Карризи Донато

Циклы романов "Маркус и Сандра-Мила Васкес". Компиляция. Книги 1-9

Донато Карризи

Девушка в тумане

© О. Егорова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Антонио,

моему сыну, который для меня – всё

23 февраля

Шестьдесят два дня после исчезновения

Ночь, когда все навсегда изменилось, началась с телефонного звонка.

Телефон зазвонил в двадцать два двадцать. Был вечер понедельника, на улице стоял мороз минус восемь, и все тонуло в ледяном тумане. В этот час Флорес лежал в теплой постели под боком у жены и с удовольствием смотрел по телевизору черно-белый фильм про гангстеров. София уже давно заснула, и телефонные звонки ее не тревожили. Она даже не заметила, что муж встал и начал одеваться.

Флорес натянул теплые стеганые брюки, водолазку и плотную зимнюю куртку, чтобы уберечься от проклятого тумана, который стер все очертания, и поспешил в скромную больницу Авешота, где сорок лет из своих шестидесяти двух проработал психиатром. За все время редко случалось, чтобы кто-то поднимал его с постели по срочному вызову, и уж тем более полиция. В маленьком городке в Альпах, где он родился и прожил всю жизнь, после заката, как правило, ничего особенного не случалось. Казалось, в этих краях даже криминальные элементы придерживались размеренного ритма жизни, который диктовал им, что по вечерам положено сидеть дома. И Флорес ломал себе голову, кому он понадобился в столь необычное время.

Единственная информация, которую ему сообщили по телефону, касалась задержания какого-то человека в связи с ДТП. И больше ничего.

Ближе к вечеру снег прекратился, но стало гораздо холоднее. Флорес вышел из дому, и его со всех сторон окружила какая-то неестественная тишина. Все вокруг застыло в неподвижности. Казалось, даже время остановилось. По телу пробежала дрожь, ничего общего не имевшая с уличным холодом: она шла изнутри. Он завел старенький «ситроен» и подождал, пока не разогреется дизель и можно будет тронуться с места. Звук мотора был ему просто необходим, чтобы разорвать эту давящую тишину.

Асфальт покрылся ледяной коркой, но не по этой причине Флорес двигался не быстрее двадцати километров в час, крепко вцепившись в руль и наклонившись вперед почти к самому ветровому стеклу, чтобы хоть как-то различать контуры проезжей части. Виной всему был туман. По счастью, он настолько хорошо знал эту дорогу, что мозг опережал глаза, подсказывая, куда ехать.

Поднявшись вверх до перекрестка, он поехал по направлению к центру и только тогда начал что-то различать в сплошном «молоке». У него возникло ощущение, что все перед ним как-то замедлилось, как во сне. Вдалеке из белой мглы показались мигающие огни. Казалось, они движутся ему навстречу, но на самом деле это он к ним подъезжал. Из тумана возникла фигура человека. Подъехав еще ближе, Флорес понял, что это полицейский, которого выставили на дороге, чтобы он предупреждал проезжающие машины ехать осторожно. Психиатр проехал мимо него, и они обменялись беглыми приветствиями. За спиной полицейского обозначилась патрульная машина, мигающая сигнальными огнями, а из кювета светили задние габариты лежащего там темного лимузина.

Вскоре Флорес въехал в пустынный центр городка.

Уличные фонари, как миражи, выплывали из мглы. Он добрался до окраины и оказался у цели. Маленькая больница пребывала в состоянии какого-то странного брожения. Едва Флорес переступил порог, ему навстречу шагнули лейтенант местной полиции и Ребекка Майер, прокурор, – в последнее время эта молодая женщина заставила высоко себя оценить. Она выглядела озабоченной. Пока Флорес снимал куртку, она информировала его о нежданном ночном госте, произнеся только:

– Фогель.

Услышав это имя, Флорес понял, почему подняли такую тревогу. Настала ночь, которая изменит все и навсегда, но он пока еще этого не знал. Потому и не мог взять в толк, какова его роль в этом деле.

– Что в точности от меня требуется? – спросил он.

– Врачи неотложной помощи говорят, что он в порядке. Но, похоже, он находится в состоянии спутанного сознания. Возможно, это расстройство психики из-за шока от аварии.

– Но вы в этом не уверены, так? – Флорес попал в точку, но Майер не ответила. – Он в состоянии кататонии?

– Нет, он на все реагирует после стимуляции. Но у него резкие перепады настроения.

– И он не помнит, что произошло, – сказал Флорес, завершая анамнез.

– Саму аварию он помнит. Но нас интересует, что именно ей предшествовало. Нам обязательно надо знать, что случилось в этот вечер.

– Значит, по-вашему, он притворяется, – заключил психиатр.

– Боюсь, что да. И здесь в игру должны войти вы, доктор.

– Чего вы от меня ждете, госпожа прокурор?

– У нас нет достаточных оснований, чтобы предъявить ему обвинение, и он это знает. Вы должны сказать мне, в состоянии ли он что-либо понимать и действовать осознанно.

– А если да, что его ожидает?

– Я смогу предъявить ему обвинение и допросить его официально, не опасаясь, что потом какой-нибудь адвокат выразит протест, пользуясь глупой придиркой.

– Но… Вы же сами мне сказали, что авария обошлась без жертв. О каком обвинении тогда идет речь, простите?

Майер ответила, выдержав паузу:

– Вы это поймете, когда его увидите.

Его поместили в амбулаторию. Открыв дверь, Флорес увидел человека, сидящего на одном из маленьких кресел перед столом, заваленным бумагами. На нем было темное кашемировое пальто, сидел он сгорбившись и, казалось, даже не заметил, что кто-то вошел.

Флорес повесил куртку на вешалку и потер закоченевшие руки.

– Добрый вечер, – сказал он, подходя к калориферу удостовериться, что тот включен.

На самом деле это был всего лишь предлог, чтобы занять позицию напротив человека и точно определить его состояние, а прежде всего – понять, что же имела в виду Майер.

Под пальто на Фогеле был вполне элегантный темный костюм с дымчато-голубым галстуком с растительным орнаментом, из кармана пиджака выглядывал желтый платок, манжеты белой рубашки украшали золотые овальные запонки. Единственно, что костюм был помят, словно его носили, не снимая, целую неделю.

Не отвечая на приветствие, Фогель на миг поднял на врача глаза. А потом снова уставился на сложенные на животе руки.

Психиатр спросил себя, что за странный вираж судьбы вновь усадил их друг напротив друга.

– И давно вы здесь? – начал он.

– А вы?

Его визави сохранял серьезность, а Флорес рассмеялся удачной шутке.

– Да без малого сорок лет, – ответил он.

Со временем амбулатория разжилась мебелью и всякими причиндалами и теперь выглядела тесной. Психиатр отдавал себе отчет, что постороннему взгляду вся эта мешанина может показаться несуразной.

– Видите вон тот старый диван? Он достался мне в наследство от предшественника, а вот стол я выбирал сам.

На столе стояли фотографии родных Флореса в рамках.

Фогель взял одну из них и теперь разглядывал, держа в руках. На ней Флорес и все его многочисленное семейство были сняты летом в саду за барбекю.

– Прекрасная семья, – бегло заметил Фогель.

– Трое сыновей и одиннадцать внуков.

Флорес очень любил эту фотографию.

Фогель поставил фото на место и принялся оглядываться вокруг. На стенах, кроме диплома, похвальных и благодарственных грамот и рисунков, подаренных внуками, красовались трофеи, которыми Флорес особенно гордился.

Он занимался спортивной рыбалкой, и на стенах образовалась целая выставка чучел особенно интересных рыб.

– Когда есть возможность, я все бросаю и отправляюсь на какое-нибудь озеро или на горную речку, – сказал Флорес, – и таким образом вхожу в согласие с мирозданием.

В углу стоял шкаф, где разместились удочки, крючки, блесны, лески и все, что необходимо для рыбалки. Со временем комната совсем перестала походить на амбулаторию. Это была его нора, его личное пространство, и ему становилось грустно при мысли о том, что через несколько месяцев он выйдет на пенсию и придется очистить территорию и вывезти все свои вещи.

Эти стены могли бы поведать столько историй, а теперь к ним присоединится еще и история о нежданном визите поздним вечером.

– Все еще не могу поверить, что вы здесь, – слегка смущенно заметил психиатр. – Мы с женой столько раз видели вас по телевизору. Вы ведь знаменитость.

Его собеседник вяло кивнул. Либо он действительно впал в состояние спутанного сознания, либо был превосходным актером.

– Вы уверены, что чувствуете себя хорошо?

– Я в порядке, – подтвердил Фогель еле слышно.

Флорес отошел от калорифера и уселся за стол в кресло, которое за все эти годы приобрело форму его тела.

– Знаете что, а вы ведь везунчик. Я только что проезжал мимо места аварии: слава богу, что она произошла с правильной стороны дороги. Кювет, конечно, глубокий, но с другой-то стороны обрыв.

– Туман, – заметил гость.

– Да уж… – согласился Флорес. – Такой морозный туман увидишь нечасто. Я добирался минут двадцать, хотя обычно хватает десяти.

Он положил руки на подлокотники кресла и откинулся на спинку.

– Мы ведь еще не представились друг другу. Я доктор Августе Флорес. Скажите, а мне как вас называть? Спецагент[1]или господин Фогель?

Тот на секунду задумался.

– Решайте сами.

– Я полагаю, что полицейский не теряет званий и регалий, даже когда перестает заниматься своим ремеслом. А потому для меня вы остаетесь спецагентом Фогелем.

– Ну, если вы так предпочитаете…

В мозгу Флореса теснились десятки вопросов, но он знал, что надо выбрать те единственно правильные, с которых можно начать.

– Сказать по правде, я не ожидал еще раз увидеть вас в наших краях. Я думал, что после всего, что произошло, вы спустились вниз, в город. Почему вы вернулись?

Спецагент Фогель медленно провел руками по брюкам, словно отряхивая несуществующую пыль.

– Не знаю…

Больше он ничего не прибавил, и Флорес ограничился кивком.

– Понимаю. Вы приехали один?

– Да, – ответил Фогель, и по его тону можно было догадаться, что ему непонятен смысл вопроса. – Да, я один.

– Может быть, ваш приезд как-то связан с историей пропавшей девочки? – попытался расшевелить его Флорес. – Хотя, насколько я помню, у вас больше нет полномочий в этом деле.

Эти слова, видимо, что-то пробудили в его собеседнике, и он резким движением выпрямился в кресле. Флоресу это показалось проявлением оскорбленной гордости.

– Можно узнать, на каком основании меня задержали? – сухо бросил Фогель. – Что от меня нужно полиции? Почему я не могу уехать?

Флорес постарался призвать на помощь все свое легендарное терпение, уже вошедшее в пословицу.

– Спецагент Фогель, нынче вечером вы попали в аварию.

– Я тоже это знаю, – сердито отозвался тот.

– И вы ехали один? Это точно?

– Я только что вам сказал.

Флорес выдвинул один из ящиков стола, достал маленькое зеркало и поставил его перед Фогелем, который, похоже, не обратил на это никакого внимания.

– И никаких последствий. Вы не пострадали.

– Сколько раз вам можно повторять, что я прекрасно себя чувствую?

Психиатр подался к нему всем телом:

– Тогда объясните, пожалуйста, одну вещь… Если вы целы и невредимы, то кому принадлежит кровь на вашей одежде?

Фогель вдруг не нашелся что ответить. Весь его гнев тут же испарился, а глаза заглянули в зеркало, которое поставил перед ним Флорес.

И только теперь он их увидел.

Маленькие капельки крови на манжетах белой рубашки. Два пятна побольше на животе. И еще несколько пятен потемнее, которые сливались по цвету с костюмом и пальто, но были более густой консистенции, и их окружали более светлые разводы. Спецагент словно увидел их впервые, хотя в глубине души отдавал себе отчет в их существовании, Флорес это понял сразу. Фогель не выказал удивления и не принялся утверждать, что не знает, откуда они взялись.

В его глазах появился какой-то новый свет, и спутанное состояние сознания стало рассеиваться, как рассеивается туман. А густой белый туман за окном оставался все тем же.

Ночь, изменившая все и навсегда, потихоньку начиналась. Фогель абсолютно ясным взглядом посмотрел Флоресу прямо в глаза.

– Вы правы, – сказал он. – Думаю, следует дать объяснение.

25 декабря

Два дня после исчезновения

Еловый лес решительно устремлялся вниз с горных склонов, словно деревья получили приказ срочно занять долину. Долина была длинная и узкая, как старый шрам, а в середине текла река с ярко-зеленой водой, менявшей цвет от нежно-зеленого до ядовито-болотного.

Авешот, альпийское местечко в нескольких километрах от границы, располагался как раз в центре этой декорации. Дома с покатыми крышами, церковь с колокольней, муниципалитет, полицейское отделение, маленькая больница. Школьный комплекс, несколько баров и каток.

Леса, горная долина, река, поселок. И чудовищного вида здание горнопромышленного управления, чужеродное пятно, никак не вяжущееся ни с прошлым этих мест, ни с их природой.

Неподалеку от центра, у шоссе, располагался небольшой ресторанчик.

Из его окон были видны дорога и бензоколонка, а неподалеку ярко светилась надпись:«Счастливых праздников!» – предназначенная для проезжавших мимо автомобилей. На той стороне вывески, что была обращена к поселку, буквы шли в обратном направлении, и в результате получались какие-то загадочные иероглифы.

В ресторане было три десятка столиков из голубого пластика, некоторые стояли в сторонке у стены. Все были готовы и сервированы, но занят всего один, в центре.

За этим столиком в одиночестве поглощал завтрак спецагент Фогель. Завтрак состоял из яиц и копченого куриного филе. На Фогеле был темно-серый костюм с мутно-зеленым жилетом и темно-синим галстуком. Кашемировое пальто он не снял, даже садясь за стол. Он сидел, выпрямившись и устремив глаза в черную записную книжку, куда вносил какие-то заметки изящной серебряной авторучкой. Время от времени он клал ручку на стол, чтобы взять вилку и отправить в рот очередной кусок. Каждое его движение было тщательно выверено, сообразуясь с каким-то внутренним ритмом.

Хозяин ресторана, старик в засаленном фартуке и красной клетчатой рубахе с закатанными до локтя рукавами, выбрался из-за стойки, чтобы принести свежесваренный кофе.

– Ну, вы подумайте только, я ведь сегодня вообще не собирался открываться. Мне говорили: «Ну кто поедет сюда в утро Рождества?» А ведь еще несколько лет назад здесь было полно туристов, семей с ребятишками… А как нашли это светящееся дерьмо, все сразу переменилось.

Он произнес эту фразу так, словно оплакивал далекие счастливые времена, которые никогда уже не вернутся.

До последних лет жизнь в Авешоте шла спокойно и безмятежно. Жители пробавлялись мелкими ремеслами и туризмом. Но в один прекрасный день здесь появился какой-то чужак и заявил, что в недрах гор может скрываться месторождение флюорита – плавикового шпата.

«А ведь верно, старик прав, – подумал Фогель, – с той поры все переменилось». Пришла международная компания и скупила все концессии в районе месторождения, щедро заплатив владельцам. Многие за одну ночь стали богачами. А те, кому не повезло владеть земельными участками в этих местах, обеднели, поскольку сюда перестали приезжать туристы.

– Может, и мне надо было решиться продать заведение и уехать, – продолжил старик, качая головой и наливая Фогелю кофе, хотя тот его и не заказывал.

Когда я увидел, как вы входите, я сперва решил, что вы один из тех торговцев, что то и дело пытаются всучить свой грошовый товар… А потом я понял. Вы ведь здесь из-за той девочки, верно?

И он мотнул головой в сторону листка, приклеенного к стене рядом со входом. Там, улыбаясь, с фотографии глядела рыженькая девочка с веснушками. И имя: Анна Лу, а под ним надпись: «Может, ты меня видел?» – номер телефона и несколько строчек текста.

Фогель заметил, что старик норовит заглянуть в его черную записную книжку, и прикрыл ее рукой. Положив вилку на тарелку, он спросил:

– Вы ее знаете?

– Я знаю всю семью. Замечательные люди.

Старик вытащил из-под столика стул и уселся напротив Фогеля:

– Как вы думаете, что с ней стряслось?

Фогель оперся подбородком на сложенные руки. Сколько же раз ему задавали этот вопрос… Один и тот же вопрос. Такие вопросы задают, изо всех сил стараясь проявить сочувствие, но в конечном итоге за ними стоит всего лишь любопытство. Болезненное, мохнатое, безжалостное любопытство.

– Двадцать четыре, – сказал он.

Хозяин ресторана явно не понял ответа, но Фогель пресек попытку попросить разъяснений:

– В среднем сбежавшие из дома подростки выдерживают с выключенными мобильниками двадцать четыре часа. Потом они, хочешь не хочешь, вынуждены позвонить друзьям и поинтересоваться, говорят ли про них в Интернете, и таким образом себя обнаруживают. Большинство возвращаются домой примерно через сорок восемь часов. Если не происходит никаких опасных встреч или событий, то можно утверждать, что к концу второго дня после исчезновения есть реальная вероятность, что все кончится благополучно.

Хозяин ресторана на миг смутился:

– А что происходит потом?

– А потом обычно вызывают меня.

Спецагент встал, порылся в кармане и положил на стол банкноту в двадцать евро, плату за завтрак. Потом направился к выходу, но у порога остановился и обернулся к старику:

– Послушайте меня: не продавайте ресторан. Скоро здесь снова будет полно народу.

На улице стоял холод, но небо было чистое, и светило яркое зимнее солнце. По шоссе то и дело проносились грузовики, и полы пальто Фогеля шевелило ветром. Спецагент неподвижно стоял на площадке перед рестораном у бензоколонки, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вверх.

Тут у него за спиной появился голубоглазый парень лет тридцати, тоже в костюме, при галстуке и в пальто, только не в кашемировом. Его светлые волосы были разделены пробором.

– Здравствуйте, – сказал он, но его приветствие осталось без ответа. – Я агент Борги, – продолжал парень, – мне велели вас встретить.

Фогель не удостоил его вниманием, по-прежнему глядя в небо.

– Брифинг начнется через полчаса. Как вы и хотели, все в сборе.

Борги подался вперед и понял, что старший по званию рассматривает что-то над площадкой возле счетчика бензоколонки. Там виднелась камера слежения, направленная на шоссе.

Фогель наконец-то повернулся к парню:

– Это единственная дорога в долину?

Борги ответил почти сразу:

– Да, синьор Фогель. По-другому в долину ни въехать, ни выехать: шоссе пересекает ее из конца в конец.

– Прекрасно, – сказал Фогель. – Тогда отвезите меня на тот конец.

Спецагент быстрым шагом направился к темному автомобилю, на котором приехал Борги. Тот, секунду поколебавшись, пошел за ним.

Несколько минут спустя они уже въезжали на мост, который, изогнувшись над рекой, вел в долину. Молодой полицейский дожидался на обочине у машины, а Фогель, встав посреди шоссе, снова занялся изучением камеры слежения. На этот раз она была закреплена на шесте сбоку от дорожного полотна. Проезжающие мимо машины возмущенно гудели, но Фогель, не отвлекаясь, бесстрашно делал свое дело. Как бы то ни было, для Борги такой поворот событий был не только непонятен, но и представлял собой некоторый парадокс.

Вдоволь насмотревшись на камеру, спецагент вернулся к автомобилю.

– Давайте заедем к родителям девочки, – сказал он и, не дожидаясь ответа, залез в машину.

Борги посмотрел на часы и покорно сел за руль.

– С Анной Лу у нас не было проблем, – уверенно заявила Мария Кастнер, мать девочки.

От этой маленькой хрупкой женщины исходила недюжинная сила. Когда полицейские зашли в двухэтажный дом, где обитала семья девочки, Мария Кастнер сидела на диване рядом с мужем. Оба были еще в пижамах и в домашних халатах и держались за руки.

В доме стоял сладковатый запах готовящейся на кухне еды и дезодоранта для помещений, а Фогель этого запаха не выносил. Спецагент уселся в кресло, Борги устроился в сторонке на стуле.

От супружеской пары их отделял столик с двумя чашками кофе, к которым никто так и не притронулся, и они быстро остывали.

В комнате стояла украшенная елка, а под ней двое близнецов лет семи играли с только что распечатанными подарками.

Один пакет с красивым красным бантом остался лежать под елкой.

Женщина на миг перехватила взгляд Фогеля.

– Мы хотели, чтобы дети все-таки отпраздновали Рождество. К тому же это их немного отвлекло от создавшейся ситуации, – словно оправдываясь, произнесла она.

«Ситуация» заключалась в том, что их старшая дочь, шестнадцати лет, пропала уже почти два дня назад. Она вышла из дому около пяти вечера, чтобы не опоздать на встречу в церкви, что находилась в трехстах метрах от дома.

В церкви она так и не появилась.

Анна Лу прошла через жилой квартал с одинаковыми домами – небольшими виллами на одну семью, окруженными садиками, – где все друг друга знали.

Но никто ничего не видел и не слышал.

Тревогу подняли около семи вечера, когда она не вернулась домой. Мать несколько раз пыталась до нее дозвониться, но мобильник девочки оказался выключен. За эти два долгих часа с ней могло случиться все, что угодно. Ее искали весь вечер, но потом здравый смысл подсказал, что надо подождать до утра и продолжить поиски, когда рассветет. К тому же полиция не располагала ресурсами для тщательного осмотра территории.

Относительно причины исчезновения пока не было ни одной гипотезы.

Фогель молча разглядывал родителей девочки, у которых от ночей, проведенных без сна, запали глаза. Пройдет еще несколько недель, и бессонница и нервное истощение их быстро состарят, но сейчас для них все только начиналось.

– Наша девочка всегда была ответственным ребенком, с самого детства, – говорила мать. – Ну, как бы это сказать… Нам никогда не приходилось ею заниматься, она выросла сама по себе. Она помогает по дому, возится с братьями. Учителя в школе ею довольны. Недавно ей поручили в общине обучать детей катехизису.

Жилище Кастнеров выглядело очень скромно. Войдя, Фогель сразу заметил, что здесь много предметов, свидетельствующих о глубокой вере. По стенам развешены изображения святых и сцены из Библии и Евангелия, и повсюду – в картинах, в пластиковых и гипсовых статуэтках – царил Иисус, однако изображений Девы Марии тоже хватало. Словом, дом представлял собой настоящий католический калейдоскоп, а над телевизором висело распятие.

На стенах попадались и семейные фото, и со многих смотрела рыжеволосая девочка с веснушками. Анна Лу была точной копией отца.

На всех фотографиях она улыбалась. В день первого причастия, в горах с братьями, на катке с коньками через плечо, с гордостью подняв вверх медаль за победу в соревнованиях.

Фогель знал, что и эта комната, и эти стены, да и весь дом уже не будут прежними. Они наполнены воспоминаниями, которые очень быстро начнут причинять боль.

– Пока наша девочка не вернется домой, мы не станем разбирать елку, – сказала Мария Кастнер почти с гордостью. – Она будет зажжена, чтобы ее хорошо было видно из окна.

Фогель подумал об абсурдности этой затеи. Пройдут месяцы, а рождественская елка все будет указывать путь домой той, которая, быть может, никогда уже не вернется. Риск именно такого поворота событий был очень велик, вот только родители Анны Лу пока не отдавали себе в этом отчета. И праздничный свет елочных гирлянд станет знаком, напоминающим всем о том, какая драма разыгралась в этом доме. И родственники, и просто прохожие уже не смогут не обращать внимания на елку. Более того, со временем она начнет всех раздражать. Проходя мимо дома Кастнеров, все будут переходить на другую сторону, чтобы не видеть этого света. Елка только отдалит Кастнеров от соседей, и они станут еще более одинокими. Ибо, чтобы жить дальше и идти своей дорогой по жизни, надо платить пошлину: научиться отстраняться, стать безучастными, припомнилось Фогелю.

– Говорят, в шестнадцать лет случается, что дети бунтуют и совершают немыслимые поступки, и это считается нормальным, – снова заговорила Мария и покачала головой, – но все это не относится к моей девочке.

Фогель кивнул. Не имея тому никаких доказательств, он был с ней согласен. Он не просто проникся мыслями и чувствами матери, которая, прежде всего, хотела утвердиться в материнской роли и клялась в душевной чистоте и неподкупности своей дочери. Спецагент действительно был уверен, что она абсолютно права. Эту уверенность вселяло девичье личико, с улыбкой глядевшее на него со стен. Было в этом лице что-то по-детски простое и искреннее, и сама собой приходила мысль, что девочка явно исчезла не по своей воле. Скорее всего, к ней применили силу.

– Мы с ней были близки, она очень похожа на меня. Вот это она сделала специально для меня и подарила мне неделю тому назад.

Мария протянула полицейскому руку, на которой красовался браслет из разноцветных бусинок.

– В последнее время она очень этим увлеклась и дарила браслеты всем, кого любила.

Фогель отметил, что она рассказывает о мелких и, в сущности, бесполезных для следствия деталях и ни ее голос, ни взгляд не выдают ни малейшего волнения. И он понял, что за этим стоит. Женщина была убеждена, что им всем ниспослано испытание, чтобы они проявили крепость и цельность своей веры. В душе она принимала все случившееся, даже восставая против его несправедливости, в надежде на то, что кто-то там, наверху, пусть хоть сам Господь Бог, быстро найдет выход.

– Анна Лу мне доверяла, хотя мать вовсе не должна знать о ребенке абсолютно все. Вчера вечером, прибирая ее комнату, я нашла вот это…

Она на несколько мгновений оторвалась от руки мужа и протянула Фогелю дневник в яркой обложке, который держала рядом с собой.

Спецагент перегнулся через столик и взял дневник. С обложки смотрели два пушистых котенка. Он принялся его рассеянно перелистывать.

– Там нет ничего, что могло бы предвещать беду, – сказала Мария.

Фогель закрыл дневник и вытащил из кармана пальто ручку и записную книжку в черном переплете.

– Я полагаю, вы были в курсе того, где бывает ваша дочь?

– Разумеется, – ответила Мария Кастнер с ноткой негодования в голосе.

– А в последнее время у Анны Лу не появилось никаких новых знакомых, друзей или подруг?

– Нет.

– Вы абсолютно уверены?

– Уверена. Она бы мне рассказала.

Она только что допускала, что мать не должна всего знать о своих детях, а теперь будто бы кичилась уверенностью, что дочь ей полностью доверяет.

«Это типично для родителей пропавших детей, – вспомнил Фогель. – Они искренне хотят помочь и умеют отчасти взять на себя ответственность хотя бы за недостаточное внимание к собственным детям. Но когда их действительно что-то пугает, срабатывает защитный рефлекс, и они начинают отрицать очевидные вещи. Вот и Мария Кастнер уже начала обороняться».

Однако спецагенту обо всем надо было знать как можно больше.

– Вы не замечали в последнее время в поведении дочери чего-нибудь необычного?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, ведь вы же знаете детей, правда? По самым незначительным признакам в их поведении можно догадаться о многом. Как она спала? С аппетитом ли ела? Не было ли у нее резкой смены настроения? Не стала ли она замкнутой, вспыльчивой? Словом, не появилось ли в ее поведении что-нибудь необычное?

– Она была обычной Анной Лу. Я знаю свою дочь, агент Фогель, и способна понять, когда с ней что-то не так.

Фогель выяснил, что у девочки был мобильник, но старой модели, не смартфон.

– Ваша дочь пользовалась Интернетом?

Родители переглянулись.

– Наше братство не советует пользоваться гаджетами. Интернет полон ловушек и искушений, агент Фогель. И всяческих сведений, которые могут помешать воспитанию доброго христианина, – сказала Мария. – Но мы нашей дочери ничего не запрещали, выбор был за ней.

«Ясное дело, не разрешали, – подумал Фогель. – Однако в одном она права. Из Всемирной сети часто исходит опасность. Восприимчивые подростки, такие как Анна Лу, обычно очень внушаемы. А в Интернете много охотников, которые, ловко манипулируя неокрепшими душами, могут внушить им что угодно. Постепенно разрушая все степени защиты и подрывая отношения доверия, они умудряются заменить подросткам самых близких людей и управлять ими на расстоянии, навязывая им свои поведенческие сценарии. В этом смысле Анна Лу Кастнер была прекрасной добычей. Возможно, она подчинялась воле родителей и не пользовалась Интернетом дома, но выходила в Сеть в школе или в библиотеке. Надо будет проверить и там и там». Но сейчас перед Фогелем стояла задача выяснить другие детали.

– Вы входите в число тех счастливчиков, кому повезло продать свои концессии горнодобывающей компании, это так?

Вопрос был адресован Бруно Кастнеру, но в разговор снова вступила его жена:

– Мой отец оставил нам земельный участок к северу от поселка. Но кто мог подумать, что теперь он будет стоить так дорого… Часть денег мы передали братству и смогли выплатить ипотеку за этот дом. Остальное оставили для детей.

«Должно быть, сумма оказалась немалой, – подумал Фогель. – Возможно, она обеспечит безбедное существование многим будущим поколениям Кастнеров. Они могли бы позволить себе роскошь и прикупить дом побольше и покрасивее, но решили не менять привычного уклада жизни». Спецагент не мог представить себе, как можно отказаться от неожиданно свалившегося благополучия. Однако принял это к сведению и, по-прежнему склонившись над записной книжкой, спросил:

– У вас кто-нибудь требовал денег? Я должен исключить версию вымогательства. Вам кто-нибудь угрожал? Возможно, у кого-то был мотив для зависти или злобы по отношению к вам?

Кастнеров этот вопрос, казалось, удивил.

– Нет, – сразу ответила Мария. – Мы общаемся только с членами нашего братства.

Фогель отметил для себя подтекст последней фразы: Кастнеры наивно убеждены, что в братстве нет почвы для конфликтов. Однако спецагент был уверен, что причина кроется именно здесь. Прежде чем явиться к ним в дом, он навел о них справки и узнал очень многое об их жизни.

Общественное мнение обычно зиждется на видимости, на чисто внешних проявлениях. А потому, когда происходит нечто из ряда вон выходящее – к примеру, исчезает обычная, прекрасно воспитанная девочка из благополучной семьи, – все склонны думать, что зло явилось извне. Но такие опытные полицейские, как Фогель, обычно не спешат с выводами о внешней опасности, поскольку в огромном количестве случаев причина оказывается банальной и жестокой и кроется она в стенах дома. Ему приходилось иметь дело с отцами, которые насиловали дочерей, и с матерями, которые, вместо того чтобы вступиться за девочек, начинали видеть в них опасных соперниц. А потом бывает, что родители приходят к выводу, что ради собственного спокойствия и сохранения брака лучше будет избавиться от плоти своей. В его практике был такой случай. Мать, обнаружив, что муж посягнул на дочь, сначала покрывала его, а потом, чтобы избежать позора, своими руками убила девочку. В общем, образцы жестокости отличались причудливым разнообразием.

Кастнеры производили впечатление вполне нормальных людей.

Он занимался грузоперевозками и, несмотря на неожиданно свалившееся богатство, продолжал надрываться на работе. Она была скромной домохозяйкой и всю себя посвящала дому и детям. К тому же оба культивировали горячую и убежденную веру.

Однако не стоило ставить на этом точку.

Фогель сделал вид, что удовлетворен:

– Ну, кажется, пока все.

Затем он поднялся с кресла, и вслед за ним с готовностью вскочил Борги, который все время сидел молча.

– Спасибо за кофе и вообще, – сказал спецагент, помахав дневником Анны Лу. – Надеюсь, что дневник нам очень поможет.

Кастнеры проводили обоих полицейских до дверей. Фогель еще раз бросил взгляд на мальчиков, безмятежно игравших возле рождественской елки. Кто знает, какое воспоминание сохранят они об этом событии, когда повзрослеют. Может, их вовремя оградили от ужаса ситуации. Но пакет с красной ленточкой, предназначенный для Анны Лу, говорил, что им всегда что-то будет напоминать о трагедии, произошедшей в семье. Потому что нет ничего хуже подарка, который так и не дошел до адресата. Счастье, заключенное в нем, будет медленно разлагаться, заражая все вокруг.

В этот момент спецагент понял, что лимит молчания исчерпан, а потому повернулся к Борги:

– Подождите меня в машине, ладно?

– Хорошо, – отозвался прилежный полицейский.

Оставшись с Кастнерами, Фогель заговорил совсем другим тоном, очень заботливым, словно эта история действительно тревожила его сердце:

– Хочу быть с вами откровенным. Журналисты уже пронюхали о том, что произошло, и скоро набегут толпой… Порой им даже лучше, чем полиции, удается докопаться до каких-то деталей, и далеко не всегда то, что появляется на экранах телевизоров, имеет отношение к расследованию. Не зная, где искать, представители прессы ринутся к вам. А потому, если вам есть что сказать, ну хотя бы что-то, сейчас самое время…

Наступило молчание, которое Фогель постарался растянуть дольше чем положено. Дело сделано, договор заключен. Его совет содержал в себе предупреждение: «Я знаю, что у вас есть секреты, они есть у всех. Но ваши секреты отныне принадлежат мне».

– Хорошо, – произнес он наконец, чтобы не смутить их еще больше. – Я видел, что вы велели расклеить копии фотографии вашей дочери. Идея хорошая, но этого мало. До настоящего времени происшествием занимались местные средства массовой информации, но теперь пришло время для следующего шага. Например, было бы неплохо сделать публичное заявление. Улавливаете?

Супруги молча переглянулись. Потом мать Анны Лу шагнула вперед, сняла браслет, подаренный дочерью, и надела его Фогелю на левое запястье, словно передавая ему священные полномочия.

– Мы сделаем все необходимое, чтобы вам помочь, агент Фогель. Только верните нашу девочку.

Сидя в ожидании шефа в полицейской машине, Борги разговаривал по мобильнику.

– Не знаю, сколько еще потребуется, это он меня попросил, – объяснял он агентам, уже больше часа дожидавшимся начала намеченного брифинга. – У меня тоже семья. Успокой их и скажи, что никто не пропустит рождественский обед.

На самом деле он опасался, что погорячился, дав такое обещание, поскольку не знал, что у Фогеля на уме. Ясно было только, что дело срочное, а потому нынче утром он ограничился ролью водителя.

Накануне вечером его непосредственный начальник сообщил, что на следующее утро ему следует приехать в Авешот, чтобы подключить спецагента Фогеля к расследованию дела о пропаже девочки. Он передал Борги тоненькую папку с досье и дал весьма странные указания: в восемь тридцать явиться в темном костюме, при пиджаке и галстуке, к ресторану на въезде в альпийский городок.

Борги был наслышан о Фогеле и его эксцентричных выходках. О нем и его расследованиях часто говорили с телеэкрана, спецагента приглашали в различные телешоу. Газеты и тележурналы оспаривали друг у друга возможность взять у него интервью. Фогель вольготно чувствовал себя перед телекамерой, как опытный актер, всегда готовый к импровизации и уверенный в успехе.

К тому же в полицейской среде о нем ходили слухи как о педанте, который признает только взаимоотношения контроля и стремится только к тому, чтобы хорошо выглядеть в кадре. Он настолько эгоцентричен, что подавляет и затеняет всех окружающих.

В последнее время несколько его расследований пошли по ложному пути. Особенно долго не сходил у всех с языка один из случаев. Кое-кто из полицейских ему сочувствовал, но Борги, может быть в силу своей наивности, полагал, что у такого следователя можно многому научиться. Он едва начал работать, и такой опыт ему бы наверняка не повредил. Вот только Фогель занимался исключительно громкими делами, преступлениями, совершенными с особой жестокостью, под воздействием эмоционального импульса. И поговаривали, что он всегда сам внимательно отбирал себе дела.

И поэтому Борги размышлял, что же такого необычного в деле об исчезновении девочки, что Фогель за него взялся. Даже если принять во внимание, что страхи родителей Анны Лу могут оказаться не напрасными и с девочкой действительно случилась беда, дело вряд ли получит широкую огласку. А Фогеля обычно интересовали только громкие дела.

– Мы очень скоро будем на месте, – заверил он собеседника, чтобы быстрее завершить разговор.

И в этот момент вдруг заметил припаркованный в конце улицы черный фургон, а в нем двоих мужчин, не сводивших глаз с дома Кастнеров.

Полицейский уже собрался выйти из машины для проверки, но тут увидел, что спецагент вышел из дома и направляется к нему. Потом Фогель неожиданно замедлил шаг и сделал нечто абсолютно несуразное.

Он принялся аплодировать.

Сначала тихо, потом все громче и громче, постоянно оглядываясь кругом. Звук быстро разнесся в морозном воздухе, и в окнах ближайших домов начали появляться лица людей. Старушка, супружеская пара с детьми, толстяк, домохозяйка с бигуди в волосах. Постепенно во всех окнах возникли любопытные глаза. Все наблюдали за сценой, ничего не понимая.

Тогда Фогель перестал бить в ладоши.

Он в последний раз оглянулся на тех, кто наблюдал за ним, и как ни в чем не бывало пошел к машине. Борги хотел спросить у патрона, почему тот так странно себя повел, но и в этот раз Фогель заговорил первым:

– Что вы заметили сегодня в доме, агент Борги?

Молодой полицейский ответил не задумываясь:

– Муж и жена все время держали друг друга за руки, в полном единении… Но говорила только она.

Спецагент кивнул, глядя сквозь ветровое стекло:

– Этот человек просто умирает от желания нам что-то рассказать.

Борги ничего не ответил. Он завел машину и сразу забыл и о странных аплодисментах, и о черном фургоне.

Полицейское отделение оказалось гораздо теснее и непригляднее, чем ожидал Фогель, и он запросил для расследования более подходящее место. Теперь оперативным помещением расследования дела о пропаже девочки стал школьный спортивный зал.

Маты и спортинвентарь отодвинули к стенам, волейбольную сетку сложили в углу. Кто-то принес из классов преподавательские кафедры, чтобы они служили письменными столами, кто-то разжился складными стульями из сада. Библиотека предоставила две пишущие машинки и компьютер, а вот телефон, по которому можно было связаться с внешним миром, был всего один. Под баскетбольной корзиной поставили классную доску, на которой мелом написали: «Результаты расследования». Под надписью к доске прикрепили все, что удалось до сих пор найти: фото Анны Лу, то самое, что фигурировало на листовках, расклеенных семьей, и карту долины.

Сейчас в зале гудели голоса маленькой кучки полицейских Авешота в штатском, сгрудившихся вокруг кофемашины и подноса с выпечкой. Они болтали с набитым ртом и нетерпеливо поглядывали на часы. Разобрать, о чем шла речь, было трудно, но по выражению их лиц можно было определить, что всех волнует одно.

Глухой удар обеих створок пожарного выхода, прозвучавший неожиданно, заставил всех обернуться. В зал в сопровождении Борги вошел Фогель, и гул разговоров сразу стих. Входная дверь резко захлопнулась за спиной спецагента, и теперь в зале были слышны только четкие шаги его чуть поскрипывающих кожаных ботинок.

Не поздоровавшись и никого не удостоив взглядом, Фогель подошел к доске, стоящей под баскетбольной корзиной. Он на миг впился глазами в надпись «Результаты расследования», а потом вдруг неожиданным движением зачеркнул надпись и сорвал листок с картой.

Затем написал мелом число: 23 декабря.

И, повернувшись к маленькой аудитории, произнес:

– С момента исчезновения прошло два дня. В таких случаях время может работать как против нас, так и за. Все зависит от нас. Надо использовать его по максимуму, а для этого нам необходимо сделать первый шаг.

Последовала пауза.

– Мне нужны блокпосты на шоссе, на выходах из долины, – сказал он решительно. – Задерживать никого не надо, наша задача – подать сигнал.

Все молча слушали. Борги отошел в сторонку и наблюдал за сценой, прислонясь к стене.

– Там есть две видеокамеры: возле распределителя бензина на колонке и еще одна для слежения за транспортом на шоссе. Кто-нибудь проверил, работают они или нет? – спросил Фогель.

После нескольких секунд замешательства один из полицейских, парень с наметившимся брюшком, в клетчатой рубахе и при голубом галстуке, поднял чашку с кофе в знак того, что просит слова.

– Да, синьор. Мы изъяли все записи за время до и после исчезновения девочки.

– Хорошо, – похвалил Фогель. – Припомните всех водителей-мужчин из машин, проходивших транзитом, и выясните, с какой целью они въезжали в долину или выезжали из нее. Обратите особое внимание на людей с преступным прошлым и на тех, за кем числится какое-либо нарушение.

Со своего наблюдательного пункта Борги заметил недовольство полицейских.

В разговор вмешался агент, который был старше остальных и чувствовал за собой право на критику:

– Синьор, нас мало, у нас не хватает ресурсов, и мы не располагаем фондами для экстренных случаев.

Послышался шумок одобрения.

Фогель ничуть не смутился, оглядел импровизированные столы и прочие признаки недостатка средств, которые ему казались смехотворными. Он не мог осудить этих людей за то, что они пали духом и их одолел скепсис. Но и позволить им чувствовать себя ни при чем тоже было нельзя. И он спокойно сказал:

– Я знаю, что сейчас вам всем хочется быть дома и праздновать Рождество вместе с вашими семьями. Меня и агента Борги вы воспринимаете как чужаков, приехавших командовать. Но когда вся эта история кончится, мы с агентом Борги вернемся туда, откуда явились. А вот вам… – Он быстро оглядел их всех, одного за другим. – А вам придется каждый день встречать родителей этой девочки.

Последовало короткое молчание. Потом старый полицейский снова заговорил, на этот раз уже без прежней спеси:

– Синьор, простите за вопрос, но почему мы должны искать мужчину, если пропала девочка? Может, сосредоточиться на ней?

– Потому что кто-то ее похитил.

Как и ожидалось, эта фраза произвела эффект взорвавшейся бомбы, и все реплики стихли. Фогель оглядел лица присутствующих. Любой полицейский, наделенный здравым смыслом, с порога отмел бы такое утверждение как следственную ошибку. В пользу этой гипотезы не было ни одного доказательства, ни одного даже слабого намека. Такое обвинение ни на чем не держалось. Но Фогелю было достаточно, чтобы в их головах зародилась мысль: да, такоевозможно. А семявозможностидаст со временем всходыуверенности. Он хорошо знал, что если ему удастся убедить этих людей, то уже удастся убедить кого угодно. И все решалось здесь. Не в специально оборудованном оперативном кабинете, а в школьном физкультурном зале. И не с опытными, закаленными в полевых условиях профессионалами, а с плохо экипированными местными полицейскими, которые понятия не имели, куда дальше двигаться в таком сложном расследовании. В этот момент решалась судьба дела, а может быть, и судьба шестнадцатилетней девочки. А потому Фогель решил собрать воедино все приемы, накопленные за долгие годы, чтобы добиться успеха.

– Бесполезно ходить вокруг да около, – продолжил он. – Надо называть вещи своими именами. Потому что иначе мы зря потеряем время. Я уже говорил. И время это принадлежит Анне Лу, а не нам.

Он вытащил из кармана пальто черную записную книжку, быстрым движением открыл ее и заглянул в записи.

– Итак, около пяти вечера двадцать третьего декабря Анна Лу Кастнер отправляется в церковь, которая расположена в трехстах метрах от ее дома.

Фогель повернулся к доске и поставил на ней две точки, на расстоянии друг от друга:

– Мы знаем, что в церковь она не попадет. Но девочка не из тех, кто бегает из дому. Это говорят все, кто ее знает, и о том же свидетельствует ее образ жизни: никакого Интернета в доме, никаких профилей в соцсетях, а в мобильнике всего пять номеров: мама, папа, бабушка с дедушкой и приходская церковь.

Он снова повернулся к доске и соединил две поставленные точки линией:

– Все ответы находятся на этих трехстах метрах. Здесь обитают еще одиннадцать семей: сорок шесть человек, и тридцать два из них в тот момент были дома… но никто ничего не видел и не слышал. Все камеры слежения направлены на дома, а не на улицу, а потому от них нет никакого толка. Как там говорится? «Каждый возделывает только свой огород».

Он положил в карман черную записную книжку.

– Похититель изучил привычки обитателей квартала и знал, как пройти незамеченным. И факт, что мы сейчас можем только предполагать, что он существует, говорит о том, что он хорошо подготовился, прежде чем начать игру… И пока он выигрывает.

Фогель положил мел, отряхнул ладони и внимательно оглядел аудиторию, пытаясь понять, удалось ли ему расшевелить их своей гипотезой. Похоже, брешь была пробита. Он заронил в них сомнение. Более того, предложил мотивацию для дальнейших действий. Теперь он может без труда ими командовать и никто больше не поставит под сомнение ни один его приказ.

– Ладно, запомните: вопрос не в том,гдесейчас находится Анна Лу. Вопрос в том, скемона находится, – заключил спецагент. – А теперь нам нужно поспешить.

Борги на голодный желудок закрылся в номере маленькой гостиницы «Альпийские цветы», который заказал с вечера, рядом с номером спецагента Фогеля. Он был уверен, что Рождество будет встречать в другом месте. Хотя отелей в здешних местах почти не осталось, в эти предрождественские дни постояльцев в гостинице не было. Все остальные заведения закрылись после того, как было найдено месторождение флюорита. В первый момент Борги спрашивал себя, почему их не приспособили для нужд работников компании, но портье ему объяснил, что рабочие все из местных, а менеджеры передвигаются на вертолетах и нигде не задерживаются надолго.

Жителей в городке было около трех тысяч человек, и половина мужского населения была занята на горнодобывающем предприятии, расположенном над долиной.

Первое, что сделал Борги, войдя в номер, он снял кожаные ботинки и галстук. За целый день в такой одежде он замерз как собака. Обычно он надевал костюм, когда надо было выступать в суде, но носить его целый день было не в его привычках. Он подождал, когда тело привыкнет к температуре воздуха в номере, и снял пиджак, а потом и рубашку. Рубашку придется выстирать и повесить в душе, в надежде, что она до завтра высохнет. Жена забыла положить ему чистую рубашку, когда собирала чемодан. Каролина в последнее время стала очень рассеянной. Они немногим больше года как поженились, и она была на седьмом месяце.

Трудно объяснить молодой жене, ожидающей ребенка, что не сможешь провести с ней Рождество, пусть даже причина – твоя неотложная работа полицейского.

Борги замочил в раковине рубашку и набрал домашний номер. Разговор состоялся довольно короткий.

– Ну и что произошло в Авешоте? – сухо спросила она.

– На самом деле мы и сами пока не знаем.

– Тогда они могли бы дать тебе выходной.

Было ясно, что Каролина ищет ссоры. Иметь с ней дело, когда она в таком настроении, было невыносимо.

– Я ведь тебе говорил, что, если хочу получить повышение по службе, мне важно быть здесь.

Он пытался говорить примирительно, но это удавалось с трудом. И тут его привлекли голоса, идущие с экрана телевизора.

– Извини, мне надо идти, в дверь стучат, – соврал он и положил трубку раньше, чем Каролина снова принялась ныть.

Он сразу подошел к телевизору, чтобы увидеть, что показывают.

В рождественский вечер, когда все уже отпраздновали и спешили закончить длинный праздничный день, на экране телевизора появились родители Анны Лу.

Они сидели за большим прямоугольным столом, стоявшим на возвышении. Длинные зимние куртки висели на них, словно в одночасье стали велики: глубокая тоска иссушила их лица за последние часы. Вид у них был измученный, но они по-прежнему держались за руки.

Борги узнал ролик, который местный инженер снял нынче вечером под контролем Фогеля. Он тоже там присутствовал, но увидеть ту же сцену на телеэкране было как-то странно, и Борги вряд ли смог бы объяснить почему.

Бруно Кастнер показывал в объектив телекамеры фотографию дочери в рамке, сделанную во время богослужения. Девочка была в белом облачении, с надетым поверх деревянным распятием. Его жена Мария, с тем же распятием на шее, зачитывала с экрана сообщение:

– Анна Лу имеет рост сто шестьдесят семь сантиметров, у нее длинные рыжие волосы, которые она обычно завязывает в хвост. В день исчезновения на Анне Лу был серый спортивный костюм, кроссовки, белый пуховик и яркий рюкзачок.

Переведя дыхание, Мария посмотрела прямо в камеру, словно непосредственно обращаясь ко всем родителям, кто мог ее слышать, а может, и ко всем тем, кто мог знать правду.

– Наша дочь Анна Лу – девочка мягкая и деликатная, все, кто с ней знаком, знают, какое у нее доброе сердце. Она любит кошек и доверчива к людям. А потому сегодня мы обращаемся и к тем, кто не был с ней знаком в первые шестнадцать лет ее жизни: если вы ее видели или знаете, где она, помогите нам вернуть ее домой. Анна Лу, мама, папа и твои братья любят тебя. Где бы ты ни была, я надеюсь, что наши голоса и наша любовь дойдут до тебя. Когда ты вернешься домой, мы подарим тебе котенка, которого ты так хотела, Анна Лу, я тебе обещаю… Да хранит тебя Господь, моя малышка.

Борги заметил, что она много раз повторила имя дочери, хотя в этом и не было необходимости. Может быть, она боялась утратить последнее, что осталось у нее от Анны Лу.

В этот момент простая, никому не известная девочка, которая и не помышляла когда-нибудь появиться на телеэкране, и маленькое альпийское местечко под названием Авешот стали печально знаменитыми.

И Борги понял, что за смутное чувство он испытал, когда наблюдал за знакомой сценой так, словно никогда ее не видел.

Сработал телеэффект: жесты и слова обретали совершенно новый смысл.

Когда-то телевидение предлагало вглядеться в действительность, теперь же оно запускало обратный процесс: делало действительность плотной и осязаемой. Оно ее воссоздавало.

Сам не зная почему, Борги вдруг вспомнил слова, которые произнес Фогель, когда садился в машину после странных аплодисментов перед домом Кастнеров. Слова эти относились к отцу Анны Лу: «Этот человек просто умирает от желания что-то нам рассказать».

Борги и Каролина ждали девочку. А этот человек, Бруно Кастнер, на которого упала мрачная тень Фогеля, уже целых сорок восемь часов не знал, какой конец уготован его собственной дочери. Полицейского охватила неожиданная тоска, и он в тревоге спрашивал себя, неужели мир, где должна появиться на свет его девочка, настолько жесток?

Незадолго до полуночи в доме Кастнеров воцарилась тишина. Но тишина эта не имела ничего общего с покоем, ибо только подчеркивала пустоту, что вот уже сорок восемь часов как образовалась в доме. Теперь отсутствие Анны Лу стало осязаемым. Отец уже не мог его не замечать, как умудрялся делать весь день, избегая смотреть туда, где обычно устраивалась девочка: на ее стул, на стол, на кресло, где она любила сидеть, читая книжку или смотря телевизор, да, наконец, на дверь в ее комнату. Он восполнял отсутствие ее голоса другими звуками. Например, когда боль оттого, что больше не слышно ее болтовни, смеха или мурлыканья какой-нибудь песенки, становилась нестерпимой, Бруно Кастнер принимался что-нибудь передвигать в комнатах, чтобы шум заслонил пустоту и хоть немножко отвлек его от мучительной тишины.

Доктор Флорес прописал Марии успокоительное, чтобы она спала. Убедившись, что она приняла лекарство, Бруно пошел подоткнуть одеяла близнецам и задержался на пороге детской, наблюдая за их беспокойным сном. Мальчишки стойко держались, но по тому, как беспокойно они спят, можно было понять, что их тоже накрыла тревога. Весь день они с безразличным видом задавали вопросы, довольствуясь короткими уклончивыми ответами взрослых. Но за притворным безразличием скрывался страх узнать правду, к которой семилетний ребенок еще не готов.

Бруно Кастнер и сам не знал, какая она, эта правда, знал только, что она его очень пугает.

Кастнер уселся за обеденный стол. На нем снова были пижама и домашние тапочки. После визита полицейских он оделся по-уличному, сам не зная, куда собирается идти. За рулем ему становилось легче, спасала привычка к шоферскому труду. И он часами бесцельно кружил по горным дорогам, пытаясь найти хоть какой-нибудь след Анны Лу. На самом деле он убегал от тоски и от чувства бессилия, которые наверняка испытывает любой отец, не уберегший своих детей от беды.

И теперь, под конец этого бесконечного дня, он, хотя и очень устал, не был уверен, что удастся заснуть. Он опасался тех снов, что его ожидали, а снотворное принять не мог, потому что кто-то же должен охранять и дом, и семью. Хотя, наверное, это было бесполезно: ведь зло все равно нашло лазейку. И потом, оставалась возможность, что Анна Лу вернется или позвонит и избавит их от злых чар.

Он вошел в гостиную и взял из ящика альбом с семейными фотографиями, которые Мария с любовью собирала все эти годы.

На них его девочка была запечатлена с самых детских лет.

Вот она еще ползает, вот начинает ходить, вот он учит ее кататься на велосипеде. А вот целая серия снимков важных событий: первый день рождения, первое Рождество, первый день в школе… А вот еще: рождественские праздники, конькобежные соревнования… Целый хоровод счастливых воспоминаний. Но почему – уже сама мысль об этом казалась глупой – люди не снимают на фото скверные дни? А снимали бы – не отодвинули бы их в сторону, рассуждал Бруно.

А вот фото с последнего, прошлогоднего отпуска, проведенного вместе на море. Анна Лу в купальнике выглядела смешно и немного неуклюже, и сама об этом знала. Она еще не расцвела, как большинство ее ровесниц, и выглядела совсем ребенком, с хвостом рыжих волос и веснушками. Бруно Кастнеру так хотелось, чтобы Мария поговорила с ней, объяснила бы, что это нормально, что настанет день – и ее тело волшебно и счастливо преобразится. Но для его религиозной жены темы пола и полового созревания были запретными. Сам же он не мог говорить об этом с дочерью. Потом, когда подрастут мальчики, он наверняка с ними поговорит. Но с единственной подросшей дочерью отец об этом говорить не вправе. Анна Лу смутится, вспыхнет, щеки у нее запылают… А что она сможет сделать? Только почувствовать себя еще более беззащитной и ранимой.

Его девочка, как и он сам, робела и смущалась, когда надо было как-то взаимодействовать с внешним миром. Включая и собственную семью.

Бруно так хотелось дать ей больше. К примеру, он с радостью отдал бы часть денег, вырученных от продажи участка, чтобы послать ее учиться в лучшую школу за пределы долины, а может быть, и в частный колледж. Но участок принадлежал жене, следовательно, и деньги тоже. И Мария, как обычно, все решила за всех. Он был не против отдать часть денег в пользу братства, но ему хотелось, чтобы собственные дети тоже могли распоряжаться этими деньгами, а не только рассчитывать на будущую ипотеку.

А потому Бруно Кастнер вовсе не знал, будет ли у его дочери будущее.

Он раздраженно отмахивался от этой мысли. Но желание как следует треснуть кулаком по столу его все же одолевало. Он был достаточно силен, чтобы разломать чертов стол пополам. Но сдерживался. Всю свою жизнь он только и делал, что сдерживался.

Бруно потер веки, а когда снова открыл глаза, то задержался взглядом на одной из фотографий. Снимок был сделан недавно. На нем Анна Лу улыбалась рядом с другой девушкой. И в сравнении с ней выглядела совсем ребенком, в своем спортивном костюмчике, кроссовках и с неизменным хвостом рыжих волос. Сравнение выходило довольно-таки безжалостным. Подружка, с макияжем, одетая по моде, казалась уже взрослой женщиной. Бруно Кастнер вгляделся в обеих, ему захотелось расплакаться, но слез не было.

Во всем, что произошло, виноват он, и только он один.

Он был человек верующий, но его вера не отличалась такой крепостью, как вера Марии. Этот свой изъян он сознавал. Но если бы ему хватило силы отстоять свое мнение, Анна Лу находилась бы сейчас в безопасности в колледже или еще где-нибудь. Если бы ему хватило мужества сказать Марии все, что он о ней думал, его дочь не пропала бы.

Но он промолчал. Так поступают все грешники: они молчат и тем самым лгут.

Бруно Кастнер сам вынес себе такой приговор. Он собрал все фотографии, сложил их в альбом и приготовился встретить свою третью бессонную ночь.

На столе осталась только одна фотография, та, где Анна Лу была рядом с подругой.

Эту фотографию он положил в карман.

26 декабря

Три дня после исчезновения

Погода поменялась, похолодало, и сияющее рождественское солнце затянула густая пелена серых облаков.

Авешот лениво отсыпался после праздничных застолий. Но Фогель и Борги встали рано, чтобы с большей пользой провести день. На своем темном автомобиле они ездили по улицам местечка. Спецагент был в прекрасной форме и оделся так, словно собирался на официальную встречу: до блеска начищенные ботинки, костюм, как у принца Уэльского, белая рубашка и розовый шерстяной галстук. Борги был одет в тот же костюм, что и накануне, и у него не было возможности погладить рубашку, выстиранную в гостинице. А потому рядом с шефом он чувствовал себя не в своей тарелке. Он сосредоточенно вел машину, а Фогель тем временем оглядывался по сторонам.

На стенах домов виднелись религиозные призывы: «Я с Иисусом!», «Христос – наш путь!», «Кто идет рядом со Мной, тот спасется!». Судя по тому, что надписи были сделаны белой эмалевой краской, их писал явно не какой-нибудь безвестный фанатик. Это владельцы окрестных домов таким образом выражали свою приверженность христианской вере. Кроме того, почти повсюду висели распятия: они были прибиты на фасадах общественных зданий, раскачивались на замерзших клумбах и даже в витринах магазинов.

Казалось, местечко захлестнула волна религиозного фанатизма.

– Расскажите-ка мне о религиозном братстве, к которому принадлежат Кастнеры.

Просьба Фогеля не застала Борги врасплох, он успел изучить вопрос.

– Насколько я знаю, примерно двадцать лет назад в Авешоте разгорелся скандал: местный священник сбежал со своей прихожанкой, женщиной набожной, матерью троих детей.

– Сплетни меня не интересуют, – ядовито заметил Фогель.

– Так ведь с этого все и началось. В других условиях эта история кончилась бы шквалом сплетен и клеветы, но в Авешоте ее восприняли всерьез. Говорят, священник был молод и обладал сильной харизмой. Он покорил всех своими проповедями, и прихожане его очень любили.

«В замкнутом сообществе, живущем в горном уединении, действительно нужна немалая харизма, чтобы достучаться до людских сердец… и заручиться доверием людей», – подумал Фогель.

– Но дело в том, что священник сумел вскормить себе верных последователей. Паства у него всегда была достаточно набожная, а потому после того, что случилось, прихожане наверняка решили, что духовный лидер их предал. И недоверчивость, вообще свойственная местным жителям, очень быстро возобладала. Прихожане начали отвергать всех, кого им присылала курия взамен сбежавшего пастыря. Прошло года два, и некоторые из них взяли на себя роль дьяконов, и с тех пор община перешла на самоуправление.

– Как религиозная секта? – спросил Фогель, неожиданно заинтересовавшись.

– Что-то вроде того. В этих местах хотя и жили за счет туризма, но чужаков всегда недолюбливали. Приезжие очень докучали, и к тому же их привычки, скажем так, не вязались с местной культурой. С открытием месторождения флюорита население наконец-то смогло от них избавиться и обрубить почти все связи с внешним миром.

– Мария и Бруно Кастнер, наверное, очень ревностные прихожане, если отдали на религиозные нужды такие деньги.

– А вы заметили, что они говорят о своем братстве как о некоем элитарном круге избранных? Получается, если я правильно уловил, что-то вроде «мы и все остальные».

– Вы уловили абсолютно правильно.

– Первыми за активные поиски Анны Лу взялись именно члены братства. И я знаю, что за эти дни они очень сблизились с семьей Кастнер, а некоторые просто переселились к ним в дом, чтобы не оставлять их одних.

Они подъехали к авешотской церкви. Рядом со старым зданием выросло новое, более современной конструкции.

– Вот, здесь у них место молитвенных собраний. Они собираются здесь гораздо чаще, чем в старой церкви, чтобы погрузиться в общую молитву. Похоже, братство имеет в долине серьезный авторитет и способно даже влиять на решения горнодобывающей компании, которая действительно с ним считается. Мэр, советники и все муниципальные чиновники – выходцы из братства. В результате им удалось провести несколько запретительных законов. Например, здесь запрещено курение в общественных местах и распитие алкоголя по воскресеньям и праздничным дням ранее шести вечера. Община выступает против абортов, гомосексуализма и косо смотрит на тех, кто живет в гражданском браке.

«Фанатики хреновы», – подумал Фогель, который, однако, уже составил себе довольно точное представление о сути дела. Отчасти он был очень доволен.

Контекст исчезновения Анны Лу получался великолепным. Загадочное исчезновение девочки; зло, проникшее в братство, жестко следующее Богу и Его наставлениям; городок, который теперь обречен гадать, что же все-таки происходит.

Или уже произошло.

Фогель договорился о встрече с мэром и лесничим. Борги сразу включился в работу, но просьба спецагента назначить встречу на берегу реки, пересекавшей городок, поставила его в неловкое положение.

Прибыв на место, Борги припарковал машину на просторной гравийной площадке, где стоял заброшенный деревянный киоск. Судя по старой вывеске, когда-то здесь можно было купить живую приманку и взять напрокат удочки. Мэр и лесничий были уже на месте. Они приехали на служебном внедорожнике с гербом городка.

Мэр оказался здоровяком с выпирающим брюхом, которое еле удерживал брючный ремень. На нем была распахнутая спереди куртка, голубая хлопчатая рубашка и галстук с ужасающими красными ромбами. Галстук был сколот золотой булавкой с маленьким аметистовым крестиком на конце. Фогель не подал виду, насколько нелепыми кажутся ему и костюм мэра, и усики над слишком толстой верхней губой, и смешной паричок, прикрывавший лысину на его голове, похожей на грушу. Он подумал, что мэр относится к той породе людей, которым все время жарко, даже зимой. Доказательством тому были его вечно красные щеки. Мэр направился ему навстречу с самой сердечной улыбкой, и Фогель оценил его энергичное рукопожатие, однако сам ответил на приветствие без энтузиазма.

– Спецагент, я знаю Кастнеров всю жизнь и не могу выразить, как меня расстроило все, что происходит сейчас, – сказал мэр, сменив приветливую улыбку на скорбную мину. – Мы счастливы, что заниматься нашей Анной Лу будете вы. Учитывая то, как вы знамениты, наша девочка в надежных руках.

Анна Лу вдруг стала всеобщей дочерью, отметил Фогель. Ну, так всегда и бывает, по крайней мере на словах. Однако, когда закрываются двери домов, все вздыхают с облегчением, что такая участь выпала не их ребенку.

– Вашей девочке будет оказано особое внимание, – ответил Фогель, но его собеседник не уловил в ответе нотки сарказма. – А теперь давайте осмотрим речку.

Фогель обогнул препятствие в виде огромного живота мэра и направился к берегу. Мэр довольно долго находился в некотором замешательстве, потом пошел за ним следом. Лесничий и Борги двинулись за ними. Полицейскому было интересно, докуда дойдет Фогель, спускаясь к воде. К его огромному удивлению, тот зашел за границу галечной отмели и зашлепал по грязи, пачкая пальто и дорогие ботинки.

Остальным, хочешь не хочешь, пришлось пойти за ним.

Лесничий был единственный, кто надел сапоги, остальные шли по колено в жидкой грязи. Борги понял, что нынче вечером опять придется устроить постирушку, и при таком раскладе ему вряд ли удастся обойтись одним-единственным костюмом.

– Русло здесь шириной восемь-десять метров, и скорость течения небольшая. А в этом месте оно максимально замедляется, – сказал лесничий.

Фогель уже успел выяснить у него некоторые детали. Лесничий не понимал, почему они его так интересуют.

– А какая здесь глубина? – спросил спецагент.

– В среднем метра полтора, но местами достигает двух с половиной. Так что воде не всегда удается расчистить дно от мусора, который там скапливается.

– И тогда вмешиваетесь вы?

– В среднем раз в два-три года. Осенью, перед самыми дождями, мы ставим небольшую плотину, а потом землечерпалки за неделю справляются с работой.

Борги обернулся к мосту через речку. Мост был метрах в ста от них, и на нем виднелся черный фургон, тот самый, что он уже заметил вчера возле дома Кастнеров. Вполне возможно, что в нем сидели те же двое, которых он тогда видел. Надо будет сказать Фогелю.

– С тех пор как разработки замедлили течение реки, а тем самым и ее дренаж, на дне скапливаются всякие обломки, мусор и останки животных. Одному Богу известно, что там, под водой, – сказал лесничий и заключил: – Река болеет.

Последняя фраза заставила мэра встрепенуться, и он поспешил поправить своего подчиненного:

– Муниципалитет убедил компанию финансировать программу защиты территории. На благоустройство потрачены значительные суммы.

Фогель не обратил никакого внимания на этот комментарий и, отвлекая Борги от наблюдения за фургоном, сказал:

– Надо поговорить с сотрудниками компании и попросить у них списки внешних поставщиков и сезонных рабочих.

Мэр выглядел заметно озабоченным:

– Да ладно, что вы, зачем их беспокоить из-за того, что может оказаться простым ребячеством?

Фогель обернулся и пристально и серьезно на него взглянул:

– Ребячеством?

Тот снова попытался смягчить выражение:

– Вы меня неправильно истолковали. Я сам отец и понимаю, каково сейчас родителям девочки… Но вам не кажется, что несколько излишне так уж бить тревогу? Компания дает работу множеству людей в долине, и вряд ли ей понравится такая огласка.

Мэр пускает в ход всю свою искренность, чтобы привлечь Фогеля на свою сторону, заметил Борги. Только вряд ли политический прагматизм поможет в общении со спецагентом.

– Хочу вам кое-что сказать… – наклонился Фогель к мэру, понизив голос, словно собирался доверить ему что-то важное. – Меня учили, что существуют два отрезка времени, в которые можно что-то сделать: сейчас и потом. Отсрочка может оказаться мудрой, иногда просто необходимо как следует взвесить ситуацию и возможные последствия. Но, к сожалению, в определенных обстоятельствах излишние рассуждения могут обернуться колебаниями, а то и, того хуже, слабостью. Промедление может усугубить ситуацию. И поверьте мне, нет худшей огласки.

Закончив эту маленькую лекцию, Фогель обернулся к площадке, откуда они спускались к воде. Его отвлек голос, пытавшийся перекрыть шум течения. Остальные тотчас же повернулись вслед за ним.

На берегу, там, где кончалась галька и начинался слой грязи, стояла какая-то блондинка в синем костюме и темном пальто и махала им руками.

Когда они к ней подошли, то по ее грязным туфлям Борги догадался, что она пыталась к ним добраться, но ей не позволили каблуки.

– Я прокурор Майер, – представилась она.

Она была молода, не старше тридцати, и не слишком высока ростом, хотя смотрелась стройной. Макияжа на ней не наблюдалось, и вид у нее был серьезный. Она сразу отвела в сторонку двоих полицейских и, казалось, была чем-то недовольна:

– Я узнала, что вчера состоялся брифинг. Почему мне ничего не сказали?

– Нам не хотелось отрывать вас от семьи как раз в день Рождества, – мрачно ответил Фогель. – И потом, мне казалось, что прокуроры обычно не принимают участия в предварительном дознании.

Но Майер не так-то просто было вышибить из седла.

– Вы случайно заговорили вчера о похитителе, спецагент Фогель?

– В настоящий момент у нас пока нет ни одной гипотезы.

– Понимаю, но, может быть, хотя бы одно доказательство такой версии? Слухи, косвенные улики, свидетельства?

– Нет, пока нет.

Фогель был раздосадован, но виду не подавал.

– Значит, я могу сделать вывод, что речь идет только об интуиции следователя? – с известной долей сарказма заключила Майер.

– Если вам будет угодно, – отозвался тот, делая вид, что поддерживает ее.

Борги молча наблюдал за этой пикировкой.

– Есть много различных версий, и все надо обсудить, – продолжал спецагент. – Я по опыту предпочитаю начинать с худших сценариев, а потому заговорил о возможном похищении.

– Я побеспокоилась собрать информацию об Анне Лу Кастнер гораздо раньше, чем вы здесь появились. Жизнь этой спокойной и простой девочки проходила среди браслетиков, котят и церковных собраний. Должна заметить, что на фоне девушек ее возраста Анна Лу смотрелась совсем ребенком. Но это вовсе не делает из нее заведомую жертву.

Фогеля позабавила логика ее рассуждений.

– И к каким же выводам вы пришли?

– В этой семье придерживались строгого воспитания. Анне Лу не разрешали знаться со сверстниками, не принадлежавшими к братству, даже с одноклассниками. Ее не отпускали гулять с друзьями или принимать участие в любых затеях, которые не считались «дозволенными и приличными» с точки зрения жестких религиозных канонов. Иными словами, ей не позволялось ничего решать, она не могла даже ошибаться по собственной воле. А в шестнадцать лет у каждого есть право на ошибку. А потому можно допустить, что в один прекрасный миг она взбунтовалась против этих ограничений.

Фогель задумчиво кивнул: «Значит, она предполагает не похищение, а побег».

– Как часто это случается? Вы сами знаете, что статистика говорит в пользу именно этой гипотезы. Анна Лу вышла из дому с разноцветным рюкзачком, и никто из близких не знал, что в нем.

Пока спецагент делал вид, что обдумывает эти заключения, Борги вспомнил о дневнике, который мать Анны Лу отдала Фогелю накануне, когда они приходили к Кастнерам. В этой тоненькой тетрадке не было даже намека на желание сбежать из дома.

– Ваша концепция весьма привлекательна, – согласился Фогель.

Но Майер была не из тех, кто покупается на лесть, а потому она снова ринулась в атаку:

– Я знакома с вашими методами, Фогель, и знаю, что вас привлекает свет рампы, но здесь, в Авешоте, вряд ли найдется такой монстр, чтобы вы могли устроить шоу.

Фогель попытался свернуть разговор с опасных рельсов:

– Оперативное помещение у нас в школьном спортзале, а мой кабинет в раздевалке. Люди, предоставленные в мое распоряжение, не разбираются в вопросе и плохо оснащены. Мне бы хотелось иметь под рукой экспертов, чтобы сантиметр за сантиметром изучить тот участок дороги, где исчезла девочка. И тогда мы охотно примем вашу гипотезу.

Майер весело хмыкнула, но тут же снова стала серьезной:

– Как вы думаете, что произойдет, если просочится информация, что полиция рассматривает версию о похищении?

– Никакой утечки информации не будет, – уверил ее Фогель.

– Почему же вы имеете наглость просить у меня экспертов-криминалистов, если у вас вообще нет версии?

– Никакой утечки информации не будет, – еще решительнее заявил спецагент.

Борги заметил, как на лбу у Фогеля надулась вена. До сих пор он никогда не видел, чтобы тот выходил из себя.

Майер, похоже, успокоилась. Прежде чем удалиться, она пристально оглядела обоих:

– Не забывайте, что пока речь идет просто об исчезновении.

На обратном пути все хранили молчание. Борги собирался что-то сказать, но боялся, что тем самым выпустит на волю гнев, который Фогель с самого начала сдерживал.

И тут он заглянул в зеркало заднего вида и снова заметил черный фургон. Он ехал за ними.

Его движение не укрылось от Фогеля. Он опустил солнцезащитный козырек и, воспользовавшись маленьким карманным зеркалом, оглядел дорогу. Потом захлопнул зеркало.

– Они со вчерашнего дня следят за нами. Остановить их? – спросил Борги.

– Вот шакалы, – изрек Фогель. – Вышли на охоту за информацией.

Борги поначалу не понял:

– Вы хотите сказать, что это журналисты?

– Да нет, – отозвался Фогель, не глядя на него. – Телеоператоры в свободном полете. Когда они чуют какую-нибудь мутную историю, тут же появляются со своими камерами, в надежде заснять что-нибудь такое, что потом можно будет продать в Сети. Журналисты не станут тратить время на пропавших девочек, разве что тут запахнет кровопролитием.

Борги почувствовал себя дураком, потому что понял: шеф заметил фургон и утром, и накануне возле дома Кастнеров.

– И что надо этим шакалам?

– Ждут, когда появится монстр.

Борги начал понимать:

– И для этого мы сегодня ездили на берег реки… Вы хотели, чтобы они подумали, что мы собираемся искать тело.

Фогель молчал.

Молчание смутило молодого полицейского.

– Но ведь вы только что сказали прокурорше, что никакой утечки информации не будет…

– Кому же понравится уронить себя в глазах общественности, агент Борги? – осадил его Фогель. – Уж точно не нашей синьорине Майер, поверьте мне.

И, повернувшись к помощнику, прибавил:

– Чтобы разыскать Анну Лу, мне нужны технические средства. Одного заявления родителей недостаточно.

Этой фразой спецагент поставил в разговоре жирную точку. Больше до самого спортзала они этой темы не касались. А Борги понял наконец намерения Фогеля. Сначала его поведение казалось циничным, но теперь он уловил логику. Если этим случаем не заинтересуются СМИ, если Анну Лу не «усыновит» общественное мнение, то начальство не выделит им ресурсов для более детального расследования.

Фогель ушел к себе в кабинет, оборудованный в раздевалке, а Борги отправился в ближнюю скобяную лавку. Когда он вернулся, то позвал всех полицейских к столу и выдал им комбинезоны, какие обычно надевают маляры.

– И что мы будем красить? – игривым тоном спросил один из них.

Борги не обратил на него внимания:

– Вам надо надеть комбинезоны и разойтись по местам.

– Зачем? Что мы будем делать? – подал голос другой.

– Поговорим об этом, когда окажетесь на местах, – уклончиво ответил полицейский.

К вечеру пошел снег. Не тот, что ложится густым, плотным слоем, а легкий, как пыль, исчезающий при контакте с любой поверхностью, как призрак.

Температура упала на несколько градусов, но в придорожном ресторанчике было тепло и уютно. Клиентов, как обычно, было мало. За двумя разными столиками молча поглощали еду двое дальнобойщиков. Снизу доносился голос хозяина, отдающего распоряжения на кухне, слышался стук бильярдных шаров и приглушенный звук телевизора, висевшего над стойкой. На экране транслировали футбольный матч, который никто не смотрел.

Третьим клиентом ресторанчика был Борги. Он сидел в одном из отдельных кабинетов и ел овощной суп, маленькими кусочками кроша в тарелку хлеб и вылавливая его ложкой. При этом он настойчиво поглядывал на часы.

– Все в порядке? – спросила его официантка таким тоном, словно изо всех сил заставляет себя быть вежливой.

На ней был красный шарф, а на форменном платье виднелся аметистовый крестик. Борги уже видел такой на галстучной булавке мэра. Должно быть, это символ общины.

– Суп просто прекрасный, – ответил Борги, слегка улыбнувшись.

– Принести еще?

– Спасибо, не надо.

– Тогда принести счет?

– Я посижу еще, спасибо.

До назначенной встречи оставалось совсем немного. Женщина не стала настаивать и с невеселым видом вернулась за стойку. Еще один вечер пройдет без чаевых… Борги ей сочувствовал: наверняка у нее семья, дети. Лицо у нее было усталое. Наверное, это не единственная ее работа. Что-то в ней такое было… Она постоянно поправляла на шее красный шарфик. Кто знает, как ее воспринимают мужья и женихи здешней общины, которые поколачивают своих жен, подумал агент.

Ему бы надо позвонить Каролине. Сегодня они обменялись только эсэмэсками. Она сейчас у родителей, и Борги был за нее спокоен. Но она продолжала надоедать ему вопросами, когда же он вернется домой. А он и сам не знал. И не знал, сильно ли хочет домой. Надо было столько всего сделать, заново организовать всю жизнь в ожидании малышки. За последние месяцы Борги пришлось единым духом принимать множество решений подряд. Снять квартиру побольше, обставить ее, приспособить под семью. Он сменил машину, выбрав подержанную модель, в которой будет удобнее эту семью возить. Он экономно тратил деньги, но временами его охватывала тревога: ведь теперь Каролина не будет работать и все ляжет на его плечи. К тому же он был совершенно не способен ей противоречить и, когда она принималась жаловаться, что он слишком много работает, не находил других аргументов, кроме появления на свет малышки и того, что одной зарплаты им не хватит. В общем, Борги взялся за мобильник, но снова отложил звонок молодой жене и уже в который раз покосился на часы. Он хотел быть уверен, что его замысел принесет плоды.

Было ровно восемь вечера. Время встречи.

Постепенно атмосфера сонного ресторанчика оживилась. И произошло это, когда хозяин переключил канал телевизора и прибавил звук. Бильярдисты прекратили партию, дальнобойщики повернулись к экрану. Под телевизором собралась небольшая компания, включавшая в себя и кухонный персонал.

Национальная служба новостей передавала репортаж с натуры. Борги узнал берег реки, пересекавшей долину в Авешоте. Съемку вели с моста. Он увидел своих людей в комбинезонах, они брели по грязи вдоль берега, внимательно разглядывая землю и делая вид, что собирают вещдоки и складывают их в полиэтиленовые мешки, а потом запечатывают, в точности следуя инструкции, которую он же сам и придумал.

– Дело юной Анны Лу приняло неожиданный оборот, – сообщал голос ведущего за кадром. – Полиция ведет официальное расследование исчезновения девочки. Нынче вечером сотрудники научной группы завершили осмотр предполагаемого места преступления вдоль по течению реки.

Хотя на него никто не смотрел, Борги изо всех сил старался не выдать, как он доволен. Трюк сработал.

– Нам неизвестно, что они искали, – продолжал диктор. – Мы знаем только, что они унесли с собой несколько предметов, которые спецагент Фогель, известный своими громкими расследованиями, определил как «интересные», ничего при этом не добавив.

На этом месте Борги встал и направился к кассе, чтобы расплатиться. Хотя зарплата у него и была мизерная, он оставил официантке щедрые чаевые.

27 декабря

Четыре дня после исчезновения

Фургон, в котором располагалась настоящая режиссерская студия, был припаркован на площади перед муниципалитетом. Снаружи техник с собранными в пучок дредами перематывал провода. Вокруг стояли ящики с материалами и складной стул с надписью на спинке: «Стелла Хонер».

Стелла, стройная блондинка, красивая какой-то агрессивной красотой, с темными глазами, которые умело подчеркивал макияж, удобно устроившись на стуле, рассеянно наблюдала за работой техника. У ее ног стояла телекамера с логотипом вещательной компании, в которой она работала. Великолепные ноги в туфлях на головокружительных каблуках были изящно скрещены. Кто бы мог подумать, что в лицее маленького городка, где она выросла, мальчишки ею почти не интересовались? Они всегда держались от нее в сторонке, хотя среди девчонок она была самой хорошенькой. Она годами спрашивала себя почему. И только много позже поняла, что они ее побаивались. А потому она иногда старалась проявлять темперамент, но вовсе не для того, чтобы их завоевать. Она подпускала их поближе, а потом вцеплялась мертвой хваткой.

И только одного человека обмануть ей не удалось.

Сквозь утреннюю мглу она увидела, как он медленно подходит, засунув руки в карманы кашемирового пальто, и на лице его играет какая-то приклеенная улыбка.

– Вот кто откроет нам секрет, чем мы тут занимаемся! – торжествующим тоном произнесла она, обернувшись к технику. – Это место никак не вяжется с моими туфлями.

– Сожалею, что тебе пришлось проделать такой путь, Стелла, – насмешливо приветствовал ее Фогель. – У тебя-то уж точно были дела поважнее. Кажется, я видел твой последний репортаж об этом типе, который убил жену… А может, невесту? Все эти убийства похожи одно на другое.

Стелла улыбнулась с видом человека, который умеет выслушать едкую шутку и тут же дать сдачи.

Она подождала, когда Фогель подойдет ближе и окажется напротив нее, и, бросив взгляд ему за спину, снова обратилась к оператору:

– Знаешь, Франк, этому человеку уже удалось убедить всех, что существует некий монстр, хотя у него нет ни крупицы доказательства.

Фогель слушал с явным любопытством, а потом тоже повернулся к оператору:

– Видишь, Франк? Вот этим журналисты и занимаются: манипулируют действительностью, чтобы ты казался хуже, чем они. Стелла Хонер – королева корреспондентов. Во внешних связях ей равных нет!

И снова повернулся к Стелле:

– А сейчас не холодновато, чтобы работать на пленэре?

– Вот именно! Пропала девочка? Вперед! Если уж мне суждено отморозить задницу, то пусть это будет ради настоящего сюжета. А здесь нет никакого сюжета, а потому я возвращаюсь домой.

Техник не произнес ни слова и не обратил внимания на их пикировку. Он просто залез обратно в фургон, оставив из одних.

Стелла сменила свой ядовитый тон и пошла в атаку:

– И где же твой похититель детей, Фогель? Если честно, то я думаю, его не существует.

Спецагент не растерялся. Он знал, что убедить Хонер будет нелегко, а потому заранее хорошо подготовился.

– И в городок, и из городка ведет всего одна дорога. С одной стороны есть камера слежения за трафиком, с другой стороны – видеокамера на бензоколонке. Сейчас мы изучаем все проходившие по шоссе машины, тщательно, как сквозь сито, просеиваем жизнь каждого из горожан… Но я уже знаю, что это ничего не даст.

Стелла Хонер удивилась:

– Тогда к чему все труды?

Фогель ловко отразил такой неожиданный поворот действия:

– А чтобы доказать мою теорию, что девочка никуда отсюда не девалась.

Стелла помолчала чуть дольше, чем требовалось, – верный признак, что дело ее начинает интересовать.

– Валяй дальше…

Фогель знал, что если журналистка снялась с места и оказалась здесь, то за это он должен благодарить Борги. Идея с малярными комбинезонами себя оправдала. Парень знал, что делает. Теперь же в игру должен вступить мастер. Фогель снова с воодушевлением заговорил:

– Живет себе затерянная в горах долина… И вот однажды выясняется, что горы скрывают месторождение такого редкого минерала, как флюорит. И люди неожиданно становятся богатыми. Здесь все друг друга знают и никогда ничего не случается. И все помалкивают. В этих местах привыкли все скрывать, даже богатство… Знаешь поговорку? «Маленькая компания – большие секреты».

Это было похоже на прелюдию к великолепной истории, и, чтобы придать рассказу убедительности, спецагент вытащил из кармана пальто дневник Анны Лу, который ему доверила мать девочки, и бросил журналистке. Она поймала тетрадь на лету.

Стелла его внимательно разглядела и принялась листать.

– Двадцать пятое марта, – прочла она вслух. – Сегодня мы вместе с моей подругой Присциллой относили к ветеринару ее кошку. Доктор сделал ей ежегодную прививку и сказал, что ее надо посадить на диету…

Она перевернула страницу.

– Тринадцатое июня. С ребятами из братства мы готовим представление о детстве Иисуса…

Она снова полистала страницы.

– Шестое ноября. Я научилась делать браслеты из бусинок…

Стелла захлопнула дневник и тяжелым взглядом уставилась на Фогеля:

– Котята и браслетики?

– А ты ожидала чего-нибудь другого? – с любопытством спросил Фогель.

– Я бы тоже написала что-нибудь подобное, если бы моя мать имела привычку потихоньку читать мой дневник.

– Следовательно?

– Не вешай мне лапшу на уши. Где настоящий дневник?

Фогель выглядел очень довольным:

– Вот видишь? Я был прав: религиозная семья, девочка честнейшая… Но если порыться, всегда что-нибудь да выйдет наружу.

– Ты думаешь, Анне Лу Кастнер было что скрывать? Может, отношения с кем-нибудь старше ее, со взрослым человеком?

– Ну, это уж ты хватила, Стелла, – рассмеялся Фогель.

Журналистка окинула его подозрительным взглядом:

– Ты же сам хотел, чтобы я прочла, вот я и подумала… А ты не боишься, что кто-нибудь пустит сплетню, что в жизни девочки не все было просто, были темные места? Публике бы понравилось.

– Ты этого никогда не сделаешь, – с уверенностью парировал спецагент. – Первое правило нашего ремесла гласит: жертва священна. И монстры становятся не так уж и чудовищны, если люди начинают думать: «Э, да она сама напросилась!» Тебе не кажется?

Стелла Хонер задумалась, хорошенько взвешивая ситуацию.

– Я думала, ты на меня сердишься из-за тогоМучителя.

Да, он сердился на нее за то дело, из-за которого потерял львиную долю своего престижа и доверия. Деломучителяобернулось катастрофическим поражением, говоря языком стратегии. Даже при условии, что Фогель имел все основания вести себя именно так, а не иначе, эти основания были слишком сложны, их не объяснишь. И его не поняли.

– Я не злопамятный, – заверил он. – Ну что, мир?

Стелла тут же смекнула, какова была истинная цель перемирия:

– Ты хотел, чтобы я здесь оказалась, чтобы потом за мной потянулись другие компании.

Она все еще делала вид, что ей надо подумать, хотя решение было уже принято.

– Ты даешь мне эксклюзивное право на освещение каждого поворота расследования.

Фогель понял, что она пытается торговаться. Сначала он отрицательно покачал головой, потом ответил:

– Я предоставлю тебе двадцать пять минут форы. Ты будешь узнавать обо всем на двадцать пять минут раньше остальных.

Он произнес это таким тоном, словно приносил неслыханную жертву.

Стелла Хонер притворилась оскорбленной:

– Двадцать пять минут – вообще ничто.

– На самом деле – это вечность, и ты это прекрасно знаешь.

Фогель посмотрел на часы и прибавил, указывая на дневник:

– У тебя есть двадцать пять минут на вот это, пока я не сдал его в архив как вещдок.

Стелла собралась возразить, но у нее в голове уже начало отстукивать время. Она взяла мобильник и принялась фотографировать страницы дневника.

Около одиннадцати Хонер отправила первый репортаж из Авешота для утренних тележурналов. В нескольких шагах от дома Анны Лу оборудовали постоянный пост, откуда корреспондентка сможет рассказывать зрителям о том, как идет расследование. В полдень ведущие вещательные каналы связались со Стеллой, чтобы держать зрителей в курсе событий в режиме реального времени.

Вечером Фогель собрал полицейских своей команды в спортзале на очередной брифинг.

– С этого момента все меняется, – объявил он внимательным слушателям. – Все, что будет происходить с этой минуты, станет решающим в раскрытии тайны исчезновения Анны Лу Кастнер.

Борги отметил про себя, что Фогель умеет нагружать своих людей.

– Теперь это уже не случай местного масштаба. Теперь глаза всей страны направлены на Авешот и на нас с вами. И мы не можем их разочаровать.

Он сказал это с воодушевлением, напирая на последние слова и подчеркивая, что если они не найдут виновного, то это будет только их вина.

– Многие из вас зададутся вопросом, каким образом шум, поднятый службой новостей и прессой, сможет нам помочь. Что ж, наживка брошена, теперь будем надеяться, что кто-нибудь попадет в капкан.

И по тому, как теперь его слушали, Борги понял, что действительно все изменилось. Еще три дня назад его воспринимали как чужака, засланного сюда, чтобы давать указания, как надо работать, и совать нос в чужие дела. Как тщеславного сыщика, который любит командовать и будет на их шкуре добывать себе славу. А теперь они видели в нем вожака, человека, способного прекратить весь этот кошмар, а главное – поделиться с ними славой.

Прежде чем объяснить свой план, Фогель сделал маленькое вступление:

– Всем нравится быть знаменитыми, даже тем, кто в этом не сознается. Происходит странная вещь: поначалу думаешь, что тебе это и не нужно, можно обойтись и без этого, и живешь себе, довольствуясь самим существованием. И ты абсолютно прав.

Он выждал паузу.

– Но когда на тебя направлены прожекторы, в тебе будто что-то щелкает. И ты вдруг обнаруживаешь, что тебе нравится быть уже не той безымянной личностью, какой ты себя считал. Ты входишь во вкус того, о чем раньше и не подозревал. Ты чувствуешь себя не таким, как все, особенным, и хочешь, чтобы это ощущение никогда не кончалось, а длилось бы долго, может и всегда.

Фогель сложил руки и шагнул к школьной доске, на которой все еще была видна дата: двадцать третье декабря. Он вгляделся в нее и принялся расхаживать перед аудиторией взад и вперед.

– Сейчас повсюду говорят об Анне Лу, девочке с рыжими волосами и веснушками, которая пропала неизвестно куда. Но похититель знает, что на самом деле это говорят о нем и о том, что он сделал. И ему все удалось, учитывая, что мы пока даже не знаем, кто он. Он справился с работой и очень этим горд. Но до сих пор это просто выполненная работа, и ничего больше. Что требуется, чтобы она сталашедевром? Подмостки. Вот попомните мое слово, он не сможет оставаться в тени и наблюдать, как кто-то у него эти подмостки крадет. Он захочет свой кусок славы: ведь, по сути дела, главное действующее лицо в шоу – это он… И мы с вами здесь, потому что это он так решил, он так захотел. Он рисковал, что его поймают и все будет потеряно. И поэтому теперь он станет претендовать на то, что ему причитается.

Фогель замолчал и оглядел всех.

– Этот наш приятель уже отведал сладкий вкус славы. Но ему мало, он хочет еще… Вот на этом мы его и поймаем.

С такой новой повесткой дня поиск пропавшей девочки официально отходил на второй план, и Борги это заметил. Теперь за игровым столом оказался иной приоритет.

Выгнать хищника из норы.

И тут Фогель изложил все, что задумал. Прежде всего он послал двоих людей купить свечек, лампочек и плюшевых котят. Еще нескольких агентов в штатском он отправил к дому Кастнеров, чтобы они разложили все купленное возле низкого каменного забора.

Теперь оставалось только ждать.

Около десяти вечера головной эшелон журналистов страны связался с собственными корреспондентами, дежурившими возле дома Анны Лу. Это был результат деятельности Стеллы Хонер, но не только ее.

Когда во время ужина по телеканалам прошло известие, что на заборчике возле дома Кастнеров чьи-то заботливые руки расставили символы солидарности, многие решили последовать их примеру. Так началось спонтанное паломничество жителей Авешота и окрестных деревень. Некоторые приезжали издалека, даже из больших городов, чтобы принять участие в этой демонстрации поддержки.

Мать Анны Лу в печальном обращении обещала девочке, что, когда та вернется домой, подарит ей котенка, о котором та столько мечтала. Фогель возлагал надежды именно на эту фразу, и теперь целая выставка котят всех сортов – плюшевых, шелковых, глиняных – венчала городок, заполнив собой всю окружную стену и часть прилежащей улицы. А свечи и лампочки между кошачьими фигурками отбрасывали розоватые отблески, и в холодном вечернем воздухе разливался теплый свет. Многие подношения были снабжены записками. Кто обращался к самой Анне Лу, кто к ее родителям, кто просто оставил молитву.

Кишение народа в городке стало постоянным. Мэр был вынужден перегородить прилегающие к дому Кастнеров улицы, чтобы предотвратить скопление автомобилей. Но, несмотря на это, квартал находился в осаде. Хотя, в общем-то, все проходило довольно спокойно. Паломники подходили к дому, застывали там на несколько минут и потом молча уходили.

Фогель отправил своих людей, чтобы они потолклись в толпе. Все они были в штатском, у всех имелись хорошо замаскированные наушники и микрофоны, спрятанные в воротниках курток. Зная журналистов с их преступным обыкновением прослушивать разговоры полицейских, спецагент велел привезти хитроумные радиопередатчики, перехватить которые было невозможно.

– Не забывайте, что нас интересуют подозреваемые мужского пола. В особенности те, кто живет один, – сказал по радио агент Борги.

Стоя рядом с ним, Фогель внимательно контролировал все пространство впереди. В толпе они намеренно держались с краю.

Засада длилась уже часа два.

Они считали само собой разумеющимся, что похититель мужчина, потому что в учебниках говорилось, что случаи похищения подростков женщинами крайне редки. И об этом свидетельствовала не только статистика, но и здравый смысл.

Можно было даже предположить, что это был за тип. Вопреки тому, что обычно думали о похитителях люди, они никогда не оказывались ни уличной шпаной, ни одинокими отщепенцами. Как правило, это были люди вполне обычные, со средним образованием, способные легко входить в контакт и маскировать свое поведение, чтобы остаться незамеченными. Свою истинную природу они держали в тайне и ревностно эту тайну охраняли.

В наушниках раздался голос одного из полицейских:

– На моем участке все спокойно. Прием.

Всем было вменено в обязанность выходить на связь каждые десять минут.

Фогель почувствовал, что пора разрядить напряжение, и решил немного порассуждать:

– Если похититель объявится нынче вечером, значит он предвидел, что мы будем здесь, но ему очень хочется спокойно пройтись среди тех, кто на него охотится. И это будет надежный способ его вычислить. Не забывайте, что он придет полюбоваться спектаклем. Если нам повезет, ему этого будет мало и он захочет взять что-нибудь на память.

Он рекомендовал сосредоточиться не на тех, кто оставляет подношения, а на тех, кто украдкой пытается что-нибудь унести с собой.

В этот момент Фогель и Борги заметили в толпе какое-то странное движение. Было такое впечатление, что кто-то отдал молчаливую команду и все разом повернулись в одну сторону. Оба полицейских тоже обернулись и увидели, что всеобщее внимание привлекло появление родителей Анны Лу на пороге дома.

Муж обнимал жену за плечи. Возле них полукругом, словно формируя защитный экран, встали члены братства. На всех были маленькие аметистовые крестики. Телекамеры сразу, как по команде, повернулись ко входу в дом.

Хотя Мария Кастнер много всего перенесла за последнее время, но снова заговорила именно она. Обращаясь к собравшейся толпе, она сказала:

– Мы с мужем хотим поблагодарить вас. В нашей жизни настал трудный момент, но ваше чувство и ваша вера в Господа – большая поддержка для нас. – Она указала рукой на выставку котят и свечек. – Анна Лу была бы счастлива увидеть все это.

Стоящее полукругом братство единым духом произнесло:

– Аминь!

Толпа зааплодировала.

Все казались взволнованными, однако Фогель в сочувствие не особенно верил. Более того, он был уверен, что многих сюда привлекли репортажи СМИ и обыкновенное любопытство. Где же вы были, когда в день Рождества семья действительно нуждалась в поддержке?

Борги думал о том же самом. Правда, не столь цинично, как Фогель, но и он не мог не признать, сколько всего изменилось за эти несколько дней. В тот день, когда они явились с визитом к Кастнерам, на улице не было никого, кроме фургона «шакалов». Полицейский помнил, как аплодисменты Фогеля звонко разнеслись в морозном воздухе по маленькому кварталу. Тогда он не понял смысла поступка шефа, как не понял, почему, садясь в машину, Фогель попросил его понаблюдать за Бруно Кастнером: «Этот человек просто умирает от желания нам что-то рассказать».

Пока родители Анны Лу здоровались с некоторыми из присутствующих под неусыпным наблюдением членов братства, в наушниках вдруг раздался голос:

– Справа от вас, агент Фогель, в конце улицы, какой-то парень в черном плюшевом капюшоне только что что-то взял.

Фогель и Борги одновременно повернулись в ту сторону, куда указал полицейский, и вгляделись в толпу.

Они увидели парнишку в джинсовой куртке и в черном плюшевом капюшоне, надвинутом на глаза, чтобы спрятать лицо. Наверное, он воспользовался моментом, когда все отвлекутся, чтобы стащить то, что теперь прятал под курткой, почти бегом уходя от толпы.

– Он взял розового плюшевого котенка, я точно видел, – уверял полицейский.

Борги сделал знак другому полицейскому, который был ближе всех к парню, и тот, вытащив из куртки мобильник, сделал несколько снимков.

– Дело сделано, – сообщил тот по рации. – У меня есть его лицо. Я его задержу.

– Не надо, – решительно остановил его Фогель. – Я не хочу, чтобы он что-нибудь заподозрил.

Мальчишка между тем вскочил на скейт и преспокойно уехал.

Борги не был уверен, что шеф принял правильное решение:

– Почему бы за ним хотя бы не проследить?

Фогель ответил, не теряя подозреваемого из виду:

– Подумай, что начнется, если кто-нибудь из прессы заметит эту сцену.

Он был прав, Борги об этом не подумал.

Фогель обернулся и успокоил его:

– Куда денется мальчишка на скейте? У нас есть его физиономия, и мы его найдем.

30 декабря

Семь дней после исчезновения

Придорожный ресторанчик был переполнен.

Над окном, которое выходило на бензоколонку, все еще виднелась надпись: «Счастливого праздника!» Хозяин, как челнок, курсировал между кухней и столиками, проверяя, все ли хорошо обслужены и довольны. Чтобы справиться с лавиной неожиданно нахлынувших клиентов, ему пришлось нанять еще персонал. Здесь толклись журналисты, телевизионные техники, фоторепортеры и простые люди, приехавшие в Авешот, чтобы своими глазами увидеть место, где разворачивалась история, которой сопереживала вся страна.

Фогель назвал их хоррор-туристами.

Многие отправились в дальнюю дорогу всей семьей. Повсюду сновали дети, и в зале царила приподнятая атмосфера загородной прогулки. Под конец дня все увозили домой фотографии на память и впечатление, что они приняли участие, хоть и весьма косвенно, в медийном проекте, который потряс миллионы людей. И им было, в сущности, безразлично, что в сотне метров от них полицейские со служебными собаками и ныряльщики, не говоря уже о научных полицейских подразделениях, трудятся, чтобы найти хоть малейший след, хоть малейшее указание, способное пролить свет на судьбу пропавшей девочки. Все оказалось так, как и предвидел Фогель: шум, поднятый СМИ, убедил начальство махнуть рукой на урезанный бюджет и выделить ему те средства, в которых он нуждался. Было сделано все, чтобы не ударить в грязь лицом в глазах общества.

Спецагент сидел за тем же столиком, который занимал в день Рождества, когда он был единственным посетителем ресторана. Как обычно, он ел и одновременно делал пометки в черной записной книжке серебряной ручкой. Пометки он вносил со всем тщанием.

Теперь на нем был серо-зеленый твидовый костюм с темным галстуком. Такая элегантность шла вразрез с одеждой прочих клиентов. Но так и было задумано. Ему сейчас нужно было подчеркнуть разницу между собой и тем шумным и разношерстным людом, что толокся вокруг. Чем больше он наблюдал за посетителями, тем больше удостоверялся, что выглядит весьма значительно.

Все уже позабыли об Анне Лу.

Безмолвная героиня истории отошла на задний план. Зато ее молчание послужило поводом для болтовни остальных. Все хотели что-нибудь сказать о ней, о ее короткой жизни. Высказывались и СМИ, и простые люди – на улице, в супермаркете, в барах. Высказывались без всякого стеснения. Фогель и это тоже предвидел. В определенный момент срабатывал некий странный механизм, и реальные события превращались в сериал.

Преступления совершаются примерно каждые семь секунд.

Однако лишь мизерной их части посвящают газетные статьи, выпуски телевизионных новостей и бесконечные ток-шоу с продолжением. И к этой ничтожной части подключат экспертов-криминалистов и психиатров, ради нее побеспокоят психологов и даже философов. Будут изведены реки чернил, забиты многие часы телеэфира. И все это растянется на недели, если не на месяцы. А повезет – то и на годы.

Но главное, о чем никто не говорит, – так это то, что преступление может породить настоящих невежд.

Хорошо пересказанное преступление давало блестящие результаты, выряжаясь языком широкой публики, и приносило транслирующим компаниям миллионы от спонсоров и рекламодателей. Затраты минимальны: корреспондент, телекамера и оператор.

Если же какое-либо громкое преступление – убийство или необъяснимое исчезновение – происходило в малонаселенном «медвежьем углу», то за месяцы репортажей СМИ в этих местах растет количество посетителей, а следовательно, они начинают богатеть.

Никто не может сказать, почему тема преступления оказалась вдруг более привлекательной, чем любые другие. Но все согласны, что что-то в этом есть.

Фогель обладал чрезвычайно развитой интуицией, у него на такие случаи был просто нюх, благодаря которому он и прославился.

Толькодело Мучителяне принесло ему известности.

Полученного урока ему не забыть. Однако, учитывая, какой резонанс получило дело об исчезновении Анны Лу, ему наконец представился случай отыграться.

Но стало очевидно, что все пойдет вовсе не по тому сценарию, что сложился у него в голове. За последующие дни паломничества к дому Кастнеров произошло несколько печальных эпизодов.

Жители Авешота поначалу восторженно отнеслись к паломникам, а потом начали вдруг отгораживаться от них. Выражаясь языком операторов, произошла «естественная засветка»[2]. Журналисты норовили влезть в личную жизнь каждого. А поскольку пока никаких ответов на вопросы расследования никто не получил, то люди заподозрили, что эти ответы кроются среди них, в их домах.

Пока о прямом обвинении речи не было, но все шло к тому.

В Авешоте вообще с подозрением относились к чужакам, а уж то, что ты стал объектом скрытой деятельности, которая тебя же может и обесчестить, вызвало уже прямое недоверие. В особенности у членов братства. И они все разом прекратили общение с журналистами.

Вначале горожане стали прятаться от объективов телекамер, потом грубо, иногда просто сердито начали отвечать на вопросы репортеров. В такой накаленной атмосфере, чреватой взрывом, было неизбежно, что кому-то придется поплатиться.

Поплатился какой-то молодой парень, приехавший в городок на заработки. Его единственной виной, вернее, легкомыслием было заговорить с местной девушкой, просто ее о чем-то спросить. К несчастью для него, это увидели посетителя бара. Ему стали угрожать, а потом перешли к действиям и изрядно намяли бока.

После обеда Фогель, воспользовавшись хорошей погодой и зимним солнышком, направился в школьный спортзал пешком и заметил, что на площади перед школой его ожидает прокурор Майер.

Судя по ее виду, визит не сулил ничего хорошего.

Она решительно пошла ему навстречу, громко стуча по асфальту каблуками, и бросила ему обвинение:

– Нельзя было приезжать сюда с тем, чтобы посеять подозрение в головах этих людей, и при этом полагать, что ничего особенного не случится.

– Они все сделали без меня, сами, – возразил Фогель.

Когда он появился в долине, то оказался перед сообществом людей скорее смущенных, чем испуганных. Здесь, среди гор, они были уверены, что зло мира их не коснется. Они не привыкли жить в условиях неопределенности. И теперь они все еще были убеждены, что зло пришло к ним извне. Однако где-то в глубине сознания у них зародилось подозрение, что зло всегда гнездилось в них самих, таилось в тишине, как болезнь. Фогель знал, что вот это больше всего и наводит на них ужас.

– Случилось то, чего я больше всего боялась, – сказала Майер. – Вы таки устроили спектакль.

– Вам известен хоть один случай побега подростка из дома, когда об этом не узнали бы все через несколько дней?

Вопрос спецагента прозвучал как вызов.

– Вы прекрасно знаете, что мы должны исключить эту вероятность и сосредоточиться на другом. Здесь речь идет не о сбежавшей из дома девочке, это вы понимаете?

Фогель категорически потребовал, чтобы Майер ничего не сообщали о мальчишке со скейтом, которого заметили несколько дней назад возле дома Кастнеров.

– Даже если согласиться, что за всем происшедшим стоит некто ответственный за преступление, это не дает вам права вовлекать в расследование население Авешота, внедрив сюда съемочную группу и фотографов. А их привлекли именно вы, не отрицайте.

У Фогеля не было желания выслушивать эти претензии. День выдался хороший, а прогулка от ресторана до спортзала зарядила его новой энергией. Он повернулся к прокурору спиной и пошел прочь, потом, словно передумав, остановился и сказал:

– Ни одного крика.

Удивленная Майер воззрилась на него, ничего не понимая.

– Анна Лу даже не вскрикнула, когда ее похищали. Ели бы она закричала, ее услышали бы соседи. Мне достаточно было похлопать в ладоши, чтобы привлечь внимание. Несколько хлопков – и все высунулись в окна.

– То есть вы настаиваете, что девочка последовала за кем-то добровольно?

Фогель помолчал, позволяя этой мысли самостоятельно проникнуть в голову прокурора.

– Она кому-то доверилась и видела этого «кого-то» в лицо, – сказала Майер. – И если она видела его лицо…

Фогель закончил фразу:

– Если она видела его лицо, то Анна Лу уже мертва.

Потом выдержал долгую паузу.

Выражение лица прокурора стало меняться. Гнев сменился растерянностью и ужасом.

– Мы можем дожидаться событий, а можем их предотвратить, – заключил Фогель. – Вы что предпочитаете?

На этот раз спецагент ушел уже всерьез. Майер несколько мгновений постояла в неподвижности, потом чье-то покашливание заставило ее обернуться.

За углом здания стояла Стелла Хонер. Она, притаившись, курила сигарету и все видела и слышала.

– Если публика узнает о моих грешках – мне конец, – сообщила она шутливым тоном, бросила окурок на землю и затоптала его кончиком туфли. – Женщине вообще трудно пробиться, не находите?

И вдруг посерьезнела:

– Он, конечно, говнюк, но свое дело знает… Такие случаи редко попадаются в карьере женщины-прокурора.

Майер молча проследила за ней глазами, когда Стелла прошла мимо нее, но ничего не сказала.

В спортзале, переоборудованном в оперативный пункт, все бурлило. Количество полицейских выросло раз в пять. На месте ученических парт теперь стояли настоящие столы с компьютерами и телефонами, которые непрерывно звонили. Старую школьную доску заменили на широкий белый экран видеопроектора. Большой стенд заполнили отчеты, фотографии и результаты научных экспертиз. В середине зала появился макет долины, на котором раз за разом отмечали зоны, прочесанные поисковыми отрядами, которые работали круглосуточно благодаря специальной аппаратуре ночного видения.

– Синьор, ребята из альпийского подкрепления только что закончили обследовать ущелья на севере долины, – докладывал офицер в штатском агенту Борги, который отвечал за поисковые мероприятия.

– Хорошо, теперь пусть отправляются на восток, – скомандовал молодой полицейский.

Потом обернулся к агенту, который сидел за столом и принимал многочисленные звонки:

– Что там с вертолетом, который мы запрашивали?

– Говорят, будет здесь к полудню, – отозвался тот, на минуту оторвавшись от трубки.

– Они и вчера так говорили. Звони им непрерывно и не слезай с них, пока не скажут точное время прибытия.

– Есть, синьор.

Вертолет был очень нужен, и Фогель его уже давно запросил. Он обеспечивал куда более впечатляющую мизансцену, чем вид своры гончих, рвущихся в погоню. К тому же его было бы видно с любой точки долины. Телеоператоры весь день сходили бы с ума, гоняясь за ним. Теперь Борги полностью принял стратегию спецагента. Однако, отмечая на макете прочесанные поисковиками участки, он признавался себе, что вся стратегия и все усилия пока были впустую. Кроме парня со скейтом, у них не было ни одной конкретной зацепки. Как не было и никаких следов Анны Лу Кастнер.

Агент подошел уже к макету, но остановился. Он что-то увидел. Подозвав одного из проходивших мимо людей, он указал на дверь пожарного выхода:

– И давно он здесь?

Полицейский обернулся и тоже заметил Бруно Кастнера, который стоял возле стены и держал в руках что-то вроде письма. Он потерянно и робко оглядывался по сторонам, словно ждал, чтобы его кто-нибудь заметил.

– Не знаю, – ответил полицейский. – Может, уже час.

Борги не стал больше разговаривать и шагнул к Бруно:

– Здравствуйте, синьор Кастнер.

Тот вместо приветствия кивнул.

– Могу я что-то сделать для вас?

Высокий и массивный Бруно казался совсем растерянным. Он не мог найти слов. Борги решил ему помочь – подошел и положил ему руку на плечо, чтобы успокоить:

– Что-нибудь случилось?

– Дело в том… Я хотел бы поговорить с агентом Фогелем, если можно.

Борги почувствовал, что эта просьба неспроста. Она напоминала мольбу о помощи. У него в голове снова прозвучали слова Фогеля: «Этот человек просто умирает от желания нам что-то рассказать».

– Конечно можно, – сказал он. – Пойдемте, я вас провожу.

В раздевалке, где ему оборудовали кабинет, Фогель сидел, положив ноги на край стола, и внимательно изучал какие-то бумаги. По губам его время от времени пробегала улыбка.

Документы не были отчетами полицейских, это были данные от телевизионщиков.

Каждый день ему высылали рапорт о рейтинге популярности ток-шоу и тех каналов, которые следили за делом Анны Лу Кастнер, а также отчет о том, что происходит в Интернете. Они выиграли по двум позициям. «Ладно, – сказал он себе, – известия об исчезновении все еще в числе самых популярных. К тому же это дело пока в списке „трендовых топов“ в социальных сетях и его широко комментируют во всех блогах».

Позиции принадлежали им, и публика пока не устала от новостей. Но Фогель знал, что, если не удастся в ближайшее время бросить СМИ другую кость, внимание ослабеет и переключится на более смачные новости хроники.

Публика – зверь свирепый. И всегда голодный.

Услышав, что в дверь раздевалки постучали, Фогель снял ноги со стола и убрал документы в ящик.

– Войдите! – сказал он и увидел на пороге агента Борги.

– Пришел отец девочки. У вас найдется минута?

Фогель жестом попросил пригласить посетителя. Вскоре Бруно Кастнер вошел в комнату вместе с Борги, по-прежнему сжимая в руках какой-то конверт.

– Прошу вас, синьор Кастнер, – приветствовал Фогель, поднимаясь ему навстречу.

Он усадил Бруно на скамью перед шкафчиками для одежды и сам устроился рядом. Борги остался стоять у двери, скрестив руки на груди.

– Мне не хочется вас беспокоить, – начал Кастнер.

– О, вы меня ничуть не побеспокоили.

– В тот вечер, когда она исчезла, меня не было дома, я был далеко, у заказчика. И я не перестаю думать, что, будь я тогда дома, всего этого можно было бы избежать. Когда жена позвонила мне, что Анна Лу не вернулась домой, я какой-то частью своего существа все понял.

– Напрасно вы себя казните, – попробовал его успокоить Фогель.

Однако не сказал Бруно, что его алиби уже проверили и вычеркнули его из списков подозреваемых.

– Мы слышали все, что говорили по телевизору, – продолжал Кастнер. – Скажите, это верно, что кто-то похитил мою Анну Лу? Вы в это верите?

Фогель прикрыл глаза, изобразив самый сочувственный взгляд, однако быстро скользнул глазами по конверту.

– Не стоит верить всему, что говорят журналисты.

– Но ведь вы кого-то ищете? Хотя бы это вы можете мне сказать?

Фогель и на этот раз ответил уклончиво и беспредметно:

– Опыт говорит, что родителям лучше не знать, как идет следствие. Поскольку мы держим во внимании множество ниточек и ни одну из них не выпускаем из виду, это может привести к неразберихе в идеях.

Он хотел прибавить: «И породить напрасные надежды».

Бруно Кастнер не стал настаивать. Он принялся возиться с конвертом, потом вскрыл его и что-то вытащил. Фогель и Борги обменялись вопросительными взглядами.

В конверте оказалось фото. Его дочь с улыбкой позировала вместе с лучшей подругой.

Кастнер протянул фотографию Фогелю, который, ничего не понимая, на него уставился.

– Я мучаюсь уже столько дней… – проговорил Бруно, стиснув руки, так что костяшки пальцев побелели. – Ну почему она? Ведь Анна Лу совсем… некрасивая.

«Это утверждение стоило ему немалого труда», – подумал Борги. Какому отцу придет в голову говорить такие вещи о своей маленькой принцессе? Этот человек, видимо, отчаянно пытался найти объяснение.

Фогель заметил, насколько велика разница между двумя девочками. Одна выглядела как взрослая женщина, другая – как девчонка. Потому ее и выбрали. Вот что надо бы сказать отцу. Неприметная девочка, за ней можно было наблюдать на расстоянии, не возбуждая подозрений. Такую запросто можно похитить зимним вечером почти у самого дома, и никто обратит внимания. Но Фогель, заметив, как бессильно повисли мощные плечи здоровяка, вдруг понял, что тут кроется еще что-то.

– Я сделал одну вещь, которой до сих пор стыжусь, – еле слышно сказал Бруно Кастнер.

Все это очень походило на начало исповеди.

– Вторую девушку на фото зовут Присцилла. Однажды я искал номер ее телефона в мобильнике Анны Лу… и набрал номер. Как только она отвечала, я вешал трубку. Думаю, она не догадалась, что звонил именно я. Сам не знаю, зачем я ей звонил.

Фогель и Борги снова переглянулись, на этот раз с тревогой. По лицу Бруно Кастнера, осунувшемуся за последние дни, вдруг побежала слеза и добралась до самого подбородка. Он как-то по-детски всхлипнул и провел ладонью под носом.

Тогда спецагент крепко взял его за руку и помог встать:

– Почему бы вам сейчас не пойти домой? Давайте забудем эту историю. Мне кажется, так будет лучше.

Фогель сделал знак Борги, чтобы тот проводил Кастнера.

Тот подошел, но Бруно Кастнер еще не договорил.

– Моя жена очень верующая… Братство… Трудно быть идеальным отцом и мужем рядом с такой несгибаемой прямолинейностью. Знаете, порой я ей завидую. Мария никогда не колеблется, никогда не сомневается. Даже сейчас, когда все это случилось. Более того, она считает, что страдание нам предначертано Богом и эта история – часть предначертания. Но что это за страдание? Мы должны плакать, но о чем? Если бы кто-нибудь нам сказал, что Анна Лу умерла, тогда была бы ясность. А так… Я был недостойным отцом, я должен был заниматься ею, защищать, а я… проявил слабость. Я впал в искушение.

– Я уверен, что вы хороший отец, – попробовал подбодрить его Фогель, но исключительно для того, чтобы тот прекратил это самобичевание.

Если пронюхают СМИ, его просто-напросто распнут. Вина Бруно Кастнера смехотворна, но из него быстро сделают отца, который пристает к девочкам. Монстра сделают. И тому образу семейного совершенства, который создал Фогель, это явно пользы не принесет. И отвлечет внимание от настоящего преступника, кто бы он ни был.

– Был еще мальчик, – выдохнул Бруно, уже идя к выходу.

Фогель насторожился:

– Какой мальчик?

Бруно Кастнер заговорил, опустив глаза:

– Мать не разрешала ей с ним встречаться, потому что он не был членом братства. Но он, наверное, нравился Анне Лу.

– Что за мальчик? – настаивал Фогель.

– Я не знаю, кто он, но часто видел его возле нашего дома. У него куртка с черным капюшоном и скейт.

Борги встревожился от такого неожиданного открытия.

А Фогель рассердился:

– Почему вы нам об этом говорите только сейчас?

Бруно наконец поднял на него глаза:

– Потому что трудно указывать на кого-то пальцем, когда думаешь, что Бог хотел покарать тебя за твои собственные грехи.

31 декабря

Восемь дней после исчезновения

Мальчишку со скейтом звали Маттиа.

Полиция установила это еще за несколько дней до того, как Бруно Кастнер явился к Фогелю облегчить душу.

Не прошло и двенадцати часов с начала паломничества к дому Анны Лу, как он стащил одного из плюшевых котят, которых люди стали приносить к порогу. Розового.

Однако Фогель утаил новое направление в следствии. Ни имя мальчика, ни происшествие с котенком ни в коем случае не должны были попасть в поле зрения журналистов. Это могло подвергнуть опасности результаты дальнейшего расследования.

Спецагент знал, что журналисты постоянно пытаются покупать информацию, и боялся, что кто-нибудь из местных полицейских соблазнится перспективой получить рождественский подарок и согласится заработать мизерное вознаграждение. Но он быстро успел пресечь любую подобную инициативу, вселив в своих людей страх разоблачения. Было достаточно сказать им, что любая утечка информации повлечет за собой увольнение.

Маттиа, как и Анне Лу, было шестнадцать лет. Но история его осложнялась проблемами.

– Я говорил с психиатром, у которого он наблюдается, – докладывал Борги о результатах последних поисков. – Имя врача – Флорес, он наблюдает мальчика в течение девяти месяцев, с тех самых пор, как они с матерью поселились в Авешоте. Кажется, за последние годы семья много скиталась. Причина частой смены мест одна: отклонения в поведении, которыми страдает мальчик.

– Объясните точнее, – попросил Фогель, который очень заинтересовался.

Борги заглянул в свои записи:

– У мальчика нелюдимый характер, он не способен к общению и интеграции в коллективе. Кроме того, у него бывают приступы неожиданной агрессии. Везде, где они раньше жили с матерью, он успевал что-нибудь натворить. Либо проявлял агрессию по отношению к другому подростку, либо у него случались неконтролируемые вспышки гнева. Это происходило с ним и на людях: однажды в магазине он принялся крушить все без разбора. И каждый раз мать была вынуждена все бросить и уехать.

«Возможно, она считала, что это лучшее средство для мальчика», – сказал себе Фогель. Она думала, что радикальная перемена места и привычек сможет подействовать благотворно. Но на самом деле это приводило только к ухудшению. Может быть, оттого, что мать стыдилась или чувствовала себя виноватой перед сыном, который вырос без отца, но постоянные переезды стали для них нормой жизни.

– Раньше Маттиа наблюдался в институте, – продолжал молодой агент. – Флорес сказал мне, что сейчас мальчик принимает лекарства, чтобы держать под контролем агрессивность.

Узнав о беспокойном прошлом Маттиа, Фогель подумал, что тайна исчезновения Анны Лу Кастнер вот-вот откроется.

До этого момента им удалось узнать о мальчике совсем немного. Его мать пробавлялась незавидными скудными заработками: была уборщицей в какой-то фирме, а по вечерам судомойкой в одном из немногих ресторанов Авешота. Они с сыном жили в скромном доме на окраине местечка. Фогель велел установить за ними негласное наблюдение.

Маттиа больше нигде не было видно.

Он исчез, не оставив следов, как и Анна Лу Кастнер. Но обстоятельства его неожиданного исчезновения были иные.

Мать продолжала вести обычную жизнь, каждый день уходила на работу и возвращалась вечером как ни в чем не бывало. Об исчезновении мальчика она никого не сочла нужным известить. Это говорило о том, что мальчик прячется, а она его покрывает. Значит, он в очередной раз что-то натворил. И это не просто драка с одноклассником. Это кое-что похуже.

Направленные микрофоны, установленные вокруг их обиталища, не фиксировали никаких звуков в доме в отсутствие матери. Фогель пока не производил обыска, потому что это могло насторожить женщину. Но установил за ней слежку, в надежде, что она приведет их к сыну.

Но этого не произошло.

Где бы ни был Маттиа, он не мог скрываться долго, без еды, в условиях, когда полиция пядь за пядью прочесывает территорию в поисках Анны Лу. Фогель это знал, а потому предпочел дождаться, пока мальчишка сам выйдет из тени.

Ныряльщики обследовали очистной колодец для сточных вод неподалеку от шахты. Судя по карте, которую Борги раздобыл в муниципалитете, таких колодцев было около тридцати, одни еще действовали, другие уже закрылись, и это не считая тех, что не внесены в список. Кроме того, вся долина была изрезана настоящей паутиной подземных галерей.

Они прекрасно подходили, чтобы спрятать тело. И чтобы их все обследовать, потребовалась бы вечность.

Небо тяжелой чугунной глыбой повисло между гор. Словно огромные тиски, оно медленно сжималось, грозя раздавить все под собой. Борги притормозил в нескольких метрах от того места, где работали ныряльщики. Он наблюдал за ними сквозь конденсат, осевший на ветровое стекло. Тишина внутри салона и тонкая пелена на стекле сообщали всей сцене какой-то ирреальный вид. Как в сказке. Как в страшной сказке, где конец обязательно будет печальный.

Агент не возлагал на эти поиски больших надежд. Ныряльщики по очереди опускались в грязную воду, а потом выныривали через пятнадцать минут, тряся головой. И этот балет продолжался непрерывно.

Машина стояла в чистом поле. Утренний холод пробирал до костей. Борги сложил руки лодочкой и подул в середину, чтобы их согреть. Но легче стало лишь на миг. Впервые с начала расследования он почувствовал неудовлетворенность. Что-то ему подсказывало, что они никогда не доберутся до конца и от Анны Лу Кастнер останется только имя в списке пропавших без вести и без причины.

Пройдет время – и людей словно и не было на свете.

Но его смущало и раздражало еще одно обстоятельство. У него не шло из головы то, что Фогель сказал еще на первом брифинге: в адресной книге мобильника Анны Лу было всего пять контактов.

Мама, папа, бабушка с дедушкой и приходская церковь.

Спецагент продиктовал эти данные, чтобы подчеркнуть, что поведение девочки было вне всяких подозрений. Этот короткий список служил мерилом ее жизни, ее мира. Мерилом чего-то простого и понятного, без тайн, без уверток. Все как на ладони.

Мама, папа, бабушка с дедушкой, приходская церковь.

Весь мир Анны Лу сосредотачивался в этих местах, на этих именах. Очевидно, была еще школа и была конькобежная дорожка. Но то, что для нее было главным, заключалось в этом коротком списке. Она привычно звонила по этим номерам, а когда нуждалась в помощи, тоже их набирала.

Однако вчерашний визит Бруно Кастнера заронил в него сомнение. Подозрение возникло, когда он увидел снимок, принесенный Бруно.

Анна Лу рядом с лучшей подругой по имени Присцилла.

Все это время следствие было зациклено на другом. Они изобретали всяческие фокусы, чтобы заинтересовать прессу и получить финансирование. Потом они получили ресурсы и смогли интенсифицировать поиски. Им удалось идентифицировать мальчика со скейтом, и теперь они ведут за ним секретную охоту. Но никому не пришло в голову пойти и поговорить с этой девушкой, с Присциллой, и установить, не знает ли она чего-нибудь такого, что могло бы им помочь. Мотив был прост, и дело тут не только в рассеянности.

Мама, папа, бабушка с дедушкой и приходская церковь.

Если Присцилла, по словам Бруно Кастнера, была лучшей подругой Анны Лу, то почему в адресной книге не было ее номера?

Борги протер рукавом пальто ветровое стекло и завел мотор. Пришло время получить ответ.

Авешот готовился серьезно и трезво встретить Новый год. Жители городка будут отмечать его по домам, потому что мэр отменил все намеченные общественные мероприятия.

– Праздника не получится, если хотя бы малая часть населения не сможет праздновать со всеми вместе, – заявил он журналистам.

За этими словами последовало взволнованное молчание.

В последние дни первый человек в городе был очень деятелен и изо всех сил старался создать в глазах СМИ положительный образ обитателей долины. Чтобы заткнуть рты клеветникам, он даже набрал волонтеров в помощь поисковым отрядам. И те обследовали окрестные леса бок о бок с полицейскими.

В тот день, ближе к вечеру, мэр принял участие в богослужении в зале собраний братства. Община в очередной раз молилась о возвращении Анны Лу. Кастнеры тоже присутствовали.

Сидя в машине, Борги видел, как они вышли из зала собраний, как всегда в окружении братьев и сестер по общине, которые защищали их от назойливых журналистов и фотографов, пытавшихся добыть хоть фразу, хоть изображение их общей беды. Но агента интересовало совсем другое.

Она вышла в числе последних. Присцилла была одета в зеленую парку и непромокаемые военные ботинки, волосы ее были подобраны, а на носу сидели солнечные очки, хотя небо покрывали облака. Наряд неброский, но девушка все равно была очаровательна. Рядом с ней шла женщина, и их несомненное сходство говорило о том, что это ее мать. Обе шли, не обращая внимания на объективы камер и микрофоны, нацеленные и на членов религиозной общины. Мать держалась в середине своих собратьев, а Присцилла чуть отстала, словно стремилась соблюсти дистанцию. Она все время поглядывала по сторонам, контролируя ситуацию. В определенный момент, воспользовавшись давкой, она отделилась от группы и пошла в другом направлении.

Борги видел, как она свернула за угол и села в спортивную машину, которая ее явно поджидала. За рулем сидел какой-то парень.

Немного погодя он нагнал их на площадке за городским кладбищем. Агент остановился метрах в ста от их машины. С этой позиции ему было видно, как оба принялись сбрасывать одежду и целоваться с таким неистовством, что вряд ли могли заметить, что за ними наблюдают. Решив, что достаточно нагляделся, Борги открыл окно и поставил на крышу своей машины проблесковый маячок. А потом его зажег и коротко просигналил сиреной.

Перепуганная парочка замерла.

Борги медленно подъехал, дав им время одеться. Поравнявшись со спортивным авто, он заглушил двигатель, вылез из машины и пошел им навстречу. Подойдя к водительскому окошку, он угрожающе улыбнулся и сказал:

– Привет, ребята.

– Добрый день, агент. Какие-то проблемы?

Мальчишка пытался держаться спокойно. Несмотря на все его нахальство, было видно, что он здорово обделался.

– Я так полагаю, ты без спроса взял отцовскую машину, парень. И сдается мне, что до водительских прав ты еще не дорос. Так или не так?

Это была дежурная фраза патрульных полицейских. На самом деле он хотел подчеркнуть, что даже если у парня и есть права, то его пассажирка – несовершеннолетняя.

– Послушайте, мы не сделали ничего плохого, – принялся глупо оправдываться парень, и голос у него дрожал.

– Хочешь поупрямиться, мой мальчик?

Теперь Борги заговорил голосом полицейского, потерявшего терпение.

Чтобы не дать этому придурку сморозить еще какую-нибудь глупость, Присцилла тоже подалась к окошку:

– Прошу вас, агент, не говорите ничего моей матери.

Борги пристально на нее посмотрел и немного помолчал, сделав вид, что взвешивает все «за» и «против».

– Хорошо, но я сам отвезу тебя домой.

Пока они петляли по улицам местечка, Борги успел ее разглядеть. Она была мала ростом, но военные ботинки делали ее выше. Одно ухо, проколотое в трех местах, украшали три разноцветных гвоздика, глаза слегка подведены, лицо милое и мягкое. Под зеленой паркой и черной водолазкой обозначалась маленькая крепкая грудь, колготки в цветочек были порваны над коленом. Запах сладкого земляничного дезодоранта мешался с запахом пота, сигаретного дыма и мятной жвачки. В общем – типичный подросток.

Борги нужно было выудить у нее кое-какую информацию. Он ее порядком напугал, и теперь она на время стала более уязвимой. Он знал, что Присцилла будет говорить искренне, чтобы не усугубить свое положение.

– Что ты можешь сказать об Анне Лу?

– А что вы хотите узнать?

– Ведь ты ее лучшая подруга, верно?

– По-моему, она была человеком на своем месте, с ней все было в порядке.

Девочка глядела на дорогу и грызла ногти, покрытые розовым лаком.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ребята в нашей школе любят трепаться. Кое-кто болтает, что у нее были секреты. А на самом деле она ко всем хорошо относилась и никогда ни на кого не злилась.

– А что за секреты?

– Болтали, что она путалась в округе со старшими парнями. Чушь собачья, гадость.

– Вы ведь часто гуляли вместе? Что ей нравилось больше всего?

– Мать ей разрешала гулять только со мной. Да и что в Авешоте делать по вечерам? И потом, ей позволяли видеться со мной только сразу после школы, когда мы шли ко мне делать уроки.

– Но вы же учились в разных классах, – заметил Борги.

– В разных. Но мы все равно вместе делали уроки, потому что Анна Лу здорово соображала в математике и мне помогала.

– А как ты думаешь, у нее был парень?

Присцилла прыснула со смеху:

– Парень? У нее? Нет, конечно.

– Но ей кто-нибудь нравился?

– Нравился. Моя кошка.

Она снова рассмеялась. Но Борги не оценил шутку, и она снова посерьезнела:

– Анна Лу была другая, ей было неинтересно нравиться мальчишкам или беситься с девчонками.

– Значит, кроме одноклассников, она виделась только с тобой.

– Да.

Присцилла явно хотела казаться тем человеком, которому Анна Лу доверяла больше всех. Может, чтобы отвести от себя подозрения, подумалось Борги.

– Как по-твоему, что с ней случилось?

Присцилла помолчала.

– Не знаю. Болтают много. Например, что она сбежала. Но я не верю.

– Может, что-то случилось, но она тебе не рассказала.

– Не может быть. Если бы что-нибудь случилось, она бы сказала обязательно.

Врет, и Борги был в этом уверен.

– Даже после того, как вы поссорились?

Это утверждение ее явно поразило. Она резко повернулась к нему и пристально на него посмотрела:

– А вы откуда знаете?

Борги не сказал ей, что догадался, почему Анна Лу удалила ее номер из своего мобильника. Он затормозил и припарковался возле тротуара. Потом выключил двигатель: ему надо было хорошо видеть ее лицо.

– Это останется между нами. Но я хочу знать правду.

Присцилла снова принялась грызть ногти.

– Я никому не говорила, потому что мне хватает скандалов с матерью, – сказала она, словно защищаясь. – Когда испарился мой последний отчим, мать целиком сосредоточилась на братстве. Это уже шестой или седьмой ублюдок, который ее бросил. Обычно это нищие голодранцы, она их подбирает, как бездомных собак, приводит их в человеческий вид, а они потом смываются, даже спасибо не сказав. Теперь она всем рассказывает, что братство ее спасло, а она, значит, хочет спасти меня. Она говорит, что ее Иисус любит, а для меня Он типа вообще никто. Я с ней хожу на все собрания братства, чтобы успокоить, но меня лично религия не интересует.

– Анна Лу была для тебя прикрытием, верно? Пока ты с ней дружила, мать к тебе не цеплялась. Потому ты ничего и не сказала о вашей ссоре, иначе худо бы тебе пришлось.

Присцилла гордо тряхнула головой:

– Я не какая-нибудь там, я действительно хочу добра Анне Лу. Но это верно, до того как она исчезла, мы с ней недели две не разговаривали.

Борги посмотрел на нее:

– Почему?

– Да вы не подумайте, ничего такого, – решительно сказала девочка. – Поссорились просто так, не из-за чего. Просто я ей открыла глаза на то, что происходит.

– А именно?

– Да так, ходил тут за ней один неудачник.

Маттиа, сразу подумал Борги.

– Ты его знаешь?

– Конечно, он учится в нашем классе. Его зовут Маттиа, он ни с кем не разговаривает, и с ним никто не хочет иметь дела.

– Так чего же он ходил за Анной Лу?

– Не знаю. Может, она ему нравилась, а может, она просто была единственная, кто с ним словом перекинулся. Но она тем самым его поощряла, и я ей сказала, что это не дело. Анна Лу никогда не стала бы его девушкой, а этот придурок, похоже, вообразил себе невесть что и не отставал от нее ни на шаг.

Борги начал кое-что понимать, но Присцилла, по своему обыкновению, сказала не все.

– В общем, ты ее предупредила, а она тебя не послушала. Но это еще не причина, чтобы разорвать дружбу.

Девочка почувствовала, что к ее словам отнеслись скептически, и решила выложить все:

– Ладно. Произошло еще кое-что. Этот тип однажды, как обычно, болтался рядом с нами и старался, чтобы мы его не заметили, но старался уж больно неуклюже. Я к нему подошла и сказала пару ласковых… Я ждала, что он как-то отреагирует, начнет возникать. А он посмотрел на меня, как напуганный щенок, и ничего не сказал. А потом обоссался.

– Обоссался? – переспросил агент.

– Говорю вам, так и было. Я увидела, как у него по брюкам стало расползаться темное пятно, на уровне трусов. А потом у него под ногами натекла грязная лужа. Просто не поверите, какой придурок.

Борги вздохнул и покачал головой. «Подростки, – подумал он. – Ну и дела!»

– И Анна Лу решила, что во всем виновата ты.

– А что мне было делать? Она даже сплела ему браслет из разноцветных бусинок. Хотела подарить. И после этого она на меня рассердилась, сказала, что я его унизила и она больше не хочет со мной разговаривать.

Борги понял, что недооценил Анну Лу. Он-то ее считал человеком слабым и податливым. А она, наоборот, обладала решимостью и при случае умела восстановить справедливость. Она наказала Присциллу за бессмысленную жестокость. Спросить девочку, не считает ли она Маттиа причастным к исчезновению, он не мог. Было очевидно, что Присцилла его и не думала подозревать. Она ведь не знала, что тот самый мальчик, что перед ней наделал в штаны, когда-то имел проблемы из-за неконтролируемых приступов ярости. А потому он просто спросил:

– А почему ты считаешь, что Маттиа мог представлять опасность для Анны Лу? Ну ладно, он за ней ходил по пятам, но я не понимаю…

– Он ходил за ней с видеокамерой.

В восемь вечера теленовости транслировали репортажи о новогодних праздниках в разных регионах страны. Но настал момент и для хроники, и журналисты показали небольшой темный дом в жилом квартале маленького горного городка, где родители все еще пребывали в тревоге о судьбе дочери.

Такая смесь сладких и горьких нот и составляла победительную силу СМИ. Фогель это хорошо знал.

Телевизор в гостиничном номере был включен, но никто его не смотрел. А вот радио, напротив, сопровождало спецагента даже в ванной. Фогель в халате стоял перед зеркалом и кисточкой наносил на брови темную краску. Осторожно, медленно… Эту процедуру он выполнял, приоткрыв рот. Движение было непроизвольным, но из-за него отражение лица в зеркале делалось очень смешным.

Шкаф рядом с кроватью был распахнут, и виднелись висящие в рядок элегантные костюмы, которые Фогель взял с собой, словно собирался провести в Авешоте не один меяц. Каждый висел на отдельной деревянной вешалке, и рядом с ним мешочек с сухой лавандой, чтобы отпугивать моль и сохранять ткань свежей. К одной из створок двери был привинчен рейлинг с шелковыми, шерстяными и кашемировыми галстуками. Рисунки на всех были разные, но Фогель расположил их согласно цветовой гамме. В нижнем обувном отсеке находились ботинки, пять пар. Все облегающие, итальянских или английских фирм, ручной работы, начищенные до блеска. Один к одному, как солдаты на плацу.

Это была всего лишь часть гардероба, хранящегося у Фогеля. Он являл собой плод страсти и многолетних поисков. Каждый из костюмов имел свой запах, ибо платочек, торчавший из нагрудного кармашка, тщательно спрыскивался одеколоном. В этом спецагент был маньяком. А количество его рубашек и коллекция запонок граничили с одержимостью.

Он презирал коллег, которые позволяли себе выйти из дому небрежно одетыми. И дело не сводилось только к внешнему виду или вульгарному тщеславию. Для него одежда была чем-то вроде рыцарских доспехов. Она символизировала силу, дисциплину и уверенность в себе.

Однако в этот вечер костюмы так и останутся висеть в шкафу, ибо у Фогеля не было ни малейшего желания выходить из дому. За окном собиралась непогода, и он решил от нее укрыться и, по обыкновению, встретить Новый год в одиночестве. Он заказал себе легкий ужин и откупорил бутылку каберне из собственных погребов, которую загодя положил в чемодан.

И пока он, стоя в ванной, предвкушал ожидавший его приятный вечер, в голове складывались итоги расследований.

Анна Лу знала похитителя. И потому пошла за ним, не оказав сопротивления.

Она почти наверняка мертва. Взять ее в заложницы было слишком сложной задачей, в особенности если похититель действовал один. Скорее всего, он ее убил сразу после похищения. Может быть, она прожила всего несколько часов.

Девочка чувствовала, что для матери надо завести поддельный дневник.Но какова судьба настоящего? И что за тайну он хранил?

Зазвонил мобильник. Фогель фыркнул, но проклятущий гаджет не унимался, и ему пришлось прервать наведение красоты и взять трубку.

– Маттиа снимал Анну Лу на видео, – выпалил Борги, даже не поздоровавшись.

– Что? – удивился Фогель.

– Он повсюду за ней таскался и снимал.

– Откуда вы это узнали?

– Мне сказала лучшая подруга девочки, но вечером я нашел и другие подтверждения. Похоже, некоторое время назад его засек патруль, когда он снимал парочки, удалявшиеся на свидания за кладбище.

«Блестящая новость», – подумал спецагент. Значит, не он один подвержен одержимости. Только одержимость Маттиа вызывает больше опасений, чем его, Фогеля, страсть к изысканной одежде. Он быстро обдумал новый сценарий, который разворачивался в свете этой важной новости, и принял решение.

– Наши постоянно наблюдают за домом мальчика?

– Там дежурят по два агента, которые сменяются каждые четыре часа. Но пока они не заметили ничего необычного.

– Скажите людям, чтобы покинули пост.

Борги помолчал.

– Вы уверены, синьор? Я думал, что, поскольку нынче последний вечер года, Маттиа может воспользоваться всеобщей суетой и наведается домой пополнить запасы еды.

– Домой не пойдет, не такой он дурак, – ответил Фогель. – Я убежден, что он попытается встретиться с матерью. Она сегодня работает в ресторане.

Борги это не особенно убедило.

– Простите, – сказал он, – но я не понимаю, каков ваш план.

Но Фогелю не хотелось раскрывать свою стратегию.

– Делайте то, что я говорю, агент, – спокойно ответил он и прибавил: – Положитесь на меня.

Борги не стал больше задавать вопросов.

– Хорошо, – без особой уверенности сказал он.

«И на кой черт ему знать про мои планы», – подумал Фогель, раздраженно давя на кнопку прекращения вызова.

1 января

Девять дней после исчезновения

Едва миновала полночь последнего дня года, как Фогель уже ехал через город на служебной машине.

На улице ему попался только один запоздалый прохожий, видимо спешивший к кому-то на вечеринку. Сквозь освещенные окна спецагент видел, как люди обнимаются, смеются и радуются, провожая старый год и встречая новый. Смехотворные предрассудки. Он никогда не нуждался в праздничной компании. Освободиться от прошлого – всего лишь способ не признавать собственных поражений. А будущее, которое все с таким восторгом встречают, через двенадцать месяцев станет бесполезным отрезком времени, подлежащим забвению.

Фогель рассуждал, как журналист. Для него смысл имело только настоящее, и больше ничего. Одни его себе создают, другие просто плывут по течению. Он относил себя к первой категории, потому что умудрялся добиваться успеха в любой ситуации. А ко второй принадлежали такие, как Анна Лу, кому на роду написано стать жертвами и оплатить чужую славу.

Поэтому сейчас Фогеля Новый год не интересовал. У него были более важные дела. И, мчась по городу к своей цели, он достал мобильник и набрал номер, который знал наизусть.

Стелла Хонер отозвалась через два гудка.

– На линии, – коротко сказала она.

– На двадцать минут раньше всех, помнишь?

И Стелла поняла, что в эту ночь что-то произойдет.

Подъехав к дому, где жили Маттиа с матерью, Фогель остановил машину метрах в ста от него. Домик стоял на пригорке, окруженном заросшей, неухоженной лужайкой и забором, который давно требовал починки. В темноте светилось красноватым светом только одно окошко.

Спецагент сознавал, что снять наблюдение было недостаточно, потому что по всему периметру участка стояли микрофоны, которые улавливали малейший звук внутри дома. А потому надо было действовать чрезвычайно осторожно: никто не должен был догадаться, что он здесь. На такой случай у него тоже имелось запасное решение.

Он посмотрел на часы: ждать оставалось несколько минут. И тут, в точности по прогнозу метеорологов, хлынул дождь. Перестук капель по земле и крышам домов заглушал все остальные звуки.

Фогель вылез из машины и быстро зашагал по немощеной тропинке. Дойдя до крыльца и спрятавшись под навесом, он стряхнул воду с пальто и осторожно поднялся на пару ступенек. Перед самым входом он вытащил из кармана пару латексных перчаток, чтобы не оставить отпечатков, и отвертку. Отвертка была нужна, чтобы снять замок. Это оказалось нетрудно. Дверь открылась, и спецагент, удостоверившись, что внутри никого нет, быстро проскользнул в дом.

Первое, что бросилось ему в глаза, – это бедность. Запах тушеной капусты и сырости. Старая, запыленная мебель. Белье, сохнущее на спинках стульев, грязные тарелки. Холод. Но во всем этом бедламе все-таки ощущалась любовь матери к своему невезучему сыну. Полицейский вполне мог прочувствовать страх этой женщины. Ужас оттого, что опять ничего не получается, что снова осечка, что все вот-вот рухнет с минуты на минуту. Потому что она понимала, что мальчик, которого она произвела на свет, опасен и для себя, и для окружающих. И знала, что ни лекарства, ни психиатры ничего с этим поделать не смогут.

Старые половицы заскрипели под тяжелыми шагами Фогеля, но барабанивший по крыше дождь приглушал звуки. И спецагент отправился осматривать немногочисленные комнаты.

В углу кухни, одновременно служившей гостиной, стояла печка. Это от нее исходил тот красноватый свет, который Фогель увидел через окно. Грела она слабо и не могла согреть даже одну кухню. Спецагент прошел мимо продавленного дивана в другую комнату. Там стояла двуспальная кровать с маленьким деревянным распятием над изголовьем. На стенах висели несколько подвесных шкафчиков, видимо заменявших большой гардероб, а дальше стены были голые. На стуле кучей валялись полотенца, возле ночного столика стояли домашние тапочки.

Третьей комнатой оказался совмещенный санузел. На щербатой плитке лежали стопки старых газет. Сливной бачок издавал какое-то тихое всхлипывание, – видимо, его давно пора было починить. Ванна была маленькая, с известковым налетом.

На этом весь дом и кончался, и Фогель спросил себя, где же спит Маттиа. Вряд ли в одной кровати с матерью. Может, на том диване, который стоит в гостиной. Он пошел обратно, чтобы лучше вглядеться, и увидел на коридорной стене незаметный прямоугольник. На фоне деревянной обшивки его было почти не видно.

Дверь.

Фогель подошел и толкнул ее ладонью. Дверь распахнулась, и он увидел каменную лестницу, ведущую вниз между стенами, явно выдолбленными прямо в скале, и похожую на вход в погреб.

Внизу было темно.

Фогель включил мобильник и, светя себе экраном, начал осторожно спускаться по крутым, сбитым по краям ступенькам. Он почувствовал легкий запах затхлости, но вокруг было сухо. Дойдя до конца лестницы, он посветил телефоном вокруг, чтобы понять, где находится.

Это был не погреб, а полуподвальный этаж. По обстановке Фогель догадался, что попал в комнату Маттиа. Вернее, в его нору.

Не было видно ни окон, ни вентиляции. А шум дождя здесь, в глубине, отдавался далеким, мрачным гулом. Как стон.

Справа у стены стояла раскладушка. На неубранной постели горой валялись одеяла. В этой комнате было гораздо холоднее, чем в остальной части дома, отметил про себя спецагент. Хотя, возможно, мальчик тут неплохо адаптировался, получив некоторую долю независимости.

Впереди Фогель увидел стол, а над ним на стене фотографии. Это были увеличенные кадры видеосъемки, и на каждом фигурировала Анна Лу.

Фогель подошел ближе, чтобы их рассмотреть. Штук тридцать крупных планов. Лицо девочки было схвачено в разные моменты, с разным выражением. На этих фото она почти не улыбалась. Но в ней угадывалась скрытая красота, подумал Фогель. Что-то такое, что обычно ускользает от глаз. Словно Маттиа в своем бредовом фотошоу сумел поймать то, что больше никому не удавалось увидеть. Ведь даже Бруно Кастнер не считал дочь достаточно привлекательной, чтобы ее кто-то решил похитить.

На полке над столом стоял довольно новый компьютер, а рядом лежала видеокамера.

Фогель поднял ее с места, чтобы разглядеть. Похоже, в спешке Маттиа оставил дома предмет, с которым никогда не расставался. И тут взгляд полицейского наткнулся еще на одну вещь. На полочке сидел розовый плюшевый котенок, возможно тот самый, которого мальчишка утащил от дома Кастнеров в тот день, когда его обнаружили. Он рассмотрел игрушку, повертел ее в руках. Парень утащил сувенир, и ему этого хватило, чтобы буквально прилипнуть к журналистам. И в этот момент по телу спецагента пробежала дрожь: он услышал у себя за спиной какой-то шорох. Ему не показалось, звук был вполне реальный.

На кровати происходило какое-то движение.

Фогель поставил плюшевого котенка на место и медленно обернулся. Куча одеял зашевелилась, и из-под нее показалась фигура мальчика. На Маттиа был черный капюшон, надвинутый на глаза, чтобы скрыть лицо.

Фогель видел, как он медленно встает с кровати. Вблизи он казался гораздо выше и сильнее, чем смотрелся издали. И полицейский вдруг многое понял. Например, что парень никуда не убегал, потому что, для того чтобы спрятаться, ему было достаточно закрыться в доме. И расставленные вокруг дома микрофоны не могли уловить шумы в полуподвале, в многометровой толще земли и камня.

Обе руки у Фогеля были заняты: в одной он держал камеру, в другой мобильник, которым себе светил. Вытащить из кобуры пистолет он бы не успел: мальчишка стоял слишком близко и запросто мог на него прыгнуть и разоружить. Тогда он решил воспользоваться другим оружием, которым владел в совершенстве:

– Так ты этим увлекаешься?

Он кивком указал на видеокамеру и понимающе улыбнулся:

– Бьюсь об заклад, что у тебя здорово получается.

Мальчик не ответил.

Фогель буквально телом чувствовал, как пристально парень на него смотрит из-под капюшона.

– А знаешь, я могу сделать тебя знаменитым. Твои видеоролики попадут на телевидение, и ты получишь то внимание, какого заслуживаешь. У меня много друзей-журналистов, и они отвалят кучу денег, чтобы получить такой материал для заголовков. О тебе все заговорят.

Следователь решил повысить ставки:

– Подумай о матери: ей не придется больше работать. У нее будет свой дом и все, чего сейчас она себе не может позволить. И все это сможешь дать ей ты… Сделать это легко, Маттиа. Нам с тобой просто надо отсюда выйти. А потом ты отведешь меня туда, где сейчас находится Анна Лу. Больше того, мы туда отправимся вместе с группой тележурналистов. К тебе все станут прислушиваться, и никто больше не посмеет над тобой смеяться. Все тебя зауважают.

Он не знал, обдумывает ли Маттиа его предложения. Прошли еще две бесконечные секунды, но ничего не происходило. Фогель надеялся, что слова до мальчика дошли. Парень пошевелился и сделал маленький шажок в его сторону. Полицейский инстинктивно отпрянул. Маттиа остановился. Потом сделал еще шаг. Фогель ударился боком об угол стола. И на этот раз Маттиа остановился.

И тогда спецагент понял. Мальчик не хотел ни пугать его, ни нападать на него. Он просто спрашивал, можно ли двигаться дальше.

«Нет, ему надо не ко мне, – сказал себе Фогель, – ему надо к компьютеру».

Он отодвинулся, пропуская Маттиа к столу. Мальчик подошел и включил компьютер. Прошло несколько минут, прежде чем он загрузился. После этого Маттиа открыл папку под названием просто «Она». На экране запестрели иконки разных видео. «Она» – это была Анна Лу.

Мальчик поискал мышкой тот файл, который его интересовал, и щелкнул по нему.

Фогель из-за его плеча вглядывался в экран, спрашивая себя, что же он сейчас увидит.

Фильм пошел. На экране возникла Анна Лу с тем же разноцветным рюкзачком, с которым пропала, и с сумкой, где лежали коньки. День был солнечный, она шла одна, не догадываясь, что ее снимают. Вот она прошла мимо старого белого внедорожника. Эпизод сменился, и Фогель понял, что так смонтировал Маттиа. На этот раз Анна Лу в компании с Присциллой стояла возле школы. Они о чем-то болтали. Еще смена эпизода: девочка вместе с другими членами братства занималась благотворительной распродажей сладостей на маленькой площади напротив дома собраний. Раздумывая, что за смысл Маттиа вкладывал в этот монтаж, Фогель еще раз заметил белый внедорожник, который уже видел в первом эпизоде. Может, он появлялся и во втором, но он его не заметил.

Следующие эпизоды подтвердили его подозрения.

Анна Лу с родителями на пикнике в горах – белый внедорожник припаркован рядом с другими автомобилями. Анна Лу выходит из дому со своими братишками – белый внедорожник снова стоит у бровки в нескольких метрах.

Изображения сменяли друг друга. Фогель повернулся и вгляделся в лицо мальчика, который целиком сосредоточился на экране компьютера. Сейчас экран его хорошо освещал. Следя за Анной Лу, он заметил одну вещь.

Он заметил, что он не единственный за ней следит.

Съемку он вел с такого расстояния, что увидеть лицо сидящего за рулем человека или прочесть номер машины было невозможно. Конечно же, на более совершенной аппаратуре кадры можно было увеличить. Однако Фогель был уверен, что в этом нет нужды.

– Ты ведь знаешь, кто это, правда?

Маттиа повернулся к полке, где стоял розовый плюшевый котенок, указал на него глазами и слабо кивнул.

Он знал.

23 февраля

Шестьдесят два дня после исчезновения

В ночи, после которой все навсегда переменилось, за окном висел морозный туман, и его неестественная белизна обволакивала все вокруг, но ночную тьму ему было не обмануть.

Калорифер в кабинете Флореса издавал тихое гортанное урчание, походившее на человеческий голос. Словно кто-то, находясь в другом измерении, пытался что-то сообщить.

Фогель прервал рассказ и сосредоточенно уставился на стену, где висели фотографии и благодарности в рамках.

Флорес заметил, что внимание полицейского привлекло чучело серебристой рыбы с красной полоской на спине.

– Oncorhynchus mykiss, – подсказал Флорес. – Известна также как радужная форель. Водится в Северной Америке и в некоторых странах на азиатском побережье Тихого океана. Много лет назад ее завезли в Европу, и здесь она водится в горных озерах. Для жизни ей нужна холодная, богатая кислородом вода.

Психиатр намеренно выстроил такую длинную тираду. Ему не хотелось насильно вытягивать сведения из Фогеля. Прежде всего, он должен стать посредником, взять на себя роль тропинки между человеком и его конфликтом с самим собой. Инстинкт подсказывал ему, что полицейский внутренне отодвинул от себя событие, произошедшее перед инцидентом на шоссе, и отчаянно пытается скрыть от себя самого, откуда у него на одежде чужая кровь.

Фогель оторвался от рыбьего чучела и продолжил.

– Средства массовой информации четко распределяют роли, – сказал он ни с того ни с сего. – Вот злоумышленник, а вот жертва. И жертву следует отгородить от всех возможных нападений или подозрений: она должна быть «чистой». Иначе возникает риск создать моральное алиби тому, кто причинил ей зло. Но бывает и так – и бессмысленно это отрицать, – что жертвы сами играют известную роль в том, что с ними произошло. Их вина ничтожна: невинные провокации, так, пустячки, мелочи, которые, повторяясь из раза в раз, вызывают реакцию. Я помню один случай, когда руководитель офиса во время работы намеренно коверкал имя своего подчиненного. Это происходило при всех, и начальник всегда преподносил это как шутку. Однажды утром сотрудник явился, как всегда, без опоздания, но с автоматическим пистолетом.

– То же самое произошло в случае с Анной Лу Кастнер? – спросил Флорес.

– Нет, – грустно отозвался Фогель.

– Спецагент, отчего бы нам не забыть на время эту историю и не сосредоточиться на том, что произошло сегодня вечером?

– У меня одежда в крови. Ну да… – вспомнил тот.

Флорес не мог напрямую спросить, чья это кровь, тут надо было подойти к вопросу постепенно.

– Было бы очень важно узнать, где вы находились перед аварией и куда направились потом.

Фогель силился вспомнить:

– Я ехал к дому Кастнеров… Да, мне надо было вернуть залог.

Он опустил глаза на браслет, который носил на руке.

– А почему в такой поздний час?

Фогель опять задумался.

– Я должен был с ними поговорить, сказать им кое-что…

На этом месте воспоминание угасло в его мозгу.

– Кое-что?

– Да, но…

Флорес подождал, пока память не разблокируется. Он вовсе не был уверен, что Фогель притворяется. С его точки зрения, существовало какое-то препятствие, мешавшее спецагенту вытащить из памяти все, что там находилось. Что же такое важное он должен был вернуть Кастнерам? У психиатра сложилось впечатление, что, как бы то ни было, ему все равно придется выслушать рассказ о том, что происходило несколько месяцев назад. Он попытался побудить Фогеля начать рассказ с того времени.

– Вы действительно искали саму Анну Лу или думали, что она мертва, и разыскивали только ее тело, которое могло служить доказательством и помочь изобличить убийцу?

Фогель слабо улыбнулся, явно соглашаясь.

– Так почему бы не сказать сразу? Зачем лелеять пустые надежды?

Похоже, Фогель молча раздумывал.

– Во время недавних исследований на вопрос, какова цель полицейского расследования, большинство опрошенных ответили: «Поймать виновного». И крайне редко кто-либо утверждал, что целью расследования было установить истину, – добавил Флорес.

Фогель выпрямился в кресле.

– Понимаете, о чем я говорю? Истина никому не нужна.

– Как вы думаете, почему? – спросил агент.

Полицейский на миг задумался.

– Потому что поимка преступника создает иллюзию безопасности и нам этого достаточно. Но есть и другой ответ: потому что истина нас втягивает и делает соучастниками.

Фогель попытался высказаться яснее:

– Вы замечали, что СМИ и общественное мнение, то есть мы все, думают о том, кто повинен в преступлении, не как о человеке? Будто он представитель какой-то иной расы, которой дана особая власть: вершить зло. Сами того не замечая, мы делаем из него… героя. – Он с волнением выделил последнее слово. – На самом же деле преступник – существо заурядное, лишенное творческих порывов, неспособное выделиться из общей массы. И если мы с этим согласимся, то должны будем признать, что он похож на нас.

Фогель был прав. Флорес бросил быстрый взгляд на обтрепанный уголок старой газеты, валявшейся в общем бедламе на письменном столе. Психиатр точно знал, с какого дня она там лежит, и прекрасно помнил, почему он до сих пор ее не выбросил.

На обложке стояло имя.

Имя чудовища дома Кастнеров.

За дни, недели и месяцы, прошедшие с того дня, на газету навалился слой бумаг и папок с историями болезней. Такова уж судьба злободневной информации: быть похороненной заживо. В конечном итоге мы все стремимся забыть, сказал себе психиатр. Особенно ему не хотелось вспоминать душераздирающий плач Марии Кастнер, который со временем превратился в тихий, почти неслышный стон. Флорес отдельно наблюдал всю семью в период, когда на них обрушилось горе. Он боролся с замкнутым молчанием Бруно Кастнера, пытался предотвратить постепенное разрушение психики Марии. И это ему удавалось, пока братство было согласно. А потом его медленно оттеснили от семьи.

– Спецагент Фогель, вы только что говорили, что сегодня вечером ехали к Кастнерам с каким-то известием, но не помните с каким.

– Именно так.

– Но неужели вы забыли, что в этом доме давно уже никто не живет?

Это известие поразило Фогеля, как мощный удар в челюсть.

– Вы не могли этого не знать, – продолжал психиатр. – Так в чем же дело? Вы забыли?

Фогель немного помолчал, а потом произнес вполголоса, как предупреждение:

– Здесь есть что-то скверное, злое…

И Флорес содрогнулся, когда он посмотрел ему в глаза.

– В ваши жизни просочилось нечто пагубное, – продолжал полицейский. – И Анна Лу стала дверью, впустившей это зло. Чистая, наивная девочка: идеальная жертва на заклание… Но то, что кроется за ее исчезновением, гораздо страшнее и отвратительнее.

Фогель покачал головой:

– Спасаться слишком поздно. Это нечто уже поселилось здесь и уходить не собирается.

В этот миг внезапный сильный удар заставил их разом обернуться к окну. Обоих ужаснуло то, что за окном вообще ничего не было видно. Словно их слова разбудили призрак, обитавший в тумане, и он, разгневавшись, ринулся на них, чтобы заставить замолчать.

Флорес встал с кресла, подошел к окну и распахнул обе створки, чтобы посмотреть, в чем дело. Ничего не понимая, он огляделся вокруг, и ледяной туман коснулся его лица. Потом возле водосточного желоба он увидел какое-то темное пятно.

Это был ворон.

Он, видно, проснулся посреди ночи и, приняв свет в окне за дневной, устремился в полет. А потом потерял ориентир и разбился об оконное стекло.

Вороны обычно становились первыми жертвами ночных туманов, их десятками находили в полях и на дорогах.

Флорес видел, что птица еще шевелится, клюв ее слабо дрожал. Она словно пыталась что-то сказать, но вскоре затихла навсегда.

Психиатр закрыл окно и снова уселся напротив Фогеля. В течение нескольких секунд оба не произнесли ни слова.

– Как я уже вам сказал, после всего, что произошло, я полагал, что мы вас больше здесь не увидим, – сказал Флорес.

– Я тоже так думал.

– Следствие обернулось бедой, верно?

– Верно, – согласился Фогель. – Но так случается.

Если Флорес хотел знать, зачем полицейский поехал в Авешот в этот холодный туманный вечер, ему надо было вынудить его посмотреть в глаза собственным призракам.

– Вы полагаете, что вашей вины в этом нет?

– Я всего лишь выполнил свою работу.

– И что это была за работа?

– Простая и ясная: доставить удовольствие публике, – с деланой улыбкой произнес спецагент Фогель. – И прибавил уже серьезно: – Доктор, нам всем нужно чудовище, монстр. Нам всем необходимо почувствовать, что мы лучше других. – Он вспомнил человека в белом внедорожнике. – Я всего лишь дал им то, чего они хотели.

22 декабря

За день до исчезновения

– Первое правило любого великого романиста –копировать. Не все это признают, но все вдохновляются либо своими предыдущими произведениями, либо текстами другого автора.

Лорис Мартини внимательно оглядел класс, пытаясь понять, обращают ли на него внимание если не все ученики, то хотя бы большинство. Кто болтал, кто смеялся, и стоило ему отвернуться, как мальчишки начинали кидаться бумажными шариками, думая, что он ничего не замечает. Учитель во время урока предпочитал не садиться, а расхаживать между партами. По его мнению, это активизировало внимание учеников.

Настроение в это утро было тоскливое. Как всегда в последний день перед рождественскими каникулами. Школьные двери вот-вот закроются на пару недель, и ученики уже чувствовали себя на воле. Надо было что-нибудь придумать, чтобы они встряхнулись и начали слушать.

– И еще одно, – сказал он тогда. – Успех произведения определяют вовсе не герои. Забудьте на минуту о литературе и вспомните ваши компьютерные игры… Что вам особенно нравится делать, когда вы играете?

Вопрос явно пробудил интерес. Первым высказался как раз тот, что кидался бумажными шариками.

– Крушить все подряд! – с энтузиазмом заявил он.

По классу прокатился хохот.

– Хорошо, – подбодрил его Мартини. – А еще?

– Еще убивать, – включился еще один из мальчишек.

– Отличный ответ. А почему тебе нравится убивать в виртуальном пространстве?

Тут подняла руку Присцилла, самая хорошенькая из девочек. Мартини указал на нее, приглашая высказаться.

– Потому что в реальности убивать запрещено.

– Молодец, Присцилла! – похвалил ее учитель.

Она потупилась и улыбнулась, словно ей сделали бог весть какой комплимент. Один из мальчишек тотчас же передразнил ее слащавую ужимку, а она в ответ показала ему средний палец.

Мартини мог считать себя удовлетворенным: ему удалось их расшевелить.

– Видите ли, зло является настоящим двигателем любого повествования. Ни фильм, ни роман, ни игра, где все благополучно, не будут интересными. Запомните: историю творят отрицательные герои.

– Хорошие и правильные никому не нравятся, – вмешался Лукас.

В школе он славился плохими оценками, особенно по поведению, и татуировкой в виде черепа за ухом. Может, он почувствовал себя вроде как вызванным в суд, а поскольку хорошие мальчики никому не нравились, то он получил наконец возможность отыграться.

Всякий раз, когда учитель добивался пусть минимального результата в классе, его охватывало странное чувство. Он был доволен. Трудно объяснить, что означало прийти к такому результату для человека, который всегда казался скромником. Но для учителя, для Лориса Мартини, это было нетрудно. В этот момент он был уверен, что заронил в их головы определенную идею. И она уже никуда не денется. Знания – да, знания могут забыться, но развитие мысли, которая спонтанно возникла в мозгу, движется иными путями. Она пребудет с ними на всю оставшуюся жизнь, даже загнанная в дальний уголок мозга, а потом вдруг всплывет, когда в ней возникнет надобность.

Историю делают отрицательные герои.

И это не только литература. Это жизнь.

Когда его коллеги говорили о классе, они часто пользовались выражениями типа «человеческий материал», имея в виду учеников. Они были склонны жаловаться на ребят или требовать железной дисциплины, нарушить которую всегда было легче легкого. В его первый школьный день многие из них предупреждали его, что бесполезно ожидать каких-то достижений, ибо средний уровень учащихся резко упал. Мартини был вынужден признать, что в начале учебного года не питал особых надежд на какую-то «отдачу» от своего «человеческого материала». Но шли недели, и он нашел способ пробить брешь в их недоверии. А потом постепенно они начали ему доверять.

В Авешоте существовали два типа ценностей. Вера и деньги. Несмотря на то что многие семьи принадлежали к религиозному братству, дети поднимали на смех первую ценность и весьма чтили вторую.

В любых спорах деньги были для них весомым аргументом. Взрослые, разбогатевшие благодаря горнодобывающей компании, хвастались своим благополучием, разъезжая в мощных автомобилях и покупая дорогие часы. Молодежь ими восхищалась и уважала их, но сочувствовала и той части населения, которая не могла себе позволить такую роскошь, ведь к этой категории часто принадлежали их родители.

Местом, где разница между двумя социальными категориями, разделявшими Авешот, проявлялась яснее всего, была школа. Дети из состоятельных семей одевались по последней моде и выставляли напоказ сногсшибательные гаджеты, начиная с последних моделей смартфонов. Довольно часто все это становилось источником напряженности. Дело доходило до потасовок во дворе: слишком укоренилась привычка с презрением относиться к тем, у кого нет привилегий. Случались и кражи.

А потому, когда Мартини предстал перед классом в вельветовом пиджаке с протертыми локтями, в бумазейных брюках и старых, стоптанных ботинках, это вызвало у учеников взрыв веселья. Он понял, что, с их точки зрения, уважения недостоин. И должен был признать, что на какой-то миг ощутил себя неадекватным, несоответствующим. Словно сорок три года своей жизни он потратил напрасно, преследуя ложную цель.

– Я не стану давать вам задание на каникулы.

Класс взорвался воплями восторга.

– Отчасти потому, что вы его все равно не выполните, и я это знаю, – прибавил он под хохот ребят. – Но мне бы хотелось, чтобы в перерывах между битьем витрин или ограблением банков вы прочли хотя бы одну книгу из этого списка.

Он взял с кафедры листок и показал всем. Класс недовольно загудел.

Только один из учеников не произнес ни слова.

Он сидел в последнем ряду, низко склонившись над партой, и что-то черкал в толстой тетради, которую всегда таскал с собой вместе с видеокамерой. Этот мальчик жил в своем мире и никого туда не впускал, даже одноклассников, которые, по существу, держали его на расстоянии. Мартини не однажды пытался проникнуть в этот мир, но всякий раз получал отпор.

– Маттиа, ты согласен прочесть хотя бы одну книгу за эти две недели? – попробовал он вызвать парня на разговор.

Тот на миг оторвался от тетради и снова погрузился в себя, ничего не ответив.

В этот момент прозвенел звонок, возвещая конец уроков.

Маттиа быстро собрал свой рюкзачок, вытащил скейт, который держал под партой, и первым вышел из класса.

Мартини в последний раз обратился к ученикам, перед тем как распустить их на каникулы:

– Желаю вам хорошо провести Рождество… и не наделать за это время больших разрушений.

В школьных коридорах царила невообразимая суматоха: ученики спешили скорей выскочить из школьного здания. Они неслись вскачь, огибая, как препятствие, Мартини, который двигался неспешным шагом, перекинув через плечо зеленую сумку на ремне. Вид у него был, как обычно, рассеянный. Вдруг он услышал, что его кто-то зовет:

– Синьор Мартини!

Он обернулся и увидел Присциллу. Широко улыбаясь, она шла ему навстречу. Мартини подумал, что, если бы не зеленая парка, которая была ей велика, и не эти ужасные башмаки на платформе, чтобы казаться выше ростом, Присцилла смотрелась бы очень изящной. Он замедлил шаг, чтобы дождаться ее.

Присцилла его догнала.

– Я хотела сказать вам, что уже выбрала роман, чтобы прочесть на каникулах, – заявила она с явно излишним энтузиазмом.

– В самом деле? И что за роман?

– «Лолита».

– И почему твой выбор пал именно на эту книгу?

Мартини ждал, что она скажет, что героиня, по сути, чем-то похожа на нее. Но она сказала:

– Потому что мама этого не одобрит.

Услышав такую аргументацию, Мартини улыбнулся. Книги тоже расценивались как протест.

– Что ж, тогда хорошего чтения.

Он попробовал быстро уйти, потому что давно заметил, что Присцилла по нему вздыхает, да и одноклассники это замечали. Поэтому он старался при людях особенно с ней не разговаривать, чтобы никто не подумал, что он дает ей какие-то авансы.

– Подождите, учитель, еще одно… – Девочка выглядела смущенной. – Вы знаете, что завтра меня будут показывать по телевизору? Я буду вытаскивать номера на благотворительной лотерее нашего братства… Правда, это всего лишь местный канал, но с чего-то ведь надо начинать?

Присцилла не раз говорила, что хочет стать знаменитой. То она хотела попасть в реалити-шоу, то стать певицей. В последнее время она вбила себе в голову, что будет актрисой. Ясного представления о том, как добиться успеха, у нее не было. Скорее всего, эта мечта была для нее своего рода просьбой о помощи, она таким образом сообщала всем, что хочет сбежать из Авешота. А на самом деле, вполне возможно, пройдет несколько лет, и она встретит какого-нибудь беспутного парня, и он бросит ее, беременную, доживать оставшиеся годы здесь. Ведь в сущности, то же самое произошло и с ее матерью. Мартини разговаривал с ней только однажды, на встрече учителей с родителями. Она смотрелась точной копией дочери, только старше. Лет на пятнадцать. Но у матери вокруг глаз уже залегли глубокие морщины, а во взгляде сквозила неодолимая печаль. Мартини вспомнил, что тогда ему на память пришла королева бала, которая, как была, в диадеме и со скипетром, осталась одна танцевать в опустевшем зале, когда свет погас и все уже разошлись по домам. Присцилла была очень похожа на мать. Насколько он знал, она пользовалась шумным успехом у мальчиков и сплетен о ней ходило немало. Он читал фразы, адресованные ей и ее матери, на стенах мужского туалета в школе.

– А с кем-нибудь еще ты говорила о желании играть на сцене?

Присцилла скорчила гримаску:

– Мама наверняка будет против, потому что в братстве ей вбили в голову, что в актрисах нет ничего хорошего. Она сама в молодости пробовала стать моделью. Ведь это несправедливо – запрещать мне осуществить мою мечту только потому, что не удалось осуществить свою.

Да уж, это действительно несправедливо.

– Надо учиться, заниматься декламацией, может быть, это ее убедит.

– Так, значит, по-вашему, я достаточно красива, чтобы пробиться?

Мартини укоризненно покачал головой:

– Я в университете ходил на театральные курсы.

– Тогда вы сможете со мной позаниматься! Прошу вас! Прошу вас! Прошу вас!

Глаза девочки заблестели от возбуждения. Сказать ей «нет» было просто невозможно.

– Хорошо, – согласился Мартини. – Но только ты должна очень много заниматься. Иначе все это – впустую потраченное время.

Присцилла сняла рюкзачок и положила его на пол.

– Вы не пожалеете, – сказала она, отрывая уголок тетрадного листа и что-то на нем царапая. – Это номер моего мобильника. Вы мне позвоните?

Мартини кивнул и улыбнулся. Он видел, как она упорхнула прочь, счастливая.

– С Рождеством, проф!

Он посмотрел на листок с номером, написанным розовой шариковой ручкой. Она еще и сердечко пририсовала. Он сунул листок в карман и пошел к выходу.

На площади перед школой было полно ребят, остановившихся поболтать и посмеяться, а вокруг них роем кружили скутеры. За рулем одного из них сидел задира Лукас. Пока Мартини рылся в сумке, разыскивая ключи от машины, мальчишка подъехал к нему, обдав презрением, и бросил через плечо:

– Когда же вы наконец поменяете свою колымагу, проф?

Его приятели загоготали. Но Лорис Мартини уже научился не обращать внимания на провокации Лукаса. Когда-то они крупно поссорились, и теперь ученик ему мстил.

– Как только выиграю в лотерею, – ответил учитель в тон шутке.

А потом наконец, нашарив ключи на дне сумки с ремнем, разблокировал дверцы своего старого белого внедорожника.

Двадцать второе декабря было самым коротким днем в году. Когда Мартини приехал домой, уже начало смеркаться.

Он шагнул через порог и сразу ее увидел. Она сидела в плетеном кресле у окна, ноги накрыты пледом, в руках книга. Видно, так и задремала.

В закатном свете Клеа была так хороша, что у него защемило сердце.

Солнце окрасило в огненный цвет ее каштановые волосы, половина лица оставалась в тени, как на картине. Ему захотелось подойти и поцеловать ее в полуоткрытые губы. Но жена спала так безмятежно, что он не отважился ее разбудить.

Он поставил сумку на деревянный пол и уселся на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх. Сложив ладони под подбородком, он любовался женой. Они были вместе уже двадцать лет и знали друг друга еще с университета. Она изучала право, он литературу.

– Будущие судьи и адвокаты не водятся с теми, кто считает литературу единственным способом поведать о мире, – заявила она ему при первой встрече.

Она сдвинула на лоб очки в темной оправе, и ему подумалось, что они тяжеловаты для ее красивого лица. Джинсовый комбинезон, красная футболка с логотипом университета и драные белые теннисные туфли. Перед собой она держала охапку книг, прижимая их к груди, и время от времени сдувала со лба непокорную челку. Они стояли в парке, окружавшем университетский кампус, был погожий весенний день. Серый спортивный костюм Лориса насквозь пропотел: Мартини только что закончил пятничную баскетбольную тренировку. Он издалека засек девушку, возвращавшуюся к себе, и бросился бежать, чтобы перехватить ее прежде, чем она войдет в женский спальный корпус. Мокрый и взъерошенный, он оперся рукой о кирпичную стену. Хотя он и был намного выше ее, Клеа ничуть не испугалась. Она абсолютно серьезно смотрела на него, словно собиралась бесстрашно высказать ему в лицо все, что о нем думала.

Будущие судьи и адвокаты не водятся с теми, кто считает литературу единственным способом поведать о мире… Вначале он решил, что это шутка, что-то вроде любовной перепалки.

– Разумеется, но это, однако, не мешает будущим судьям и адвокатам регулярно питаться, – парировал он с улыбкой.

Она смерила его подозрительным взглядом, в котором чувствовалось скрытое предостережение. «Неужели этот тип думает, что меня так легко затащить в постель?» И Лорис услышал, как с мрачным скрипом рушится его эго.

– Благодарю, но я регулярно питаюсь одна, – ответила она, отвернувшись.

Потом быстро взбежала по ступенькам и исчезла в корпусе.

Он застыл от удивления и разочарования. Да кем себя вообразила эта спесивая девчонка? Они познакомились несколько дней назад на какой-то студенческой вечеринке с вином и черствыми тартинками, которую устраивали ребята с факультета естественных наук. Он сразу ее заприметил. На ней был черный свитер, а волосы она забрала в хвост на затылке. Весь вечер он искал повод подойти к ней. Но случай представился сам собой, когда она заговорила с каким-то парнем, с которым Лорис был когда-то знаком. Он даже не помнил его имени: то ли Макс, то ли Алекс, какая разница? Он с извинениями подошел поздороваться, в надежде, что будет представлен девушке. Парень был явно недоволен: может, тоже имел на нее виды. Кончилось тем, что он ушел, оставив Лориса заглаживать неловкость от их диалога, который девушке пришлось выслушать.

– Меня зовут Лорис, – выпалил он, протянув ей руку, словно боялся, что она может убежать.

– Клеа, – ответила она, нахмурив брови.

Этот жест с годами станет таким знакомым и близким: смесь любопытства и недоверия. Наверное, так смотрят приматы в зоопарке, когда на них глазеет публика. Но в тот момент Лорису это показалось неотразимым.

Времени терять он не стал, и между ними завязался обычный при первом знакомстве разговор: на каком ты факультете, откуда приехала, что думаешь делать после университета. Потом он принялся нащупывать общие интересы, хоть одну ниточку, с которой можно было бы начать выстраивать отношения. Он уже успел составить о ней представление: очень красива, но достаточно горда, чтобы не спекулировать своей красотой; умна, но не стремится при этом никого унизить; терпима, прогрессивна и чрезвычайно, до надменности, независима.

И он пришел к выводу, что при таком раскладе единственное, что их может объединять, – это баскетбол.

Он, естественно, повернул разговор на игру и принялся рассуждать об игроках и защитниках. Клеа знала статистику счета баскетбольных матчей, и в том, что касалось университетского чемпионата, для нее секретов не было.

Они проговорили весь вечер, и Лорису даже удалось пару раз ее рассмешить. Теперь он был уверен, что пригласить ее погулять не составит проблемы, но не хотел переборщить. В другой раз, сказал он себе. С этой девушкой спешить нельзя.

Но такого исхода дела, как на крыльце женского спального корпуса, он не ожидал. Она его просто уничтожила своей холодностью и почти что отвращением. Да что там почти – точно отвращением.

Все это ему было трудно переварить. Все последующие дни отказ не шел у него из памяти. Он то и дело встряхивал головой то с удивлением, учитывая абсурдность ситуации, то с откровенным гневом. Но незаметно крохотный червячок все-таки заполз ему в мозг, устроился там, выкопав ямку, и образовалась пустота, которая требовала, чтобы ее заполнили.

Забыть девушку он не мог.

Тогда он принял самое безумное в своей жизни решение. В большом магазине он купил синий костюм, белую рубашку и неописуемый красный галстук. Сумму, никак не соотносившуюся с его бюджетом, он потратил на букет красных роз, грива непокорных волос была зачесана назад. Ровно в девять утра он явился к аудитории, где изучали сравнительное гражданское право. И стал ждать. Когда кончилась лекция и в коридор рекой хлынули студенты, Лорис не позволил сбить себя с ног. Он стоически выдержал напор, дожидаясь только одного взгляда. А когда дождался, Клеа сразу поняла, что он здесь торчит из-за нее. Она без колебаний пошла ему навстречу.

Лорис очень серьезно протянул ей цветы:

– Ты разрешишь пригласить тебя поужинать?

Она взглянула на приношение, потом внимательно, наморщив лоб, оглядела его. В первый раз взмыленный после тренировки парень небрежно бросил ей приглашение таким тоном, будто положительный ответ сам собой разумелся. Но теперь Лорис счел своим долгом дать ей понять, что уважает ее и очень хочет с ней встречаться, рискуя даже тем, что она поднимет его на смех. Лицо Клеа осветилось улыбкой.

– Конечно, – сказала она.

Сейчас, вспоминая эту сцену и глядя, как она спит, а закатное зимнее солнце ласково освещает ее лицо, Лорис Мартини подумал, что уже давно не видел у нее на губах такой улыбки. И от этой мысли ему стало больно.

Они приехали в долину шесть месяцев назад. О переезде заговорила она. В Авешоте ему предложили место, и они поехали, особенно не раздумывая. Он не был уверен, что маленькое горное местечко подходит для того, чтобы все начать сначала, но ничего не поделаешь. Клеа определяла причину отъезда и устанавливала место, но теперь Мартини боялся, что счастливой она так и не стала. Он присматривался к ней издали, пытаясь разглядеть нечто, ускользнувшее от внимания. Может быть, все произошло слишком быстро. А может быть, они просто сбежали от чего-то.

Отчего-то, сказал он себе. Былонечто. И в этомнечтовсе дело.

Клеа начала просыпаться. Сначала приоткрыла глаза, потом выронила книгу, которую держала на коленях, и раскинула руки, потягиваясь. И вдруг посреди движения застыла, заметив его.

– Эй! – приветствовала она мужа, еле заметно улыбнувшись.

– Эй! – отозвался он, не вставая с лестницы.

– Ты давно тут сидишь?

– Только что вошел, – соврал он. – Не хотел тебя тревожить.

Клеа откинула плед и посмотрела на часы:

– Ого! Я хорошо поспала. – Потом стиснула руки на груди. – По-моему, у нас стало холодно.

– Может, отопление еще не включили.

На самом деле сегодня утром он перевел таймер на два часа вперед. Они только что оплатили последнюю квитанцию.

– Я узнаю, в чем дело, а пока растоплю камин, – сказал он, вставая со ступеньки. – Моника не появлялась?

– Думаю, она наверху, в своей комнате, – ответила Клеа, и на ее лице появилось озабоченное выражение. – В ее возрасте не годится так часто уединяться.

– А ты какая была в ее возрасте? – спросил он, чтобы разрядить обстановку.

– У меня были друзья.

Вопрос явно задел Клеа за живое.

– А я был весь в прыщах и все время проводил, бренча на гитаре. А знаешь, когда я научился играть, ребята меня как-то сразу приняли.

Клеа ему не поверила. Она действительно тревожилась за дочь. «Нехорошо это», – задумчиво сказала она самой себе.

– Как думаешь, может, она что-то от нас скрывает?

– Может быть, но не думаю, что это серьезно, – ответил Мартини. – В шестнадцать лет иметь тайны – дело естественное.

23 декабря

День исчезновения

В шесть утра было еще темно.

Мартини проснулся сразу. Жена и дочь еще спали. Он приготовил себе кофе и теперь смаковал его стоя, опершись на обеденный стол и наслаждаясь горячим напитком и уютным светом лампы, висевшей над столом. Он пил медленно, погрузившись в свои мысли. Оделся он как для похода в горы – в теплую спортивную одежду и горные ботинки. Накануне вечером он предупредил Клеа, что пойдет побродить по горным тропам.

Из дому он вышел около семи. На улице было холодно, но приятно. Морозный воздух пощипывал кожу, запахи леса стекли в долину, ненадолго вытеснив вонючие испарения, идущие от карьеров горных разработок. Он загрузил рюкзак во внедорожник и тут услышал, что его кто-то зовет.

– Эй, привет, Мартини!

С другой стороны улицы ему махал рукой сосед. Лорис тоже помахал ему. Одевисы сразу подружились с ним и Клеа. Оба, и муж и жена, были их ровесниками, а вот дети – гораздо младше Моники. Насколько понял Мартини, глава семьи занимался строительством, но, как говорили, капитал он сколотил, продав свой участок земли под разработки. К ним относились хорошо. Он держался слегка высокомерно, но, в сущности, был безвреден. А его жена смотрелась этакой безукоризненной недотрогой, просто ожившей рекламой образцовой домохозяйки пятидесятых годов.

– Куда это ты собрался?

– Поднимусь потихоньку наверх, а дальше пешком по восточному склону. Я там ни разу не был.

– Черт возьми! В следующий раз пойду с тобой. Вот только сброшу несколько кило, – рассмеялся сосед и похлопал себя по заметному животику. – А я сегодня решил вывезти погулять весь выводок.

Он показал на распахнутый гараж и стоящий в нем синий «порше». Это была одна из его последних дорогих игрушек. Одевис любил тратить деньги и хвастаться покупками.

– Может, в следующий раз и я к тебе присоединюсь, – ответил Мартини.

Сосед снова рассмеялся:

– Ну как, на Рождество договорились?

– Конечно.

– Будем рады, если вы к нам придете.

Клеа приняла приглашение, не посоветовавшись с ним, но Мартини не стал возражать. Жена целыми днями сидела дома, и не было ничего удивительного в том, что ей хотелось в компанию, пообщаться. К тому же ему казалось, что Одевисы тоже ищут себе новых друзей, может, отчасти потому, что, при их новом статусе, в отношениях со старыми наступило охлаждение.

– Ну, пока, хорошей прогулки, – сказал сосед, направляясь к своему «порше».

Учитель снова помахал рукой и поспешил усесться в старенький белый внедорожник, который намотал уже много километров и начал подавать признаки старения: под днищем возникала сильная вибрация, а при резком старте из выхлопной трубы вырывался клуб дыма.

Вернулся он, когда уже стемнело. Как только он открыл дверь, его сразу окутал неповторимый запах супа и жаркого. Было уже почти восемь часов, и этот аромат возвещал заслуженную награду за полный трудностей день.

– Это я! – громко возвестил он, но ему никто не ответил.

В коридор проникал свет из кухни, и громко шумела вытяжка. Наверное, поэтому Клеа его не услышала. Мартини поставил на пол рюкзак и снял ботинки, чтобы не запачкать пол. Он был весь в грязи, а левая рука, забинтованная кое-как тем, что под руку попалось, все еще кровила. Он спрятал руку за спину и босиком пошлепал в кухню.

Как он и думал, Клеа полностью сосредоточилась на плите и кастрюлях, время от времени бросая взгляд на маленький телевизор, висевший на стене. Мартини подошел к ней сзади и тихо, чтобы не напугать, сказал:

– Привет!

Клеа на секунду отвернулась от плиты.

– Привет, – отозвалась она и снова уставилась в телевизор. – Что-то ты поздно.

Фраза была брошена просто так, без намека на упрек. На самом деле жена думала о другом.

– Я звонила тебе на мобильник весь вечер, но ты не отвечал, – прибавила она.

Мартини порылся в кармане куртки и вытащил мобильник. Экран погас.

– Должно быть, разрядился в горах, а я не заметил. Прости.

Клеа его не слушала. И голос у нее изменился. По голосу сразу было заметно, когда она чем-то озабочена или взволнована. Он подошел к ней и легонько поцеловал в шею. Она протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но продолжала смотреть на экран.

– В Авешоте пропала девочка, – сказала она, показав рукой на телевизор, где шли новости.

Шум вытяжки заглушал голос диктора.

Мартини высунулся из-за плеча жены и тоже взглянул на экран.

– Когда пропала?

– Несколько часов назад, уже вечером.

– Ну, может, рано еще утверждать, что она пропала, – произнес он, чтобы успокоить жену.

Клеа обернулась и с тревогой на него посмотрела:

– Ее уже ищут.

– Ну, могла же она просто куда-то выйти. Может, она поругалась с родителями.

– Не похоже, – отозвалась она.

– Подростки в этом возрасте часто сбегают из дома. Я-то знаю, я с такими сталкиваюсь постоянно. Вот увидишь, вернется сразу, как только кончатся деньги. Ты все принимаешь слишком близко к сердцу.

– Она ровесница нашей Моники.

И до Мартини дошло, в чем причина страха. Он обнял жену, притянул ее к себе и нежно, как умел только он один, зашептал:

– Послушай, ведь это только сообщение местного канала. Если бы случилось что-то серьезное, об этом говорили бы по всем каналам.

Клеа, казалось, немного успокоилась.

– Может быть, ты и прав, – согласилась она. – Но девочка училась в твоей школе.

В этот момент на экране появилась фотография рыжеволосой девочки с веснушками. Мартини вгляделся в изображение и покачал головой:

– Она не из моего класса.

– Ой, где это ты так?

Учитель забыл о завязанной руке, и Клеа ее заметила.

– Да так, ничего серьезного.

Она внимательно осмотрела пораненную ладонь:

– Но похоже, ты потерял много крови.

– Я поскользнулся на гребне, схватился за острую ветку, торчавшую из земли, и порезался. Но порез неглубокий, ничего страшного.

– Почему ты сразу не пошел в травмопункт? Может, нужно зашить.

Мартини отнял руку:

– Да ничего не надо зашивать. Это пустяк, успокойся. Сейчас промою рану, наложу свежую повязку, и, вот увидишь, само заживет.

Клеа сложила руки на груди и мрачно на него взглянула:

– Упрямый, как всегда. Никогда не сделаешь, как тебе говорят.

Мартини повел плечами:

– Потому что, когда ты сердишься, ты делаешься еще красивее.

Клеа покачала головой и, вместо того чтобы сделать выговор, улыбнулась:

– Иди, сначала вымойся. Воняешь, как горный козел.

Учитель поднес к виску порезанную руку и отчеканил:

– Есть!

– И поторопись, ужин готов, – крикнула ему вслед Клеа, пока он шел в ванную.

В гостиной оба молча глядели друг на друга, а ужин тем временем остывал на столе.

– Сейчас я поднимусь наверх и ей задам, – с угрозой заявила Клеа.

Учитель ласково погладил жену по руке:

– Оставь, она скоро сама спустится.

– Я ее звала двадцать минут назад, а потом ты поднимался и стучал ей в дверь. Я уже устала дожидаться.

Он чуть не сказал, что тем самым она сделает только хуже, но побоялся вмешиваться в деликатные отношения матери и дочери. Клеа и Моника нашли только им одним понятный способ общения. Часто они ссорились, и иногда по сущим пустякам. Но в большинстве случаев достигали молчаливого перемирия: обе были изрядные гордячки, но дальше надо было как-то продолжать жить под одной крышей.

Они услышали, как открылась дверь в комнату дочери и по лестнице зазвучали ее шаги. Моника появилась, завернувшись в просторный кардиган, вся в черном, включая черную подводку для глаз, из-за которой ее обычно мягкий взгляд приобрел злобное выражение. Может, она этого и добивалась, подумал Мартини. Он объяснял жене, что у дочери переходный период, но Клеа возражала, что уж больно этот период затянулся.

– Она смотрится как вдова, я этого просто вынести не могу, – говорила она.

Обе были очень похожи, и не только внешне. У младшей Мартини находил те же повадки, какими старшая отличалась в юности, тот же подход к миру, к жизни.

Моника уселась за стол, не удостоив родителей взглядом. Голова низко опущена, челка падает на лоб, как специально задуманный защитный экран. И это молчание… Не просто молчание, а молчаливый вызов.

Мартини разрезал мясо и разделил на порции, последний кусок оставив себе. При этом он старался вовремя остановить Клеа, чтобы та не влезла со своими нахлобучками, но, судя по выражению ее лица, она была готова вот-вот взорваться.

– Как прошел день? – спросил он у дочери, стараясь предотвратить ссору.

– Как обычно, – последовал лаконичный ответ.

– Я слышал, вам устроили неожиданный опрос по математике.

– Ага.

Моника водила вилкой по тарелке, гоняя еду с одного края на другой и кладя в рот крошечные кусочки.

– Тебя спрашивали?

– Да.

– И какая оценка?

– Шестерка.

Она лениво растянула слово, и это была явная провокация, как и демонстративное молчание и односложные ответы.

Мартини не собирался ее упрекать. При обсуждении переезда в Авешот она была единственной, чей голос не учитывался. Они ей даже толком не объяснили, почему переезжают. У Моники не было другого выбора, кроме как следовать непонятному и абсурдному решению родителей, но ей хватило хитрости понять, что за это бегство почему-то расплачивается она.

Нечто, вспомнилось Мартини.

– Ты бы поискала себе какое-нибудь занятие, Моника, – начала Клеа. – Нельзя же весь вечер торчать в своей комнате.

Мартини видел, что дочь не отвечает, но жена не унималась:

– Займись хоть чем-нибудь. Пойди покатайся на коньках, запишись в спортивную секцию, выбери себе музыкальный инструмент.

– И кто будет оплачивать занятия?

Моника оторвалась от тарелки и буквально пригвоздила мать взглядом. Но Мартини знал, что обвинение относилось к нему.

– Мы что-нибудь придумаем, верно, Лорис?

– Конечно.

Однако его ответ не особенно обнадеживал. Моника была права, с его зарплатой они не могли себе это позволить.

– Но ты не можешь все время сидеть в одиночестве.

– Я всегда могу пойти в общину. Там посещения бесплатны, – парировала она с убийственным сарказмом.

– Я хочу сказать, что тебе надо с кем-нибудь подружиться.

Моника стукнула кулаком по столу, и приборы звякнули.

– Представь себе, у меня были друзья! Но мне пришлось с ними расстаться.

– Ну… Ты быстро найдешь новых, – вывернулась Клеа.

Мартини заметил, что она чуть сдала позицию, словно не зная, что ответить.

– Я хочу обратно, хочу вернуться домой, – протестовала девочка.

– Хочешь ты этого или нет, но теперь наш дом здесь.

Слова были жесткие и решительные, но тон, которым их произнесла Клеа, выдавал ее слабину.

Моника вскочила из-за стола и ринулась вверх по лестнице к своей комнате. Немного погодя внизу услышали, как хлопнула дверь. Воцарилось короткое молчание.

– Она даже не доела, – сказала Клеа, поглядев на все еще полную тарелку дочери.

– Успокойся, я потом поднимусь и принесу ей что-нибудь.

– Не понимаю, откуда такая враждебность.

Однако Клеа прекрасно все понимала, Мартини был уверен. И был убежден, что в знак протеста дочь не притронется к еде, которую он ей принесет. Когда-то все было по-другому. Когда-то он мог утихомиривать стычки между матерью и дочерью, умел стать посредником. Он чувствовал себя всего-навсего странным тощим парнем, который живет под одной крышей с этими двумя женщинами, бреет себе физиономию, а не ноги, не кидается на всех по пустякам за отсутствием критических дней и не стремится всюду вставить свои пять грошей. С Моникой роль молчаливого, но понимающего отца всегда срабатывала. А теперь у них в семье что-то сломалось.

Но он был убежден, что ему все удастся исправить.

Он заметил, что Клеа вот-вот расплачется. Он всегда умел различать, когда слезы наворачивались у нее на глаза от нервного напряжения. Но сейчас это были слезы боли и страдания.

«Это, наверное, из-за той пропавшей девочки, – сказал он себе. – Она сейчас думает, что все это может случиться и с нашей дочерью, потому что она перестала ее понимать».

Мартини почувствовал себя виноватым. Потому, что он был простым учителем старших классов, потому, что зарплата у него была мизерная, потому, что он не мог предложить лучшей жизни двум женщинам, которых любил больше всего на свете, и, наконец, потому, что заточил свою семью в горах, в местечке под названием Авешот.

Клеа вернулась к еде, но по щекам ее побежали слезы. Мартини больше не хотел видеть ее в таком состоянии.

Да, он все исправит. Он поклялся себе, что снова расставит все по своим местам.

25 декабря

Два дня после исчезновения

В утро Рождества на улицах Авешота было полно народу. Казалось, все решили закупить подарки в последний момент.

Мартини бродил между стеллажами книжного магазина, разглядывая корешки романов и выбирая, что бы почитать в каникулы. У него накопилось много тетрадей на проверку, он опаздывал с заполнением характеристик за триместр, но не мог отказаться потратить немного времени на себя. На самом деле и дома накопилось много дел. Всякой мелочи, которую он постоянно откладывал, а теперь Клеа наверняка потребует, чтобы он все доделал. Например, решил вопрос с беседкой в саду. Когда они выбрали для переезда это место, жена мечтала о маленьком зеленом уголке за домом. Она хотела либо завести огородик, либо посадить розы. Старая беседка совсем развалилась, и Лорис убедил жену переделать ее в теплицу. На его беду, Клеа с энтузиазмом восприняла это предложение. Она надеялась, что он не станет дожидаться лета, чтобы довести дело до конца, а сделает все уже сейчас, зимой. Придется провести несколько часов на холоде, но оно того стоило: ведь тогда на лице у нее появится благодарная улыбка.

В этот момент он увидел, что в магазин зашла Клеа и принялась высматривать его между стеллажами. Он помахал ей рукой. В руке у нее был сверток, перевязанный лентой, глаза блестели.

– Ну что, нашла? – спросил он, когда она подошла ближе.

Она радостно кивнула:

– Как раз такие, как она хотела.

– Отлично, – похвалил он. – Ну, теперь она перестанет нас ненавидеть… Ну, по крайней мере, ненадолго.

Оба рассмеялись.

– А тебе что хотелось бы?

Он обнял ее:

– Я уже получил свой подарок.

– Ладно, к этому надо прибавить еще что-нибудь.

– Живу я тем, что у тебя беру, моя надежда, мука и отрада…[3]

– Хватит цитировать Шекспира к месту и не к месту, скажи лучше, что ты хочешь к Рождеству.

Мартини заметил, что улыбка исчезла с лица жены. Она что-то разглядывала у него за спиной. Он обернулся.

Неподалеку от них кассирша прикрепляла к стене за кассой листовку с портретом пропавшей девочки.

– Даже представить себе не могу, что чувствуют сейчас Кастнеры, – говорила она одной из покупательниц. – Столько часов провести, не зная, что случилось с их девочкой…

– Какая трагедия… – согласилась та.

Мартини осторожно взял жену за подбородок и повернул к себе:

– Давай уйдем?

Она кивнула, закусив нижнюю губу.

Немного погодя учитель стоял перед супермаркетом с полной тележкой всякой всячины. На рождественские подарки они потратили почти все его месячное жалованье. По его настоянию Клеа решилась заглянуть в магазин одежды, чтобы подыскать себе подарок. Он дожидался ее, надеясь, что она выйдет не с пустыми руками. А пока внимательно разглядывал забинтованную левую руку. Она ныла всю ночь, и в конце концов ему пришлось выпить обезболивающее, но заснуть так и не удалось. Сегодня утром он снова сменил повязку и понял, что нуждается в антибиотике, – похоже, рана инфицирована.

И тут он позабыл о руке, увидев вдалеке знакомое лицо.

На спинке скамейки рядом с киоском, торговавшим хот-догами, в окружении приятелей сидела Присцилла. Они явно скучали и вяло перекидывались шутками. Мартини долго наблюдал за своей самой хорошенькой ученицей. Она жевала жвачку и при этом ухитрялась еще грызть ногти. Один из мальчишек что-то сказал ей на ухо, и она насмешливо улыбнулась.

– Я пустила в ход все воображение, чтобы найти в этом магазине то, что мне действительно понравилось.

Это сказала Клеа, снова завладев вниманием мужа. Она торжествующе показала ему красный пакет:

– Та-дам!

– Что это?

– Шарф из тончайшей акриловой пряжи.

Мартини поцеловал ее в губы:

– Не сомневаюсь, что ты раскритикуешь даже тот подарок, что выбрала сама.

Клеа взяла его под здоровую руку и толкнула вперед тележку.

Она выглядела счастливой.

– Я всегда говорю: в делах очень важно уметь угадать момент.

Одевис разглагольствовал и одновременно шуровал кочергой в большом каменном камине, разжигая огонь. Лорис и Клеа сидели на белом диване в гостиной. У них под ногами лежал пушистый ковер, тоже белый, а рядом стоял стеклянный столик. За их спинами на большом столе еще громоздились остатки рождественского обеда и медленно догорали красные свечи. Огромная украшенная елка доставала почти до потолка. Все в этом доме выглядело богато и безвкусно.

– Скажу без ложной скромности, я всегда понимал, откуда приходят деньги, – подчеркнул сосед, чтобы усилить высказанную ранее мысль. – Это вопрос инстинкта. У одних инстинкт есть, у других нет.

Мартини и его жена согласно кивнули: а что тут еще скажешь?

– А вот и кофе, – провозгласила сияющая синьора Одевис, внося серебряный поднос с чашечками.

От Мартини не укрылось, что она так и не сняла золотое колье с бриллиантами, подаренное мужем, хотя здравый смысл мог бы подсказать ей, что хвастаться не стоит. Пакеты с подарками хозяева вскрывали прямо при гостях, перед тем как сесть за стол. Одевисов не заботило, что гостей это могло смутить. Им хотелось продемонстрировать свои драгоценности. Мартини рассердился, но Клеа еще не подала знака, что пора уходить. Непонятно почему. Может, жена считала, что действительно подружилась с этими разбогатевшими хамами.

Пока взрослые беседовали, дети Одевисов, мальчик десяти лет и девочка двенадцати, орудовали игровой консолью, соединенной с огромной плазменной панелью. Звук военной игры был слишком громким, но никто не попросил детей его уменьшить. Моника утопала в кресле, закинув ноги в новеньких красных сетчатых кроссовках на подлокотник. Рождественский подарок родителей не пробил ее брони, и она вот уже три часа кряду сидела, не говоря ни слова, целиком погрузившись в гаджет.

– Кое-кто говорит, что рудник убил экономику долины, но это все чушь собачья, – продолжал Одевис. – По мне, так люди просто не умеют проявить изобретательность и воспользоваться рудником к своей выгоде. – Он повернулся к Клеа. – Кстати, я слышал, что до того, как переехать в Авешот, ты была адвокатом.

– Да, – с некоторым усилием ответила она. – Я работала в одной городской адвокатской конторе.

– А ты не думала начать работать здесь?

Клеа старалась не смотреть на мужа.

– Это трудно в таком месте, где тебя никто не знает.

Истина заключалась в том, что открыть свою адвокатскую контору было очень дорого.

– Могу тебе кое-что предложить.

Сосед улыбнулся жене, и та согласно кивнула.

– Поступай работать ко мне. Мне нужен человек, который мог бы разбираться в деловых бумагах. Ты была бы превосходным секретарем.

Клеа смутилась и ничего не сказала. Она пребывала в затруднении. Из-за того, что она настаивала на том, чтобы найти работу, у них с мужем постоянно вспыхивали перепалки. Мартини не хотел, чтобы она устроилась продавщицей, и должность секретаря была немногим лучше.

– Я тебе очень благодарна, – сказала она с вежливой улыбкой, – но сейчас я предпочла бы заняться домом. Еще столько всего надо сделать. Кажется, переезд никогда не кончится.

И тут Мартини заметил, что дочь вдруг оторвалась от мобильника и, закатив глаза и изобразив на лице осуждение, впилась в отца обвиняющим взглядом.

Предложение и отказ поставили присутствующих в неловкое положение. Разрядил ситуацию неожиданно зазвонивший домашний телефон. Одевис подошел к телефону и, обменявшись парой шутливых фраз с загадочным собеседником, повесил трубку и отобрал у детей телевизионный пульт.

– Звонил мэр, – объявил он. – Он сказал, чтобы я включил телевизор.

Не обращая внимания на протесты увлеченных игрой детей, он переключил канал.

На экране появились исстрадавшиеся лица Марии и Бруно Кастнер.

Отец пропавшей девочки показывал в объектив фотографию дочери в белой тунике, с деревянным распятием на шее. Мать пристально глядела в камеру.

– Наша дочь Анна Лу – девочка мягкая и деликатная, все, кто с ней знаком, знают, какое у нее доброе сердце. Она любит кошек и доверчива к людям. А потому сегодня мы обращаемся и к тем, кто не был с ней знаком в первые шестнадцать лет ее жизни: если вы ее видели или знаете, где она, помогите нам вернуть ее домой.

В гостиной Одевисов, да и во многих домах Авешота, мгновенно исчезла атмосфера праздника. Мартини обернулся к жене, которая расширенными от ужаса глазами смотрела на эту маленькую женщину, словно видела на экране себя.

Когда же Мария Кастнер прямо обратилась к дочери, тепло Рождества на несколько секунд снова охватило всех, но в каждом сердце появилось холодное предчувствие.

– Анна Лу, мама, папа и твои братья любят тебя. Где бы ты ни была, я надеюсь, что наши голоса и наша любовь дойдут до тебя. Когда ты вернешься домой, мы подарим тебе котенка, которого ты так хотела, Анна Лу, я тебе обещаю… Да хранит тебя Господь, моя малышка.

Одевис выключил телевизор и налил себе из бара стакан виски.

– Мэр говорит, что в Авешот уже выехал известный сыщик, чтобы возглавить расследование. Один из тех, кто часто мелькает на телеэкранах.

– По крайней мере, хоть что-то сдвинулось с места, – заметила его жена. – Мне кажется, местное начальство до сих пор не занялось поисками.

– Эти только штрафовать мастера.

Одевис в этом разбирался, ибо его не раз штрафовали за превышение скорости на «порше».

Мартини слушал и потягивал кофе, не вмешиваясь в разговор.

– Как бы там ни было, – продолжал сосед, – а я не верю в россказни о святости их дома и всей церковной общины. По-моему, у Анны Лу было что скрывать.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась Клеа.

– Да так всегда бывает. Может, она сбежала, потому что ее кто-то обрюхатил. В этом возрасте случается, что они занимаются сексом, а потом спохватываются, когда уже слишком поздно.

– Ну и где она сейчас, как ты думаешь? – спросила Клеа, пытаясь разрушить такую абсурдную версию произошедшего.

– А я откуда знаю? – развел руками Одевис. – Потом она вернется домой, а семья и братство постараются все замять.

Клеа схватила мужа за больную руку и крепко ее стиснула, не обращая внимания на рану. Мартини вытерпел боль, ему не хотелось, чтобы жена принялась ссориться с хозяевами дома. Ограниченные люди, такие как Одевис, всегда могут многому научить. И действительно, немного погодя он довел-таки до конца свой логический шедевр:

– Я думаю, дело не обошлось без одного из мигрантов, которые здесь ошиваются и приходят ко мне в поисках работы. Скажу ясно: я не расист. Но по-моему, надо ограничить въезд для выходцев из тех стран, где секс под запретом. Они потом насилуют наших девочек: им же надо удовлетворить свою природную потребность.

«И отчего это расистам, прежде чем произнести спич, надо непременно предупредить, что они не расисты?» – подумал Мартини. Клеа была готова взорваться, но Одевис на этот раз предусмотрительно обратился к нему:

– А ты что об этом думаешь?

Прежде чем ответить, учитель немного подумал.

– Несколько дней назад, когда мы с Клеа обсуждали это известие, я сказал, что, возможно, Анна Лу сбежала из дома и все очень скоро выяснится. Но теперь мне кажется, что прошло уже слишком много времени… В общем, нельзя исключить, что с девочкой действительно что-то случилось.

– Да, но что «что-то»? – не унимался Одевис.

Мартини знал: то, что он собирается сказать, еще больше встревожит Клеа.

– Я сам отец, и у родителей, даже в самой отчаянной ситуации, всегда остается ниточка надежды, но… Но я думаю, Кастнерам надо готовиться к худшему.

После этой фразы все замолчали. И дело было не в смысле слов, а в тоне, каким они были произнесены. Мартини говорил убежденно, без всяких сомнений.

– Ну, так на будущий год вернемся к нашему разговору? – предложил сосед, стоя на крыльце своей роскошно-безвкусной виллы и обняв жену за плечи.

– Конечно, – отозвался учитель без особой убежденности.

Моника уже вошла в дом, а родители все еще прощались с соседями.

– Хорошо, – сказал Одевис. – Значит, решено.

Мартини с женой уходили, обнявшись. Уже переходя улицу, они услышали, как за ними закрылась дверь. Клеа резко отодвинулась от мужа.

– Что случилось? Что я такого сделал?

Она сердито обернулась:

– Это потому, что он предложил мне работу секретарши, да?

– Что? Не понимаю…

– Только что, когда ты говорил о семье Анны Лу, – заявила она, словно втолковывая ему очевидную вещь, – когда сказал, что Кастнерам надо готовиться к худшему…

– Ну и что? Я сказал то, что думаю.

– Нет, ты это сказал нарочно. Ты хотел меня наказать за то, что я недостаточно решительно отвергла предложение Одевиса.

– Ради бога, Клеа, не начинай, – попытался он ее успокоить.

– И не успокаивай меня! Ты прекрасно знаешь, как меня расстроила эта история. Или ты забыл, что у нас шестнадцатилетняя дочь и все это случилось там, кудамырешили увезти ее против ее воли?

Клеа сложила на груди руки и вся дрожала. Мартини понял, что дрожит она не от холода.

– Хорошо, ты права. Я допустил ошибку.

Жена посмотрела ему в лицо и увидела, что он действительно огорчен. Она прижалась к нему и положила голову ему на грудь. Мартини обнял ее, чтобы согреть. Клеа приподняла подбородок, ища глазами его глаза.

– Прошу тебя, скажи мне, что ты так не думаешь.

– Ну конечно, – соврал он.

27 декабря

Четыре дня после исчезновения

Они приезжали и группами, и в одиночку, некоторые целыми семьями. Вокруг дома Кастнеров царило постоянное, но довольно упорядоченное движение. Люди подходили к дому и клали на землю шелкового, глиняного или плюшевого котенка. На их лицах отражался свет зажженных свечей, они тянулись к этому оазису света и тепла в темноте и холоде зимнего вечера и находили утешение.

Клеа увидела по телевизору кадры этого спонтанного паломничества к дому Кастнеров и попросила мужа, чтобы он ее туда проводил. Моника осталась дома, но отдала свою любимую игрушку, чтобы мать отнесла ее как подношение пропавшей девочке.

Это был розовый плюшевый котенок.

Клеа с дочерью очень сблизились в эти дни. «Бывает, что проявления зла сближают людей, – думал Мартини. – Они, как бальзам, врачуют жизни тех, кто стал друг другу чужими, и те начинают понимать истинную цену вещей. И от страха, что могут друг друга потерять, они спешат сохранить отношения, пока кто-то или что-то не отнимет их и не утащит. Кастнеры этого не сделали вовремя. И им досталась неблагодарная доля стать первым звеном цепи и тем самым передать предупреждение другим».

Учитель сидел в машине в сотне метров от дома, где выросла Анна Лу. Подъехать ближе не давал полицейский кордон. Дальше люди шли пешком. Клеа смешалась с небольшой группой, а он остался ждать ее здесь.

Опершись перевязанной рукой на руль, Мартини наблюдал за происходящим сквозь ветровое стекло.

У дома стояли фургоны телесети, работали дикторы, и каждого освещали отдельной подсветкой. Все они рассказывали о прошлом и настоящем, ничегошеньки не зная о будущем. Это был трюк для привлечения аудитории: у людей должно было создаться впечатление, что за каждым репортажем кроется некая тайна. Репортеры, фотографы, хроникеры роились, привлеченные запахом беды, который был сильнее запаха крови, ибо кровь в Авешоте пока не пролилась. Чужая беда издавала странный запах, сильный, терпкий и в то же время привлекательный.

Было там и много обычных людей. Кто пришел или приехал из чистого любопытства, а кто и чтобы помолиться. Учитель никогда не был верующим человеком, а потому его всегда удивляло, как слепо в такие трудные моменты, как теперь к примеру, люди начинают уповать на Бога. Пропала шестнадцатилетняя девочка, ее семья измучилась за эти несколько дней. Разве добрый Бог мог бы такое допустить? А оно все-таки случилось. Почему же сейчас тот же самый Бог, который позволил этому случиться, должен все исправлять? Если бы Он существовал, Он бы так не поступил, Он бы позволил событиям развиваться естественным образом. Ибо природой предусмотрено, что акт творения предваряется и завершается актом разрушения. В глазах Господа Анна Лу подходила на роль жертвы. Без жертвы не было бы веры, не было бы мучеников. И они там, наверное, уже наметили ее в святые.

В это время мимо белого внедорожника прошла группа школьников. Мартини узнал Присциллу. Она плелась позади всех, засунув руки в карманы парки и сгорбившись. Выглядела она печальной.

Мартини немного подумал и потянулся к заднему карману брюк за бумажником. В одном из отделений лежала записка с номером телефона, которую в последний учебный день нацарапала Присцилла в надежде, что он преподаст ей несколько уроков декламации. Он посмотрел на номер и принялся быстро что-то набирать на клавиатуре мобильника. Закончив, он снова взглянул на девочку и стал ждать.

Присцилла болтала с подружкой, когда что-то внезапно привлекло ее внимание, может быть звонок или вибрация телефона. Мартини увидел, как она выпростала из кармана парки руку и долго вглядывалась в дисплей мобильника. На лице ее возникло удивление, а потом замешательство. Присцилла сунула мобильник обратно в карман и никому ничего не сказала. Но было ясно видно, что она обдумывает прочитанное.

В окне с пассажирской стороны появилась Клеа, вернувшаяся от дома Кастнеров. Мартини потянулся, чтобы открыть дверцу. Жена села в машину.

– Мучительное зрелище, – сказала она. – Родители девочки только что выходили на крыльцо, чтобы поблагодарить людей. Все были очень взволнованы. Тебе бы тоже надо было пойти.

– Лучше не надо, – уклонился он.

– Ты прав, – согласилась она. – Это не в твоем характере… Но ты все равно мог бы быть полезен.

Мартини уловил мольбу в глазах жены:

– Что ты задумала?

– Я слышала, что в горах организуют группы поиска. Ты ведь занимаешься трекингом и за последние месяцы исходил эти места вдоль и поперек. И мог бы…

– Ладно, договорились, – перебил он с улыбкой.

Клеа обняла его за шею и громко чмокнула в щеку:

– Я знала, что ты у меня молодец.

Мартини завел мотор. Маневрируя, чтобы выехать с парковки, он потихоньку, чтобы не заметила жена, бросил взгляд на Присциллу.

Девочка снова как ни в чем не бывало болтала с подружкой.

На его эсэмэску она не ответила.

31 декабря

Восемь дней после исчезновения

Поисковые отряды следовали особой тактике.

Волонтеры шли медленно шеренгой не более двадцати человек, на расстоянии трех метров друг от друга, как в спасотрядах, которые ищут погребенных под лавиной. Только вместо того, чтобы выдать им лавинные щупы, им объяснили, как надо осматривать территорию: сначала из угла в угол окинуть взглядом выделенный участок, а потом мысленно провести линии воображаемого прямоугольника, который назывался сеткой.

В их задачу не входило найти закопанное тело, для этого были собаки, натасканные на трупы. Они должны были прежде всего наметить направление поиска, выявить следы, которые могли бы привести к жертве.

Однако Анну Лу пока официально жертвой не признали, размышлял Мартини, идя вместе со всеми по лесистому склону. И тем не менее она уже ею стала – это как повышение по службе, честно тобой заработанное. Люди уже были убеждены, что благополучного исхода не будет. А в глубине души еще на это надеялись. Хотя на самом деле публика ожидала драматического исхода. Все жаждали испытать потрясение.

Учитель вот уже несколько дней принимал участие в поисках. Во главе каждого отряда стоял полицейский. Чтобы уровень концентрации внимания не снижался, люди менялись местами каждые тридцать минут. Поисковая смена длилась четыре часа.

В первый день нового года Мартини выпало дежурство сразу после полудня. Эта смена была самой короткой: в три часа солнце садилось за горами, возвещая конец всем наблюдениям, потому что у волонтеров не было приборов ночного видения.

Первые дни поисков прошли почти в полной тишине, все старались, чтобы от их внимания ничто не ускользнуло. А потом между ними установился опасный климат товарищества, люди решили, что им позволено болтать на ходу, а некоторые даже прихватывали с собой еду и пиво, словно речь шла о загородной прогулке. Но их почему-то никто не останавливал.

Да и, говоря по правде, никаких следов ни Анны Лу Кастнер, ни ее таинственного похитителя обнаружено не было.

Чтобы честно выполнять обещание, данное жене, Мартини так и не сошелся ни с кем из своей группы. Он держался в стороне и избегал обмениваться мнениями с кем бы то ни было, ибо такие разговоры часто походили на сплетни.

В тот день он заметил, что обстановка изменилась. Все сосредоточились на задании. Причиной тому было присутствие Бруно Кастнера. Отец пропавшей девочки уже принимал участие в поисках, но они с Мартини пока ни разу не пересекались. Бруно председательствовал на службе в доме собраний братства, а потом присоединился к последней поисковой группе. Наблюдая за ним, Мартини заметил, что, несмотря на свалившиеся на него беды и напряжение, этот человек обладает недюжинной внутренней силой. Он не боялся наткнуться на примету, которая положит конец всем его надеждам увидеть дочь живой. Не исключено, что и для него это также было бы облегчением. Учитель задался вопросом, как бы он повел себя на месте Кастнера. Но на этот вопрос не было ответа, надо было на собственной шкуре испытать душераздирающее чувство утраты.

Завершив смену, волонтеры вернулись в базовый лагерь. На большой поляне в лесу установили палатку, где для отчета собирались командиры отрядов. Исследованные зоны вычеркнули на карте. Но оставались труднопроходимые места, которые требовали повторного прочесывания. После этого руководители групп наметили план поисков на завтра.

Волонтеры оставили свои машины в отдалении, и теперь все спешили к ним, чтобы разъехаться по домам. Прислонившись к багажнику белого внедорожника, Мартини стягивал грязные ботинки.

– Послушайте меня все внимательно, – громко сказал руководитель группы, и все сгрудились возле него. – Я связался с оперативным штабом в долине. Они говорят, что на ближайшие дни прогноз погоды отвратительный. С сегодняшнего вечера на пару суток зарядят дожди, а потому нам придется приостановить поиски до второго января.

Новость никому не понравилась. Некоторые проделали много километров, сами оплачивая дорожные расходы, оставив свои семьи, и теперь чувствовали себя обиженными.

Руководитель группы постарался успокоить людей:

– Я знаю, что дожди для вас не помеха, но состояние грунта в ближайшие часы не позволит передвигаться по лесу.

– Грязь уничтожит все следы, – заметил кто-то.

– Или, наоборот, их обнажит, – возразил руководитель группы. – Как бы то ни было, мы не можем работать в таких погодных условиях: это будет пустая трата сил, поверьте мне.

В конце концов ему удалось убедить волонтеров. Мартини увидел, как они печально побрели к своим машинам. Однако на полпути все остановились, собравшись кучкой.

На дороге стоял Бруно Кастнер.

Все по очереди подходили к нему, чтобы пожать ему руку или просто молча похлопать по плечу. Учитель тоже мог бы подойти и проявить солидарность, но он этого не сделал. Он остался возле внедорожника, а потом сел в машину и уехал первым. Никто не обратил на него внимания.

Он стоял в коридоре, завернувшись в махровый халат, и вот уже минут десять молотил в дверь ванной. Оттуда доносились приглушенные звуки рока, но ответа не было. Мартини начал терять терпение:

– Сколько тебе еще надо времени?

Тут он заметил Клеа, которая поднималась по лестнице со стопкой выстиранного белья.

– Она уже целый час как там закрылась, – сказал он. – Какого дьявола делать в ванной столько времени?

Жена улыбнулась:

– Она красоту наводит, дурачок, – и прибавила, понизив голос: – Ее сегодня пригласили на вечеринку.

Мартини удивился:

– Кто пригласил?

– Какая разница? Ведь это хороший признак. Она начинает обзаводиться друзьями.

– Ты что, хочешь сказать, что мы проведем конец года одни?

– А у тебя есть другой план, учитель? – подмигнула она, направляясь в кладовку.

– Думаю, пиццу и бутылку вина мы можем себе позволить.

И пока Клеа проходила мимо, он, пользуясь тем, что у нее заняты руки, изловчился и ущипнул ее за зад.

Моника вышла из дому около восьми вечера. Она по-прежнему была одета во все черное, но ради такого случая сменила брюки на юбку.

Увидев ее, Лорис Мартини вдруг понял, что его дочь скоро превратится во взрослую женщину. И произойдет это достаточно быстро и без всяких предупреждений. Та самая девчушка, что в грозу сидела у него на руках, свернувшись в комочек, больше не попросит у него защиты. Но он-то знал, что всегда будет ей нужен. Надо только найти способ, как присматривать за ней, чтобы она этого не замечала.

Пока Моника принимала душ, он сбегал в пиццерию за угол и заказал две пиццы «Каприччио» навынос. Когда он вернулся, Клеа лежала на диване в мягкой фланелевой пижаме, укрыв ноги пледом.

– А я-то думал, у нас будет лихая вечеринка, а не сю-сю мю-мю, – запротестовал он.

В ответ Клеа расстегнула молнию на пижаме и показала краешек черного кружевного белья:

– Не надо полагаться на видимость.

Он поставил коробку с пиццей на стол, подошел к ней и, взяв в руки ее лицо, крепко поцеловал. Они долго согревали друг друга телами и поцелуями, а потом она, не говоря ни слова, увлекла его наверх, в их спальню.

Сколько же времени они не любили друг друга вот так? Учитель задал себе этот вопрос, глядя в потолок, когда они, нагие, лежали рядом. Конечно, у них были моменты секса после того, как случилосьэто. Но сейчас он впервые об этом не думал. Им было сложно вновь обрести взаимопонимание или хотя бы элементарное желание. Поначалу они занимались любовью с яростью, словно мстили друг другу. Любовь стала способом упрекнуть партнера, не ругаясь и не ссорясь. И под конец оба доходили до полного изнеможения.

Но в этот вечер все было по-другому.

– Как ты думаешь, наша девочка будет счастлива? – в лоб задала вопрос Клеа.

– Моника – еще подросток. А все подростки чувствуют себя несчастными.

– Опять твои шуточки вместо ответа, – с упреком сказала она. – Ты видел, как она была довольна, когда уходила на вечеринку?

Она была права, в доме чувствовалась та самая эйфория, которой так долго недоставало.

– А знаешь, я кое-что понял в том, что случилось с этой девочкой, с Анной Лу.

Он заметил, как насторожилась Клеа.

– Я понял, что нам всегда не хватает времени, чтобы узнать собственных детей. Теперь Кастнеры, несомненно, спрашивают себя, что они сделали не так, в чем была ошибка, которая принесла им столько страданий, в какой момент в их прошлой жизни произошел сдвиг, который довел до такого… Истина в том, что у нас нет времени спросить себя, а счастливы ли наши дети. А ведь есть еще более важная задача: спросить себя, счастливы ли мы сами в их глазах, и увериться, что наши промахи не падут на них.

Может быть, Клеа в этот момент почувствовала, что ее призывают к ответу, однако виду не подала. Она еще раз его поцеловала в благодарность за такие размышления.

Немного погодя они, полуобнаженные, сидели за кухонным столом, жевали остывшую пиццу и пили из непарных бокалов красное вино, припасенное для такого случая. Лорис рассказывал забавные истории из школьной жизни, об учителях, об учениках, только бы видеть, как она смеется.

Они словно вернулись в университетское время, когда к концу месяца кончались деньги и они делили последнюю баночку тунца в съемной однокомнатной квартирке.

Господи, как же он любил свою жену, он сделал бы для нее все, что угодно.Все, что угодно.

Они настолько были близки в этот вечер, что не заметили, как миновала полночь и начался новый год. К реальности их вернул проливной дождь за окном.

– Хочу позвонить Монике, – сказала Клеа, вставая из-за стола и берясь за мобильник. – В такой ливень тебе, может быть, придется ее встретить.

Университетская девчонка снова обретала статус жены и матери. Мартини наблюдал за превращением, пока она дожидалась ответа. Потом она снова завернулась в старенький кардиган, который когда-то у него конфисковала, а теперь носила только дома. Ей не было холодно, ей было страшно.

– Не могу поймать сеть, – с опаской сказала она.

– Только что миновала полночь, и все друг другу звонят с поздравлениями. Сеть перегружена, это нормально.

Клеа его не слушала и раз за разом набирала номер. Безрезультатно.

– А вдруг с ней что-нибудь случилось?

– Слушай, это уже паранойя.

– Тогда я позвоню туда, где они празднуют.

Мартини дал ей полную свободу действовать, как она захочет. Клеа нашла номер телефона и позвонила:

– Как – не появлялась?

Голос ее прозвучал душераздирающе. По мере того как мозг прокручивал сценарии, один ужаснее другого, на лице мелькали эмоции, одна хуже другой. Когда она отсоединилась, тревога переросла в ужас.

– Они говорят, что она не появлялась.

– Подожди, успокойся, и давай подумаем, куда она могла пойти, – сказал Мартини.

Однако, когда он попытался к ней приблизиться, она его решительно оттолкнула:

– Ты должен найти ее, Лорис. Обещай мне.

Он сел в машину и двинулся по ночному Авешоту, не зная, в какую сторону ехать. Непогода, разгулявшаяся в долине, прогнала с улиц всех прохожих. Струи воды мешали видеть дорогу, потому что дворники внедорожника не успевали очищать ветровое стекло.

Он вдруг осознал, что Клеа заразила его своей паникой, и он тоже поддался искушению соединить молчание Моники с исчезновением Анны Лу.

– Нет, такого не может быть, – твердил он себе, стремясь прогнать эту мысль.

Он всего двадцать минут как вышел из дому, но они казались вечностью. Жена наверняка скоро позвонит, а что он ей скажет?

Моника исчезла бесследно. Полиция снова объявит режим боевой готовности. Новость появится на телеэкранах. Поисковые отряды пойдут в лес.

Нет, этого не будет. Только не с ней!

Но мир полон монстров. И их не сразу распознаешь.

Он подумал об отце Анны Лу, заново увидел, как он принимает ободряющие хлопки по плечу, увидел его все понимающий взгляд. Отец всегда знает истину, даже если невыносимо ее принять. В то утро он попробовал почувствовать себя в его шкуре. Ничего не получилось. А сейчас?

«Я должен ее найти. Я обещал. Я не могу потерять Клеа.Еще разпотерять».

Он призывал себя рассуждать здраво, но это было почти невозможно. Тогда ему в голову пришла мысль вернуться туда, откуда он начал поиски. На вечеринку.

Через пять минут он стоял перед дверью частного дома, откуда доносились приглушенные звуки ритмичной музыки. Он позвонил в колокольчик и несколько раз постучал в дверь, чтобы ему открыли. Ледяная вода заливала волосы и пальто. Когда же кто-то наконец его заметил, он в ярости ввалился в дом.

В просторной гостиной толпились человек шестьдесят подростков. Кто танцевал, кто сидел, развалясь, на диванах. Слишком громкая музыка не давала разговаривать, но от алкоголя ребята размякли. В полумраке и в густом сигаретном дыму было невозможно различить хотя бы одно знакомое лицо.

Наконец он узнал пару своих учеников. Один из них был Лукас, задира с татуировкой черепа за ухом.

– Учитель, с Новым годом! – приветствовал он подошедшего Мартини, дохнув на него острым запахом ликера.

– Ты не видел мою дочь?

Лукас сделал вид, что задумался:

– Так-так… А какая она? Вы можете ее описать?

Мартини вынул из кармана бумажник и достал оттуда фотографию Моники:

– Вот она. Ты ее знаешь?

Лукас взял фото и принялся его разглядывать.

– Хорошенькая, – произнес он, явно провоцируя учителя. – По-моему, она тут сегодня была.

Мартини, однако, не был расположен шутить. Он схватил парня за пропотевшую футболку и припер к ближайшей стенке. Такого с ним еще не случалось, по крайней мере на людях. На них стали оборачиваться.

– Ребята, тут назревает драка! – крикнул чей-то голос, и их быстро окружили.

Но учитель впился взглядом в глаза Лукаса:

– Так ты видел ее или нет?

Мальчишка явно не привык к такому обращению, и в нем нарастало желание дать отпор. Но он сдержался и сказал угрожающе:

– Я ведь могу и донести на вас за такие дела.

Учитель ничуть не испугался:

– Я еще раз повторять не буду.

Резким движением Лукас стряхнул с себя руки учителя:

– Я знаю, где она, – и добавил торжествующе: – Только вряд ли вам это понравится.

Когда Мартини добрался до указанного дома, дождь прошел. Света в доме не было. Дверной колокольчик прозвучал в абсолютной тишине. Потом кто-то зажег лампочку в коридоре.

Сквозь матовое стекло двери Мартини видел, что происходит внутри, и ему казалось, что это мираж, дурной сон.

Ему открыл дверь голый по пояс парень с абсолютно гладкой, словно полированной, грудью. Он был босой, и на нем наблюдались только спортивные штаны. За ним из какой-то комнаты высунулась Моника. Она была одета, но растрепанные волосы рассказывали другую историю.

На обратном пути оба не проронили ни слова. Мартини ограничился тем, что позвонил жене и сказал, что все в порядке, они едут домой. Но больше ничего говорить не стал.

– На вечеринке было очень скучно, и мы сбежали, – принялась оправдываться девочка.

Отец молчал.

– А потом мы заснули и не заметили, сколько прошло времени. Мне очень жаль.

Мартини яростно сжимал руль, не обращая внимания на боль в перевязанной руке.

– Ты курила? – грозно спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Травку курила?

Она тряхнула головой, зная, что врать бесполезно:

– Я не знаю, что это было, но клянусь, что больше не было ничего.

Мартини старался сохранить спокойствие.

– И тем не менее сейчас будешь объясняться с мамой.

Когда он припарковал белый внедорожник в конце бульвара, Клеа уже стояла на крыльце в своем кардигане. Моника вышла из машины первая. Отец смотрел, как она бежит к дому. Клеа раскинула руки и прижала дочь к себе, этим объятием сбрасывая напряжение. Мартини наблюдал за сценой сквозь лобовое стекло, и ему не хватило мужества нарушить этот миг своим вторжением. Он снова подумал о том, что произошло в его семье шесть месяцев назад, когда он чуть не потерял все.

Нечто.

Нет, этого больше не случится. Никогда.

3 января

Одиннадцать дней после исчезновения

Прогноз оправдался. Двое суток без передышки лил дождь.

Наутро третьего дня сквозь тонкую пелену полупрозрачных облаков проглянуло бледное солнышко.

Мартини решил, что сегодня в самый раз будет заняться беседкой в саду. Ему хотелось отвлечь Клеа от мыслей о пропавшей девочке, и вернуться к идее маленького огорода и теплицы казалось весьма удачным ходом. У жены не было никаких занятий, и она целыми днями смотрела телепрограммы, полностью посвященные только истории с Анной Лу Кастнер. При отсутствии официальной информации каждый считал себя вправе выдвинуть собственную версию. На телевидении ни о чем другом не говорили. И гипотезы выдвигали не только специалисты. На передачи приглашали и старлеток, и людей из околотеатральной тусовки. Это уже выходило за рамки приличий. Строились гипотезы, одна абсурднее и фантастичнее другой. Самые незначительные детали истории Анны Лу анализировались и обсуждались, словно с минуты на минуту разрешение загадки должно было прийти именно оттуда.

Создавалось впечатление, что этот поток болтовни никогда не иссякнет.

Жизнь в доме учителя теперь протекала под непрерывный аккомпанемент включенного телевизора, а потому в то утро он сел в машину и отправился в скобяную лавку. Он купил рулон полиэтиленовой пленки и листовое железо для контура, а к ним болты, гайки и зажимы для закрепления стяжек. Когда Мартини загружал все это в просторный багажник внедорожника, его внимание привлек какой-то звук.

Это шелестели по асфальту колеса скейта.

Он обернулся и увидел Маттиа, проезжавшего в нескольких метрах от него.

– Маттиа! – помахал он рукой.

Парень его поначалу не заметил, а затем повел себя очень странно. Он резко затормозил, потом так же резко прибавил скорость и умчался прочь.

Мартини вздохнул: он действительно не понимал этого мальчишку. Потом сел в машину и поехал домой.

Обычно он проезжал по дороге, огибавшей городок, по своего рода кольцевому шоссе, дававшему возможность миновать центр. Как правило, машины там двигались довольно быстро, но в это утро он уперся в колонну автомобилей, которая еле ползла. Может, произошла авария, что нередко случалось на дальнем перекрестке. И действительно, ему показалось, что впереди мигают маячки патрульных машин. Он продвигался вперед, однако ни одной помятой машины не увидел.

Значит, дело было не в аварии. Впереди оказался блокпост.

В эти дни в Авешоте блокпосты выставляли часто, особенно возле дома пропавшей девочки. Мартини не видел смысла в таких мерах, разве что ожесточить население. Это все равно что запереть стойло, когда все быки уже разбежались. Однако у него возникло подозрение, что в условиях постоянно сгущающейся тайны и нарастающего внимания СМИ полицейские просто должны были продемонстрировать публике, что они чем-то заняты.

Автомобилисты в пробке не имели возможности свернуть в какую-нибудь боковую улочку и объехать блокпост, а разворачиваться не решались: это вызвало бы подозрения. Мартини тоже смирился и терпеливо дожидался своей очереди. Но по мере того как он продвигался вперед, у него внутри нарастала тревога. По кончикам пальцев пошли мурашки, а в желудке возникла странная пустота.

– Добрый день, ваши документы, пожалуйста, – сказал полицейский в форме, склонившись к открытому боковому окошку.

Учитель уже приготовил все необходимое и протянул ему водительское удостоверение и техталон.

– Спасибо, – сказал полицейский и отошел к патрульной машине.

Мартини наблюдал, что происходит. Полицейских было только двое. Один стоял на проезжей части и жезлом указывал автомобилям подъехать. Второй, тот, с которым он только что говорил, сел в машину и диктовал данные документов по радио. Сквозь заднее стекло Мартини хорошо его видел. Но прошло время, и он начал спрашивать себя, с чего этот полицейский так долго возится. Может, просто показалось и они со всеми остановленными машинами долго возились, но в нем зародилось подозрение, что что-то пошло не так.

Наконец полицейский вылез из патрульной машины и вернулся к нему:

– Синьор Мартини, прошу вас следовать за нами.

– А что случилось? – спросил он, может быть, с излишней тревогой.

– Простая формальность, она займет всего несколько минут, – вежливо ответил полицейский.

Его сопроводили в местное полицейское отделение и оставили дожидаться в помещении, похожем на архив. Кроме каталогов и папок, расставленных по шкафам, в комнате чего только не было: старые компьютеры, лампочки, канцелярские принадлежности и даже чучело сокола.

Возле стола стояли два стула. Учитель разглядывал свободное место напротив себя и гадал, кто явится его занять. Прошло уже минут сорок, как его сюда привели, а никто пока не появился. Тишина и запах пыли действовали на нервы.

Вдруг дверь распахнулась и вошел человек лет тридцати, в пиджаке и при галстуке. В руке он держал техталон внедорожника и водительские права. Он улыбнулся вполне доброжелательно:

– Прошу меня извинить, что заставил вас ждать. Я агент Борги.

Мартини пожал протянутую руку и, при таком вежливом обращении, немного расслабился.

– Ничего страшного.

Борги уселся на свободный стул и положил документы на стол, пробежав их глазами, словно видел впервые.

– Итак, синьор… Мартини, – сказал он, прочитав имя.

Агент, конечно, знал, как его зовут, а притворялся, чтобы дать понять: бояться нечего. Так решил про себя учитель.

– Да, это я, – подтвердил он.

– Предвижу, что вы спросите, почему вас остановили. Мы производим выборочный контроль, закончим через несколько минут.

– Это из-за пропавшей девочки?

– А вы ее знали?

– Она ровесница моей дочери и учится в школе, где я преподаю. Но, честно говоря, я ее не припоминаю.

Молодой полицейский помолчал, и у Мартини создалось впечатление, что его внимательно изучают. Борги снова заговорил, все тем же дружеским тоном.

– Как въедливый мент, я задам вам всего один вопрос, – сказал он с улыбкой. – Где вы были двадцать третьего декабря в девятнадцать часов?

– В горах, – с готовностью ответил тот. – Я там пробыл несколько часов и вернулся к ужину.

– Вы скалолаз?

– Нет, я занимаюсь трекингом.

Борги одобрительно хмыкнул:

– Вот это да! А в какой зоне вы были двадцать третьего?

– Я на малой скорости поднялся на самый верх, а потом пошел по восточному склону.

– С вами кто-нибудь был? Друг или знакомый?

– Нет, никого. Я люблю путешествовать один.

– Ну, может быть, вас кто-нибудь видел, какой-нибудь турист, грибник или еще кто-нибудь, кто мог бы подтвердить, где вы были…

Мартини подумал и сказал:

– Нет, кажется, мне никто не попался навстречу.

Борги помолчал.

– А что у вас с рукой?

Мартини взглянул на завязанную левую руку, словно уже о ней позабыл:

– Я упал как раз в тот день. Поскользнулся на склоне и инстинктивно схватился за острую ветку, торчавшую из земли. Рана очень плохо заживает.

Борги снова внимательно на него посмотрел. Мартини ощутил неловкость. Агент еще раз улыбнулся:

– Ну, вот и хорошо, мы закончили.

Он протянул учителю документы.

Мартини удивился:

– И это все?

– Я же вам сказал, что мы справимся за несколько минут.

Полицейский встал с места, за ним поднялся Мартини. Они пожали друг другу руки.

– Спасибо, что уделили нам время.

В этот вечер Клеа приготовила на ужин жареную курицу с картошкой, любимое семейное блюдо. Когда у них что-то не клеилось или хотелось себя за что-то вознаградить, семейство Мартини садилось за стол, где аппетитно дымилась курочка.

Лорис не знал, почему жена выбрала именно это блюдо, может быть, хотела отметить наступивший мир в отношениях с Моникой. Он не стал ей рассказывать, что случилось в новогоднюю ночь, надеялся, что дочь объяснит все сама. Но у той не хватило мужества, однако чувство вины способствовало сближению с матерью.

За ужином в доме царила совсем другая атмосфера. Наконец завязался веселый разговор. Предметом насмешек стали соседи. Клеа и Моника без устали болтали и смеялись над Одевисами. Вот и хорошо, думал Мартини. Так никто не заметит, что он почему-то молчит.

Выйдя из полицейского отделения, он расслабился и поехал домой. Но шли часы, и у него в голове стали появляться странные вопросы. Почему его так быстро отпустили? Надо ли доверять вежливой любезности агента Борги? Может, они его в чем-то подозревают, потому что у него нет алиби?

После ужина он попробовал заняться проверкой тетрадей, но мысли были заняты другим. Перед одиннадцатью он отправился в постель, зная, что заснуть не удастся долго.

– Все будет хорошо, – твердил он, залезая под одеяло.

Да, все будет хорошо.

– Вы скалолаз?

– Нет, я занимаюсь трекингом.

– Вот это да! А в какой зоне вы были двадцать третьего?

– Я на малой скорости поднялся на самый верх, а потом пошел по восточному склону.

– С вами кто-нибудь был? Друг или знакомый?

– Нет, никого. Я люблю путешествовать один.

– Ну, может быть, вас кто-нибудь видел, какой-нибудь турист, грибник или еще кто-нибудь, кто мог бы подтвердить, где вы были…

– Нет, кажется, мне никто не попался навстречу.

– А что у вас с рукой?

Фогель остановил видеозапись допроса. На экране осталось лицо учителя крупным планом. Спецагент повернулся к Борги и прокурору.

– Алиби нет и поранена рука! – торжествующе констатировал он.

– Но у этого человека незапятнанное прошлое, ни одного намека на то, что он способен на насилие, – возразила Майер.

Просмотрев все видеозаписи Маттиа, Фогель уверился в том, что мальчишка действительно навел их на тот след, который они искали. Маттиа был его главным свидетелем. Его вместе с матерью увезли в безопасное место.

Затем за учителем сразу установили слежку. За последние трое суток с него буквально не спускали глаз. Люди Фогеля следили за ним издали, снимая его на видео и отмечая все, что с ним происходило. Ничего они не выявили, но Фогель и не ожидал сразу найти неопровержимые доказательства, чтобы его арестовать. При таких обстоятельствах было необходимо слегка подтолкнуть события. Для этого и организовали камуфляжный блокпост нынче утром. Но перед этим привезли Маттиа, объяснив ему, что надо делать, когда он увидит учителя. Ему предстояло опознание.

Пока Мартини соображал, с чего бы вдруг мальчишка так странно повел себя перед скобяной лавкой, Фогель, сидя в патрульном автомобиле с выключенными маячками, наблюдал за выражением его лица.

Привезти его в отделение полиции, заставив прождать сорок минут в пропыленном архиве, было методом воздействия. Борги прекрасно справился со своей ролью. Он был любезен, все ответы его удовлетворяли. Но вопросы были продуманы таким образом, чтобы не столько давить на допрашиваемого, сколько заронить сомнение.

Фогель был убежден, что пройдет несколько часов – и все это принесет плоды.

Но Майер была в этом убеждена гораздо меньше:

– А вам известно, у скольких людей, которых мы опросили в неформальной обстановке за эти дни, тоже не было вразумительного алиби на двадцать третье декабря? У двенадцати. И у четверых из них не все гладко в прошлом.

Фогель ожидал, что прокурорша скептически отнесется к его идее. Но для него учитель Лорис Мартини был идеальной фигурой.

– Быть незаметным – это талант, – утверждал он. – Здесь нужен самоконтроль и большая дисциплина. Я убежден, что мысленно учитель Мартини совершал нечто неописуемое, каждый раз спрашивая себя, способен ли он на это в действительности. Но монстрами не рождаются. Это как в любви: необходим именно тот человек… Когда он встретил Анну Лу, то наконец понял, какова его натура. И он влюбился в собственную жертву.

Борги присутствовал при обмене репликами, не вмешиваясь. Если положиться на свой инстинкт, то он бы сказал, что учитель слишком уж спокойно вел себя во время разговора.

– Вы сами не так давно утверждали, что Анна Лу знала своего похитителя и для нее не составило проблемы пойти за ним, – сказала Майер. – Но в данном случае у нас нет уверенности, что они вообще были знакомы.

– Мартини преподавал в той школе, где училась девочка, и она, конечно, знала его в лицо.

– Может быть, Анна Лу знала, кто он такой, но чтобы довериться ему до такой степени? Чтобы сесть в машину, когда на улице уже темно, нужно не доверие, а нечто большее. Особенно если девочку воспитывали в братстве таким образом, что любые контакты с чужими людьми сводились к минимуму… Нет, не думаю, что Мартини к этому причастен.

– В таком случае как вы объясните видеозаписи, сделанные Маттиа?

– Эти кадры – еще не доказательство, и вы это хорошо знаете.

«Ничего, станут доказательством», – подумал Фогель. И еще раз вгляделся в лицо на экране.

Да, учитель Мартини подходил прекрасно.

5 января

Тринадцать дней после исчезновения

В желтоватом закатном свете вокруг гор образовалась голубая дымка.

Учитель вел машину по шоссе. Рядом с ним сидела жена. Обогреватель был включен и немножко гудел, но в салоне разливалось приятное тепло. Клеа замолчала и наслаждалась теплом и уютом. Мартини то и дело поглядывал на нее, и Клеа отвечала улыбкой на его взгляд.

– Тебе пришла хорошая мысль, – сказала она. – Мы уже так давно не были на озере.

– С самого лета, – вспомнил он. – Но думаю, что зимой там еще красивее.

– Согласна.

Они провели на горном озере целый день. Чтобы до него добраться, надо было часа два идти пешком. Но переход был нетрудный, не то что те, в которых он обычно испытывал себя. Этот маршрут выбрала Клеа, менее тренированная, чем он. Хорошо утоптанную тропу, по которой обычно ходили туристы, пересекали множество ручейков. В эту зиму снега выпало необычно мало, и потому идти было легко. А в награду тем, кто поднимался на вершину, открывался прекрасный вид на маленькую долину на краю огромного ледника, окруженную скалистыми пиками. У самого ледника виднелось прозрачнейшее озеро, на его зеркальной глади вспыхивали полосы золотистых закатных отблесков. Вокруг все заросло рододендронами, которые летом расцветали ярко-красными цветами. Возле озера стояло шале, горный приют, где можно было отведать местных кушаний. Меню всегда состояло из трех блюд. Мартини с женой обычно заходили в приют, чтобы поесть овощного супа с черным хлебом. Время пролетело незаметно, и, когда они спустились к автомобилю, уже почти стемнело.

– О чем ты думаешь? – спросила Клеа.

Вопрос казался абсолютно невинным.

– Ни о чем.

И это была правда. Все, что тревожило его накануне, куда-то ушло, и ему снова стало спокойно. Однако о блокпосте и о странном допросе, который ему устроили, он жене не сказал.

– Тебе надо подстричься, – сказала она, запустив руку в густую кудрявую гриву его каштановых волос.

Мартини нравились такие знаки внимания, значит у нее еще не пропала охота им заниматься.

– Ты права, завтра схожу к парикмахеру.

Оба устали, но были счастливы. И обоим не терпелось вернуться домой и принять душ. На приборной доске вдруг замигал индикатор топлива.

– Надо заправиться.

– А до завтра дело не терпит?

Клеа очень не хотелось делать остановку.

– К сожалению, нет.

Километров через десять вдали показалась заправка. Когда Мартини свернул к ней, то оказалось, что там полно машин, включая дачные «домики на колесах». Странно, подумал он. Обычно в это время здесь никого не бывает. Наверное, это из-за пропавшей девочки. Опять понаехала куча любопытных.

Возле заправки царило праздничное возбуждение, крики развеселых компаний и визг детей были почти невыносимы. Когда подошла их очередь, Мартини сам заправился у автомата, а потом направился в придорожный ресторанчик, чтобы заплатить, и встал в очередь к кассе. Молодая расторопная кассирша старалась обслужить всех как можно быстрее. В углу, у самого потолка, на кронштейне был прикреплен телевизор. Гомон толпившихся в заведении посетителей заглушал звук, но на экране мелькали кадры очередного репортажа об Анне Лу. Мартини фыркнул и отвернулся от экрана.

Наконец подошла его очередь.

– Я заправлялся на восьмой, – сообщил он кассирше.

– Вы, наверное, из местных, – раздраженно сказала она, сверяя сумму на компьютере.

– А как вы догадались?

– Я видела, как вы отреагировали на репортаж. – И добавила вполголоса: – Мой начальник доволен этим вторжением, говорит, дела пошли в гору. Но я прихожу домой с опухшими ногами и невыносимой головной болью.

Мартини улыбнулся:

– Может, это скоро кончится.

– Будем надеяться. Но сегодня просто какой-то особенный день: на телевидении все посходили с ума и без конца крутят одни и те же изображения.

– Какие изображения?

Кассирша отвлеклась от работы, и очередь стала расти.

– Простите, вы сказали – на восьмой?

– На восьмой.

Она взглянула на контрольный экран автозаправки и с каким-то странным выражением перевела глаза на Мартини.

– Что-то не так?

Кассирша подняла глаза на экран телевизора. Мартини тоже взглянул.

На экране мелькали кадры любительской съемки. Анна Лу в разные моменты жизни. Вот она идет по улице с рюкзачком и с коньками на плече. Вот она с подругой, в которой Мартини сразу узнал Присциллу. В следующих кадрах Анна Лу выходит из дому с братишками. Потом в режиме стоп-кадра появляется увеличенное изображение белого внедорожника. Получается, что он все время присутствует, стоя в отдалении.

И тут учитель понял, что за потрясающую новость транслировали весь день по телевизору. Вот почему начался новый наплыв приезжих. Наконец-то обнаружили след. Белый внедорожник, похожий на его машину.

Да нет, не просто «похожий», это была его машина.

Сенсацию представляла знаменитая тележурналистка Стелла Хонер, ее подпись светилась на экране. А поверх изображения шла надпись:

ОЧЕРЕДНОЙ ПОВОРОТ В РАССЛЕДОВАНИИ: ЗА НЕЙ КТО-ТО СЛЕДИЛ.

Учитель оставил на стойке банкноту в пятьдесят евро, хотя должен был заплатить гораздо меньше. Не обращая внимания на изумление кассирши, он быстро вышел. Не успел он перейти через площадку автозаправки, как раздался чей-то голос:

– Эй, смотрите, вон та самая машина!

Возле автомобиля собралась толпа, и все пытались сверить номер. К счастью, Клеа, сидевшая внутри, была занята написанием эсэмэски и ничего не замечала. Под пристальными взглядами толпы Мартини ускорил шаг и, поравнявшись с внедорожником, быстро прыгнул внутрь.

– Что случилось? – спросила Клеа, увидев, что он встревожен.

– Потом объясню, – оборвал он и, не теряя времени, вставил ключ в зажигание. Но машина не двинулась с места, потому что у него дрожали руки.

Люди тем временем окружили автомобиль. И в глазах у всех читалась та же смесь изумления и страха, что и в глазах кассирши. Если кто-то из них решит хоть что-то ему сделать, остальные ринутся за ним, в ужасе подумал Мартини. Наконец мотор завелся. Он нажал на газ и отъехал. Быстро выехав на шоссе, он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Они все еще стояли там, и в их глазах читалась угроза.

– Ты можешь, наконец, сказать, что происходит? – встревоженно спросила Клеа.

Повернуться и посмотреть на нее ему не хватило мужества.

– Поехали домой.

По дороге жена засыпала его градом вопросов. Он попробовал объяснить ситуацию, которую и сам не до конца понимал.

– Как это понять: тебя задержали?

– Два дня назад меня остановили на блокпосте.

– Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не придал этому значения. Они останавливали всех подряд, не только меня. Там были и те, кого я знаю, – соврал он.

Когда они наконец добрались до дому, Мартини ожидал, что его там поджидает полиция. Но, против ожидания, улица возле их дома была странно безлюдна. Не было видно ни одного прохожего, но учитель все равно поторопил жену:

– Вылезай скорее – и быстро в дом.

Едва они шагнули за порог, как посреди гостиной обнаружили дочь. Она стояла перед телевизором, впившись глазами в экран, и явно была напугана:

– Мама, что происходит? По телевизору говорят, что пропавшая девочка… что за ней кто-то следил… а потом показали машину, и это вроде бы наша машина.

Не зная, что ответить, Клеа обняла Монику и посмотрела на мужа: может, он скажет что-нибудь. Но Мартини не в силах был даже выйти из коридора.

– Не знаю. Ничего не понимаю. Должно быть, это какая-то ошибка, – пробормотал он.

На экране снова появился белый внедорожник.

– Но ведь это наша машина!

Клеа была потрясена, она не верила своим глазам:

– Я знаю, но это чистое безумие.

Тут учитель заметил, что дочь вот-вот расплачется.

– Я же тебе говорил, что меня остановили на блокпосте, задали несколько вопросов и отпустили домой. Я был убежден, что все обойдется.

– Ты был убежден?

В тоне Клеа послышалось обвинение. Мартини волновался все больше.

– Ну да, меня спросили, где я был, когда пропала девочка. Но это вещи настолько…

Клеа несколько секунд помолчала, потом стала вспоминать.

– В тот день ты был в горах. И вернулся вечером, – спокойно сказала она.

Однако в глубине души она вдруг отдала себе отчет, что у мужа нет алиби.

– Ну конечно, они ошиблись, – уверенно произнесла она, потому что и мысли не могла допустить об ином.

– Стоило бы позвонить в полицию и потребовать объяснений.

Но за ее решимостью крылась неуверенность.

Мартини наконец перешагнул порог гостиной, подошел к телефону и набрал номер. Ему ответили через несколько секунд.

– Это Лорис Мартини, попросите, пожалуйста, к телефону агента, с которым я разговаривал позавчера. Кажется, его фамилия Борги.

Ожидая, пока Борги передадут трубку, учитель бросил взгляд на жену и дочь. Обе выглядели растерянными и напуганными. Они так и стояли, обнявшись, и хуже всего было то, что это объятие его не касалось, словно они уже решили про себя дистанцироваться от него.

Прошло несколько минут, и мужской голос ответил:

– Я агент Борги.

– Вы можете сказать, что происходит? Почему моя машина не сходит с экрана телевизора?

Мартини был вне себя.

– Прошу прощения, учитель, – ровным и бесстрастным голосом сказал полицейский. – Произошла утечка информации. Этого не должно было случиться.

– Утечка информации? Меня в чем-то обвиняют?

Борги резко отсоединился, и Мартини так и остался с трубкой возле уха, не зная, что делать. Клеа и Моника смотрели на него с мольбой, ожидая ответа.

В этот момент комнату осветила яркая вспышка.

Это не могла быть галлюцинация, потому что все трое принялись озираться, не понимая, что случилось. Через несколько секунд вспышка повторилась, потом еще и еще. Это не могла быть гроза, потому что за вспышками не последовало раскатов грома.

Мартини подошел к окну и выглянул на улицу, жена остановилась у него за спиной.

Сверкало снаружи. Вокруг дома метались какие-то темные тени, и вспышки исходили от них. Они выглядели странно, как марсиане, и от них веяло угрозой.

Это были фоторепортеры.

6 января

Четырнадцать дней после исчезновения

Ночью фургоны разных телеканалов заполонили улицу перед домом Мартини. Кто приехал раньше, тому достались лучшие места и лучшая точка съемки, с которой был виден небольшой тихий дом, теперь обреченный на круглосуточную телевизионную круговерть.

Рядом со съемочными группами, фотографами и хроникерами толпились любопытные, правда их полиция отделила временным ограждением, чтобы не нарушать безопасную зону. Около девяти утра Мартини выглянул в окно и понял, что никакие ограждения не смогут защитить ни его, ни его семью, если толпа решит устроить самосуд.

Ночь прошла тяжело. Никто не сомкнул глаз. Незадолго до рассвета Моника просто свалилась от усталости, а Клеа замкнулась в страдальческом молчании. Выносить все это Мартини не мог. Надо было что-то делать.

– Борги сказал, что они сюда явятся, но я не намерен долго ждать, – сказал он жене. – Я ничего такого не сделал, и у них нет ничего, чтобы доказать обратное, иначе они давно бы меня арестовали. Как ты считаешь?

Клеа поразмыслила над его словами, и к ней частично вернулась уверенность.

– Да, тебе надо пойти к ним и разъяснить твою позицию.

Мартини побрился и надел свой лучший костюм и галстук, чтобы выйти из дому, показав себя тем человеком, каким его все знали: порядочным и достойным уважения. Как только он шагнул за порог, на него обрушился шквал фотовспышек. Снимали изо всех углов, это было похоже на бомбардировку. Учитель загородил лицо рукой, но исключительно для того, чтобы окончательно не ослепнуть. Он пошел к внедорожнику, но передумал. После истории с любительским видео не стоило лишний раз давать повод связать себя с этой машиной. И он решил пойти пешком.

Полицейский увидел, как он сошел с крыльца, и крикнул:

– Синьор Мартини, может, вам лучше остаться дома?

Это не был приказ, просто совет не показываться толпе, которая может быть опасна.

Мартини не обратил внимания и двинулся через заграждение. На него тут же налетели операторы и журналисты с микрофонами.

– Почему ваша машина так часто маячила в тех местах, где появлялась девочка?

– Вы были знакомы с Анной Лу? Вы за ней следили?

– Полиция вас вызывала для допроса?

– Как по-вашему, девочку убили?

Учитель молча попытался пройти дальше по улице, но пройти ему не дали. Толпа начала гудеть. Слышать всех оскорблений в свой адрес он не мог, но лица тех, кто был ближе к нему, выражали откровенную ярость. Они пока не подходили близко, но намерения их были очевидны. Когда в него что-то метнули, он даже не успел сообразить, что это было. Только услышал, как что-то глухо стукнуло по асфальту совсем близко от него. И тут же бросок провокатора, который спрятался в толпе, с успехом повторили. В него полетели жестянки из-под пива и мелкие деньги. Хроникеры испугались, что им тоже достанется, и отскочили назад, освободив пространство вокруг учителя и тем самым сделав из него прекрасную мишень.

Мартини поднял руки, пытаясь загородиться, но это было бесполезно. Полиция даже не пробовала сдержать ярость толпы. И в этот момент послышался визг тормозов. Мартини низко наклонился, чтобы дождь летящих в него предметов его не поранил, но на секунду поднял голову, и одного беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что рядом с ним затормозил «мерседес» с тонированными стеклами. Задняя дверца распахнулась, и какой-то человек в элегантном костюме в белую полоску протянул ему руку.

– Садитесь! – раздался громкий голос.

Мартини не знал, кто это, но у него не было другого выхода, кроме как принять приглашение. Он сел в машину, и она быстро тронулась с места, спасая его от верного самосуда.

Прежде всего изящно одетый человек протянул ему пачку бумажных носовых платков:

– Вытритесь, синьор учитель. – Потом обратился к своему водителю: – Отвези нас куда-нибудь, где мы сможем спокойно поговорить.

Мартини обнаружил, что его одежда вся в какой-то желтоватой массе, и по запаху определил, что это горчица.

– Чем только в меня не кидали…

– Нельзя вот так выходить к толпе, это ее только провоцирует, разве вы не понимаете?

– А что я должен был делать? – спросил разъяренный учитель.

– Ну, например, довериться мне.

Он рассмеялся, протянул руку и представился:

– Адвокат Джорджо Леви.

Мартини с подозрением его оглядел:

– Вы нездешний.

Тот снова рассмеялся басовитым искренним смехом:

– Конечно нет, – и продолжил, сразу посерьезнев: – Разве вы не знали, что подозрение распространяется в обществе со скоростью эпидемии? Достаточно самой малости – и заразу уже не остановишь. Людям не нужна справедливость, им нужен виновный. Чтобы дать имя собственному страху, чтобы чувствовать себя в безопасности. Чтобы и дальше пребывать в иллюзии, что все образуется, что выход есть всегда.

– Но тогда я должен разоблачить и СМИ, и полицию, должен сделать заявление, – с убежденностью сказал Мартини.

– Не советую, – сурово произнес адвокат.

– Но что же мне тогда делать?

– Ничего, – последовал сухой ответ.

– То есть я должен позволить над собой издеваться и никак не реагировать?

Учитель был возмущен и явно не доверял адвокату.

– Эта битва проиграна, и драться сейчас не имеет смысла. Отдайте себе отчет, что тем лучше. А нам, напротив, надо сосредоточить усилия на вашем имидже честного человека, прекрасного мужа и отца семейства.

– Но с экранов телевизоров говорят, что я около месяца следил за девочкой, перед тем как она пропала. Это же абсурд!

– Невы, – уточнил адвокат, – аваша машинаездила за девочкой. И впредь следите за тем, какие слова вы употребляете, учитель: в тех любительских фильмах в глубине кадра виден только ваш внедорожник.

– Однако журналисты говорят, что эти фильмы снимал один из моих учеников.

– Его зовут Маттиа, – разъяснил Леви.

Мартини удивился.

– Давайте считать эти фильмы досадным совпадением, – продолжал адвокат. – Вы с Анной Лу живете в одном городке, и совпадение вполне могло иметь место. Но я хочу предостеречь вас от другого…

«Мерседес» остановился. Из окна Мартини узнал ту самую площадку за кладбищем, куда молодежь уезжала заниматься любовью или покурить марихуану.

– Сыщика, который устроил на вас охоту, зовут Фогель. – Это имя адвокат произнес обеспокоенно. – Я бы не причислял его к следователям первой категории и даже сыщиком бы не назвал. Он некомпетентен в криминологии, и его не интересуют такие вещи, как анализ ДНК или другие доказательства, добытые научным путем. Он из тех, кто для достижения результатов привлекает средства массовой информации.

– Не понимаю…

– Фогель знает, что попавшие к нему в руки видеозаписи – никакое не доказательство. Более того, это снимал мальчик, одержимый Анной Лу, у которого неоднократно случались припадки агрессивности. Он принимает психотропные средства и наблюдается у местного психиатра по фамилии Флорес. Короче, если и есть в этом деле источник, которому нельзя доверять, так это Маттиа. Фогель им воспользоваться не может. Поэтому вы до сих пор и на свободе, учитель.

– А они не боятся, что я могу сбежать?

Леви снова рассмеялся:

– А куда бежать? Вы уже попали в выпуски новостей, и теперь вашу физиономию знает вся страна.

Мартини внимательнее вгляделся в адвоката. Он явно был старше его, но выглядел гораздо моложе своего возраста. Возможно, причиной тому были волосы, все еще густые и без малейшей седины. Женщины наверняка находили его очень привлекательным. Он источал запах дорогого одеколона, но дело было не только в этом. Его спокойствие и уверенность внушали доверие.

– А что вы делаете в нашем городке?

– Я здесь, чтобы вас защищать, – ответил адвокат, улыбаясь.

– И сколько мне будут стоить ваши услуги?

– Ни копейки, – сказал Леви, подняв руки. – Я буду вознагражден публичностью процесса, это прекрасная реклама. Однако придется и потратиться.

Он принялся перечислять:

– Для начала – нужен частный детектив, который будет вести расследование параллельно с полицией. Затем, в случае процесса, специалисты разного профиля, эксперты, а также кто-нибудь, кто будет заниматься расследованием в правовом поле.

Мартини безуспешно пытался представить себе, сколько все это будет стоить.

– Я должен посоветоваться с женой.

– Конечно.

Адвокат сунул руку в кожаный портфель, лежащий у него на коленях, и достал оттуда новенький мобильник, еще не вынутый из упаковки.

– С этого дня связываться со мной вы будете только с этого телефона: вполне возможно, что вас поставили на прослушку. И не выходите из дому, если не уверены в том, что это безопасно.

В гостиничном номере Фогель завязывал перед зеркалом кашемировый галстук. Он купил его перед самым отъездом в Авешот, предвкушая момент – и случай, – когда его наденет.

Внизу его ожидала небольшая группа журналистов, и ему нравилась мысль заставить их подождать. В последние месяцы они порядком потрепали ему нервы.

Он помнил тот случай сМучителем.

Ему осталось еще расплатиться по кое-каким счетам, но теперь он снова на коне, а эти выродки толпятся у его ног в ожидании, когда же он бросит им кость в виде информации, которая сразу утолит их ненасытные аппетиты.

ДелоМучителябыло поражением, и он это признавал. Но больше он ошибок не наделает. Ему хватило нескольких дней, чтобы восстановить репутацию и снова стать кумиром СМИ. И он был буквально в шаге от того, чтобы вернуть себе былое влияние, а потому следовало соблюдать осторожность.

Стелла на славу поработала с видео Маттиа. Ее монтаж крупных планов внедорожника учителя был просто шедевром. К тому же агент Борги оказался ценным союзником, чего он от него никак не ожидал. Не исключено, что мальчику обеспечено будущее, если он и в дальнейшем будет так податлив. Проблему создавала Майер. Сучка-всезнайка. Нет ничего хуже прокурорши-идеалистки. Но он знает, как ее приручить: достаточно польстить ее самолюбию, дать ей погреться в лучах софитов. От этого никто не мог отказаться, даже если рисковал обжечься.

В случае сМучителемон попался именно на этом. Но все худшее уже позади.

В дверь постучали.

– Синьор Фогель, вам пора спускаться, иначе нам их не удержать, – сказал Борги.

Немного погодя Фогель предстал перед шумной, жаждущей новостей толпой, собравшейся в ресторане гостиницы.

Все стулья были заняты, и многие журналисты стояли. В глубине зала виднелись штативы с телекамерами.

– К сожалению, я пока мало что могу вам сообщить, – начал он перед скопищем наставленных на него микрофонов. – Полагаю, нам хватит нескольких минут.

Кто-то из репортеров запротестовал, но Фогель был слишком опытен, чтобы дать себя вовлечь в коллективное интервью. Он скажет только то, что посчитает нужным.

– Почему вы до сих пор не арестовали учителя Мартини? – спросил хроникер какого-то печатного издания.

– Потому что намерены обеспечить ему все гарантии, предусмотренные законом. На данный момент он всего лишь подозреваемый.

– Но, кроме белого внедорожника на видео, вы выявили хоть что-нибудь, что связывает его с Анной Лу Кастнер? – спросила корреспондентка в синем костюме.

– Информация секретна, – ответил Фогель.

Это была одна из его любимых фраз: вроде и не утверждение, но и враньем тоже не назовешь. Пусть журналисты думают, что у полиции все шансы на победу.

– Нам известно, что учитель Мартини с семьей недавно переехал в нашу долину, – взяла слово Стелла Хонер. – Его жена оставила должность адвоката и поехала за мужем в Авешот. Как вы полагаете, они от чего-то бежали?

Фогель поздравил себя с таким вопросом. Стелла была мастером находить совершенно неожиданные аспекты во всем, о чем говорила.

– Мы порылись в прошлом учителя Мартини, и могу сказать, что пока он предстает человеком безупречным.

Он намеренно вступился за Мартини, чтобы разозлить публику, которая уже сделала выбор и не желала, чтобы его опровергли.

– Это именно вы загубили его репутацию, устроив утечку информации, – заявил спецагент без всякого стыда. – Больше мне нечего вам сказать.

– Тогда зачем вы нас созвали? – раздался чей-то жалобный голос.

– Чтобы предостеречь, – снова решительно заговорил Фогель. – Мы не можем запретить вам распространять информацию, но вы должны знать, что любая информация, распространенная без согласования с полицией, может нанести вред расследованию, а тем самым – и юной Анне Лу Кастнер. И то, что она сейчас не стоит перед нами, еще не означает, что мы должны ее игнорировать.

Последнюю фразу он произнес прямо в наставленные на него камеры. Потом отвернулся от микрофонов и пошел к выходу, а вопросы все продолжали сыпаться ему вслед. Но Фогель их не слушал. Тут его отвлек зуммер мобильника. На дисплее появилось сообщение: «Надо поговорить. Позвоните мне по этому номеру».

Наверное, какой-нибудь журналист в поисках сенсации. Он решил не отвечать на сообщение и сразу его раздраженно удалил.

– На самом деле мы с ними не общались. Жена и дочь – еще куда ни шло, но сам он мне никогда не нравился. – Физиономия Одевиса с трудом помещалась в маленьком экране телевизора, что стоял на кухне у Мартини. – И если уж говорить все, то я заметил в его поведении некоторые… странности. К примеру, утром того дня, когда исчезла бедняжка Анна Лу, мы с ним столкнулись нос к носу. Он выходил из дому, и я с ним поздоровался, но он на меня даже не посмотрел. Закинул рюкзак в свой старый рыдван и… Да, он очень спешил, в общем, вел себя так, будто ему есть что скрывать.

Когда Мартини услышал невероятное вранье соседа, он чуть не врезал кулаком по экрану телевизора. Но вовремя спохватился, что рука-то забинтована.

Сидевшая за столом Клеа взяла пульт и выключила телевизор.

– Рана серьезная, и она до сих пор не зажила. Я же говорила, что надо пойти к врачу, – спокойно и уверенно произнесла она.

Мартини все еще кипел от гнева:

– Ублюдок!

– А что ты от него ожидал?

Учитель постарался взять себя в руки. Он подошел к столу и сел рядом с женой. Было одиннадцать вечера, дом погрузился в тишину. Стол, освещенный люстрой, казался островком света в темноте. Перед супругами лежал список приходов и расходов и копия декларации о доходах. Клеа уже раз десять проверила все на калькуляторе, но результат оставался без изменений.

– Нам не хватит денег, чтобы оплатить все расходы, которые назвал адвокат Леви, – с безнадежным вздохом заключил Мартини.

– Ну, значит, на этот раз немного задержим плату за дом.

– Хорошо. А где будем жить, когда нас выселят?

– Подумаем об этом, когда выселят. А я тем временем займу денег у родителей.

Мартини покачал головой, словно хотел подчеркнуть, насколько абсурдна ситуация, в которой они оказались, и как быстро все это завертелось.

– Придется обойтись без услуг Леви. Другого выхода у нас нет.

– У нас кончились продукты.

– А это тут при чем?

– Сегодня я пошла в супермаркет. Кто-то из посетителей меня узнал. Я испугалась и ушла, так ничего и не купив.

Увидев, что лицо мужа снова исказила ярость, она взяла его за руку. Потом сказала с болью:

– Моника стала получать оскорбления через Интернет. Ее вынудили ликвидировать свой профиль в «Фейсбуке».

– Это неудачники, которые ищут, чем бы привлечь к себе внимание. Я бы на них как раз внимания не обращал.

– Да, я знаю… Но через несколько дней ей придется пойти в школу.

Жена была права. За всеми невзгодами он об этом позабыл.

– Ты не можешь позволить над собой измываться и ни разу не отреагировать. Ведь все обвинения в твой адрес тут же переносят на нас.

Мартини вздохнул:

– Ладно, я кажу Леви, чтобы начинал работать.

Кто-то позвонил в дверь. Супруги молча переглянулись, не понимая, кто бы это мог явиться в такой час. Потом Мартини встал и пошел открывать.

– Добрый вечер, учитель Мартини, – с порога приветствовал Борги.

У него за спиной виднелись по меньшей мере пять патрульных машин с зажженными фарами, полицейский фургон и передвижная лаборатория. Весь этот парад был явно устроен для СМИ. Операторы и фотографы снимали вовсю.

– У меня ордер на обыск и изъятие.

Борги протянул ему документ.

Клеа бросилась к мужу, но, увидев возле дома скопление полицейских, резко остановилась.

– Мы должны взять у вас отпечатки пальцев и пробы биоматериала, – продолжал агент. – Вы согласны, чтобы мы все это произвели на месте, или настаиваете, чтобы вас вызвали?

Мартини был выбит из колеи:

– Хорошо, я согласен, делайте все здесь.

Борги обернулся к полицейским, ожидавшим снаружи, и сделал им знак войти.

Мартини сидел в центре собственной гостиной. Вокруг него сновали трое лаборантов в белых халатах и латексных перчатках. Один брал ватным тампоном пробы слюны, а другой тем временем возился с соскобами из-под ногтей на правой руке, чтобы обнаружить там органический материал Анны Лу. Третий занимался левой рукой. Он снял повязку и принялся брать пробы из еще не зажившей раны, а под конец сфотографировал порез специальным аппаратом с зеркальной оптикой, позволявшей делать снимки с сильным увеличением.

Мартини позволял все это проделывать совершенно спокойно, в каком-то отупении.

Агенты шарили повсюду, рылись в его вещах, в памятных подарках. Вокруг творился немыслимый бедлам. Полицейские выходили из дома с запечатанными полиэтиленовыми пакетами, где были вещи самые разномастные: кухонные ножи, ботинки и даже садовый инвентарь. На бульваре перед домом команда техников обыскивала внедорожник под пристальными взглядами разбуженных соседей. Накинув зимние куртки прямо на пижамы, соседи отпускали отнюдь не дружественные комментарии.

Сидя в углу гостиной, Клеа смотрела на мужа, обняв Монику, которую подняли с постели. Обе выглядели очень расстроенными. И Мартини уже в который раз почувствовал себя виноватым.

9 января

Семнадцать дней после исчезновения

Машиной Мартини занимался лучший криминалист из экспертного отдела.

Это был маленький человечек, уже в возрасте, очень необычного вида. Странность заключалась в том, что, будучи почти лысым, он завязывал остатки волос в хвостик, а участки тела, видневшиеся из-под белого халата, были сплошь в татуировках. Звали его Кропп.

– Мы взяли материал для всех возможных тестов, и на это потребуется немало времени, – оправдывался он, стоя перед Фогелем и Майер.

Чтобы создать наилучшие условия для работы команды исследователей, полиция реквизировала муниципальный гараж. Все просторное помещение по периметру обшили большими пластиковыми щитами, пол застелили белым непромокаемым полотном. Машину поставили на подъемник. Техники старательно разбирали внедорожник по винтику. Все детали были тщательно рассортированы и подвергнуты осмотру с помощью замысловатой аппаратуры.

– Ну что? Есть какие-нибудь новости? Да или нет? – нетерпеливо спросил Фогель.

Кропп, похоже, никуда не спешил и давал объяснения более чем флегматично:

– Первое, что следует из осмотра, – это то, что машину недавно чистили, причем только изнутри.

Такое известие не могло не понравиться спецагенту.

– Обнаружены следы чистящей жидкости и растворителей, и это может навести на мысль, что кто-то пытался уничтожить следы.

– Зачем чистить только салон, если тебе нечего скрывать? – заметил Фогель.

– Кровь или другие органические следы? – спросила прокурорша, явно неудовлетворенная первыми результатами.

Коротышка отрицательно покачал головой, и хвостик у него на спине пришел в волнообразное движение.

– В общем, нет никаких доказательств, что Анна Лу садилась в эту машину, – продолжила Майер.

– А вы что, действительно надеялись, что мы обнаружим следы крови? – пошел в наступление Фогель.

– Следы ДНК, – уточнила она. – Я ожидала, что обнаружатся следы ДНК девочки.

Фогель чуть не спросил, откуда берется такая детская наивность? Она говорит серьезно или хочет его подразнить?

– Неужели вы не понимаете, что это хороший знак: ничего не найти?

– Как так, прошу прощения?..

– Не все признаки осязаемы. Пустота, к примеру, тоже признак. Она указывает на то, что в данном пространстве что-то было, а теперь нет. Во всяком случае, учителю Мартини следует задать вопрос, почему он вычистил только салон автомобиля.

– Это, господин спецагент, только мнение, а не факт. Точнее, ваше личное мнение. У здравомыслящего человека может быть тысяча причин, по которым он зимой предпочитает не мыть кузов автомобиля, особенно если он живет в горной местности и часто ездит на природу. Грязь, снег и дождь сделают свое дело, и через несколько дней машина снова запачкается. А салон с точки зрения того же здравого смысла надо держать в чистоте, раз уж в нем ездят люди.

Майер пустила в ход все средства, чтобы действовать ему на нервы, но в глубине души он восхищался ее упрямством. Непонятно было одно: почему ей всегда хочется пойти против очевидности, даже если это противоречит ее интересам? У них ведь вообще ничего нет, кроме этого захудалого учителя, а расследование уже стоило налогоплательщикам миллионы, и очень скоро кто-то из них явится к ней и потребует отчета за потраченные средства.

– Механизм, который мы запустили, должен во что бы то ни стало принести плоды, – попытался спокойно объяснить Фогель. – Мы просто обязаны подогнать к процессу обвинение, а вы наконец обязаны это понять. Наша задача – не судить о доказательствах, а представить их судье и присяжным.

– Вы правы, наша задача – не судить о доказательствах, наша задача – ихнайти. Повторяю: нам нужна ДНК.

Кропп, до сих пор спокойно слушавший весь обмен репликами, решился вмешаться:

– На самом деле мы нашли ДНК.

Оба резко обернулись к нему, спрашивая себя, чего же он раньше молчал.

– Кое-что есть, правда очень странное, – продолжал Кропп. – ДНК кошачья. Вернее, кошачья шерсть.

– Кошачья шерсть? – недоверчиво переспросил Фогель.

– Шерсть пятнистого кота, каштаново-рыжего окраса, шерстинки в большом количестве найдены на сиденье и на ковриках.

– Но у Мартини нет кота, – сказала Майер.

Зато Анна Лу очень любила кошек, хотел сказать Фогель, но не сказал, потому что у входа в гараж заметил Борги. Молодой полицейский разговаривал по мобильнику и искал его глазами. Он был чем-то озабочен.

– Извините, – бросил Фогель и пошел ему навстречу.

Борги кончил говорить.

– У нас проблемы, – тихо сказал он шефу.

Мать Анны Лу, босая, в ночной сорочке, сосредоточенно собирала записки и высохшие цветы с рядов игрушечных котят, которых много дней назад люди приносили к ее дому. Паломничество прекратилось, едва только распространилось известие, что есть подозреваемый. Сострадание сменилось болезненным любопытством, судьба пропавшей девочки больше никого не интересовала. Даже журналисты ушли с площадки. Когда Фогель и Борги прибыли на место на полицейской машине, печальную сцену безжалостно фотографировали всего несколько корреспондентов.

– Гони их прочь, – сразу приказал спецагент своему подчиненному.

Потом подошел к женщине:

– Синьора Кастнер, я агент Фогель, вы меня помните?

Она обернулась и растерянно на него поглядела. Шел мелкий дождик, ночная сорочка на ней намокла, и стало видно, что под ней голое тело. Фогель снял пальто и накинул ей на плечи:

– Здесь холодно. Почему бы нам не пойти в дом?

– Я должна закончить наводить порядок, – ответила она, словно это было самое важное на свете занятие.

Тогда Фогель показал ей браслет из бусинок, сплетенный Анной Лу, который Мария надела ему на руку в день Рождества, когда он впервые появился у них в доме.

– Помните, какое обещание вы тогда меня просили дать? Так вот, есть новости… Только поговорим о них в доме, хорошо?

Мария Кастнер с минуту подумала.

– Этот человек, учитель… Вы действительно думаете, что это он? То есть я хочу сказать, что он не тот человек, чтобы… По-моему, он невиновен… Потому что, если бы он держал у себя Анну Лу, вы бы уже давно нашли мою девочку, правда?

Фогель не нашелся что ответить. Было очевидно, что женщина отказывается отдавать себе отчет, что происходит в действительности.

– Мы за ним наблюдаем, – успокоил ее спецагент.

– Однако дни идут, и Анна Лу наверняка проголодалась. Если этот человек под наблюдением, то кто же носит ей еду?

Впервые за свою карьеру, да и, пожалуй, за всю жизнь, Фогель утратил дар речи. На его счастье, в этот момент появился Бруно Кастнер, которого предупредили, что творится возле его дома.

– Простите меня, я был на работе, – начал он оправдываться.

Потом взял жену под руку и повел ко входу в дом.

– Это все снотворные препараты, которые ей прописал психиатр.

– Синьор Кастнер, мне нужно, чтобы ваша жена, насколько это возможно, пребывала в здравом уме. Может быть, стоит пересмотреть дозировку.

Он подумал о том, что СМИ могут воспользоваться состоянием женщины и приписать ей всякие необоснованные утверждения.

– Я поговорю с доктором Флоресом, – уверил его Бруно Кастнер, уже повернувшись к нему спиной.

Фогель остался стоять, наблюдая, с какой нежностью тот ведет жену домой. Потом снова взглянул на жемчужный браслет у себя на запястье.

Стелла Хонер сидела на диване в гостиной скромной, но красиво обставленной квартиры. Диван был накрыт смятым покрывалом, то ли для того, чтобы скрыть потрепанную обивку, то ли, наоборот, чтобы ее сохранить. Журналистка, как всегда, выглядела безупречно: на ней был серый костюм, а шею охватывал красный шелковый платок, завязанный узлом. В руке она держала микрофон.

Телекамера увеличила границы кадра, и на экране появился еще один персонаж, обитавший в этой квартире и сидевший рядом.

На этот раз одежда Присциллы не отличалась обычной бунтарской крикливостью. Она выглядела гораздо скромнее: на ней были хорошо отглаженные джинсы без единой прорехи и белая блузка. Из ушей исчезли гвоздики, а глаза были не накрашены. Без грима она смотрелась совсем ребенком и нервно комкала в руках платок.

– Итак, Присцилла, ты можешь рассказать, как все было? – ласково спросила Хонер.

Девочка кивнула, словно сделав над собой усилие:

– Я дежурила у дома Кастнеров, принесла Анне Лу шелкового котенка. Со мной были друзья, случившееся нас всех потрясло. И вдруг я обнаружила, что мне пришла эсэмэска… Она была от Мартини.

Девочка запнулась, ей было трудно продолжать.

Стелла Хонер поняла, что ей надо помочь:

– А почему тебя это так удивило?

– Я… я уважала учителя Мартини, он был для меня нормальным человеком… но после того, что случилось…

Хонер на этот раз не стала торопить девочку – пусть слушатели вдумаются в ее слова. Она была мастером создавать напряжение.

– Что же было написано в сообщении?

В точности следуя указаниям, данным ей перед прямым включением, Присцилла вытащила мобильник из кармана джинсов и прочла текст. При этом и рука, и голос у нее дрожали.

– Ты можешь прийти ко мне домой завтра вечером?

Снова повисла рассчитанная журналисткой пауза. Она заметила, что в левом глазу девочки блеснула слеза, но ей вовсе не было нужно, чтобы та разревелась.Пока не нужно. Чтобы дать Присцилле прийти в себя, она мягким движением вынула у нее из рук мобильник и поднесла его к объективу телекамеры:

– Нас часто обвиняют в том, что мы рассказываем только часть правды, манипулируя публикой. Но вот это – не выдумка журналистов, смотрите: это действительно посланная эсэмэска.

Она какое-то время подержала телефон перед камерой, чтобы зрители успели прочесть сообщение на дисплее, потом снова обратилась к своей гостье:

– И что ты подумала потом, Присцилла?

– Сначала ничего, просто как-то это странно… А потом, когда по телевизору сказали, что полиция подозревает учителя, я подумала об Анне Лу и о том, что и со мной может случиться то же самое…

Хонер серьезно кивнула и накрыла своей рукой руку Присциллы. Это движение вызвало именно ту реакцию, какую ожидала журналистка. Присцилла разревелась. Хонер ни о чем больше не стала ее спрашивать. Телекамера тем временем крупным планом показала лицо девочки.

– Это всего лишь фантазии девчонки, которая умирала от желания попасть на телеэкран.

Голос Мартини осекся от отчаяния.

Однако его жена была разъярена, как никогда:

– Между прочим, этадевчонкастоила тебе работы! Ну и скажи на милость, что нам теперь делать?

За два дня до конца каникул и начала занятий директор школы вызвал учителя к себе и объявил ему, что он временно отстранен от преподавания и, что хуже всего, временно лишен зарплаты.

– Как мы теперь оплатим расходы на твою защиту? Мы и так все в долгах, а ты еще вытворяешь глупости с ученицей? С девчонкой?

– Я хорошо знаю Присциллу. Этот смиренный вид, этот скромный прикид – всего лишь игра, спектакль!

Спецагент Фогель наслаждался, слушая этот разговор в своем временном кабинете в раздевалке спортивного зала. На нем были наушники, он сидел, задрав ноги на стол, и покачивался на стуле, сложив руки на животе. Идея напичкать дом Мартини жучками во время обыска пока не принесла никаких результатов, однако теперь дело, пожалуй, сдвинется с места. Фогеля развлекала ссора между супругами. Это он убедил директора школы отстранить учителя раньше, чем интервью Хонер с Присциллой вызовет ярость у родителей и учеников. Эта ярость неизбежно падет и на директора. И он, бесчувственный бюрократ, дал себя убедить даже слишком легко.

– Зачем ты послал это сообщение? – напрямую атаковала его жена.

– Она попросила меня позаниматься с ней декламацией. Но послушай, если бы я захотел ею воспользоваться, неужели я пригласил бы ее к нам домой? Как тебе кажется?

Клеа Мартини помолчала, словно колеблясь. Потом снова заговорила со страдальческой ноткой в голосе:

– Я с тобой знакома почти всю жизнь, а потому знаю, что ты прекрасный человек… Но я не знала, что ты настолько наивен.

Фраза произвела впечатление взорвавшейся бомбы, и за ней последовало долгое молчание.

– Ты достаточно умен, чтобы понимать разницу между двумя вещами: и добрые, и хорошие люди тоже могут ошибаться… Выходя из дому, я все время чувствую на себе враждебные взгляды. Мне все время страшно, что кто-то может сделать зло тебе или нам всем. Моника больше не выходит из дому, она потеряла и тех немногих друзей, которые у нее были. Она не выдержит такого напряжения.

Фогель понимал, что происходит, он сам это задумал, и он этого добился.

– Велики или малы твои ошибки, – продолжала Клеа, – я буду с тобой рядом столько дней, сколько мне назначено жить. Я это обещала, и я это выполню. Но твоя дочь не связана никакими клятвами… И поэтому я ее увезу подальше отсюда.

Фогель чуть не подпрыгнул от радости, но сдержался.

– Ты хочешь сказать, подальше от меня.

Реплика Мартини прозвучала не как вопрос, а как горькая констатация.

Жена ему не ответила. Потом послышался звук открывшейся и закрывшейся двери. Спецагент снял ноги со стола и пригнулся, прижав ладони к наушникам, чтобы лучше слышать, что происходит там, в тишине.

Мартини все еще был в комнате. Он слышал его дыхание. Тихое, ритмичное. Дыхание человека, загнанного в угол. Он пока не мог отправить учителя на каторгу, но тот уже и так попался в капкан собственной жизни, из которого больше не вырвется.

Фогель создал вокруг него пустоту. «Теперь, когда и жена, и дочь его бросили, он расколется, – сказал себе спецагент. – Он человек конченый».

И тут произошло нечто непредвиденное. Нечто абсурдное и лишенное всякого смысла.

Учитель принялся напевать. Тихонько, вполголоса. И это веселье никак не вязалось с тем, что только что произошло. Фогель изумленно вслушивался в странную песенку. Песенка была детская. Он с трудом уловил несколько слов.

В песенке говорилось про девочек и котят.

10 января

Восемнадцать дней после исчезновения

Леви позвонил ему по «секретному» телефону, который вручил несколько дней назад, и попросил о встрече. Затем отправил за ним личного водителя, чтобы тот довез его до места. Репортеры тут же поехали вдогонку за «мерседесом», но вынуждены были остановиться, когда Мартини вышел из машины и вошел в калитку частного дома.

Адвокат арендовал этот дом, чтобы быть рядом и следить за ходом событий.

Войдя в дом, Мартини оказался в обстановке, которую увидеть не ожидал. Гостиная превратилась в офис, где вовсю работал целый отряд сотрудников. Кто-то изучал судебные документы и досье, кто-то дежурил у телефона, кто-то обсуждал стратегию защиты. Все результаты следствия поместили на специальную витрину. Люди были настолько заняты, что даже не заметили присутствия Мартини.

Леви ждал его на кухне для приватной беседы.

– Вы заметили, как я здесь все устроил? И все исключительно ради вас, – похвастался адвокат.

Мартини подумал о том, сколько все это будет стоить, и еще о том, что он остался без работы.

– Сказать по правде, я теряю последнюю надежду.

– И совершенно напрасно, – с упреком оборвал его Леви и указал на стул, а сам остался стоять. – Я слышал, что ваши жена и дочь вчера уехали.

– Они у родителей жены.

– Откровенно говоря, так даже лучше, поверьте мне. Атмосфера стала очень напряженной, и думаю, что в ближайшие недели будет еще хуже.

Мартини горько усмехнулся:

– И у вас хватает мужества говорить, чтобы я не терял надежды?

– Конечно, потому что именно этого я и ожидал.

– Это все Фогель, ведь так? Это он все срежиссировал…

– Именно, однако это и делает его предсказуемым. Он следует только одному сценарию, у этого человека нет воображения.

– Но все к нему прислушиваются.

Адвокат подошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды, отвинтил пробку и протянул бутылку учителю.

– Единственное, что сейчас может вас спасти, – это ясный рассудок и крепкие нервы. А потому успокойтесь и предоставьте действовать мне.

– Этот полицейский разрушил мою жизнь.

– Но ведь вы ни в чем не виноваты, правда? – напомнил адвокат.

Мартини опустил глаза на бутылку с водой.

– Иногда я сам начинаю в этом сомневаться.

Леви рассмеялся, хотя фраза была сказана вовсе не под настроение. Он положил руку учителю на плечо:

– У Фогеля тоже есть болевая точка, вот на нее-то мы и пойдем в атаку… И ему будет плохо, очень плохо.

Мартини поднял голову и посмотрел на Леви. В его глазах блеснула надежда.

– Вы когда-нибудь слышали о деле Дерга? – спросил адвокат.

– Не припоминаю, – отозвался учитель.

– Это дело имело широчайший резонанс во всех СМИ примерно год тому назад. Но может быть, вы вспомните Дерга по тому прозвищу, что ему дали в газетах:Мучитель.

– Да, да, я что-то такое слышал… Но обычно меня не особенно интересуют факты газетной хроники.

– Так вот. Полиция довольно долго выслеживала серийного преступника, который прятал миниатюрные взрывные устройства в упаковки продуктов в супермаркете, а потом снова клал упаковки на полку: корзинки с выпечкой, тюбики с майонезом, банки с консервами. Взрывами было ранено много народу, людям отрывало фаланги пальцев, а то и пальцы целиком, а однажды кому-то даже оторвало руку.

– О господи… Но он никого не убил?

– Нет, но рано или поздно это могло произойти:Мучителюстало скучно, и он принялся обдумывать неожиданный удар. Все подсознательно ожидали, что он что-нибудь такое выкинет. Если помните, среди населения распространилась паника. Однако, прежде чем появился труп, Фогель где-то выкопал некоего Дерга, простодушного мужичка, который увлекался моделированием и электроникой. Случаю было угодно, чтобы Дерг еще в детстве лишился указательного пальца правой руки. В то время говорили о бытовой травме, но на самом деле палец ему секатором отрезала мать. В наказание. Она страдала психическим расстройством и калечила сына.

– Боже мой… – проговорил учитель.

Леви указал на него пальцем:

– Вот: вы сейчас подумали то же, что тогда подумали все. Дерг прекрасно подходил на роль обвиняемого.

– И правда, – согласился Мартини. – Такое поведение в зрелом возрасте вполне объяснимо, если знать, что с ним случилось в детстве.

– Вот так и создают монстров. Но дело не только в этом. В деле Дерга тоже не было доказательств, одни косвенные улики. Фогель устроил настоящее шоу в СМИ и убедил прокурора признать Дерга виновным. Но кончилось тем, что обвиняемого оправдали полностью.

– Почему?

– Мучительпользовался примитивной взрывчаткой. Такое вещество мог бы в домашних условиях получить любой дилетант. Все ингредиенты продаются в каждой скобяной лавке. Но у такой взрывчатки есть одна очень неудобная особенность: она оставляет химические следы на одежде и телах всех, кто с ней работает. А на Дерге никаких следов не наблюдалось.

– И этого было достаточно, чтобы его оправдали?

– Нет, конечно. Слушайте дальше: самую вескую улику против него обнаружили при обыске. У Дерга в доме нашли такую же коробку с печеньем, как и та, кудаМучительспрятал взрывное устройство. Более того, по серии и номеру определили, что печенье было куплено в том самом супермаркете. Но Дерг упорно отрицал, что он там был.

– Но тогда как же…

– Слушайте дальше, сейчас начинается самое интересное. Тот, кто подкинул коробку с печеньем в дом Дерга, чтобы того признали виновным, не посмотрел на дату изготовления. Печенье было произведено как раз в то время, когда Дерг сидел в тюрьме в ожидании суда, а потому никак не мог его купить. В результате его освободили и полностью оправдали.

Мартини задумался:

– А Фогель?

– Фогель сохранил лицо, свалив всю ответственность на одного из подчиненных, на молодого парня, которого тут же уволили. Он всегда так делает: назначает козла отпущения, а потом при необходимости приносит его в жертву. Однако после дела Дерга СМИ перестали доверять той информации, какую им поставлял Фогель, и постепенно отодвинули его в тень.

– До сегодняшнего дня, – сказал учитель. – А теперь я предоставил ему удобный случай вновь обрести блеск прожекторов.

– А как только прожекторы загорятся, мы постараемся, чтобы он предстал в их свете тем, кто он есть на самом деле: мистификатором.

К Мартини, кажется, начала возвращаться уверенность.

– И тогда меня выпустят.

– Да, но какой ценой? – Теперь адвокат говорил очень серьезно. – Дерг провел в заключении четыре года, ожидая, когда закончится процесс. За это время он получил инсульт, потерял работу и семью.

И тут учитель понял, что Леви вызвал его на разговор с определенной целью.

– Что я могу сделать, чтобы избежать такой участи?

– Забудьте о том, что вы невиновны.

Мартини не понял смысла фразы, но адвокат уже пожал ему руку на прощание, так ничего и не объяснив.

– Мы скоро увидимся, – пообещал он.

Прошлой ночью агенту Борги никак не удавалось заснуть. Он вертелся в постели, и из головы у него не шла сцена, свидетелем которой он стал возле дома Кастнеров: пережившая страшное потрясение, оглушенная горем мать бродит в ночной сорочке среди игрушечных котят, принесенных в дар пропавшей дочери. Мария пыталась придать смысл своей боли.

«А котята – это ответная реакция», – сказал себе Борги.

Шерстинки каштаново-рыжего пегого кота, обнаруженные в учительском внедорожнике, не поддавались объяснению. Столкнувшись с этой необычной подробностью, Борги рассуждал так же, как Фогель.

У Мартини не было кота. А вот Анна Лу мечтала о котенке.

Мучась бессонницей, Борги пришел к заключению, что разгадка тайны крылась в самой девочке. Однако остальные почему-то перестали ею интересоваться. Они уже не задавали себе вопроса, что же с ней все-таки случилось. Журналисты, публика и даже полиция перешли к вопросам иного толка. Как ее убил учитель? Насиловал он ее или нет? Почему-то для всех само собой разумелось, что она убита. И, не высказываясь в открытую, все смаковали воображаемые скабрезные детали, стараясь удовлетворить свое нетерпеливое любопытство.

Но никто, к примеру, не спросил себя: а почему он ее убил?

Каков был мотив у скромного учителя из маленького горного местечка убить такую тихую девочку, как Анна Лу? Этот вопрос отошел в тень, а ему следовало бы быть определяющим.

Почему он ее убил?

На рассвете Борги понял, что отталкиваться надо от нее, от Анны Лу Кастнер. В сущности, что они знали о девочке? Только то, что сообщили родственники и знакомые. Но разве этого достаточно? В полицейской академии он хорошо усвоил один урок.

Жертвы тоже имеют голос.

Все очень быстро смиряются с тем, что они уже не могут представить свою версию случившегося. А они еще как могут. Обычно за них говорит прошлое. Просто кто-то должен услышать.

Поэтому, узнав, что школа, где училась Анна Лу и преподавал Мартини, располагала старой системой видеонаблюдения для предотвращения актов вандализма, Борги засел в маленькой каморке, где были свалены старые видеорегистраторы, и часами прокручивал те пленки, на которых появлялась девочка. В основном это были сцены из повседневной жизни, где Анна Лу проявляла себя во всей своей наивности. В классах аппаратура установлена не была, но в столовой, в спортзале и в коридорах девочка оставалась прежней: робкой, замкнутой, но способной улыбнуться в ответ на любое обращенное к ней слово. Никаких отклонений в поведении.

Система видеонаблюдения обновлялась каждые пятнадцать дней. Пленки просто очищали от старых записей и снова заправляли в систему. По счастью, рождественские каникулы приостановили весь этот цикл, и записи за две с лишним недели сохранились.

Как раз те, что были сделаны за пятнадцать дней до исчезновения девочки.

Часы и часы непрерывной съемки. Борги изобрел для себя метод просмотра скачками: он наугад выбирал те моменты, на которых надо сконцентрироваться, чтобы найти девочку на экране. Он закрылся в каморке, уселся на складной стул перед черно-белым монитором и взял термос с кофе, который, впрочем, тут же остыл. Ни в одном из кучи просмотренных фильмов он не увидел Анну Лу рядом с учителем. Он как раз просматривал кадры последнего школьного дня перед каникулами. На следующий день девочка исчезла. И тут у него зазвонил мобильник.

– Почему ты не позвонил мне вчера вечером?

Это была Каролина, и говорила она раздраженно.

– Извини, ты права. Я вчера вечером очень поздно закончил работу.

– Значит, работа важнее, чем беременная жена?

Это уже был не вопрос, а прямое обвинение.

– Ну конечно нет, – попробовал он ее успокоить. – Я не пытаюсь оправдаться, просто так оно и есть. Когда я работаю, я не могу тебе звонить, но думаю о тебе постоянно.

Каролина вздохнула. Наверное, сегодня у нее был «хороший» день, когда гормоны не доводили ее до безумия. Но сказать ей это Борги не мог: она сразу впала бы в бешенство.

– Ты получил одежду, которую я тебе послала?

– Получил. Кстати, спасибо. Мне очень не хватало чего-нибудь на смену.

– Вчера вечером папа видел тебя по телевизору, – сказала она.

Борги представил себе ее улыбку. Так вот почему она не сердилась: она была им горда.

– В самом деле? Ну и как, я хорошо выглядел?

– Надеюсь, наша девочка будет похожа на меня.

Оба рассмеялись.

– Мама хочет, чтобы мы немножко побыли у них, когда она родится.

Они уже давно об этом говорили. Каролина считала, что бабушка сможет помочь ей в первое время после родов, но тогда получалось, что ему тоже придется переехать. Борги прекрасно ладил с родителями жены, но не хотел рисковать, боясь, что совместная жизнь с ними затянется на неопределенный срок.

– Давай поговорим об этом, когда я вернусь? Ведь до родов осталось еще несколько месяцев.

Каролина его будто бы и не услышала:

– Папа уже приготовил нам комнату в конце коридора. Раньше это была комната брата, но теперь он живет самостоятельно. Она расположена в стороне, и мы получим свое собственное гнездышко.

По ее тону чувствовалось, что Каролина уже все решила за них обоих. Борги хотел что-то ответить, но вдруг резко вскочил со стула. Он кое-что увидел в мониторе.

– Прости, Каролина, я тебе перезвоню.

– Мы и так редко друг друга слышим, а ты еще от меня отделываешься?

– Я понимаю. Прости.

Он отсоединился, не дожидаясь следующей реплики, и сконцентрировался на видео.

Анна Лу и учитель впервые появились в одном кадре.

В школьном коридоре никого не было, кроме девочки, которая шла, держа под мышкой книги. В другом конце коридора появился учитель. Оба прошли друг возле друга очень близко, почти задев друг друга.

Борги прокрутил запись назад и снова пересмотрел. Его особенно поразила одна мысль: если бы этот ролик обнаружили СМИ, поднялся бы невообразимый гвалт. Надо будет сказать Фогелю.

В одиннадцать часов вечера Мартини сидел в гостиной на диване, не зажигая света. С улицы доносились голоса съемочных групп, стоявших лагерем возле его дома. Смысла слов он не улавливал, но то и дело слышал взрывы смеха.

Странно получается, когда твоя жизнь внезапно останавливается, а жизнь других идет своим чередом. Именно так он себя сейчас и ощущал. Запертым в собственной жизни.

Он погасил свет, чтобы те, с улицы, не заглядывали в окна, пытаясь выведать, что делает монстр. Но была и другая причина. Он хотел укрыться от глаз Клеа и Моники, которые смотрели на него с фотографий в рамках. Они сбежали от него, и ему тоже хотелось от них сбежать. Он был очень рассержен, хотя и понимал их позицию. В конце концов, так было лучше для них.

От этих мыслей его отвлекла вибрация мобильника. Одновременно со звуком на полке появилось пятно света. Он встал и подошел посмотреть. На дисплее телефона, который предоставил ему Леви, появилось сообщение: «Через полчаса на кладбище».

Интересно, с чего бы адвокату назначать ему встречу в таком необычном месте, если можно встретиться в доме, который он специально арендовал для своего штаба. И еще в голове у него прозвучали слова, сказанные Леви в то утро.

Забудьте о том, что вы невиновны.

Может, он получит какое-то разъяснение. И он быстро придумал, как выйти из дому, чтобы его никто не увидел. Он поднялся на второй этаж и взял старую куртку и кепку с козырьком. Их вполне можно использовать как камуфляж и спокойно пройти по улице. Чтобы сбить со следа хроникеров, он вышел через черный ход и перелез через одну из живых изгородей.

До кладбища он добрался гораздо позже, чем через полчаса. Ему хотелось быть уверенным, что за ним никто не следит. Калитка ограды была только прикрыта. Он ее толкнул и двинулся вперед между надгробиями.

На небе сияла полная луна. Мартини прошел еще немного, надеясь, что с минуты на минуту появится Леви. И вдруг заметил в отдалении мигающий огонек и пошел на него, словно на маячок, указывающий, куда идти. Но, подойдя ближе к источнику света, он понял, что это сигарета. Ее кончик тускнел и разгорался всякий раз, когда Стелла Хонер делала затяжку.

– Успокойся, я здесь с дружественными намерениями, – быстро сказала она, явно забавляясь.

Она сидела на надгробии, положив ногу на ногу, словно в каком-нибудь светском салоне.

– Что вам угодно? – сухо и жестко спросил он.

– Хочу тебе помочь.

Его раздражало, что Хонер обращается к нему так фамильярно.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи.

– Хочешь, я покажу, что я тебе друг? Ладно. Шесть месяцев назад твоя жена собиралась уйти от тебя к другому человеку. И вы переехали сюда, чтобы попытаться все начать сначала.

«Вот оно,нечто, – подумал Мартини. – Откуда она узнала?»

– Вот видишь? Мы друзья, – продолжала Хонер, заметив, что учитель скорее сбит с толку, чем разгневан.

Фогель, снабжая ее информацией, предвидел такую реакцию.

– Я могла бы воспользоваться этим известием, но я этого не сделала… Я знаю, Клеа с дочкой уехали. Но если хочешь, чтобы она вернулась, тебе придется хитрить.

– Когда мое положение прояснится, они вернутся, и мы снова заживем как прежде.

Стелла наклонила голову, глядя на него с нежностью:

– Бедный зайка, ты действительно думаешь, что все пойдет именно так?

– Я невиновен.

– Тогда ты ни хрена не понял.

Эта фраза прозвучала как угроза.

– Да всем плевать, виновен ты или нет. Все уже давно все решили. И полицейские тебя в покое не оставят: они тратят кучу денег, чтобы распутать это дело, и у них уже нет ресурсов, чтобы начать другое расследование и найти другого подозреваемого.

Мартини с усилием сглотнул, но старался казаться спокойным.

– Значит, либо я, либо никто…

– Именно. И ты все еще на свободе только потому, что не нашли труп. Без тела они не могут оформить по всем правилам обвинение в убийстве. Но рано или поздно что-нибудь выйдет наружу, так всегда бывает.

– Но если мне все равно крышка, на что вы мне сдались?

Учитель продолжал обращаться к Хонер сухо и формально, чтобы подчеркнуть дистанцию.

Журналистка немного помолчала и улыбнулась. Глаза ее блеснули в лунном свете.

– Я тебе нужна, чтобы извлечь максимум пользы из этой истории. Ты мог бы много выкачать из тех же СМИ, которые сейчас смотрят на тебя косо. Твое интервью сейчас на вес золота. И я хочу его купить… Разумеется, мое предложение действительно, пока ты на воле. В тюрьме ты уже ничего не будешь стоить.

– Неужели эту встречу организовал Леви? Так вот зачем был нужен утренний разговор…

Мартини с отвращением поморщился.

– Твой адвокат – человек практичный. Если надеешься выскочить из этой передряги, ты должен иметь достаточно денег, чтобы оплатить параллельное расследование, услуги специалистов и частных сыщиков.

– Да, он мне об этом говорил.

– А где ты думаешь найти деньги? Ты подумал, что будет с твоей семьей, если ты окажешься в тюрьме? Как они будут дальше жить?

Он должен был бы разозлиться, а он рассмеялся. Такая реакция немало удивила журналистку, но Мартини все не мог остановиться.

– Извините, – сказал он, пытаясь сдержать смех. – Странно это все… Для всех я монстр, и доказательства уже никому не нужны. Даже у моей жены уже появились сомнения. А знаете, что я вам скажу?

Он перевел дыхание и заговорил серьезно:

– Я вам скажу, что знаюточно, кто я. И нет такого человека, кто заставит меня спекулировать на жизни пропавшей девочки и на горе ее семьи даже во имя моего спасения или спасения жены и дочери. Можете это передать моему адвокату.

Мартини повернулся к ней спиной и пошел прочь.

– Вы идиот, Мартини, это вы знаете? – секунду спустя сказала ему вслед Стелла Хонер.

Но ответом ей была удаляющаяся спина учителя.

В этот вечер Фогель съел легкий ужин в номере и теперь перед сном записывал что-то в свою черную записную книжку. Облачившись в домашний халат, он сидел в кресле и чему-то улыбался про себя. Он был уверен, что эта старая ехидна Леви уже начал двигать на шахматной доске свои пешки.

Когда он узнал, что адвокат объявился в городе, он не особенно удивился. Леви так давно был связан с конторой, что его появление можно было расценить как норму. Он всегда удивлял каким-нибудь цирковым номером. Мог выступить в качестве фокусника и поразить публику, мог стать клоуном, который явился, чтобы отвлечь публику, пока лев терзает дрессировщика. В этот раз Леви наверняка созвонился со Стеллой Хонер, чтобы она убедила учителя отдать себя на съедение диким зверям.

Мартини согласится. Все в конце концов соглашаются. Дерг тоже немного поносил маску монстра. Ровно столько, сколько было нужно, чтобы подкопить деньжат, прежде чем его объявят невиновным.

Если учитель появится на телеэкране, это упростит жизнь спецагенту. Придурок наверняка станет искать сочувствия у публики, а в результате только больше ее разозлит. И все начнут требовать его голову, причем не только обыватели, но и высокие полицейские чины, и даже министр. И Майер уже ничего не сможет сделать.

Когда завибрировал его мобильник, Фогель очень удивился. Он узнал таинственного отправителя, от которого получил сообщение четыре дня назад в конце пресс-конференции.

– Мне надо с вами поговорить. Позвоните мне по этому номеру.

На этот раз спецагент тоже решил не отвечать и не задумываясь стер номер из памяти телефона. В этот момент в дверь постучали. Фогель спросил себя, не связаны ли как-нибудь эти оба события. Уверенный, что сейчас увидит настырного абонента, он распахнул дверь.

На пороге стоял Борги. Вид у него был помятый, глаза ввалились. Он держал в руках сумку с ноутбуком.

– Могу я с вами поговорить?

– А на завтра отложить нельзя? – раздраженно бросил Фогель. – Я уже ложусь спать.

– Я хочу вам кое-что показать, и вам будет весьма кстати увидеть это сразу, – настаивал Борги, похлопав рукой по сумке с компьютером.

Немного погодя, компьютер включили прямо на кровати Фогеля. Оба агента стояли, вглядываясь в экран.

– Я нашел эту запись, когда проверял школьную систему видеонаблюдения. Смотрите, что происходит…

Молодой полицейский просмотрел эту сцену по меньшей мере раз двадцать, но Фогель видел впервые. По пустынному школьному коридору спокойно шла Анна Лу. Потом на другом конце коридора появился Мартини и пошел ей навстречу. Они поравнялись друг с другом и оба исчезли из кадра.

Борги остановил пленку:

– Вы заметили?

– Что заметил? – раздраженно переспросил спецагент.

– Они друг на друга даже не взглянули… Если хотите, я еще раз отмотаю пленку…

Борги уже потянулся вперед, чтобы включить перемотку, но Фогель взял его за руку:

– В этом нет нужды.

– Почему нет нужды? – удивился тот. – Один из главных пунктов обвинения зиждется на том, что Анна Лу знала своего похитителя, помните? Именно поэтому она ему доверилась и пошла за ним, и никто из соседей ничего не увидел и не услышал. Вы же сами так говорили…

Фогель спрятал улыбку. Наивность этого парня его тронула.

– По-вашему, это говорит о том, что Анна Лу не знала, кто такой Мартини?

Борги на секунду задумался:

– В самом деле…

– В самом деле она могла прекрасно знать, кто он такой, но не посмотрела ему в лицо, потому что боялась.

Но Борги не мог принять такое объяснение:

– Ведь это всегда рискованно.

– Для кого? Для нас? Вы боитесь, что СМИ, узнав об этом кадре, поменяют свою позицию по отношению к учителю?

Ясное дело, не поменяют, и Борги понял это только сейчас. Все уже давно решено. И никакой внезапный поворот событий для Мартини ничего не изменит. Просто потому, что все уже предрешено.

– Вас поэтому не было видно так долго? – с добродушным упреком заговорил Фогель. – Пока вы подобным образом тратили свое время, я тоже просеивал сквозь сито видео.

– Какое видео? – ошарашенно спросил Борги.

– С камер слежения на домах соседей Кастнеров.

– Но вы же говорили, что они вас не интересуют, потому что объективы камер нацелены на внутреннюю территорию участков, а не на улицу.

Каждый возделывает только свой огород. На первом брифинге Фогель так и сказал. Что же он теперь имеет в виду?

Но спецагент не собирался делиться с ним своими открытиями. Он положил ему руку на плечо и подтолкнул к двери:

– Пойдите отдохните, агент Борги. И не мешайте мне работать.

11 января

Девятнадцать дней после исчезновения

– Я не собираюсь подписывать ордер на арест.

Фраза Майер прозвучала как окончательный вердикт. Фогель уже в который раз сталкивался с упрямством прокурорши.

– Но вы нам все сорвете, – попытался возразить спецагент. – Нам необходим арест учителя, иначе станут говорить, что мы мучаем невиновного.

– А разве это не так?

Фогель представил ей решающую улику: увеличенные фрагменты, нарезанные из пленок камеры слежения на домах соседей Кастнеров. Он думал, что будет достаточно показать их Майер, чтобы она поменяла свою позицию. Очевидно, этого не случилось.

– Мне нужно неопровержимое доказательство. Как мне вам сказать, чтобы вы поняли?

– Доказательства нужны для приговора, а для ареста нужны улики, – протестовал спецагент. – Если мы его сейчас арестуем, то, возможно, он пойдет на сотрудничество со следствием.

– Вы намерены силой вырвать у него признание?

Закрывшись в раздевалке – кабинете Фогеля, они препирались уже минут двадцать.

– Когда он поймет, что все потерял и выхода у него нет, Мартини заговорит, чтобы облегчить себе совесть.

Они стояли друг напротив друга возле шкафчиков, и Майер нервно постукивала по полу носком туфли на высоком каблуке.

– Я поняла вашу игру, Фогель. Я не дура: вы хотите припереть меня к стенке и силой заставить принять решение, которое для меня неприемлемо. Под угрозой выставить меня в смешном виде перед публикой.

– Мне нет нужды вам угрожать, чтобы добиться своей цели, – предостерег он. – Моего стажа и опыта самих по себе уже достаточно, чтобы подтвердить мою позицию.

– Как в делеМучителя?

Майер намеренно вытащила на свет божий эту историю. Фогель спросил себя, почему она не сделала этого раньше, и сказал с улыбкой:

– Вы ничего не знаете о деле Дерга. Вернее, думаете, что знаете, а на самом деле…

– Простите, а что там знать? Человека засадили в тюрьму по сфабрикованному обвинению. Он провел четыре года в одиночной камере, в изоляции. Он потерял все: и близких, и здоровье. Он чуть не умер от инсульта. И все из-за чего? Из-за того, что кто-то повел следствие по ложному пути, представив фальшивые доказательства. – Все это прокурор произнесла с презрением. – Кто даст мне гарантию, что все это не повторится?

Фогель не стал возражать. Он сгреб со стола фотографии, которые полагал своими неубойными картами, и направился к выходу.

– Вы хоть помните тот день, когда потеряли свою честь, агент Фогель?

Слова Майер настигли его на пороге, и он резко остановился. Что-то мешало ему уйти. Он обернулся к прокурорше, и в глазах его был вызов.

– Дерг был оправдан трибуналом и сразу же получил солидную компенсацию за годы несправедливого заключения… Но еслиМучителембыл не он, тогда почему после его ареста все покушения немедленно прекратились?

И он, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

А в спортзале, переоборудованном в следственный штаб, стояла мертвая тишина. Его люди, несомненно слышавшие перепалку с прокурором, смотрели на него, пытаясь понять: неужели все старания и труды этих двадцати дней были напрасными?

Но Фогель обратился только к Борги:

– Настал момент прижать Мартини.

Утро было совсем не по-январски солнечное. Словно и не зима стояла на дворе. Лорис Мартини проснулся очень быстро. Вернее, мысли, которые его постоянно мучили, явились его будить, принеся с собой тревогу, что крылась в одном-единственном известии.

Момент настал. Его вот-вот арестуют.

Однако учитель не собирался зря транжирить этот солнечный и необычно теплый день. Он пообещал Клеа – и должен выполнить обещание. Взяв ящик с инструментами, он вышел в сад, где ему не будут надоедать журналисты и любопытные. Здесь, среди кустов, он уже начал переделывать старую беседку в теплицу.

Он орудовал молотком и чувствовал, как солнце пригревает затылок, как со лба маленькими каплями катится пот и как это усилие укрепляет и мышцы, и душу. Он возрождался к жизни. Но печаль раз за разом возвращалась. Она притаилась где-то рядом и приходила в тишине, чтобы напомнить, что же с ним случилось, почему он потерял все, что имел.

Все началось задолго до Авешота. Маленький городок в горах казался лучшим местом, чтобы начать все сначала, а стал эпилогом скверной истории.

Нечто. Оно. Стелла Хонер тоже об этом знала.

Мартини задавал себе вопрос, откуда ей стало известно. До самого простого ответа он не додумался. Так случается с наивными людьми. Особенно с теми, у кого из-под носа уводят жену, а они даже не замечают.

Эту информацию продал бывший любовник Клеа. Все очень просто.

Надо же, до сих пор он чуть ли не уважал этого человека. Наверное, потому, что его выбрала Клеа, а он доверял ее суждениям. Он и сам понимал, насколько абсурдна такая мысль, но она позволяла хоть как-то оправдать ее в своих глазах: он не мог допустить мысли, что Клеа настолько поверхностна.

«Мы всегда стремимся спасать других, чтобы спасти самих себя», – подумал он. Может быть, трактовка роли мужа как существа все понимающего его и уберегла. Иначе ему пришлось бы посмотреть правде в глаза.

Если Клеа ему изменила, то он тоже в этом виноват.

В то июньское утро глупая шутка кого-то из учеников заставила раньше закончить занятия. Анонимный звонок оповестил, что в здании школы заложена бомба. Такие штучки были типичны для конца учебного года, когда ученики старались увильнуть от опросов, чтобы потом не провалить экзамены. Никто ни в какие бомбы не верил, но по закону были обязаны очистить территорию для действий служб безопасности. И все разошлись по домам раньше.

Когда Мартини вошел в дом, его встретила непривычная тишина. Обычно, когда он приходил, Клеа и Моника были уже дома, и об их присутствии можно было догадаться по включенному телевизору или проигрывателю. И еще по запаху: Клеа пахла ландышем, а Моника земляничной жвачкой. В то утро учитель ничего такого не почувствовал.

Сидя в автобусе, который вез его домой, Мартини прикидывал, на что бы потратить неожиданно подаренные судьбой свободные часы. Ему надо было составить тесты для выпускных экзаменов, это была его идея. Однако желание сразу пропало, как только он вошел в дом. Он подошел к холодильнику, сделал себе бутерброд с колбасой и сыром, уселся в кресло и включил телевизор, убавив звук. Канал передавал какой-то старый баскетбольный матч, и ему не верилось, что он вот так может просто посидеть один.

Он точно не помнил, когда это произошло. То ли он дожевал бутерброд, то ли прервался матч, но он вдруг уловил какой-то звук, вклинившийся в голос диктора и в хлопки по мячу.

Какой-то шелест, будто птица забила крыльями.

Он завертел головой, чтобы понять, откуда идет звук. Потом, повинуясь инстинкту, встал с места. Звук больше не повторился, но Мартини устремился в коридор. Четыре закрытые двери, по две с каждой стороны. Кто знает почему, но он выбрал именно дверь спальни. Он тихо отворил ее и увидел…

Они его не заметили. Как и он поначалу. Их жизни так и переплетались бы дальше, если бы случай не подстроил эту встречу.

Клеа лежала голая, только ноги и таз прикрывала простыня. Она занимала ту позицию, в какой обычно был он. Лорис вгляделся в мужчину, который лежал под ней, уверенный, что увидит себя. Но там был другой. Эта сцена к нему не имела никакого отношения.

Что было дальше, он не помнил.

Клеа потом сказала ему, что услышала, как хлопнула дверь, и сразу поняла, что произошло.

Когда спустя много часов он вернулся, она сидела в том самом кресле, где он смотрел матч, и раскачивалась из стороны в сторону, подтянув колени к подбородку. На ней был просторный белый пуловер и широкие спортивные штаны. Наверное, ей хотелось спрятать собственное тело, а вместе с ним – и грех. Волосы у нее растрепались, лицо побледнело. Она посмотрела на мужа отсутствующим взглядом. Оправдываться она даже не пыталась. Только сказала:

– Давай уедем. Прямо завтра.

И он, все это время метавшийся по городу и искавший нужные слова, так их и не найдя, коротко произнес:

– Давай.

С тех пор они больше об этом не говорили. В Авешот они переехали недели две спустя. Она отказалась от любимой работы и бросила все, только бы он простил ее и ничего не говорил. В этот момент Лорис понял, насколько ее испугала мысль его потерять. Если бы она тогда знала, что он напуган еще больше…

Хуже всего было выяснить, кто был тот человек, с которым жена ему изменила. Он был адвокат, как и она, очень богатый, и его средств вполне хватило бы на то, чтобы она навсегда рассталась с тем полунищенским существованием, которое мог дать ей муж.

Лорис был вынужден принять эту горькую истину. Клеа заслуживала большего.

В общем, они укрылись в горах, чтобы больше об этом не думать. Но горький привкус предательства остался и постепенно уничтожал то, что осталось от любви. Лорис это чувствовал и понимал, что бессилен что-либо сделать.

Поэтому он и дал эту клятву.Больше никогда.

И теперь, стоя под таким неожиданно теплым январским солнышком, он еще раз подумал обэтом, надеясь, чтонечтовозникло в последний раз. Когда зазвонил телефон, он бросил молоток на высохшую январскую лужайку и пошел в кухню, чтобы ответить.

– Хорошо. Я буду, – коротко сказал он в трубку.

Потом открыл холодильник. Там осталось только сморщенное яблоко и упаковка из четырех бутылок пива. Он взял одну и вернулся в сад. Он поддел пробку отверткой и уселся на сухую траву, прислонившись спиной к балке беседки. Не спеша, прикрыв глаза, он посасывал прохладную жидкость.

Когда бутылка опустела, он принялся внимательно разглядывать руку, все еще перевязанную с того дня, как пропала Анна Лу Кастнер. Сняв повязку, он осмотрел рану. Она почти затянулась.

Тогда он взял отвертку, которой только что вскрывал бутылку, и то же самое проделал с раной: он ее вскрыл. Воткнул жало отвертки в шрам и раздвинул края. Ни малейшего стона не слетело с его губ. Когда-то он смалодушничал и теперь заслужил эту боль.

Из раны хлынула кровь, заливая одежду и тяжелыми каплями капая на голую зимнюю землю.

К вечеру от теплого солнечного дня осталось одно воспоминание. Над долиной повисли густые, плотные облака, и пошел частый крупный дождь.

Над стеклянной дверью придорожного ресторана все еще висел плакат с пожеланием «Хорошего Рождества»проезжающим автомобилям. Рождество и Новый год давно прошли, но ни у кого не нашлось времени снять плакат. В последние дни было очень много работы.

К десяти вечера заведение опустело.

Спецагент Фогель попросил хозяина зарезервировать для него зал: у него назначена важная встреча. Хотя полицейский и не требовал никакой благодарности за быстро выросший оборот заведения, хозяин чувствовал себя обязанным.

Стеклянная входная дверь открылась, звякнул дверной колокольчик. Учитель потопал ногами, чтобы стряхнуть с куртки капли дождя, снял кепку с козырьком и огляделся.

В зале было темно, свет горел только в одном из отдельных кабинетов, примыкавших к стене. Фогель уже сидел там и дожидался его. Учитель прошел к нему, и его ботинки поскрипывали на линолеуме, оставляя мокрые следы. Он сел с другой стороны голубого пластикового столика, прямо напротив спецагента.

Фогель, как всегда, был элегантен. Он не снял кашемировое пальто, на столе перед ним лежала папка, и он постукивал по ней пальцами.

Они встретились впервые.

– Вы верите в пословицы? – начал спецагент, даже не поздоровавшись.

– В каком смысле?

– Меня всегда приводил в восторг такой метод отличать истинное от ложного… Законы же, напротив, так сложны… Их следовало бы писать в виде пословиц.

– Вы полагаете, что добро и зло так просты?

– Нет, но очень утешительно думать, что кто-то их так воспринимает.

– Лично я думаю, что истина никогда не бывает простой.

Фогель кивнул:

– Да, возможно.

Мартини оперся локтями на стол. Он был абсолютно спокоен.

– Почему вы захотели встретиться со мной здесь?

– Здесь нет телекамер и микрофонов. Нет надоедливых журналистов. Никто не подкарауливает, не подстраивает ловушек. Только я и вы… Хочу дать вам возможность доказать, что я ошибаюсь, что ваша причастность к этому делу – плод серьезного недоразумения.

Мартини старался показать, что уверен в себе.

– Без проблем, – сказал он. – С чего начнем?

– На день исчезновения девочки у вас нет алиби, более того, у вас травмирована рука.

Он показал на испачканную кровью повязку.

– Я вижу, она еще не зажила, возможно, необходимы несколько стежков.

– Моя жена тоже так считает, – ответил Мартини, давая понять, что не оценил проявленной заботы. – Это была досадная случайность, – уже в который раз объяснил он. – Я поскользнулся и схватился рукой за острую ветку, чтобы не упасть.

Фогель опустил глаза на лежащую перед ним папку, но не стал ее открывать.

– Странно, потому что судебный медик сказал, что края раны такие ровные… как если бы ее нанесли ножом.

Мартини не ответил.

Но Фогель не стал настаивать и продолжил разговор:

– Видеозаписи Маттиа, на которых появляется ваша машина. Вы сейчас скажете, что это случайное совпадение и к тому же не видно, кто сидит за рулем. В конце концов, внедорожник был в распоряжении всей семьи… А кстати, у вашей жены были права?

– Машину всегда водил я, оставьте мою жену в покое.

Он нарушил рекомендации Леви, но ему было все равно. Ему не хотелось, чтобы Клеа втягивали в это дело, даже если это и могло бы облегчить его положение.

– Мы обследовали салон машины, – продолжал Фогель, – и не обнаружили ДНК Анны Лу. Однако странная вещь: там была кошачья шерсть.

– Но у нас нет кошки, – простодушно парировал учитель.

Спецагент наклонился к нему и проворковал медовым голосом:

– А что вы скажете на то, что именно благодаря кошке мне удалось установить, что вы были в том месте, где пропала Анна Лу?

Мартини явно не понял вопроса, но в его глазах промелькнуло любопытство, смешанное со страхом.

Фогель вздохнул:

– Кое-что меня поразило с самого начала… Почему Анна Лу не сопротивлялась, когда ее увозили? Почему не кричала? Никто из соседей ничего не слышал. И я пришел к выводу, что девочка пошла за похитителем по своей воле… Потому что ему доверяла.

– Значит, она его хорошо знала, но тогда меня надо исключить: хотя она и училась в моей школе, вы не найдете никого, кто мог бы сказать, что видел, как мы общаемся или просто разговариваем.

– На самом деле, – спокойно сказал Фогель, – Анна Лу не была знакома с похитителем… она была знакома с его котом.

Фогель наконец открыл папку и протянул учителю те самые снимки, что недавно показывал Майер, убеждая ее арестовать Мартини.

– Мы изучили снимки с систем видеонаблюдения домов, соседних с Кастнерами. К сожалению, ни одна камера не смотрит на улицу. Как говорится, каждый заботится только о своем огороде. Но было выявлено, что в течение нескольких дней, предшествовавших исчезновению, в этом месте объявился бродячий кот.

Мартини вгляделся в снимок. На английской лужайке действительно виднелся толстый, пятнистый, каштаново-рыжий кот.

Фогель ткнул в снимок пальцем:

– Видите, что у него на шее?

Учитель вгляделся и заметил браслет из разноцветных бусинок.

Фогель снял с руки тот, что ему подарила Мария Кастнер, и положил его рядом со снимком.

– Такие браслеты плела Анна Лу и раздаривала тем, кого любила.

Казалось, Мартини застыл на месте, не в состоянии ничего сказать.

Фогель решил, что настал момент нанести решающий удар:

– Похититель воспользовался котом как приманкой. Он принес его заранее и пустил свободно разгуливать по кварталу, надеясь, что Анна Лу, которая очень любила кошек, но не могла завести свою, его рано или поздно заметит… Но она его не только заметила, она его приняла в круг самых близких существ, надев ему на шею браслет. А посему, дражайший учитель, с этого дня я вас больше не преследую. Если мне удастся найти эту кошку, то ваша песенка спета.

На несколько секунд воцарилась тишина. Фогель знал, что учитель попался, и, пристально на него глядя, выжидал, когда тот хоть как-то отреагирует и даст понять, что он не ошибся. Но учитель не проронил ни слова. Вместо этого он встал и спокойно пошел к выходу. Однако, прежде чем шагнуть за порог, он обернулся и так же спокойно сказал:

– Кстати, о пословицах. Однажды кто-то сказал мне, что самый глупый из грехов дьявола – тщеславие.

И вышел из заведения, звякнув дверным колокольчиком.

А Фогель еще какое-то время сидел, наслаждаясь моментом. Он был убежден, что справился с очень важной задачей. Но Майер все еще составляла проблему. Надо найти способ ее нейтрализовать.

Самый глупый из грехов дьявола – тщеславие.

Кто его знает, что Мартини хотел сказать этой фразой. Ее можно расценить и как оскорбление. Но Фогель не был мнителен. Он хорошо знал, что удар можно нанести, но можно получить и ответный. И часы учителя сочтены.

Он решил, что настало время уходить. Укладывая снимки в папку, он вдруг застыл на месте: на столе что-то виднелось. Нагнувшись пониже, он вгляделся.

В том месте, где учитель опирался перевязанной рукой на голубой пластик, краснело маленькое пятно свежей крови.

16 января

Двадцать четыре дня после исчезновения

На той неделе, когда он бесследно исчез, маленькому Лео Бланку исполнилось пять лет.

Тогда силы правопорядка не располагали еще теми современными методами расследования, какие появились сейчас. Довольствовались «трамбовкой территории», как говорили сами полицейские. Это дело поручили опытным сыщикам, хорошо знавшим местность и людей и умевшим добывать информацию без помощи бригады экспертов и анализа ДНК. Они делали свою тяжелую повседневную работу, продвигаясь маленькими шажками и с каждым шажком добиваясь скромного результата. Но все это, вместе взятое, и составляло основу расследования. И требовало большого терпения.

Дар терпения стал заметно уменьшаться с приходом СМИ. Зрителям был нужен быстрый ответ, иначе они просто переключали канал. Таким образом, сеть телеканалов давила на следователей, понуждая их работать в спешке. В таких условиях было легко наделать ошибок. Самым важным было не прерывать шоу.

И Лео Бланк своей скоротечной трагической историей и короткой жизнью неосознанно проложил важный водораздел между «до» и «после».

Однажды утром его мать Лаура Бланк, вдова двадцати пяти лет, потерявшая своего мужа и отца Лео в автокатастрофе, пришла в полицейское отделение маленького равнинного городка, где жила с сынишкой. Она была в отчаянии и утверждала, что кто-то проник к ней в дом и похитил ее Леонарда.

Фогель был тогда рядовым агентом, только что окончившим полицейскую академию. Поэтому ему поручали несложные и скучные задания, вроде сдачи рапортов в архив или перепечатки начисто заявлений истцов. В остальном он должен был наблюдать, как работают более опытные сотрудники, и, соответственно, у них учиться. Однако так случилось, что свидетельские показания у Лауры получил именно он.

Женщина утверждала, что забыла в машине упаковку молока, купленную накануне в мини-маркете, и обнаружила это только утром. Она решила забрать молоко раньше, чем сын проснется и попросит есть. Машина была припаркована на улице метрах в пятидесяти от дома. То ли по рассеянности, то ли потому, что все соседи друг друга знали и не привыкли закрывать двери на ключ даже по ночам, Лаура оставила дверь незапертой. И теперь не могла себе этого простить.

Как было заведено, Фогель передал ее заявление агенту, под началом которого проходил испытательный срок. Оба отправились в дом женщины и, не обнаружив следов взлома, нашли комнату маленького Лео перевернутой вверх дном. Они заключили, что мальчик проснулся, испугался, увидев чужого человека, и пытался сопротивляться, но тот в конце концов взял над ним верх.

Лаура Бланк пребывала в состоянии шока, но с помощью полицейских ей удалось шаг за шагом восстановить, как развивались события. Между тем моментом, когда она вышла из дому, и тем, когда вернулась, получался зазор минут в восемь, за которые она успела перекинуться парой слов с соседкой. Похитителю этого хватило, чтобы забраться в дом и увести мальчика.

Преследование похитителя развернули тотчас же. Но события развивались бы совсем по-другому, если бы совершенно случайно в зоне поиска не оказалась съемочная группа одного из телеканалов, которая снимала сюжет о перелетных птицах, населявших окрестные болота. И тогда лейтенанту пришла мысль попросить телевизионщиков передать в эфир просьбу матери ко всем, кто хоть что-то знает о ее сыне.

После передачи сразу поднялся шум.

На полицию обрушился шквал телефонных звонков. Многие были уверены, что видели малыша Лео, и называли, где и при каких обстоятельствах. Кто-то якобы видел его в компании мужчины, который покупал ему мороженое, кто-то вместе с какой-то супружеской парой в поезде, называли даже имена и фамилии. Большинство сигналов оказались пустышками, да и проверить их все было невозможно. Такая масса информации, конечно, тормозила работу сыщиков. Однако удивительнее всего было то, что огромное количество людей звонили просто, чтобы узнать, как движется расследование. Звонки такого содержания потоком поступали на коммутаторы СМИ, и те решили, выражаясь на профессиональном жаргоне, «сцапать известие», отправив на места съемочные группы и журналистов.

Фогель видел, с какой скоростью развиваются события. Молодому, неопытному полицейскому недостало сообразительности понять, что у него перед глазами происходит настоящая революция. Ему все это казалось слишком нереальным. Но даже бесспорные факты, преображенные СМИ, обретали иной смысл. Лаура Бланк быстро превратилась в печальную героиню. Фогель знал ее как заурядную дурнушку, а тут даже ее внешность внезапно изменилась. Грим и правильное освещение сделали свое дело, и она начала получать письма от претендентов на дальнейшую заботу о ней. А маленького Лео виртуально усыновили все мамаши городка. Пятилетний ребенок стал иконой, люди вешали в своих домах его фотографию, а молодые родители называли его именем своих первенцев.

Когда все уже уверились, что раскрыть тайну исчезновения мальчика не удастся, при очередном обыске в доме Бланков был обнаружен отпечаток пальца. Понадобилось две недели, чтобы перерыть все архивы и сличить отпечатки. В конце концов совпадение было найдено.

Имя обладателя отпечатка было Томас Бернинский. Сорокалетний разнорабочий уже имел судимости за развратные действия в отношении несовершеннолетних, а сейчас работал на строительстве промышленных корпусов в этом районе.

Бернинского нашли очень быстро. Он был арестован, и у него дома обнаружили окровавленную пижамку маленького Лео. Педофил-убийца сознался, что изнасиловал и убил мальчика, и показал следователям заброшенную свалку, где зарыл труп.

Ужасный финал этой истории потряс публику. Однако кое-кто в верхах полицейских чинов и представителей СМИ догадался: что-то неожиданно переменилось и ничего уже не будет как прежде.

Началась новая эра.

Правосудие уже не было прерогативой трибуналов, теперь оно принадлежало всем без исключения. И при таком новом взгляде на вещи информация превратилась в ресурс.Информация стала золотом.

Смерть маленького, ни в чем не повинного мальчика вызвала к жизни бизнес.

Фогель, молодой полицейский-идеалист, даже представить себе не мог, что станет частью извращенного механизма и будет строить свою блестящую карьеру на чужом несчастье. Однако тогда он пришел к удивительному заключению… Лаура Бланк рассказывала, что вышла из дому, чтобы взять в машине купленную накануне упаковку молока. Ее дом перерыли десятки раз, прежде чем нашли там отпечаток пальца Бернинского.

Но тогда почему никто не нашел пресловутый пакет с молоком?

И повзрослевший Фогель, уже с большим опытом за плечами, до сих пор задавал себе этот вопрос. И до сих пор возможный ответ на него заставлял его содрогаться. Лаура Бланк быстро устроила свою личную жизнь с человеком, которого знала задолго до событий и который, может быть, не хотел брать на себя ответственность за чужого ребенка. Продать журналистам идею, что Лаура давно догадывалась о намерениях Бернинского и дала ему возможность их осуществить, было бы трудно. Но в том, что Лаура нарочно надолго вышла из дому, Фогель был уверен. Но он знал, что есть тайны, которые так и должны оставаться тайнами. И поэтому он ни с кем не поделился своими подозрениями. Однако всегда об этом вспоминал, когда в деле обнаруживалось что-нибудь слишком очевидное.

И в это утро, когда они с агентом Борги ехали на служебной машине, ему на ум пришло дело маленького Лео. Борги прибежал за ним в гостиницу бегом.

Ныряльщики нашли в сточном канале разноцветный рюкзачок Анны Лу Кастнер.

Порой ему становилось страшно в закрытом доме и хотелось куда-нибудь сбежать. Мартини наловчился сбивать со следа журналистов, стоявших лагерем возле дома. К примеру, он вычислил, что время между пятью и семью часами, когда они готовили к выходу очередной репортаж, было самым благоприятным, чтобы улизнуть с черного хода.

У него был свой лабиринт «надежных» улиц, через который ему удавалось выбраться из Авешота. Он уходил в лес и погружался в уединение природы, в уверенности, что скоро потеряет привилегию свободы. С момента его встречи со спецагентом Фогелем в придорожном ресторане прошло уже пять дней. Представить себе, что все это время полицейский гонялся за пегим котом, было воистину смешно. Истина была в том, что учитель не испытывал ни малейшего страха перед тем, что могло с ним произойти. Лорис Мартини, не переставая, укреплял и закалял свою душу, хотя его запущенный, одичалый вид говорил о другом. Длинная нечесаная борода и резкий запах немытого тела теперь были для него броней, которой он рассчитывал отгородиться от людей. Клеа была бы недовольна, она все время следила за его внешним видом и постоянно донимала его советами по этому поводу. В юности он был небрежен в одежде до того дня, когда, в синем костюме и в смешном галстуке-бабочке, явился приглашать ее на ужин. Его жене всегда была важна видимость, форма.

Мартини остро ощущал отсутствие Клеа и Моники, но понимал, что должен стойко держаться и ради них тоже. С самого их отъезда они ни разу не общались, даже по телефону. Сказать по правде, он и сам не пытался им позвонить. Он хотел их уберечь. Уберечь от себя.

Утренний туман медленными каплями скатывался с листьев, и Мартини с удовольствием поглаживал их ладонями, ощущая свежую влагу. Он шел, раскинув руки и прикрыв глаза, и блаженно, полной грудью вдыхал напоенный ароматами леса воздух. Ночь понемногу уступала место разгоравшемуся дню, и сознание наполнялось новой свежей силой. Лесные звери вылезали из нор, птицы радостно заливались, выныривая из сумрака.

Когда запищал таймер наручных часов, Мартини понял, что его два часа свободы кончаются и наступило время возвращаться. В тот день он тоже, как обычно, повернул и пошел к дому той же дорогой, что выходил из города. Но на шоссе, ведущем в Авешот, заметил идущую навстречу фигуру. Человек шел по противоположной стороне проезжей части. Учитель с радостью свернул бы в сторону, чтобы не столкнуться с ним, но сворачивать было некуда: кругом поля и ни одной тропинки. Пришлось продолжить путь, пониже опустив голову и надвинув козырек на пол-лица. Засунув руки в карманы и сгорбившись, он старался идти точно вдоль воображаемой линии и точно ее соблюдать. Но желание разглядеть лицо загадочного путника взяло верх, и, когда он его узнал, у него перехватило дыхание.

Бруно Кастнер узнал его несколькими секундами позже. Он тоже, видимо, растерялся от неожиданности, потому что замедлил шаг.

Оба чуть не остановились, но каждый выжидал, чтобы первым остановился другой. У отца пропавшей девочки было непроницаемое, полное достоинства лицо. Мартини не думал о том, как тот отреагирует, встретившись с предполагаемым монстром, который похитил его дочь. Напротив, и это было странно, он подумал, как бы он отреагировал сам, окажись он на месте Бруно. И ему стало страшно.

Они в ногу шли навстречу друг другу, и звуки шагов одного перекрывали шаги другого. Оставшееся между ними расстояние растянулось в вечность. Когда же они наконец поравнялись, от плеча одного до плеча другого было не более двух метров. Но ни один не обернулся. Мартини остановился первый, словно ожидая чего-то.

Но другой даже не замедлил шага, наоборот, пошел быстрее и скоро скрылся из виду.

Мартини был не в состоянии двинуться с места. Он слышал только свое отчаянно колотящееся сердце и все еще чувствовал присутствие Бруно Кастнера у себя за спиной. Был момент, когда он решил уже, что тот сейчас вернется и нападет на него. Но этого не случилось. Когда же он обернулся, то высокая, массивная фигура Бруно превратилась в маленькую точку на опушке леса.

Вряд ли учителю удастся забыть эту встречу. Однако именно в этот момент он принял одно решение.

Разноцветный рюкзачок Анны Лу Кастнер лежал на прозекторском столе в маленьком морге Авешота. Его туда положили за неимением трупа. Но Фогелю казалось, что на месте рюкзачка он видит рыжеволосую девочку с веснушками. Голая, холодная и неподвижная, она лежит под яркой бестеневой лампой, которая освещает сверху только ее, оставляя все остальное в полумраке.

Все-таки порой бывают счастливые случаи, думал спецагент. Кто бы ни выбросил рюкзачок в сточный канал, сначала он позаботился о том, чтобы его опустошить, а потом заполнить камнями. Но и это еще не все. Такая предусмотрительность была веским доказательством. Теперь наличие монстра перестало быть следственной гипотезой. Монстр стал реальностью.

Появился рюкзачок Анны Лу. Словно она сама открыла глаза и повернула голову к Фогелю, который уже с полчаса стоял здесь один, оценивая, на что может сгодиться эта находка. Прядь рыжих волос упала ей на лоб, губы зашевелились и беззвучно прошептали всего одну фразу. Она была обращена только к спецагенту.

Я все еще здесь.

И Фогелю подумалось о том дне, когда он впервые вошел в дом Кастнеров. Это был день Рождества. Он вспомнил украшенную елку и слова матери, что елка будет стоять зажженной до тех пор, пока девочка не вернется. Как маяк в ночи. Он вспомнил подарочный пакет с красной лентой, который дожидается, чтобы его вскрыли. Теперь эта коробка займет место белого гроба.

– Мы никогда тебя не найдем, – тихо сказал он ей.

И это убеждение сразу же глубоко укоренилось в нем.

Самый глупый из грехов дьявола – тщеславие.

А потому пришло время действовать. И не дать этому случиться еще раз.

Около девяти утра учитель Мартини встал под душ. Теплая вода смыла накопившуюся усталость. Немного погодя, стоя голышом напротив зеркала, он заглянул себе в лицо, чего старательно избегал в последние дни, и принялся бриться.

Потом открыл шкаф и выбрал из своего довольно скудного гардероба одежду, которая более всего подходила к его внутреннему состоянию: бежевую вельветовую куртку, темные бумазейные брюки и клетчатую, коричневую с синим, рубашку. Дополнил комплект бледно-коричневый, с сероватым отливом, галстук. Зашнуровав свои «кларки», он надел зимнюю куртку, перекинул через плечо ремень сумки и вышел из дому.

Увидев его на пороге дома, операторы и репортеры опешили. Все объективы тут же нацелились на него, но он, ни на кого не обращая внимания, прошел через лужайку на улицу, перешагнул через временное ограждение и спокойно двинулся по улицам Авешота.

Когда он переходил центральную улицу, прохожие останавливались и указывали на него пальцем. Из магазинов высыпали покупатели, чтобы не пропустить такую сцену. Однако никто ничего не говорил и не предпринимал. Учитель избегал встречаться глазами с людьми, но чувствовал на себе тяжесть их взглядов.

Когда он подошел к зданию школы, у него за спиной собралась небольшая толпа. Мартини заметил, что, кроме спортивного зала, переделанного в помещение для полицейской бригады, в школе ничего не изменилось.

Он поднялся по ступеням ко входу, и, конечно, шакалы, что толпились за ним, тоже ринулись туда. Оказавшись внутри, он услышал знакомый школьный звонок. По расписанию в десять начинался урок литературы. Он прямиком отправился в свой класс, а коллеги-учителя и ученики расступались перед ним.

В классе стояла суета, типичная для перемены. Скоро должен был появиться преподаватель, которого директор назначил подменять Мартини. Он запаздывал, и ученики болтали, пересмеивались и перешучивались.

Присцилла опять явилась в своей излюбленной одежде, снова ярко накрасилась, и в ушах у нее по-прежнему блестел пирсинг.

– Я поеду на кастинг в реалити-шоу, – возбужденно говорила она одной из подружек.

– А мать согласна? Она ничего тебе не скажет? – спросила та.

– Да если и скажет, мне плевать. Теперь у меня в жизни есть цель, и она должна это понимать, – заявила Присцилла, пожав плечами и сразу сняв все вопросы. – Возможно, мне надо будет поискать агента.

Ершистый Лукас с татуированным черепом обратился к кому-то на другом конце класса:

– А тебе, неудачник, они ничего не предложили?

Реплика потонула во всеобщем хохоте, но Маттиа сделал вид, что ничего не слышит, и продолжал, как всегда, что-то черкать в блокноте.

Дверь открылась. Все не сразу обернулись. Но те немногие, что обернулись, сразу замолчали. Когда Мартини подошел к кафедре и положил на подставку сумку, в классе стояла мертвая тишина.

– Здравствуйте, ребята, – поздоровался он с улыбкой.

Никто не ответил, все растерялись, включая Маттиа, который казался просто испуганным. Несколько секунд учитель, стоя возле кафедры, разглядывал их всех одного за другим. Потом как ни в чем не бывало снова заговорил:

– На последнем уроке мы с вами говорили о технике повествования в романах. Я объяснял вам, что все авторы, даже самые крупные, начинают с того, что находят начальный импульс в произведениях своих предшественников. Помните? Первое правило: «копировать».

Ответа не последовало. «Ну и ладно», – сказал себе Мартини. Но класс никогда еще не слушал с таким вниманием.

Дверь в аудиторию снова открылась, и на этот раз ученики обернулись. Вошел Фогель и, оказавшись перед такой сценой, поднял руку, словно извиняясь и давая понять присутствующим, что все в порядке. Потом уселся на свободное место и посмотрел на учителя, приглашая его продолжить урок.

Мартини невозмутимо продолжил:

– Я говорил вам, что двигателем любого повествования является зло. Герои и жертвы – всего лишь инструменты, потому что читателей не интересует повседневная жизнь, у них она и так есть. Им хочется конфликта, ведь только так им удается оторваться от собственной заурядности. – Тут он намеренно взглянул на спецагента. – Запомните: заурядность более приемлемой всегда делает злодей и это он в конечном итогемастеритповествование.

Фогель вдруг, ни с того ни с сего, принялся аплодировать. Он убежденно и энергично хлопал в ладоши, удовлетворенно кивая, и повернулся к классу, чтобы все его поддержали. Поначалу ученики растерянно переглядывались, не зная, как поступить. Потом кто-то робко стукнул в ладоши вслед за ним. Ситуация создалась абсурдная, парадоксальная. Спецагент встал с места и, не переставая аплодировать, направился к кафедре. Подойдя совсем близко к Мартини и оказавшись в нескольких сантиметрах от его лица, он вдруг резко умолк и сказал:

– Прекрасный урок.

Наклонившись к уху учителя, он шепнул:

– Мы нашли рюкзачок Анны Лу. Тело пока не найдено, но это не важно… Потому что на рюкзачке обнаружена ваша кровь, учитель…

Мартини ничего не возразил, ничего не сказал.

Спецагент достал из кармана кашемирового пальто пару наручников:

– Теперь нам, пожалуй, действительно пора идти.

23 февраля

Шестьдесят два дня после исчезновения

В ночь, когда все навсегда изменилось, из окна амбулатории доктора Флореса был виден только горнодобывающий комбинат. На верхушках аэрационных башен шахты мигали красные огоньки. Маленькие недремлющие глаза. Часовые в тумане.

– У вас есть семья, спецагент Фогель?

Фогель непонятно зачем внимательно разглядывал ногти на правой руке и долго не отвечал.

– Семья? – переспросил он. – У меня никогда не было на это времени.

– А я вот уже сорок лет женат, – сказал Флорес, хотя его об этом никто не спрашивал. – София воспитала прекрасных детей, а теперь поглощена внуками. Она замечательная женщина, не знаю, как бы я без нее жил.

– А чем заниматься психиатру в Авешоте? – полюбопытствовал Фогель. – В таком маленьком местечке он, пожалуй, последний, кого ожидаешь встретить.

– В этом районе, – серьезно ответил Флорес, – самый высокий процент самоубийств на душу населения. У каждой семьи есть что порассказать в этом плане: у кого покончила с собой мать, у кого отец, брат или сестра. Бывает, что и сын…

– А мотивация?

– А без всякой мотивации. Те, кто приезжают из других краев, обычно нам завидуют. Они думают, что в таком тихом месте, укрывшемся среди гор, жизнь течет всегда безмятежно. Не исключено, что чрезмерная безмятежность местного населения – уже сама по себе заболевание. Для счастья ее оказывается мало, и она превращается в застенок. Чтобы выйти из этого застенка, люди лишают себя жизни, причем самыми жестокими способами. Им мало наглотаться таблеток или перерезать себе вены, они норовят причинить себе боль, словно карают сами себя.

– И многих из них вам удалось спасти?

Флорес коротко хохотнул:

– Моим пациентам больше, чем лекарства, нужен кто-нибудь, перед кем можно выговориться.

– Бьюсь об заклад, что вы всегда находите нужные слова, наверное, отчасти потому, что всех их хорошо знаете и они легко идут с вами на контакт.

Полицейский был прав. В беседах с пациентами Флорес был мастером: он умел слушать и никогда не давил на собеседника, не выходил из себя. А голоса он вообще не повышал, даже когда отчитывал за что-нибудь собственных детей. Ему нравилось, что его считают человеком уравновешенным, а сам себя он с удовольствием определял как сельского врача из горной местности, как те лекари стародавних времен, которые врачевали прежде всего души своих пациентов, и те справлялись с любыми болезнями.

– Может быть, они не просто несчастливы. Может быть, излишняя безмятежность лишает страха смерти. Вы не задумывались над этим?

– Вполне возможно, – согласился врач. – А вам когда-нибудь приходилось испытывать страх смерти, спецагент Фогель?

В его вопросе таилась провокация. Ему надо было вернуть собеседника к той реальности, где на нем была запачканная кровью одежда и, несомненно, имелся мотив сюда вернуться.

– Когда вокруг тебя постоянно чужие смерти, о своей как-то не задумываешься, – с горечью сказал Фогель. – А вы часто об этом думаете?

– Каждый день, вот уже тридцать лет. – Он постучал себя по груди. – Три шунта.

– Инфаркт? В таком молодом возрасте?

– Тогда я уже был отцом семейства. Я знаю, что это ничего не значит, но, когда на тебе лежит большая ответственность, молодость – всего лишь деталь, частная подробность. Благодарение Богу, что я выжил после филигранной двенадцатичасовой операции и теперь должен всего лишь пить лекарства и время от времени проходить контрольное обследование.

Флорес всегда был склонен преуменьшать значение этого эпизода своего прошлого: не желал признать, насколько глубокий след он оставил. Но ночь, когда все изменилось, отодвинет на задний план все события его прошлой жизни, в том числе и это.

В дверь постучали. Психиатр не пригласил войти того, кто стучал. Вместо этого он сам вышел из комнаты. Стук был условным сигналом. Но Фогель, казалось, не придал этому значения.

В коридоре нетерпеливо расхаживала взад и вперед прокурор Майер.

– Ну что? – спросила она, увидев Флореса.

– У него чередуются моменты ясности сознания и моменты, когда он выключается из действительности.

– Но он притворяется или нет?

– Не все так просто, – объяснил Флорес. – Он завел длинный рассказ о событиях, связанных с делом Анны Лу Кастнер, и я даю ему выговориться: думаю, в конце рассказа мы доберемся до ночной аварии.

Впрочем, не рассказа, а скорее исповеди. Но этот вывод психиатр пока держал при себе.

– Будьте начеку: Фогель – искусный манипулятор.

– Если он говорит правду, ему нет нужды мной манипулировать. Пока мне не показалось, что он врет.

Майер эти слова не убедили.

– Фогель в курсе, что Мария Кастнер три дня назад покончила с собой?

– Он об этом не упоминал, а потому не знаю…

– Надо было швырнуть это известие ему в физиономию. То, что этим кончилось, – по сути дела, его вина.

Флорес сразу понял, что она не лукавит. Но он был не в состоянии что-либо предпринять. После самоубийства Марии братство от нее дистанцировалось, заклеймив за такой святотатственный поступок. Ее не разрешили даже похоронить по-христиански.

– Я не думаю, что сейчас нам поможет, если мы помянем эту историю. Наоборот, это может оказаться пагубным.

Майер подошла вплотную к врачу и взглянула ему прямо в лицо:

– Прошу вас, хоть вы не позволяйте себя заворожить. Я поддалась всего только раз и до сих пор не могу себе простить.

Флорес кивнул:

– Не беспокойтесь, если он нам устраивает спектакль, мы заставим его раскрыться.

Когда он вернулся с двумя чашками дымящегося кофе, Фогель стоял у окна и разглядывал чучело радужной форели, которое его так заинтересовало.

– Я принес вам кое-что взбодриться, – сказал Флорес с улыбкой и поставил чашки на стол.

Фогель даже не обернулся:

– Вы знаете, почему у нас в памяти никогда не остаются имена жертв?

– Что, простите?

Флорес усаживался на место и не понял вопроса.

– Тед Банди, Джеффри Дамер, Андрей Чикатило… Все мы знаем имена злодеев, монстров, но вряд ли кто припомнит имена их жертв. Вы не спрашивали себя – почему? Хотя должно бы быть наоборот. Мы говорим о жалости, о сочувствии, а потом о них благополучно забываем. Нас это должно бы удивлять…

– А вы знаете почему?

– Вам скажут, что, в сущности, это вина СМИ, потому что они буквально бомбардируют нас до бесчувствия именем монстра. Может, СМИ – сами те еще злодеи, вы не находите? – сказал он с ноткой сарказма в голосе. – Но они становятся безвредны, если их нейтрализовать, оказав давление на съемочную группу. Только никто этого не делает. Мы все слишком любопытны.

– Может быть, у нас в сердцах все-таки гнездится справедливость, а не эти монстры?

– Да бросьте вы… – Фогель махнул рукой, словно отмахиваясь от этой мысли, как от наивной глупости. – Справедливость о себе не кричит, друг мой. Справедливость никого не интересует…

– Даже вас?

Фогель замолчал, словно этот вопрос пригвоздил его к месту.

– Я знал, что учитель виновен… Есть вещи, которых сыщик объяснить не может. Инстинкт, например…

– Так это, повинуясь инстинкту, вы стали его преследовать и сделали его жизнь невыносимой?

Флорес почувствовал, что они вплотную подошли к очень важному повороту в разговоре.

– Когда я увидел на прозекторском столе рюкзачок Анны Лу, во мне что-то восстало… Прокурорша Майер точно бы позволила себе обвинения в мой адрес.

Помолчав, он добавил вполголоса:

– Я не мог этого допустить…

– Что вы пытаетесь объяснить мне, спецагент Фогель?

Тот поднял на него глаза:

– Дело Дерга не должно было повториться.Мучителяотпустили с извинениями, выплатив ему миллионную компенсацию за моральный ущерб, нанесенный несправедливым приговором.

Флорес застыл на месте, но подгонять рассказчика не стал.

– В тот вечер, когда мы впервые встретились с Мартини в придорожном ресторанчике, рука у него все еще была перевязана. Этот дурак не пожелал наложить швы, и рана кровоточила.

Фогель ясно вспомнил тот момент, когда он складывал в сумку фотографии и заметил красное пятно на голубом пластике стола.

– Кровь на рюкзачке… – не веря своим ушам, произнес Флорес. – Так, значит, это верно… Вы фальсифицировали доказательство.

17 января

Двадцать пять дней после исчезновения

После полуночи в ворота тюрьмы въехала темная безымянная машина. Она остановилась в тесном, зажатом стенами дворике-колодце.

Двое полицейских в штатском выскочили из задних дверей и помогли выбраться учителю. Двигаться свободно Мартини мешали наручники. Едва коснувшись ногами земли, он сразу посмотрел наверх.

Звездное небо было втиснуто в пугающее своей теснотой пространство.

Борги сидел впереди, но на этот раз не за рулем. У него в руках был ордер на арест, подписанный Майер, и протокол допроса, которому подвергли учителя вечером в присутствии прокурора. Мартини продолжал отрицать все обвинения, но улики и доказательства против него были очень весомые.

Борги вошел в блок С первым, за ним двое конвойных и учитель. Затем протянул документы главному надзирателю, чтобы тот принял арестованного.

– Лорис Мартини, – сказал он, представляя новичка. – Обвиняется в похищении и убийстве несовершеннолетнего, отягощенном сокрытием трупа.

Очевидно, главный надзиратель знал, кто такой Мартини и почему он здесь находится, но таков был порядок. Он ограничился тем, что дал агенту на подпись документы, подтверждающие, что арестованный принят.

Закончив все формальности, Борги в последний раз обернулся к Мартини. Вид у того был растерянный и неприкаянный, во взгляде застыл вопрос. Так смотрят люди, которые не знают, что с ними будет дальше. Но Борги не сказал ему ни слова, повернулся к конвойным и сухо бросил:

– Пошли.

Мартини проводил его взглядом до самой двери. Потом чьи-то руки взяли его под локти и куда-то потащили. Двое помощников надзирателя провели его в небольшое помещение с облезлыми от сырости стенами. В комнате стояла только железная скамья, а в середине покатого пола виднелась дыра для стока воды.

– Раздевайтесь, – скомандовали ему, сняв наручники.

Он повиновался. Когда он разделся догола, ему велели сесть на скамью и включили душ. Он поначалу не заметил душевого зонтика, перпендикулярно торчавшего на кронштейне у него над головой. Ему сунули в руки кусочек мыла. Когда же он попытался привстать, чтобы лучше вымыться, ему не разрешили: не положено по регламенту. Теплая вода отдавала хлоркой. Маленькое белое полотенце, которое ему протянули, промокло за секунду.

– Встаньте, обопритесь обеими руками о стенку и наклонитесь как можно ниже, – сказал один из помощников надзирателя.

Учитель дрожал от холода и страха. Он не мог видеть, что происходит у него за спиной, но сообразил, когда вздрогнул от прикосновения латексной перчатки. Осмотр длился не более нескольких секунд, и он зажмурился, чтобы не чувствовать унижения. Убедившись, что он ничего не спрятал в заднем проходе, ему велели снова сесть на скамью.

В абсолютной тишине прошли еще несколько тягостных минут. Его ни о чем не предупреждали, и Мартини пришлось дожидаться событий в полном неведении. Наконец зазвучали чьи-то шаги, и вошел врач в белом халате, с медицинской картой в руках.

– Вы страдаете каким-нибудь хроническим заболеванием? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Нет, – еле слышно ответил Мартини.

– Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

– Нет.

– Вы больны или болели раньше венерическими заболеваниями?

– Нет.

– Вы употребляете наркотики?

– Нет.

Тюремный медик занес последний ответ в карточку и вышел, больше не сказав ни слова. Помощники надзирателя снова подняли Мартини под руки. Один из них вручил ему блекло-голубую арестантскую робу из грубого полотна и пару пластиковых тапок на два размера меньше.

– Одевайтесь, – приказал он.

На учителя снова надели наручники и повели по бесконечно длинному коридору. За их спинами открывались и снова захлопывались дверные окошки камер.

Стояла глубокая ночь, но тюрьма не спала.

Вдруг из одной из камер послышался ритмичный металлический стук, который быстро подхватили остальные. Этот стук сопровождал его проход под конвоем, как фанфара возвещает о появлении приговоренного к смерти. Сквозь запертые двери камер долетало свирепое шипение:

– Ублюдок!

– Считай дни, а уж мы до твоей шкуры доберемся!

– Добро пожаловать в ад!

Такой прием всегда оказывали тем, кто обвинялся в преступлениях над несовершеннолетними. Согласно тюремному кодексу чести, такое преступление делало их недостойными даже сидеть в тюрьме. Остальные заключенные не желали сидеть в одной камере с детоубийцами. Для них было предусмотрено дополнительное наказание: их ждал приговор внутри приговора. Их клеймили как падаль.

Мартини шел, опустив голову, арестантская роба была ему велика, штаны спадали, и руками в наручниках он с трудом их удерживал.

Они подошли к массивной железной двери. Один из помощников надзирателя открыл ее и втолкнул арестанта внутрь. В камере и одному было не повернуться, не то что троим. В ней размещались только железная койка, железная параша и умывальник на стене. Маленькое окошко под самым потолком пропускало лунный свет и струи ледяного воздуха.

Через порог переступил еще один человек, крепыш лет пятидесяти. Могучие мускулы распирали форменную рубаху.

– Я старшина Альвис, – представился он. – Управляющий блоком одиночных камер.

Мартини думал, что с ним сейчас проведут краткую беседу и объяснят, хотя бы в грубой форме, что здесь к чему. Но вместо этого ему в руки сунули шерстяное коричневое одеяло, силиконовую миску и силиконовую ложку, видимо в расчете на то, что заключенный никому не сможет причинить вреда, в том числе и себе самому.

– Все эти предметы, как и матрас на койке, являются собственностью тюрьмы. Утеря или порча имущества вменяется арестованному в вину, – отбарабанил он на память и прибавил: – А теперь распишитесь здесь.

Он протянул Мартини карточку, и тот поставил свою подпись в конце короткого списка, спрашивая себя, какую ценность имеют предметы, если требуется такая формальность. И вдруг понял, что для бюрократии одержимость формальностями важнее, чем само тюремное заключение. В жизни за тюремными засовами все, вплоть до самых мелких подробностей, регламентируется формулярами и предписаниями. Все решения уже кем-то приняты. Во избежание любого сговора каждый шаг заключенного должен соответствовать установленному стандарту. Все обесчеловечено. Для жалости, сопереживания, да и вообще для любого живого чувства, не оставлено ни малейшей щелочки.

Здесь все наедине с собой и со своей виной.

Когда старшина Альвис и помощники надзирателя вышли из камеры, Мартини так и остался стоять с коричневым одеялом, миской и ложкой в руках. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась, в замочной скважине повернулся ключ.

«Падаль», – повторил про себя учитель. В камере наступила полная тишина.

Прежде чем сделать заявление, он выждал двадцать четыре часа. Фогелю хотелось, чтобы поутих шум от вчерашнего ареста и сцена для выхода на вызовы досталась только ему.

Полицейскому удалось добиться обвинения в убийстве, хотя тело так и не было обнаружено.

Теперь спецагент наслаждался вниманием СМИ перед целым лесом микрофонов и телекамер, расставленных в школьном спортзале, который все еще служил оперативным штабом. Для появления перед журналистами он выбрал новый костюм: темный бархатный пиджак, серые брюки и строгий галстук. На манжетах белоснежной сорочки посверкивали запонки из белого золота в виде звездочек. Он не снял с запястья браслет Анны Лу из разноцветных бусинок и собирался выставить его напоказ в качестве трофея.

– В итоге точная и молчаливая работа полиции принесла те плоды, которых мы все ожидали. Как видите, упорство и терпение всегда вознаграждаются. Давление со стороны СМИ и общественного мнения на нас не повлияло. Мы трудились без шума, не включая прожекторов, стараясь максимально сфокусироваться на задаче, которую поставили перед собой с самого начала: добраться до истины в деле исчезновения Анны Лу Кастнер.

Просто парадоксально, как ему удается перевернуть все факты, не испытывая при этом ни малейшего смущения, думал агент Борги, стоя в сторонке. И если истина, о которой говорил Фогель, не давала ответа, что же все-таки случилось с рыжеволосой девочкой с веснушками, он блестяще сумел всех убедить в том, что говорил. Потому что в глубине души сам был в этом убежден.

– На этом наша работа в Авешоте завершена, и мы оставляем поле деятельности для правосудия в надежде, что прокурор Майер сумеет воспользоваться ценными и не подлежащими сомнению результатами расследования.

Майер, стоявшая с ним рядом, отвела глаза от нацеленных на нее объективов. Для Борги это было красноречивое движение. Она не была способна, как Фогель, врать самой себе.

– Как Кастнеры восприняли известие об аресте? – спросил один из хроникеров.

– Мне известно, что вчера они услышали эту новость по телевидению, – ответил спецагент. – Я бы предпочел не надоедать им: их боль в эти часы вполне понятна. Но я при первой же возможности постараюсь растолковать им, что произошло и что теперь будет.

– Вы перестанете искать Анну Лу?

Это спросила Стелла Хонер.

Фогель этого вопроса ожидал и не стал отвечать только ей, а обратился ко всем присутствующим.

– Конечно, не перестанем, – успокоил он аудиторию. – Нам не будет покоя, пока мы не найдем недостающего кусочка этого пазла. Судьба бедной девочки всегда была для нас приоритетом.

Борги отметил, что этим «бедная девочка» он официально признал конец всем надеждам ее найти. Тут налицо были некоторые диалектические ухищрения, которые позволяли выкрутиться в случае неудачи. Впрочем, вместе с гаснущим светом софитов начали быстро таять субсидии на расследование. Значит, никаких научных бригад, никаких кинологов и никаких водолазов больше не будет. И вертолеты перестанут сновать между горами, а волонтеры потихоньку разойдутся по домам. Но первыми Авешот покинут журналисты. Через пару дней весь этот цирк свернет свои шатры. А на его месте останется голая проплешина, засыпанная бумажным мусором. Съемочные группы разъедутся, и долина вместе с обитателями снова погрузится в неотвратимую летаргию. Возобновится прежняя жизнь, снова выплывут противоречия между теми, кто разбогател на внезапно найденном месторождении флюорита, и теми, кто, наоборот, обеднел. Гостиницы и рестораны, которые вновь пооткрывались, сразу растеряют клиентуру, хоррор-туризм изберет для воскресных семейных вылазок другие места, другие кровавые преступления. Может быть, придорожный ресторанчик и продержится еще с год, но потом хозяин смирится и поймет, что лучше закрыть заведение.

Для Авешота закончился короткий сезон нежданной и временами надоедливой популярности. Но эту зиму никто никогда не забудет.

Фогелю надо было как можно скорее оказаться в окружном центре, где ему предстояло участвовать в знаменитом вечернем ток-шоу. Он уже собирался распрощаться с публикой, когда Стелла Хонер снова подняла руку.

– Спецагент Фогель, последний вопрос, – сказала журналистка, не дожидаясь, пока он даст ей слово. – После такого значительного успеха можем ли мы утверждать, что дело Дерга было всего лишь неудачной страницей в вашей карьере?

Фогель ненавидел эту ее способность нанести жестокий удар по самому больному месту. Он позволил себе приличествующую случаю улыбку:

– Видите ли, госпожа Хонер, я знаю, что для вас и ваших коллег журналистов отличить успех от неудачи – задача простая. Но для нас, полицейских, существует множество разных нюансов.Мучитель, как ваши СМИ изволили его окрестить, больше ни на кого не нападал. Может, еще нападет, а может – нет. Но мне нравится думать, что мы его повергли в такой страх, что он много раз подумает, прежде чем заложить еще одно взрывное устройство.

Он поставил точку, теперь можно было уходить. И Фогель быстро удалился, прежде чем кто-нибудь из присутствующих успел задать еще один неудобный вопрос.

Пока вспышки фотоаппаратов провожали главного героя этой драмы, агент Борги, стоявший у стены в другом конце зала, устремился за ним. Одна часть его самого была довольна, что все это наконец кончилось, но была еще и другая, маленькая и настырная, которая не могла смириться с таким эпилогом. Когда-то он мнил себя участником какого-то эпического действа, этакой битвы добра и зла. Однако после ареста учителя он не испытал никакого удовлетворения. По сути, дело было раскрыто совершенно случайно. Хорошо было то, что теперь он сможет вернуться к Каролине и они вместе станут дожидаться появления на свет своей девочки. Но ему будет не хватать работы. Ему будет не хватать Авешота.

Борги догнал Фогеля у выхода из спортзала.

– Хотите, я отвезу вас в гостиницу? – спросил он.

Фогель посмотрел на небо:

– Нет, спасибо. Погода хорошая, я, пожалуй, пройдусь пешком.

Он вытащил из кармана пальто свою неизменную черную записную книжку.

Пока шло расследование, Борги десятки раз видел, как он достает ее из кармана. Интересно было бы узнать, что там так старательно строчит спецагент. Несомненно, в этих записях есть чему поучиться.

– Что ж, агент Борги, пора прощаться.

Фогель отечески положил ему руку на плечо, что никак не вязалось с его обычным поведением.

– В следующий раз, если таковой будет, я снова приглашу вас в свою бригаду.

«И в самом деле, – подумал спецагент, – на этот раз все обошлось, и не возникло необходимости перекладывать ответственность на подчиненного. А Борги может быть полезен: мальчишка пока еще зеленый и будет верить всему, что ему ни скажешь».

– Работать с вами – для меня высокая честь, я многому научился, – убежденно произнес молодой полицейский.

Фогель в этом сомневался. Его метод ведения расследования сочетал в себе тонкие тактические приемы и навык быстро приспосабливаться к обстоятельствам. Такому быстро не научишься, да он и не был расположен с кем-нибудь делиться секретами мастерства.

– Ну ладно, всего наилучшего, – сказал он с улыбкой.

Он уже собрался уйти, но Борги снова его окликнул:

– Прошу прощения, синьор, но меня мучает один вопрос…

– Что за вопрос, поделитесь…

– Вы не спрашивали себя, зачем Лорис Мартини похитил и убил Анну Лу и зачем он спрятал тело? Ну, в общем… Каков был мотив?

Фогель сделал вид, что воспринял вопрос всерьез:

– Людям свойственно ненавидеть, синьор Борги. Ненависть – субстанция неосязаемая, ее не предъявишь и не выложишь перед судом как доказательство. Но к сожалению, она существует.

– Простите, но я не понимаю. За что было Мартини ненавидеть Анну Лу?

– Не именно ее, а весь мир. Ведь учитель жил очень скромно, и в его жизни было мало удовольствий. Жена изменяла ему с другим, и для него велик был риск вообще потерять семью и остаться в одиночестве, что и произошло. Накопившаяся ярость должна была в конце концов пыплеснуться. Я думаю, Мартини жаждал мстить всем подряд… И Анна Лу, с ее простодушием и наивностью юности, как нельзя лучше подходила, чтобы покарать всех.

Борги такой ответ не убедил.

– Странно, в академии нас учили, что ненависть – отнюдь не главный мотив убийства.

Фогель снова улыбнулся:

– Я дам вам совет, который вы никогда не услышите от полицейского… Учитесь расценивать каждое дело только со своих собственных позиций и забудьте все, чему вас учили другие. Иначе вы никогда не разовьете в себе охотничьего инстинкта.

Спецагент повернулся и пошел прочь, а Борги разглядывал удаляющееся кашемировое пальто и думал: охотничий инстинкт… как же он отличается от инстинкта убивать.

«Ненависть – еще не главный мотив для преступления», – повторил себе Фогель, входя в свой гостиничный номер. Что он понимает, этот сопливый криминалист? Да как он посмел поставить под сомнение его слова? Но он не позволил гневу омрачить чувство удовлетворения, которое сопутствовало ему весь день. У Борги, несомненно, нет будущего.

На кровати уже была разложена одежда, все эти дни висевшая в шкафу, каждый костюм в отдельном чехле. Туфли и ботинки тоже покоились в специальных хлопчатых мешочках. Затем шли галстуки, сорочки и белье. Все вместе целиком занимало поверхность матраса и составляло великолепно выверенную цветовую мозаику. Немного погодя Фогель уложил все в чемодан. И вдруг на маленьком столике возле телевизора заметил то, чего раньше там не было.

Там лежал какой-то пакет.

Он с подозрением подошел поближе. Видимо, пакет положил кто-то из персонала. Но к нему не было приложено никакой записки. Это было странно. После секундного колебания он решил все-таки вскрыть пакет.

Там оказался старенький ноутбук, весь в царапинах и пятнах.

«Это еще что за шутки?» – подумал Фогель и поднял крышку. На клавиатуре лежал кусочек картона, на котором каллиграфическим почерком было выведено:

Он невиновен.

Вместо подписи стоял номер телефона. Тот самый, с которого были отправлены анонимные эсэмэски и который он удалил, решив, что это какой-нибудь журналист в поисках сенсаций.

«Мне надо с вами поговорить. Позвоните мне по этому номеру».

Фогель разозлился. Он не выносил никаких вторжений в свое личное пространство. Но в то же время должен был признать, что ему страсть как любопытно заглянуть в содержимое компьютера. Здравый смысл велел остановиться, но ведь, в сущности, такая проверка ничего не будет стоить.

Он протянул руку и нажал клавишу включения.

Ноутбук начал потихоньку оживать. Черный дисплей стал синим, и в центре появилась всего одна иконка: интернетный браузер. Фогель уже собрался его запустить, но соединение с Сетью оказалось автоматическим. Немного погодя появилась страничка с бледной и сильно устаревшей графикой. Спецагенту сразу пришло на ум, что пользователь живет в богом забытом месте и он давно не получал никаких консультаций, однако его продолжает носить, как мусор, по волнам Всемирной паутины.

У страницы имелось имя.

Человек тумана.

Под названием размещены шесть девичьих лиц, очень похожих друг на друга. Рыжие волосы и веснушки. Но прежде всего бросалось в глаза, что все они похожи на Анну Лу Кастнер.

На том конце линии гудки раздавались довольно долго. Потом хриплый женский голос ответил:

– Вы как раз вовремя, синьор спецагент.

– Кто вы и что хотите этим сказать? – пошел в атаку Фогель.

Но собеседница держалась абсолютно спокойно.

– Я вижу, что мне удалось наконец привлечь ваше внимание.

За фразой последовал короткий приступ кашля.

– Мое имя Беатрис Леман, я журналистка. Вернее, была журналисткой.

– Я не стану делать заявлений по поводу того, что увидел, что бы это ни было. А потому не стройте себе иллюзий: при помощи этой истории вы популярности не добьетесь.

– Я не собираюсь давать никаких интервью, – ответила Леман. – У меня есть одна вещь, которую я хотела бы вам показать.

Фогель на секунду задумался. Гнев не утихал, но к нему примешивалось что-то, что заставляло выслушать эту странную женщину.

– Хорошо, давайте встретимся, – предложил он.

– Вам придется ко мне приехать.

Фогель не удержался и раздраженно хмыкнул:

– Это почему?

– Потом поймете.

Она положила трубку раньше, чем он успел что-то ответить.

21 января

Двадцать девять дней после исчезновения

Беатрис Леман была прикована к инвалидному креслу. Фогель потратил четыре дня на размышления, звонить ей или не звонить, и потихоньку наводил о ней справки. Как журналистка она занималась преимущественно местной хроникой, и не раз ее статьи приводили в замешательство политиков и власть имущих. Она была крепкой женщиной, но свое уже отжила. И больше никого не боялась.

Поначалу спецагент решил не обращать внимания на бредовые идеи старой журналистки, которая явно ищет славы, чтобы вынырнуть из забвения. Но потом подумал, что Леман может вступить в контакт с такой, как Стелла Хонер. И корреспондентка, конечно же, не преминет извлечь на свет божий дело Кастнер и преподнести публике новую аппетитную версию, отличную от той, что он установил в ходе расследования. Будет скверно, если кто-то поверит в этот бред, особенно если учесть, что он фальсифицировал главную улику, чтобы засадить Мартини в тюрьму. Фогель не желал, чтобы кто-то совал свой нос в это дело, и решился встретиться с этой женщиной.

Леман жила в шале неподалеку от Авешота. Она никогда не была замужем, и ее семью составляла целая армия кошек, обитавшая вместе с хозяйкой в некоем подобии кабинета. Фогель увидел перед собой ехидную, изверившуюся женщину с лицом, изрытым глубокими морщинами, и пучком нечесаных седых волос на затылке. На ней был обсыпанный сигаретным пеплом балахон, а в комнате во всех углах виднелись пепельницы с окурками. В доме стоял застарелый запах никотина и кошачьей мочи, но Леман, видимо, к нему привыкла и уже не чувствовала. Повсюду валялись какие-то бумажки, а на полу высились стопки старых газет.

– Входите, пожалуйста, спецагент Фогель, – сказала она, приглашая его в дом.

Посреди невероятного хаоса угадывалось что-то вроде тропинки, по которой Леман передвигалась по дому в кресле на колесах.

Фогель плотнее запахнул кашемировое пальто, чтобы, не дай бог, ни к чему не прикоснуться: мало того что тут было пыльно, но дом, скорее всего, кишел всяческими микробами.

– Честно говоря, не понимаю, зачем я сюда приехал.

Он счел нужным предпослать своему визиту эту фразу, так, на всякий случай.

Старая журналистка рассмеялась:

– Для меня важно, что сейчас вы здесь.

Она заехала за письменный стол и указала гостю на стул напротив.

Пересилив себя, Фогель все же уселся.

– Я вижу, вы не взяли с собой ноутбук, который я вам послала. Он у меня единственный, а потому я хотела бы получить его обратно.

– А я подумал, это подарок, – съязвил спецагент. – Я позабочусь о том, чтобы тотчас же его вам вернуть.

Леман закурила сигарету.

– Это действительно необходимо? – спросил Фогель.

– Я парализована от рождения по вине акушерки, а потому мне плевать, что там вредно для других, – резко бросила она.

– Хорошо, но давайте ближе к делу, не будем тратить время.

– Я основала небольшую местную газету и руководила ею сорок лет. Скажем так, я все писала и делала сама: от хроники дня до некрологов. А потом нашествие Интернета свело на нет все усилия, и я прикрыла лавочку за неимением читателей… Теперь ты запросто можешь в реальном времени видеть, что делается на другом конце света, но ни хрена не знаешь о том, что делается за углом твоего дома.

После этого короткого вступления Беатрис достала из шкафа толстую папку, вызвав при этом небольшую лавину из бумаг и газет, и, не открывая, положила ее на колени.

– За свою карьеру журналист занимается сотнями разных случаев, – продолжила она. – Но среди них обязательно попадется такой, что буквально прирастает к тебе: ты уже не сможешь забыть ни имен, ни лиц пострадавших и носишь этот случай в себе, как какого-то паразита, питающегося чувством вины… Может, и у вас, полицейских, такое бывает.

– Иногда, – согласился Фогель, чтобы она не останавливалась.

– Ну, так вот… Мой солитер начал рыть себе нору, когда пропала Катя Хильман.

Она подняла папку и со стуком бросила ее на стол:

– Она была первой.

Этот стук эхом отдался в грязной, запущенной комнате. Фогель молча рассматривал объемистое досье, лежавшее перед ним на столе. Он знал, что если вникнет в это дело, то ему будет трудно из него выйти. Но выбора не было. Он приподнял картонную обложку и принялся перелистывать содержимое папки.

И сразу же натолкнулся на старую фотографию Кати Хильман. Он уже видел ее в Интернете, но теперь смог вглядеться лучше. На девочке была школьная форма с синим передником. Она улыбалась в объектив. У нее были доверчивые зеленые глаза. За этой фотографией шли другие, и на всех доверчиво улыбались рыжеволосые девочки с веснушками. Фогель их внимательно рассмотрел одну за другой. Они казались сестрами. И у всех были открытые, простодушные лица. Это предопределение, сказал он себе. На них пало проклятие невинности.

Пока спецагент изучал документы, Беатрис разглядывала его, молча куря сигарету. Она держала ее только кончиками пальцев, глубоко затягивалась и не стряхивала пепел, давая ему скопиться длинной трубочкой.

Фогель заметил, что в наборе личных карточек предполагаемых жертв было много газетных статей самой Леман и очень мало полицейских отчетов.

– У всех девочек были неблагоприятные ситуации дома, – сказала Беатрис, нарушив молчание. – Жестокие отцы, матери, которые им беспрекословно покорялись. Может быть, именно поэтому сыщики Авешота и окрестных городков не особенно усердствовали в расследованиях: почти естественно, что девочки сбегали из такого ада.

– И вы собрали все эти случаи вместе, предположив, что за ними стоит импульсивное поведение, то есть деяние, совершенное под влиянием неодолимого влечения.

– Все девочки одного возраста, пятнадцати-шестнадцати лет, у всех рыжие волосы и веснушки – налицо элементы мании, это очевидно. Но мне никто не поверил.

– Последнее исчезновение произошло тридцать лет назад, – напомнил ей Фогель, взглянув на дату в отчете.

– Именно так, – сказала Беатрис. – Но в это времявашучитель Мартини еще не поселился в Авешоте, а самое главное – он был тогда ребенком.

Да, подумал Фогель, Стелле Хонер эта история пришлась бы по вкусу. Хотя в ней и было некоторое совпадение с делом Кастнер, уйти отсюда, просто пожав плечами, он не мог. Надо было с корнем вырвать из головы Леман мысль, что между ними может возникнуть какое-то согласие. Но для этого нужно выведать у нее как можно больше.

– Почему же после исчезновения Анны Лу никто, кроме вас, не вспомнил эту историю?

– Люди быстро все забывают, разве вы не знали? Несколько лет тому назад я создала сайт в Интернете, тот самый, что показала вам, чтобы разбудить память, но эти бедные девчонки больше никого не интересовали.

– А почемуЧеловек тумана?

Голос Беатрис Леман, и без того низкий, обрел какой-то особый, царапающий тембр.

– В тумане люди исчезают: мы знаем, что они там, а увидеть их не можем… Эти девчонки все еще среди нас, спецагент Фогель, даже если с ними случилась беда, даже если они мертвы. По какой-то непонятной причинеЧеловек туманаих всех похитил. А в этом я не сомневаюсь: почерк один и тот же. Я уверена, что это не учитель. Значит, тот, другой, все еще рыщет вокруг в поисках новой жертвы.

– Бессмыслица, – возразил Фогель. – Почему тогда он целых тридцать лет себя никак не проявлял?

– Может быть, он куда-то уезжал, а теперь вернулся. Может быть, действовал в других местах, но мы этого не знаем. Достаточно поискать сведения о девочках со сходными приметами.

Фогель покачал головой:

– Сожалею, но я так не думаю: дело Кастнер наделало столько шума, что кто-нибудь наверняка обратил бы внимание полиции или СМИ на подобные случаи.

Леман собиралась что-то сказать, но закашлялась.

– Эта папка – не единственное, что я хотела вам показать, – смогла она наконец выговорить.

Открыв ящик стола, она достала оттуда бандероль и протянула ее Фогелю:

– Я получила это довольно давно, но если вы посмотрите на дату на марке, то заметите, что бандероль отправили в день исчезновения Анны Лу.

Спецагент отложил в сторону папку и схватил пакет.

– Как видите, бандероль адресована вам, но отправили ее на мой адрес. Но поскольку вы не отвечали на мои сообщения, несколько дней назад я ее вскрыла.

Фогель поднял пакет, чтобы рассмотреть содержимое сквозь щель надорванной упаковки. Потом сунул туда руку и вытащил розовую книжечку с котятами на обложке.

«Настоящийдневник Анны Лу», – тотчас подумал он.

Тот самый, который она скрывала от матери и который так и не нашли. Возможно, она носила его в рюкзачке, оказавшемся в сточном канале. Фогель внимательно оглядел маленький замочек в форме сердечка, запиравший книжку.

Спецагент пытался оценить ситуацию. Если некто отправил дневник на адрес Леман, то он сделал это явно с целью снова разжечь интерес к делуЧеловека тумана. Кто был этот монстр? И какова роль Мартини во всей этой истории? У него зародилось подозрение, что насчет учителя он все-таки ошибся. А ведь он почувствовал, что тут есть сходство с делом Дерга. Тогда он тоже был убежден, чтоМучитель – вот он, рядом, и это толкнуло его на то, чтобы фальсифицировать доказательства. Только тогда он не допустил ни одной ошибки. Дерг действительно покушался на людей в супермаркетах, потому покушения и прекратились.

– Что вы хотите взамен? – спросил он, вертя в руках дневник.

– Правду, – не задумываясь, ответила Леман.

– Вы хотите сделать из этого сенсацию? Или что?

– Вы уж очень по-дьявольски рассуждаете, мой друг. Я женщина простая.

«Самый глупый из всех дьявольских грехов – тщеславие», – сказал себе Фогель, вспомнив слова Мартини и размышляя над создавшейся ситуацией. Возможно, он впал в грех тщеславия и теперь будет за это наказан.

– Если бы я хотела того, на что вы изволили сейчас намекнуть, я бы давно обратилась в СМИ и получила бы кучу денег за этот дневник.

«А ведь она права, а я оказался в дураках, не подумав об этом. Но если журналистка не добивается ни известности, ни денег, то чего же ей на самом деле надо?»

– Я вам обещаю, что, если за этим кроется хоть что-то, что позволит возобновить расследование и связать его с исчезновением других шести девочек, я не буду медлить ни минуты.

Это прозвучало как торжественная клятва.

– Дневник – это последняя возможность пойматьЧеловека тумана, – сказала Леман. – Я уверена, что вы ею не пренебрежете.

Похоже, она попалась.

Зал свиданий заключенных с родственниками был оборудован железными столами с прикрученными к полу ножками. Такими же были и стоявшие вокруг стулья. Низкий потолок отражал каждый звук, и в зале стоял такой шум, что разговаривать было невозможно. Но сейчас, кроме двух охранников, в зале находились только учитель Мартини и адвокат Леви.

Хотя с момента ареста прошло всего несколько дней, учитель выглядел как человек, которому здорово досталось.

– Я здесь личность популярная. Меня держат в одиночке, но по ночам я слушаю одно и то же: мне угрожают заключенные из других камер. Они не в состоянии до меня добраться, но пытаются не давать мне спать.

– Я поговорю с директором, и вас переведут в другую камену.

– Лучше не надо, не хочется наживать себе новых врагов. Бытьзвездойвообще нелегко, – горько усмехнулся он. – Более того, один из охранников дал понять, что мне лучше не прикасаться к тюремной еде. Я думаю, что охранники меня тоже презирают, и он это сказал просто так, чтобы напугать. Наверное, ему это удалось, потому что я теперь довольствуюсь крекером и булочками.

Леви попытался подбодрить своего подопечного, но было видно, что он не на шутку обеспокоен.

– Так не может дальше продолжаться, вам надо есть, иначе не будет сил выдержать все тяготы судебного процесса.

– Как думаете, когда он начнется?

– Говорят, через месяц или чуть позже. Обвинение располагает вескими доказательствами, но мы готовимся отразить их все одно за другим.

– Как же я обойдусь без денег?

Мартини явно утратил уверенность в себе.

Леви заговорил вполголоса, чтобы не услышали охранники:

– Именно поэтому я и организовал вам встречу с Хонер. Было бы просто глупо не принять ее предложение.

– То есть вы отказываетесь от защиты, адвокат?

– Не говорите глупостей. Я полагаю, что у нас тоже есть шанс. Единственное, на чем держится обвинение, – это проба ДНК. Если мы выведем ее из игры, обвинение рухнет. Я уже нашел специалиста-генетика, который повторит все тесты на совместимость с тем пятном крови, что обнаружили на рюкзачке.

Мартини, похоже, не особенно в это поверил.

– Мне сказали, что вы дали интервью на телевидении обо мне и моем деле.

Это прозвучало как обвинение, но Леви не обиделся.

– Необходимо, чтобы люди услышали и вашу версию тоже. Вы сами не можете присутствовать, значит это должен сделать я.

Мартини было нечего возразить, – в конце концов, адвокат известностью возмещал себе убытки. Так пусть уж воспользуется этой историей.

– Что слышно о моей семье? Как там жена, дочка?

– Они в порядке, но, пока вы в заключении, им нельзя с вами встречаться.

«Они и так не приехали бы», – подумал учитель.

– Вот увидите, на процессе мы отметем все обвинения и истина выйдет наружу.

Выйдя из дома Беатрис Леман, Фогель до вечера кружил по городу на машине, выбирая только малолюдные улицы, выводившие в горы. Ему надо было подумать и собраться с мыслями. Он планировал уехать из Авешота еще накануне, а теперь снова не может двинуться с места и вынужден заниматься тем, чем никогда не занимался и не был уверен, что умеет.

Расследовать.

«Человек тумана»расстроил все его планы. А теперь небось подглядывает за ним из своего надежного белого укрытия. И смеется над ним.

Предполагаемый дневник Анны Лу лежал рядом на сиденье. Фогель его так и не открыл, не будучи уверен, стоит ли вообще это делать. Сначала надо было взвесить все «за»и «против». Может, наилучший выход – выбросить его, а то и сжечь для надежности и обо всем позабыть. Может,Человек туманавовсе и не собирался появляться, а просто хотел попугать? Не исключено. Но будет ли этого достаточно? «Может, он и такое решение тоже предвидел», – сказал себе спецагент. И поэтому не уничтожил доказательство, которое может оправдать Мартини. У него в голове даже блеснула идея использовать дневник как аргумент для освобождения учителя из-под стражи. Но тогда кто-нибудь наверняка спросит, а не подделал ли он и тут доказательства, как в деле Дерга. Такое подозрение положит конец его карьере. Мысль о том, что в тюрьме может сидеть невиновный, ему даже не пришла в голову. Его это больше не касалось. А вот того, чтоЧеловек туманапо прошествии тридцати лет снова решит взяться за старое, он боялся. В этом случае развернутся события, которые опровергнут результаты расследования Фогеля, потому что после Анны Лу монстр, несомненно, примется за какую-нибудь другую девочку. За рыженькую, с веснушками. За чью-нибудь дочку. Но это все тоже не имело значения для спецагента. Ему надо было, прежде всего, подумать о себе. Это не был цинизм, это был инстинкт выживания.

Солнце тем временем начало свой неизбежный путь к сумраку.

После почти трехчасового кружения по городу показания датчика топлива вынудили Фогеля сделать остановку. Он припарковал машину на площади возле очистных резервуаров шахты, вышел и потянул носом пыльный воздух. Прямо перед ним виднелись несколько горок флюорита. В темноте минерал светился зеленоватым светом, похожим на северное сияние. Вокруг не было ни души. Фогель подошел к мерцающим камням и посреди этой заколдованной сцены расстегнул ширинку и принялся мочиться. Облегчаясь, он вдруг почувствовал, как кто-то легонько тронул его за плечо. Конечно, ему показалось, но все-таки кто-то как будто хотел привлечь его внимание.

Это дневник звал его с сиденья и, казалось, говорил: ты не можешь меня вот так проигнорировать.

Закончив мочиться, спецагент вернулся в машину, уселся и взял в руки дневник. Он оглядел его со всех сторон, как ценную реликвию. Потом вдруг, словно повинуясь неожиданному импульсу, с такой силой дернул замочек, что тот отлетел в сторону. От возбуждения его бросало то в жар, то в холод.

Он наугад открыл какую-то страницу и сразу узнал почерк Анны Лу.

– Черт! – сквозь зубы пробормотал он, но все же начал читать.

Фогель надеялся найти хоть что-нибудь, что указывало бы на Лориса Мартини, что доказывало бы, что это он убил пропавшую девочку, а не какой-то тамЧеловек тумана. Но было ясно, что учитель не мог послать дневник Беатрис Леман. Однако бандероль отправили в день пропажи, а значит, кто бы ни послал дневник, он не стремился оправдать Мартини, который в то время еще даже не попал под подозрение. Нет, эта посылка имела какое-то другое значение.

Это был автограф, подпись.

Вот почему Фогель не нашел ничего, что связывало бы Анну Лу с человеком, который сидел сейчас в тюрьме. Тайна, которую девочка так ревниво сохраняла в дневнике, связана не с ним.

«Одиннадцатое августа. На море я встретилась с очень милым парнем. Мы разговаривали всего пару раз, и мне показалось, что ему хотелось меня поцеловать. Но так не случилось. Кто знает, увидимся ли мы на будущий год… Его зовут Оливер, это красивое имя. Я решила, что каждый день буду шариковой ручкой рисовать его инициал у себя на левой руке, на той, что ближе к сердцу. Всю зиму буду рисовать, пока не увижу его на будущий год. Это будет моя тайна, залог того, что мы снова увидимся».

Фогель быстро перевернул еще несколько страниц. Там были еще записи, посвященные загадочному Оливеру, предмету невинных фантазий и желаний, которые никогда не сбудутся.

«Оливер», – сказал про себя спецагент, думая об инициале на руке трупа Анны Лу. Маленькое «о», нарисованное шариковой ручкой, которое погибло вместе с ней и которое никто никогда не найдет.

Ее тайна умерла вместе с ней.

Однако в дневнике нашлось еще кое-что. Фогель не заметил, как из страниц выскользнул какой-то листочек. Он нашел его позже, на коврике под сиденьем. Он развернул листок и сразу понял, что в дневник его вложила не пропавшая девочка.

Это была новая подсказка для погони за преступником: карта.

22 января

Тридцать дней после исчезновения

Он провел бессонную ночь.

Карта лежала на тумбочке у кровати, и Фогель, натянув до самого подбородка пуховое одеяло, всю ночь, не двигаясь, глядел в потолок. Вопросы и сомнения теснились в голове, мешая рассуждать здраво. Началась новая партия, и не играть он уже не мог. «Человек тумана» ему этого не позволит. Делать было нечего.

Только идти вперед.

Даже если спецагент чувствовал, что финал этой партии, которую навязал емуЧеловек тумана, окажется для него скверным. Впервые за всю карьеру он боялся правды.

Около пяти утра Фогель решил, что хватит прохлаждаться в гостиничном номере. Настал момент действовать. Спастись можно, только опередив события. Он вылез из кокона одеяла и встал с кровати. Прежде чем одеться, он проверил табельный пистолет, который годами носил с собой исключительно для виду. На самом деле он из него ни разу не стрелял, разве что на полигоне, и сомневался, что в кого-нибудь попадет. Он даже не знал, как почистить и приготовить оружие, и всегда поручал это кому-нибудь из подчиненных. В руке «Беретта» показалась ему слишком тяжелой, но это его собственная тревога искажала плотность предметов. Он убедился, что магазин полон, а затворная ручка ходит свободно. Руки у него дрожали. «Спокойно», – сказал он себе. Оделся он без привычной элегантности, выбрав темную фуфайку, полуспортивные брюки и самые удобные ботинки из своей коллекции. Сверху надел пальто и вышел.

Почти все журналисты уже уехали из Авешота. Остались только команды, освещавшие самые последние события. Да и там поменялись все корреспонденты. Крупную телеаппаратуру увезли. Но Фогель не мог отделаться от страха, что какой-нибудь ушлый журналист, приехавший за сенсацией, все-таки заметит, что он куда-то поехал. А потому выезжал он с кучей предосторожностей, все время поглядывая в зеркало заднего вида, нет ли за ним слежки. Одна рука лежала на руле, в другой он держал карту, чтобы определять направление.

В центре карты красным крестиком была обозначена какая-то точка. Были и другие ориентиры, так что накануне вечером ему пришлось купить компас в одном из магазинов, торговавших альпинистским снаряжением. Он старался не думать о том, что найдет в обозначенной точке. Точка находилась на северо-западе, в не особенно опасном месте, которое к тому же много раз прочесали поисковые отряды. Но почему же они ничего не заметили? «Плохо работали», – сказал себе Фогель. На самом деле вряд ли кто в действительности старался отыскать Анну Лу Кастнер. И он сам был виноват. Вместо того чтобы самому следить за поисковыми работами, он поручил это молодому и неопытному Борги, чтобы развязать себе руки для работы со СМИ.

Ручейки розового утреннего света перевалили через вершины гор и начали стекать в долину, как кровавые речки. Дальше начинался лес. Пришлось вылезти из машины и идти пешком, светя себе фонариком. Склон был покатым, и ноги скользили на толстом слое прошлогодних листьев. Чтобы удержаться на ногах, Фогель то и дело хватался за ветки. Продираясь сквозь частый кустарник, он поранился о колючку ежевики и даже не заметил царапины. Ему приходилось то и дело останавливаться и сверяться с картой и компасом. И надо было успеть до восхода солнца: его гнал страх, что кто-нибудь увидит его здесь.

Впереди виднелась небольшая лужайка. Судя по карте, именно она была обозначена красным крестиком. Если бы на кону не стояли его карьера и жизнь, он решил бы, что это чья-то скверная шутка. В сущности, так оно и было:Человек туманашутил с ним свои шуточки. «Ладно, говнюк, посмотрим, что ты мне приготовил».

Он осветил лужайку лучом фонарика, но не увидел ничего особенного. Но, посветив чуть выше, заметил, что на ветке что-то висит. Коробка из-под пирожных. «Дело Дерга», – промелькнуло у него в голове. По всей видимости,Человек туманахорошо знал его уязвимые места. Фогелю даже хватило сил с иронией воспринять намек наМучителяи на фальсифицированные доказательства.

К тому же теперь он знал, где надо копать.

Он опустился на колени у подножия дерева, надел пару латексных перчаток и сгреб в сторону слой прошлогодних листьев. Потом принялся раскапывать землю, уже не обращая внимания на то, что может запачкаться. Копать глубоко он не собирался: на глубине мог оказаться труп Анны Лу, а он не желал его видеть. Ему надо было только удостовериться. Однако, углубившись всего на несколько сантиметров, он что-то нащупал. Из земли торчал уголок непрозрачного пластикового пакета. Фогель секунду колебался, потом схватил его и с силой выдернул.

Это оказался сверток, тщательно заклеенный изолентой, так чтобы содержимое осталось в безопасности.

Спецагент повертел сверток в руках, пытаясь понять, что же там такое. Потом поднес к уху и потряс. Внутри раздался знакомый звук: так звучат детские погремушки. Чем бы ни оказался подарок «человека тумана», это явно не был фрагмент человеческого тела. «Ну уж нет, пора заканчивать», – сказал он себе в ярости, которая теперь пересилила страх. Он решил сразу же вскрыть пакет и принялся разворачивать пластик, запечатанный на совесть. Когда же он понял, что это такое, худшие из его опасений тут же материализовались в вязком комке, застрявшем в горле. Теперь ему было не до иронии.

Подарком, который «человек тумана» пожелал преподнести Фогелю, оказалась видеокассета.

Изоляция обостряет все чувства. Он сделал это открытие в дни вынужденного одиночества. У него отняли возможность читать газеты и смотреть телевизор, отобрали даже наручные часы. Время дня он определял по запаху, доносившемуся из кухни, и мог догадаться, что приближается время завтрака, обеда или ужина. Камера была как прожорливый эмбрион: все, что в нее попадало, она уже не выпускала. Вот и его не выпустила. Теперь он распознавал все тюремные шумы. Бряканье ключей на большой связке у охранника при коридорной двери означало, что ночная смена кончилась и он сдает дежурство дневной смене. Это происходило примерно в шесть утра.

Видеть то, что происходит снаружи, он не мог, мешала тяжелая металлическая дверь. Зато по свету, льющемуся сквозь щель над порогом, можно было понять очень многое. Увидев возникшие у порога тени, он догадался, что в камеру кто-то собирается войти. Он насторожился и выждал, пока ключ не повернется в замочной скважине столько раз, сколько нужно. Дверь открылась, и на пороге появились две человеческие фигуры.

Этих охранников он раньше не видел.

– Соберите свои вещи, – сказал один из них.

– Зачем? Куда мы идем?

Ему никто не ответил. Мартини сделал, как приказали: свернул коричневое шерстяное одеяло, забрал миску и ложку, которые были в собственности тюрьмы, кусок мыла и флакончики с шампунем и гелем для душа, которые купил у торговца и которые на данный момент составляли всю его собственность. Потом пошел за охранниками.

Учитель думал, что его просто хотят перевести в другую камеру, но они прошли сквозь весь коридор одиночных камер, до самой решетки. И вот что странно: по дороге им не попалось ни одного охранника. Миновав еще пару коридоров, они вошли в лифт и спустились на два этажа. Странность номер два: им снова не попалось ни души. Не может быть, чтобы все охранники разом покинули свои посты. Мало того, за дверями камер стояла мертвая тишина. Обычно в этот час заключенные уже на ногах и громко требуют завтракать. Мартини вспомнил прошедшую ночь. Никто почему-то не мешал ему спать воплями и угрозами. Это была странность номер три.

Они подошли к помещению охраны, и тогда, прочитав на табличке «Блок F», учитель понял, что его привели в секцию общих камер, и встревожился.

– Минуточку, – сказал он. – Я спецзаключенный и должен содержаться в одиночной камере. Это приказ судьи.

Его никто не слушал.

Мартини внезапно охватил ужас.

– Вы меня поняли? Вы не можете поместить меня вместе с остальными.

Голос у него дрожал.

Но охранников его протесты не интересовали. Его крепко схватили за руки и подтащили к двери в одну из камер. Один из охранников открыл ее, а другой повернулся к учителю:

– Побудете немного здесь, а потом мы за вами придем.

Мартини сделал шаг, но заколебался. В камере было темно, и он не мог видеть, что или кто там внутри.

– Вперед, входите, – настаивал охранник. Тон у него был обнадеживающий.

В мозгу у Мартини пронеслась вереница мыслей. Он не сомневался, что эти люди его ненавидят, так же как и все в этой тюрьме. Но почему они должны причинить ему зло? В отличие от заключенных, они обязаны соблюдать закон. Он решился им довериться и шагнул в камеру. Дверь за ним захлопнулась, и он остался стоять у порога, дожидаясь, пока глаза не привыкнут к темноте. Вокруг себя он улавливал какие-то смутные шорохи, поскребывания, приглушенные звуки.

Изоляция обостряет все чувства. И он понял, что не один в камере.

Когда первый удар кулака обрушился на его лицо, Мартини сразу потерял равновесие. Вещи, которые он держал в руках, полетели на землю вместе с ним. Потом на него отовсюду посыпались удары. Били кулаками, били ногами. Он пытался прикрываться руками, но не мог увернуться от ударов. Он почувствовал вкус крови и острую боль от пореза на лице. Ребра трещали, у него перехватывало дыхание. Но вскоре он вообще перестал что-либо чувствовать. Он превратился в кусок плоти, валяющийся на полу и безуспешно пытающийся отбиваться.

В падаль.

Боли не было, только усталость. Мозг сдался раньше тела и впал в какое-то оцепенение. Только руки еще продолжали упорно сопротивляться. Глаза заволокло туманом. И когда все вокруг стало исчезать, в глаза ему ударил яркий свет. Он шел откуда-то из-за спины. Потом его схватили и поволокли через порог. Он был спасен, но его больше не было.

И тут он потерял сознание.

Он заперся в школьной кладовке, где хранились видеорегистраторы устаревшей системы наблюдения. В темноте светился только монитор, и в его свете лицо Фогеля выглядело как маска призрака.

Полицейский с некоторым усилием вставил в устройство кассету; зашуршал, наматываясь на бобину, ракорд, а потом пошел фильм. Сначала раздался треск, и на экране заплясали серые искры. Фогель уменьшил звук, чтобы его не было слышно за пределами кладовки. Прошло несколько секунд, и на экране появилось изображение.

Узкий луч света скользил по матовой поверхности. Потом появились какие-то грязные, выщербленные плитки, и кто-то несколько раз щелкнул по микрофону видеокамеры. Видимо, снимавший пытался установить ее более устойчиво. Объектив камеры скользнул вверх по стенке и остановился перед зеркалом. Подсветка над объективом дала ослепительный блик. В этой вспышке была видна только рука снимавшего в черной перчатке. Потом он сдвинулся в сторону, и стало видно его лицо. На нем был горнолыжный подшлемник[4]. Единственным, что жило в этой неподвижной маске, были глаза. Далекие, загадочные. Пустые.

Человек тумана, сказал себе Фогель. Он ждал, что незнакомец что-нибудь скажет или сделает, но тот стоял неподвижно. Слышалось только его спокойное, ровное дыхание, и эхо от него исчезало и растворялось в тесной ванной комнате, где он стоял. Что это было за место? И почему он хотел, чтобы Фогель его увидел? Спецагент приблизил лицо к экрану, чтобы лучше разглядеть, и заметил за спиной незнакомца висевшее на крючке полотенце с двумя спаренными зелеными треугольниками.

Фогель пытался понять смысл этого символа, но тут человек на экране поднял руку в перчатке и стал безмолвно считать, помогая себе пальцами:

– Три… два… один…

Объектив резко сместился в сторону. Лицо в подшлемнике исчезло в зеркале, и на его месте в глубине кадра появилось мутное светлое пятно. Объектив немного сфокусировался…

И тогда он ее увидел. И сразу отпрянул, откинувшись на стуле.

За ванной виднелась комната, видимо номер заброшенного отеля. В углу, на загаженном матрасе, сидела одинокая фигурка. В луче подсветки телекамеры вокруг нее стояло сияние. И в темноте было в этом сиянии что-то угрожающее. Она сидела в позе полной покорности: согнутая спина, безвольно свисающие руки. Кожа у нее была белоснежная. Кроме зеленых трусиков и белого лифчика, как у маленьких девочек, облегавшего почти весь торс, на ней ничего не было. Объектив приблизил девочку. Рыжие волосы падали ей на лицо нечесаными прядями, и сквозь них проглядывал только полуоткрытый рот со струйкой слюны, сбегавшей с уголка. Острые лопатки поднимались и медленно опускались вместе с дыханием. Дыхание сразу превращалось в облачко пара, но она не дрожала от холода. Словно вообще ничего не чувствовала.

Казалось, Анна Лу Кастнер была без сознания, а может быть, ей что-то вкололи. Фогель узнал ее только по кружку буквы «о» на запястье. Оливер, мальчик, так и не поцеловавший ее летом. Маленькая тайна, которую она доверила только дневнику.

Видеокамера безжалостно держала ее в кадре. Потом девочка приподняла голову, словно хотела что-то сказать. Спецагент ждал, и услышать ее голос ему было страшно. Но именно в тот момент, когда она начала кричать, видеозапись внезапно оборвалась.

Первым долгом он уничтожил видеокассету. Бросил ее в топку школьной котельной и не отошел, пока не убедился, что она полностью сгорела. Он не мог рисковать и позволить, чтобы кто-нибудь нашел кассету у него. Фогелем овладела паранойя.

Он собрался уничтожить и дневник, но вовремя одумался. Беатрис Леман могла подтвердить, что отдала дневник ему, а потому идея ликвидировать и это доказательство была не из лучших. По сути, дневник не содержал никакой информации, которая могла бы его скомпрометировать. Он решил его не трогать, но спрятал в одном из шкафчиков школьной раздевалки, все еще служившей ему кабинетом.

Затем Фогель принялся искать в Интернете ту заброшенную гостиницу, где была сделана съемка. Он был уверен, что это видео играло роль приглашения. Если в той комнате найдут тело Анны Лу Кастнер, он всегда сможет сделать так, чтобы вся ответственность за убийство пала на учителя.

Полицейский был убежден, что именно этого добивался «человек тумана».

Иначе для чего ему было вести его к истине? Зачем было показывать видео с девочкой? Если он хотел просто настоять на том, что похищение – дело его рук, он послал бы материал в СМИ, а не Фогелю.

Спецагент определил целью поиска в Сети одну из старых гостиниц в окрестностях Авешота, из тех, что позакрывали после появления разработок флюорита, отпугнувших туристов. Некоторые из отелей еще значились в Сети. Примет у полицейского было мало, но имелась одна важная: два спаренных зеленых треугольника. Благодаря этому символу он и нашел наконец ту старую гостиницу.

Треугольники оказались двумя стилизованными елочками. Они и красовались на заржавевшем дорожном указателе.

Фогель подошел к воротам, за которыми начинался парк, расположенный вокруг здания. В само здание вели семь входов, и вокруг не было ни души: гостиница стояла в уединенном месте далеко от Авешота.

Фогель заметил, что ворота не закрыты, и, распахнув створки, въехал в парк на автомобиле. Потом вышел и закрыл створки. По короткой аллее он проехал с погашенными фарами и припарковал машину под портиком, с таким расчетом, чтобы ее не было видно.

Все окна четырехэтажной гостиницы были заколочены досками, но со входной двери доски были сняты. Спецагент вошел и зажег фонарик.

Вид ему открылся весьма плачевный. Хотя гостиницу закрыли лет пять тому назад, впечатление создавалось такое, что прошло полвека. Словно отсюда начался закат человеческого рода. От внутреннего убранства почти ничего не осталось. В темноте ржавели остовы старых диванов. Сырость покрыла стены зеленоватой патиной, из-под которой сочились ручейки вязкой желтой воды. Пол целиком покрылся строительным мусором и заплесневелыми деревяшками. Повсюду царил запах гнили. Фогель прошел мимо того, что раньше было стойкой рецепции со стеллажом для ключей, и оказался у подножия цементной лестницы, некогда затянутой бордовым паласом, клочки которого еще покрывали часть ступенек.

Он стал подниматься.

На втором этаже его ожидала табличка с номерами комнат: справа от номера 101 до 125, слева от 126 до 150. Учитывая, что в здании четыре этажа, найти нужную комнату будет нелегко. Задерживаться здесь дольше чем нужно ему не хотелось. И тут ему на память пришла одна деталь видеофильма, на которую он раньше не обращал внимания. Прежде чем навести объектив на Анну Лу, «человек тумана» считал на пальцах в обратном порядке.

Три… два… один…

И это не был театральный прием, очередная шуточка маньяка. Это было указание на то, где он находился.

Триста двадцать первая комната располагалась на четвертом этаже в левой части коридора. Фогель остановился на пороге и направил внутрь луч фонарика. Пучок света обшарил комнату и остановился на грязном матрасе, на котором сидела Анна Лу.

Однако никакого тела в комнате не было. Не чувствовалось даже запаха.

И никаких признаков, что здесь были люди. Что же происходит, гадал спецагент. Заметив, что дверь в ванную комнату закрыта, он подошел и взялся за дверную ручку, словно это движение могло помочь ему почувствовать смерть и разрушение внутри ванной комнаты. Ведь именно отсюда монстр вел свою жуткую съемку.

«Он хочет, чтобы я открыл дверь», – сказал себе Фогель. Теперь в голове спецагента команды отдавал «человек тумана».

Фогель медленно нажимал на ручку, пока она не опустилась до предела. И тогда резко распахнул дверь.

В лицо ему ударил яркий свет.

Это было как взрыв, только без огня и жара. Световой волной его отбросило назад.

– Держи его! Поймал? – раздался женский голос.

И кто-то ответил:

– Поймал!

Фогель попятился еще на шаг и закрылся рукой от слепящего света. Из-под руки он разглядел человека с телекамерой, а за ним еще одну фигуру, которая протянула руку и что-то поднесла ему к подбородку.

Микрофон.

– Спецагент Фогель, как вы объясните свое присутствие здесь? – спросила Стелла Хонер, не дав ему ни секунды передышки.

Полицейский в растерянности продолжал пятиться назад.

А журналистка наступала:

– Наш канал получил видеокассету с Анной Лу и ее похитителем. Вы знали, что девочку держали в этой гостинице?

Фогель чуть не упал на загаженный матрас, но удержал равновесие.

– Оставьте меня в покое!

– Откуда вы это узнали и почему скрывали информацию?

– Я… я… – пытался он выкрутиться.

Но в голову ничего не приходило. Он не смог даже задать ответный вопрос, а что, собственно, делают здесь корреспонденты.

– Оставьте меня в покое! – услышал он и не узнал собственного голоса в неуверенном, срывающемся визге.

И в этот момент Фогель понял, что его карьера закончилась навсегда.

23 февраля

Шестьдесят два дня после исчезновения

В ту ночь, когда все навсегда изменилось, Флорес следил глазами за Фогелем, который рассеянно разглядывал чучела рыб на стенах амбулатории.

– А знаете, доктор, все ваши рыбки похожи друг на друга.

– На самом деле это одна рыбка.

Фогель недоверчиво на него взглянул:

– Как это – одна рыбка?

– Oncorhynchus mykiss, – повторил психиатр. – Это всё разные экземпляры радужной форели. Отличаются только некоторые детали окраса и формы.

– То есть вы хотите сказать, что коллекционируете только эту породу?

– Сам знаю, что это странно.

Но Фогель не унимался:

– Но почему?

– Я бы так сказал: порода самая чарующая, этих рыб труднее всего поймать. Но это не вся правда. Помните, я вам говорил, что перенес инфаркт? Так вот, когда случился приступ, я был один на горном озере. Поплавок ушел под воду, и я тянул изо всех сил.

Флорес изобразил, как он вытягивал рыбу.

– Острую боль в левой руке я принял за судорогу от напряжения и продолжал тянуть. Когда же боль распространилась по всей грудной клетке и засела в грудине, я понял, что со мной что-то не то. Я упал на спину и почти потерял сознание. Помню только, что рядом на траве лежала крупная рыбина и, задыхаясь, смотрела на меня. Мы оба умирали.

Он рассмеялся:

– Глупая ситуация, правда? Я был молод, мне едва исполнилось тридцать два года, да и этот экземпляр был в расцвете рыбьих сил. Последний оставшийся во мне кусочек воздуха я истратил на то, чтобы позвать на помощь. На мое счастье, поблизости по лесу проезжал егерь.

Он указал на стену:

– Вот та самая рыбка.

– И какова же мораль истории?

– А нет никакой морали. Просто с тех пор каждый раз, как мне удается поймать радужную форель, она заканчивает свой жизненный путь на этой стенке. Я сам делаю из них чучела. У меня в полуподвале есть специальная лаборатория.

Фогеля все это позабавило.

– А вот мне бы хотелось сделать чучело из Стеллы Хонер. Эта гарпия меня как следует поимела. Можно подумать, что похититель Анны Лу не только меня втянул в эту историю…

Флорес снова посерьезнел:

– Я полагаю, ваше присутствие нынешней ночью в Авешоте – не простая случайность. И авария произошла потому, что вы от чего-то спасались бегством.

– Привлекательная гипотеза, – согласился Фогель. – А если точнее: от чего я спасался бегством?

Флорес откинулся на спинку кресла.

– То, что вы в состоянии шока, – вранье. То, что вы потеряли память, – тоже вранье… Вы помните каждую подробность. Разве не так?

Фогель снова сел на стул и бережно провел рукой по своему кашемировому пальто, словно хотел удостовериться в мягкости ткани.

– Наверное, я действительно потерял все, потому что во мне зародилась одна глубокая мысль. Впервые в жизни я подумал не только о собственной выгоде.

– И что же это была за мысль, если она навсегда изменила ваше восприятие?

– Маленькое «о», нарисованное на левой руке шариковой ручкой, – сказал Фогель, обведя в воздухе кружок, словно рисуя букву. – Когда я в первый раз прочитал это место в дневнике Анны Лу, я как-то не подумал о бедном Оливере. Он пришел мне на ум позже.

– Бедный Оливер?

– Да, тот мальчик, что не отважился поцеловать ее летом, что-то потерял. Он тоже утратил нечто, как и все остальные – и семья девочки, и все, кто был с ней знаком. Но в отличие от них он об этом не знает и не узнает никогда… Может быть, Анна Лу мертва, но вместе с ней умерли дети, которые у нее уже никогда не родятся, и внуки… Поколения и поколения, которых не будет на свете. И все эти души, пленники небытия, заслуживали лучшего… по крайней мере, мести…

Флорес почувствовал, что настал момент истины:

– Кому принадлежит кровь на вашей одежде, спецагент Фогель?

Тот поднял голову, и лицо его осветила ясная улыбка.

– Я знаю, кто убийца, – сказал он, и глаза его блеснули. – И нынче ночью я убил монстра.

31 января

Тридцать девять дней после исчезновения

Содержание под стражей не отменили.

После сенсационного сообщения Стеллы Хонер Мартини еще десять дней должен был провести в тюрьме. Это время требовалось властям, чтобы собрать доказательства, что виновным в предполагаемом убийстве Анны Лу Кастнер был серийный маньяк, имевший страсть к рыжим девочкам, который снова взялся за старое после необъяснимого перерыва в тридцать лет.

«Человек тумана».

Имя, данное ему Беатрис Леман, сразу понравилось СМИ, которые снова ревностно занялись этим делом. Перелом в расследовании получил шумную огласку, и публика еще не насытилась.

Мартини эти десять дней провел в состоянии почти полного безразличия, на койке тюремной больницы. Официальной причиной того, что его до сих пор не освободили, объявили состояние здоровья. На самом же деле – и он это прекрасно знал – власти надеялись, что следы побоев исчезнут раньше, чем учитель появится на публике. Их можно было понять: Леви уже пригрозил, что разоблачит начальника тюрьмы и доведет это дело до сведения министра.

Когда Мартини сказали, чтобы он собрал вещи, потому что за ним пришли родственники, он не поверил. Он с трудом встал и принялся укладывать вещи в большую сумку, поставив ее на кровать. Правая рука у него была в гипсе, и переломанные ребра тоже все еще болели. От давящей повязки то и дело перехватывало дыхание, и приходилось останавливаться. Вокруг левого глаза и до самой щеки растеклась лиловая гематома, которая снизу начала отсвечивать желтым. Все тело покрывали синяки, но бо́льшая часть из них уже почти рассосалась. Верхняя губа была рассечена и явно требовала нескольких стежков. Зато рана на левой руке, полученная еще в день исчезновения Анны Лу, зажила полностью.

Около одиннадцати явился охранник и объявил, что начальник тюрьмы подписал приказ об освобождении, присланный ему прокурором Майер, а потому учитель может идти. Мартини передвигался с костылем, охранник взял у него сумку и проводил по коридорам до зала, где происходили свидания заключенных с родственниками. Путь показался ему бесконечным.

Когда дверь открылась, Мартини увидел жену и дочку, которые ожидали его с трепетом. Однако взволнованные улыбки на их лицах быстро сменились выражением смятения и ужаса. Адвокат Леви пытался подготовить их к тому, что они увидят, но, когда они увидели, вся подготовка пошла насмарку. Да и вряд ли кому удалось бы сохранить спокойствие. И дело было не в костыле и не в сизом от синяков лице. Они вдруг поняли, что перед ними совсем другой человек, не тот, кого они знали раньше. Он похудел на двадцать кило, щеки ввалились, кожа под подбородком обвисла, хотя он и пытался ее прикрыть отраставшей бородкой. Этот сорокатрехлетний человек выглядел как глубокий старик.

Мартини, хромая, пошел им навстречу, изобразив на лице лучшую из улыбок. Клеа и Моника наконец опомнились от шока и бросились к нему. Они долго и молча плакали, прижавшись к нему, а он целовал обеих своих женщин в склоненные ему на грудь затылки и гладил по волосам.

– Все кончилось, – сказал он.

Все кончилось, сказал он себе, хотя еще и не мог в это поверить.

Потом Клеа подняла на него глаза, и они посмотрели друг на друга, словно узнавая заново. Лорис понял смысл этого взгляда. Она просила у него прощения за то, что бросила его в тяжелый момент, и за то, что усомнилась в нем. Мартини кивнул, и оба поняли, что он все простил.

– Поехали домой, – сказал учитель.

Все сели в «мерседес» Леви. Адвокат устроился спереди рядом с водителем, а они трое – на заднем сиденье. Им удалось улизнуть от репортеров, выйдя через запасной выход. Но когда машина с тонированными стеклами выехала на улицу, впереди ее ожидало очередное скопление телекамер и лес микрофонов, за которым толпилось порядочное количество любопытных.

На лицах Клеа и Моники промелькнул страх: они боялись, что, как еще совсем недавно, попадут в настоящую осаду и им снова не дадут жить. Но Леви успокоил их, повернувшись к ним с переднего сиденья:

– Отныне все будет по-другому. Смотрите…

И действительно, едва толпа увидела, как машина свернула на аллею, ведущую к дому учителя, раздались аплодисменты. Кто-то стал выкрикивать что-то ободряющее.

Леви вышел из машины первым и распахнул заднюю дверцу, чтобы семья Мартини, наконец снова соединившаяся и счастливая, предстала перед фотографами и операторами. Клеа вышла за ним, потом показалась Моника, а последним – учитель. Аплодисменты и приветственные крики нарастали, и семья была в полной растерянности: такого они не ожидали.

Мартини огляделся вокруг. Вспышки фотоаппаратов, направленных прямо на его усталое лицо, слепили глаза, но он все же разглядел лица соседей. Были среди них и Одевисы в полном составе, и глава семьи, оболгавший его на телевидении всего несколько недель назад, теперь старался привлечь его внимание и поздравить с возвращением. Учитель даже не подумал о том, сколько лицемерия в этой сцене, он предпочел показать, что ни на кого не держит зла, и приветственно помахал рукой собравшимся.

Войдя в дом, Мартини сразу устремился к дивану. Он устал, у него болели ноги, очень хотелось сесть. Моника подала ему руку и придержала за талию. Потом помогла устроиться поудобнее, подставила под ноги скамеечку и сняла с него ботинки. Такой заботы и нежности он от дочери не ожидал.

– Принести тебе что-нибудь? Чая, печенья?

Он погладил ее по щеке:

– Спасибо, милая, мне и так хорошо.

Клеа, напротив, была чрезвычайно активна:

– Я пойду приготовлю обед. Вы пообедаете с нами, адвокат?

– Непременно, – ответил Леви, поняв, что отказаться не может.

Когда она ушла на кухню, он обратился к клиенту:

– После обеда нам с вами надо будет обсудить важные вопросы.

Мартини догадался, о чем юрист поведет речь, и ответил:

– Разумеется.

Он уже несколько дней не выходил из проклятого гостиничного номера в Авешоте. Ему пришлось распаковать чемоданы и пребывать «в распоряжении властей». Эта формулировка, которую придумала Майер, была великолепна, ибо означала все и одновременно ничего. Его не могли арестовать, потому что следствие по его делу еще не закончилось. И уехать отсюда он тоже не мог, потому что прокурор в любой момент могла вызвать его на допрос. Фогель не боялся, что ситуация переменится необдуманно быстро. Фальсификация улики, повлекшая за собой тюремное заключение Мартини, на данный момент являлась всего лишь гипотезой, доказать которую будет трудно. Официальная версия гласила о случайно допущенных неточностях при сборе улик. Однако, учитывая дело Дерга, этот эпизод должен был положить надгробную плиту на карьеру спецагента.

Нервно расхаживая по маленькой комнате и снуя, как челнок, между ванной и кроватью, Фогель рассудил, что уволить его не уволят, но, скорее всего, сделают так, чтобы он сам подал в отставку. Таким образом, можно будет легче замять скандал, уже докатившийся до самых верхов полиции. Его удаление от дел произойдет тихо, под сурдинку, «по мотивам личного характера». В этом смысле «человек тумана» протянул ему руку. Теперь все внимание СМИ и общественного мнения переключилось на этот загадочный персонаж, и все остальное отошло на задний план. А потому спецагенту надо было просто проявить хитрость и нужным образом трактовать свой уход со сцены.

Но этого ему было мало.

Ему вовсе не нравилось, что его вот так возьмут и уберут. Он годами распутывал дела, которые на газетных полосах набирали крупным шрифтом, и за счет его работы начальство упрочивало свое положение. Боссы садились рядом с ним на итоговых пресс-конференциях, получая свою долю славы и продвигаясь по карьерной лестнице. Ублюдки. И где они теперь, когда он в них нуждается? Куда они все подевались, когда настала их очередь прикрывать его задницу?

Особенно его разозлила пресс-конференция, созванная накануне Майер и прокатившаяся волной по всем СМИ.

– С этого момента расследование продолжится с новой энергией, – заявила та, что поначалу не желала показываться перед объективами телекамер. – У нас есть новое направление, и мы сумеем пролить свет на исчезновение еще шести девочек, пропавших задолго до Анны Лу.

Так она пообещала, прекрасно зная, что через тридцать лет это будет фактически невозможно.

А когда кто-то задал вопрос, будет ли теперь полиция ловить «человека тумана», то ответил этот неблагодарный мальчишка Борги:

– Вы, журналисты, любите раздавать красивые имена, чтобы возбудить фантазию публики. Я же предпочитаю думать, что у этого человека есть лицо и есть личность и он не просто монстр. Только так мы сможем его поймать.

Мальчишка быстро адаптировался, подумал Фогель. Возможно, он его недооценил. Нет, парень, тебе еще мамочка нос вытирает, и недостанет тебе силенок выдержать такой нажим.

Но вот от чего он просто озверел, так это от ореола святости, которым теперь был окружен учитель. Переход от монстра к «жертве системы» оказался почти мгновенным. У СМИ была куча поводов для того, чтобы заработать себе прощение, ведь они рисковали по суду ответить за моральный ущерб. И те же хроникеры, что неделями линчевали Мартини, тепрь переключились на Фогеля. И поэтому, будучи вынужден оставаться в Авешоте, он не имел возможности даже нос высунуть из треклятого гостиничного номера. Снаружи его караулила орда, которая только того и дожидалась, чтобы его распять.

«Ну уж нет, я не уйду без шума и головы не опущу, не дождутся», – сказал он себе. Он уже обдумал более почетный и выгодный путь к отступлению. Если уж ему суждено закончить карьеру, то он это сделает с максимальной выгодой для себя. И деньги, по крайней мере частично, возместят разочарование и залечат рану, нанесенную его эго. Да, это была отличная идея.

Надо было только раздобыть одну вещицу.

После обеда он сказал, что очень устал. Извинившись перед Клеа, Моникой и Леви, он поднялся в спальню, чтобы отдохнуть. Проспал он целых пять часов и, проснувшись, надеялся, что адвокат уехал. К разговору, который собирался вести с ним Леви, он был не готов. Однако адвокат все еще сидел в гостиной. За окнами уже темнело. Леви разместился на диване рядом с Клеа, в руках они держали чашки с дымящимся чаем и о чем-то беседовали. Увидев, что он появился на вершине лестницы, Клеа пошла ему навстречу, помогла спуститься и усадила в кресло.

– Я был уверен, что вы проспите до утра, – со своей немного деланой улыбкой сказал адвокат.

– А вы никогда не сдаетесь, ведь правда? – ответил Мартини, поняв, какую игру затевает тот.

– Это моя работа.

– Ну хорошо. Скажите мне то, что собирались, и поставим на этом точку.

– Я бы хотел, чтобы при этом присутствовала вся семья, если возможно.

– Зачем?

– Я уже знаю, насколько трудно заставить вас рассуждать здраво, и мне нужна поддержка.

Мартини вздохнул. Но Клеа взяла его за руку:

– Я пойду позову Монику.

Немного погодя все собрались в гостиной.

– Итак, – начал адвокат, – теперь, когда присутствуют все заинтересованные лица, я могу сказать, что вы идиот.

Мартини удивленно рассмеялся:

– Вы находите, что меня мало побили?

– Ну, скажем так, это более всего соответствует действительности.

– И почему же? Интересно послушать…

Леви положил ногу на ногу и поставил чашку с чаем на столик.

– Все эти люди перед вами в долгу, – заявил он, указывая на улицу за окнами. – Они хотели сломать вам жизнь, и, насколько я вижу, это им почти удалось.

– И что я должен делать?

– Для начала подать в суд на тюремное начальство за причиненный вред здоровью. И на министерство тоже. А потом потребовать огромную компенсацию за то, каким образом полиция вела расследование против вас.

– Но я же в конце концов добился справедливости?

Но Леви не желал его слушать и продолжал:

– И не только. СМИ ответственны за все случившееся – по крайней мере наравне с полицейскими. Они поддержали процесс, который велся вне рамок закона и, что еще хуже, вынес приговор, не дав вам возможности защититься. Они тоже должны заплатить.

– Интересно, каким образом? – скептически произнес Мартини. – Они прикроются своим правом рассказывать о событиях и выйдут сухими из воды. Все это бесполезно.

– Но им надо, по крайней мере, сохранить лицо перед публикой, иначе они рискуют потерять доверие. К их мнению перестанут прислушиваться. И потом, люди хотят услышать вашу версию и вместе с вами отпраздновать ваше освобождение… И готовы даже заискивать перед вами, если будет необходимость.

– И я должен обратиться на телевидение, чтобы вернуть себе репутацию?

Леви покачал головой:

– Нет. Вы должны заставить их за всезаплатить, и только так вы получите компенсацию.

– То есть я должен продать свои интервью тем, кто предложит лучшую цену, вы это хотите сказать? – ужаснулся Мартини. – Я уже однажды сказал Стелле Хонер, что не стану спекулировать на драме Кастнеров.

– Это вовсе не означает спекуляцию на трагедии девочки, – возразил Леви. – Скорее, вы сейчас спекулируете на своей.

– Это одно и то же. Я просто хочу забыть эту историю. И хочу, чтобы забыли обо мне.

Леви взглянул на Клеа и Монику, которые до этого момента молчали.

– Я знаю, что ты человек честный, и понимаю твои доводы, – с нежностью сказала Клеа. – Но эти ублюдки нанесли тебе огромный вред.

Последнюю фразу она произнесла с неожиданной яростью.

Мартини повернулся к Монике:

– И ты тоже с этим согласна?

Девочка кивнула, в глазах у нее стояли слезы.

Тогда Леви взял стоявший рядом с ним чемоданчик и вынул оттуда какие-то бумаги:

– Здесь у меня контракт с одним издательством, они предлагают вам описать свою историю в книге.

– В книге? – удивился Мартини.

Леви улыбнулся:

– Ведь вы все еще учитель литературы, разве не так? А предполагаемый скорый выход в свет этой книги станет поводом, чтобы пригласить вас на передачу или поместить интервью с вами на первых полосах газет или в Интернете… Так сказать, «культурный предлог», который облагородит вашу роль в этом деле.

Мартини с любопытством покачал головой.

– Вы меня просто в угол загнали, – сказал он. Потом еще раз посмотрел на жену и дочь и вздохнул. – Ну хорошо. Но все это не может продолжаться вечно. Я хочу как можно скорее со всем этим покончить, ясно?

В одиннадцать вечера Борги все еще сидел за своим столом в школьном спортзале. Все остальные давно разошлись, и настольная лампа была единственным источником света в просторном пустом помещении. Борги изучал скупые отчеты о шести исчезновениях, предшествовавших исчезновению Анны Лу Кастнер. Приметы всех девочек совпадали, и действительно можно было предположить, что действовал серийный убийца. Если отталкиваться от этих совпадений, то человек в подшлемнике, который попал в поле зрения видеокамеры, вернулся через тридцать лет, чтобы снова напасть и на этот раз взять свое.

Но почему?

На этот вопрос молодой полицейский не мог себе ответить. Почему он выжидал так долго? Конечно, за этот промежуток времени он мог напасть еще на кого-нибудь, но в совершенно другом месте, а может, совершать нападения ему мешало какое-то чрезвычайное обстоятельство. К примеру, он отбывал длительный срок за другое преступление, а теперь, освободившись, принялся за старое. Но поменялmodus operandi, способ совершения преступления. В первых шести случаях он действовал анонимно, и это его защищало. В последнем же случае он пытался привлечь к себе внимание. Конечно, тридцать лет тому назад СМИ с такой готовностью не предоставляли сценическую площадку монстрам, однако Борги все это по-прежнему казалось очень странным.

Вечером он снова наведался к Беатрис Леман. Женщина, столько лет хранившая документы по делу в надежде, что кто-нибудь постучится к ней и спросит о них, приняла его весьма холодно. В первые визиты к ней у Борги сложилось впечатление, что старая журналистка избегает сотрудничества с полицией. Но в последний раз он уже не был в этом уверен.

– Я уже сказала вам все, что знаю, – твердо сказала она с порога, ни на сантиметр не сдвинув с места свое кресло на колесиках. – А теперь оставьте меня в покое.

Это была неправда, Леман что-то скрывала. Борги выяснил, что журналистка несколько раз пыталась связаться с Фогелем сразу после исчезновения Анны Лу Кастнер. Зачем? Она заявила, что просто попросила дать интервью, а Фогель отказал. Врали оба. Ну ладно, Борги мог понять Фогеля, который не хотел лишних неприятностей, допустим, из-за того, что вел расследование, не ставя в известность начальство. Но Леман-то какой смысл врать? Кроме того, журналистка недавно получила некий пакет. Случай этот после проверки оказался единственным, потому что Беатрис давно ни с кем не общалась и почту не получала. Что было в пакете? И связано ли это с Фогелем?

В последний визит к ней, когда она захлопнула дверь у него перед носом, Борги успел заглянуть в комнату, и ему бросилась в глаза одна деталь. В пепельнице, стоявшей рядом со входом, вместе с окурками сигарет, которые беспрестанно курила Леман, виднелись окурки от сигарет другого сорта. Агент подумал, что здесь побывала Стелла Хонер. Получалось, что Леман молчит по вполне понятной причине. Она позволила себя подкупить. Борги ее не осуждал. Она долгие годы изнывала от одиночества и безразличия. Все позабыли и о ней, и о тех баталиях, которые она вела на страницах своей маленькой газеты. Теперь ей представился случай снова заняться делом.

Когда он внимательно перечитывал отчет о первой исчезнувшей девочке, Кате Хильман, в гулком пустом зале что-то громко стукнуло. Борги напрягся и поднял глаза, но за настольной лампой ничего не увидел. Тогда он развернул лампу в зал и обвел светом все пространство вокруг. Из-под двери в раздевалку просачивалась тусклая полоска света.

Борги встал и пошел посмотреть, в чем дело.

Он медленно открыл дверь и заметил какую-то тень, которая возилась возле шкафчика, держа в руке фонарик. Полицейский выхватил пистолет.

– Стоять, – спокойно сказал он, нацелив оружие в тень.

Тень замерла. Потом медленно подняла руки и стала поворачиваться.

– Что вам здесь нужно? – спросил Борги, едва узнав, кто это. – Вы не должны здесь находиться.

Фогель послал ему свою самую лживую улыбку:

– Я тебя видел на телеэкране, знаешь? Ты молодец, способный, подаешь надежды.

– Что вам здесь нужно? – повторил Борги.

– Не будь так строг с учителем, – притворно надулся Фогель. – Я пришел, чтобы взять то, что принадлежит мне.

– Это больше не ваш кабинет, и на все, что здесь находится, наложен секвестр до конца расследования.

– Я знаю правила, агент Борги. Но бывает, что полицейские оказывают услуги своим коллегам.

Медоточивый тон Фогеля начинал действовать Борги на нервы.

– Покажите, что вы достали из шкафчика.

– Это секретные данные.

Спецагент явно бросал ему вызов.

– Покажите сейчас же, – настаивал Борги, стараясь казаться решительным.

Пистолет он все еще держал в руках, хотя уже не целился в Фогеля.

Фогель медленно опустил левую руку, чтобы расстегнуть пальто, потом так же спокойно правой рукой вытащил из внутреннего кармана черную записную книжку, куда имел обыкновение делать записи.

– Положите ее на стол, – тихо сказал Борги.

Фогель повиновался.

– А теперь я вынужден попросить вас покинуть здание.

И пока Фогель шел к выходу, молодой полицейский не сводил с него глаз. Он был уверен, что на прощание тот что-нибудь выкинет. Так и случилось.

– А ведь мы с тобой могли бы стать хорошей командой, – бросил он с презрением. – Хотя, может, так оно и лучше. Удачи, мой мальчик.

Как только он вышел, Борги опустил пистолет и вздохнул. Потом подошел к столу, куда Фогель положил записную книжку. Ему всегда было любопытно узнать, что же он туда постоянно записывал. Такой метод работы его околдовал, ему казалось, что от Фогеля ничто не ускользнет. Но когда он открыл записную книжку, оказалось, что ее страницы заполнены скабрезными рисунками. Серебряная ручка выводила картинки откровенного секса, вульгарные и инфантильные. Борги покачал головой, не поверив своим глазам. Этот человек определенно был не в себе.

Выйдя на безлюдную площадь перед спортзалом, Фогель похвалил себя: ему так ловко удалось убедить Борги, что он приходил за записной книжкой. Его не интересовало, что подумает парень, когда ее раскроет. Достойным внимания было только то, что он действительно вытащил из шкафчика.

Он достал мобильник и набрал номер. Ответа пришлось дожидаться долго.

– На двадцать пять минут раньше остальных, – сказал он. – Я всегда держу свое слово.

– Что тебе надо? – раздраженно ответила Стелла. – Теперь тебе больше нечего мне продать.

– Ты уверена? – Фогель инстинктивно поднес руку к карману пальто. – Думаю, Беатрис Леман говорила тебе о дневнике…

Хонер молчала. «Это хорошо», – сказал себе Фогель. Значит, заинтересовалась.

– На самом деле она мне не так много сказала, – осторожно проговорила Стелла.

Он попал в точку: обе встречались.

– Жаль.

– Сколько ты хочешь? – напрямую спросила журналистка.

– О деталях поговорим в нужное время… Однако у меня есть дополнительное требование.

Хонер рассмеялась:

– Ты не в том положении, чтобы диктовать условия.

– Да я ничего особенного и не прошу, – с иронией заметил спецагент. – Я узнал, что после сенсационного сообщения, которое меня уничтожило, телесети доверили тебе павильонные репортажи. Поздравляю, тебе больше не придется в качестве корреспондентки морозить свой зад на уличных интервью.

– Ушам своим не верю: ты что, просишь меня пригласить тебя на передачу?

– И хочу, чтобы вместе со мной ты пригласила еще кое-кого.

– Кого же?

– Учителя Мартини.

22 февраля

Шестьдесят один день после исчезновения

Он сидел в кресле перед зеркалом, окруженным лампочками с ярким белым светом. За воротник рубашки были засунуты бумажные салфетки, чтобы не испачкать ее гримом. Гримерша мягкой кисточкой наносила ему тон на щеки, и Фогель, прикрыв глаза, наслаждался ласковыми прикосновениями. В нескольких метрах сзади костюмерша гладила его пиджак. Для интервью он выбрал синий шерстяной костюм, бледно-голубой галстук с мелким цветочным орнаментом и для рубашки – простые овальные запонки розового золота. Из кармашка пиджака высовывался желтый шелковый платок.

Стелла Хонер вошла в гримерку, не стучась, а за ней появился солидный человек лет пятидесяти с дипломатом в руке.

– Мы готовы начинать, – объявила она.

На ней уже был темный костюм, в котором она выйдет в эфир. Она протянула руку:

– Где дневник?

Фогель слегка повернулся, не открывая глаз:

– Всему свое время, моя дорогая.

– Я твое условие выполнила. Теперь твой ход.

– Я его сделаю, не волнуйся.

– Нет, я не могу не волноваться, – возразила она. – Почем мне знать, а может, ты собираешься меня надуть?

– Твоя редакция получила одну из страниц, и вы убедились, что она подлинная.

– Это была всего лишь фотокопия, а теперь мне нужно все остальное.

Фогель лениво приоткрыл веки и посмотрел на отражение Стеллы в зеркале. Она была возбуждена, и ее можно было понять.

– Но ведь почерк совпал с почерком Анны Лу.

– Скажи хотя бы, что там, в этом треклятом дневнике?

– Тайны, которые не доверяют никому, – намеренно торжественно произнес Фогель.

– У Анны Лу были отношения с мужчиной много старше ее? – допытывалась Стелла, надеясь уловить по малейшим изменениям мимики Фогеля подтверждение такой странной гипотезы.

– Всякий раз, когда мы видимся или разговариваем, ты пытаешься заставить меня что-то тебе открыть. Но ты из меня слова не вытянешь, пока я не увижу красного огонька телекамеры.

– Ядолжназнать. Я не могу позволить тебе играть по твоим правилам. Это моя программа, а я, получается, единственная, кто ничего не знает о предмете разговора. Зачем тебе понадобилось, чтобы присутствовал Мартини? Какое отношение он имеет к дневнику Анны Лу?

Никакого не имеет, но у Фогеля не было ни малейшего намерения это открывать. Тетрадка Анны Лу было всего лишь поводом встретиться с Мартини лицом к лицу. Он уже знал, что сделает, когда будет в эфире. Он извинится перед Мартини от лица полиции, признает собственную ошибку и тем самым вызовет замешательство у своих боссов, у тех самых ублюдков, которые его бросили. Хорошо бы, если бы после этого Мартини его публично простил. Преследователь и преследуемый смогут обнять друг друга в слезах – публика всегда обожала такие сцены примирения. Дневник Анны Лу станет главным лакомством вечера. А Фогель прочтет то место, где Анна Лу пишет об Оливере и о букве «о», которую в знак любви начертила у себя на запястье. Кто знает, может быть, редакция Стеллы умудрится напасть на след таинственного юноши. Его свидетельство по телефону в прямом эфире станет кульминацией вечера.

Но Хонер, ничего не знавшая о его планах, явно била копытом.

– Я в любой момент могу все отменить, – пригрозила она. – Никакой прямой трансляции, никакого учителя. И всю вину свалю на тебя.

Фогель рассмеялся.

– Он сразу согласился, – сказал он, намекая на Мартини. – Я удивлен.

– Думаю, он согласился потому, что спит и видит, как бы устроить тебе козью морду в прямом эфире, – улыбнулась Стелла, довольная собой.

– Он выдвинул какие-то условия?

– Не твое собачье дело.

Фогель поднял руки в знак капитуляции:

– Считай, что я ничего не говорил, извини.

Стелла повернулась к человеку с дипломатом и сделала ему знак подойти.

– Знакомься – это адвокат, представляющий интересы сети телевещания.

– Прямо-таки, – иронически вставил спецагент.

Адвокат вытащил из дипломата какие-то бланки и положил их перед Фогелем на столик:

– А теперь мы обяжем вас подписать акт, которым вы гарантируете, что дневник подлинный, и тем самым мы освобождаемся от любой ответственности перед законом.

– Сколько пышных слов, чтобы высказать простейшую вещь!

– Я свое обещание выполнила, – сквозь зубы процедила Стелла. – Не так-то легко было уговорить Мартини, уверяю тебя.

Фогелю это понравилось, значит учитель все еще его боится.

– Я слышал, он пишет книгу о своей истории. А ты уже знаешь, какая роль тебе там уготована? Ты напористая корреспондентка или бессовестная журналистка?

Стелла крутанула кресло, чтобы оказаться напротив Фогеля и смотреть ему прямо в глаза.

– Слушай меня внимательно. Я не желаю, чтобы со мной шутили.

– Похоже, свобода приносит немалый доход знаменитым бывшим узникам. Любопытно было бы узнать, сколько с вас вытянул Леви.

– Этот вопрос не включен в интервью, и не дай тебе бог его коснуться.

Тут снова вмешался адвокат:

– Чтобы удостовериться, что все идет согласно договоренности, трансляция пойдет в эфир с пятисекундной задержкой, чтобы иметь возможность вырезать вас из сценария.

Фогель притворился, что очень напуган. Он посмотрел на Стеллу и с сарказмом в голосе спросил:

– Ты больше мне не доверяешь?

– Я никогда тебе не доверяла, – отрезала та и вышла из гримерки.

Минут через десять пришла ассистентка режиссера, чтобы забрать Фогеля и проводить его в студию. Спецагент надел пиджак и бросил последний взгляд на свое отражение в зеркале. «Вперед, старик, – сказал он себе. – Покажи им всем, кто ты есть».

Ассистентка в наушниках и с папкой в руках повела спецагента по коридору, потом распахнула створки противопожарной двери, и они вошли в большое темное помещение. Для программы Стеллы забронировали огромную студию. Фогель и ассистентка пробирались за декорациями, она шла впереди и время от времени что-то говорила в микрофон, спрятанный в наушниках.

– Гость на подходе, – предупредила она режиссера.

Пока они шли, Фогель уже начал различать шум человеческих голосов в студии. Стелла заверила его, что зрителей тщательно отбирали и четко разделили на тех, кто был уверен в виновности учителя, и тех, кто считал его невиновным. Это поможет избежать предвзятости или перевеса в чью-либо пользу. Фогель отнесся к ее заверениям спокойно, потому что на самом деле ему это было не важно: пройдет немного времени, и они с Мартини окажутся по одну сторону баррикад.

Они вошли в комнату для гостей, и ассистентка передала его технику, который приколол ему к галстуку радиомикрофон. Пропуская провод под пиджаком, он предупредил:

– Даже если мы не в эфире, в режиссерской слышат каждое ваше слово.

Фогель кивнул, давая понять, что ему все ясно. Это была дежурная фраза, чтобы заставить его сосредоточиться, ибо часто случалось, что гости пускались в рассуждения о совершенно посторонних вещах. Но спецагент был человеком бывалым, и это ему не грозило.

– Итак, дамы и господа, скоро мы начинаем, – произнес аниматор, разогревавший публику.

Эту фразу он произнес подчеркнуто торжественно, и в студии раздались аплодисменты и шум.

Хотя темой вечера был дневник погибшей девочки, люди пребывали в возбуждении. Мысль о том, что они появятся на экранах телевизоров, сразу их меняет, подумал Фогель. Они не станут ни знаменитыми, ни богатыми, но их жизнь все-таки изменится. Теперь у них появится возможность при случае ввернуть, что они принимали участие в шоу, даже пусть их роль и была незначительной. И все из-за того, что они мелькнули на этом треклятом экране.

– Напоминаем вам, что не нужно комментировать вслух все, что происходит в студии, и просим вас аплодировать только по знаку наших ассистентов, – сказал в заключение аниматор.

Снова послышались аплодисменты.

Пока гримерша поправляла ему тон на лице, Фогель рассеянно обернулся к проходу между декорациями, по которому должны были выходить в студию гости. За кулисами был полумрак, а потом сразу, без перехода, начинался яркий свет.

И на этой границе света и тени стоял Мартини.

Фогеля он не заметил и с детским любопытством разглядывал все, что происходило вокруг. Даже на расстоянии нескольких метров Фогель увидел, что тот почти полностью восстановился. Синяки на лице исчезли, а может, это гримерша так ловко справилась со своей работой. Гипса на правой руке не было, но он все еще опирался на трость. Он заметно поправился и уже не выглядел как живой скелет.

Однако в сравнении с прошлым его внешний вид сильно изменился.

Переменилась одежда. Никаких вельветовых курток и бумазейных штанов. Со старыми, ношеными ботинками он тоже распрощался. Теперь на нем был темно-серый костюм, сшитый явно на заказ, и элегантный красный галстук. Фогель нашел, что все это ему очень идет, и даже испытал некоторую гордость, что теперь учитель походил на него. «Я вывел тебя на темную сторону света. Потому что даже свет имеет свою темную сторону. Просто не всем удается ее увидеть». На этом таланте видеть темную сторону света Фогель построил свое счастье. Он заметил и дорогие часы, которые Мартини носил теперь на левой руке. «А ведь твоя жизнь переменилась, дружок, и ты должен быть мне благодарен за то, что я охотился на тебя».

И именно в этот момент учитель сделал маленькое, ничего не значащее движение. Он поправил обшлаг рубашки, наверное, потому, что не привык носить запонки. И от этого движения рукав поднялся и стала видна часть запястья.

Фогель заметил деталь, которую поначалу затруднился истолковать. Тайный знак, известный только ему и Анне Лу, только они двое могли о нем знать, потому что девочка написала о нем в дневнике, а Фогель этот дневник прочел.

Но что же делал этот кружок на руке учителя Мартини?

Маленькое «о», Оливер, нарисованное шариковой ручкой.

23 декабря

День исчезновения

Она хотела остаться дома украшать елку.

Но по понедельникам в пять пятнадцать был урок катехизиса для детей, и в ее обязанность входило сопровождать туда группу самых маленьких. Ее братья уже подросли и больше эти занятия не посещали, а потому могли весь вечер развешивать по веткам цветные шары и серебряный серпантин. Анне Лу особенно в этом году хотелось украшать елку, потому что в ней зародилось подозрение, что эта елка будет последней. Мать уже давно начала вести странные разговоры по этому поводу. Она говорила, что у Иисуса не было рождественской елки.

Когда она принималась так рассуждать, это означало, что в их жизни грядут перемены.

Например, был установлен день строгого поста, когда вся семья ничего не ела, только пила воду. Или, к примеру, день молчания, «пост словесный», как называла его Мария Кастнер. Она постоянно придумывала новые правила или настаивала на том, что то или иное надо делать совсем не так, как раньше. А потом увлеченно рассказывала о своих нововведениях на собрании и убеждала других родителей, и те с ней соглашались. Анне Лу нравилось братство, но она не понимала, почему было нельзя вести себя таким-то и таким-то образом. Например, она не видела ничего плохого в том, чтобы надеть в церковь что-нибудь красное, или в том, чтобы пить кока-колу. Вроде бы ничего подобного в Писании она не читала. Однако, похоже, для всех остальных было действительно важно вести себя в строго определенной манере, словно Господь их постоянно судил и молча решал в мелочах, достойны ли они называться Его детьми.

Анна Лу была уверена, что история с рождественской елкой кончится точно так же. По счастью, вмешался отец и сказал, что «дети пока нуждаются в определенных вещах». Но он обычно был податлив и в конце концов на все соглашался. Но в этом году позиций не сдал, и Анна Лу была счастлива, что хотя бы одна традиция ее детства сохранится еще на целый год и не изменится.

– Поторопись, моя хорошая, ты опоздаешь, – крикнула ей Мария снизу от лестницы.

Анна Лу стала быстро одеваться, потому что маме не нравилось, когда Иисуса заставляли ждать. Она уже надела серый спортивный костюм и кеды, оставалось только надеть белый пуховик и закинуть за плечи рюкзачок. Туда она сложила книги по катехизису, Библию и свой секретный дневник. Девочка подумала, что уже давно ничего туда не записывала. С тех пор как она заметила, что мать тайком обшаривает ее одежду, она решила вести два дневника. И вовсе не потому, что в одном из них она врала. Она всегда писала правду, просто избегала хранить внутри себя то, что чувствовала. Чувства – это то, что можно рассказать лишь самой себе. И потом, она хотела поберечь Марию, которая всегда так заботилась о детях. Ей не хотелось, чтобы мать подумала, будто она грустит, и еще меньше, чтобы решила, что она слишком счастлива. В их доме даже счастье строго дозировалось. Если его было в избытке, то вполне возможно, что к этому приложил лапу дьявол.

– А иначе почему Сатана все время улыбается? – говорила Мария.

И вправду, на иконах ни Мария, ни Иисус, ни святые никогда не улыбались.

– Анна Лу!

– Иду!

Она нацепила наушники МР3-плеера, которые подарила на день рождения бабушка, и сбежала вниз по лестнице.

Мария поджидала ее внизу возле лестницы, опершись одной рукой о перила, а другую уставив в бок, отчего стала похожа на чайник.

– Что за музыку ты слушаешь, милая?

Анна Лу ждала этого вопроса и сняла наушники:

– Одну детскую песенку. Я ее нашла и хотела выучить с малышами из группы. Там говорится про девочек и котят.

– Что-то мне не кажется, что она соответствует Евангелию, – заявила Мария.

Анна Лу улыбнулась:

– Я хочу, чтобы они заучивали псалмы наизусть, но для тренировки надо начать с чего-нибудь полегче.

Мать посмотрела на нее с сомнением, потому что ответить ей было нечего. Вместо ответа она тряхнула рукой, и на запястье звякнули разноцветные бусинки браслета, который Анна Лу сделала ей в подарок. Это был жест любви, и означал он, что они связаны друг с другом.

– На улице холодно, оденься потеплее.

Анна Лу чмокнула ее в щеку и вышла из дому.

Закрыв за собой дверь, она поежилась. Мать была права: на улице действительно похолодало. Как знать, может, на Рождество пойдет снег. Это было бы здорово. Она подняла капюшон пуховика и прошла по аллейке до улицы, а потом направилась к церкви. Ей хотелось исповедаться. Поссорившись с Присциллой из-за Маттиа, она все еще чувствовала себя немного виноватой. Даже номер Присциллы удалила из своего телефона. А теперь подумала, что надо бы с ней помириться, но все не могла простить ей, что она так обошлась с несчастным мальчишкой. Что он сделал плохого? Она понимала, что он, должно быть, в нее влюблен, не поощряла его, но и не отталкивала. Присцилла этого не понимала, для нее у всех мальчишек было одно на уме. Ей хотелось рассказать об Оливере, о том, что почувствовала, едва с ним познакомившись, но не была уверена, что Присцилла ее поймет. Скорее всего, посмеется над этим детским чувством. Но Анне Лу именно такое чувство и было нужно. Оно помогало грезить с открытыми глазами. Для этого она и вывела у себя на запястье первую букву его имени. Ей не хотелось потерять то, что принадлежало только ей одной.

Завернув за угол в конце квартала, она замедлила шаг.

В нескольких шагах от нее к бровке тротуара был припаркован автомобиль. Поначалу она никак не могла понять, что за сцена разворачивается перед ней. Почему у этого синьора в руках маленькая клетка для животных? И что он ищет вокруг? Человек обернулся, и ей показалось, что она его знает. Она видела его в школе, он учитель. И преподает он не в ее классе. Его зовут… да, Мартини, он учитель литературы.

– Привет! – Он тоже ее увидел и помахал рукой. – Ты, случайно, не видела здесь кота?

– А что за кот? – спросила Анна Лу, держась в сторонке.

– Да такой толстый, вот такой. – Он показал руками размеры кота. – Пятнистый, коричневый с рыжим.

– Видела. Он уже несколько дней бродит тут возле домов.

Она его несколько раз кормила и даже надела ему на шею один из своих браслетов. Ей не хотелось давать ему кличку: она боялась, что со дня на день объявится его настоящий хозяин и заберет его. Кот был слишком ухоженный для простого побродяжки.

– Поможешь мне его найти?

– На самом деле мне надо идти: у меня собрание в церкви.

– Прошу тебя, – настаивал учитель. – Это кот моей дочки, она очень переживает.

Она хотела сказать ему, что мама не разрешает ей заговаривать на улице ни с кем, кто не принадлежит к братству. Это неприлично. Анна Лу считала, что в этом ограничении, в отличие от прочих, есть здравый смысл. Но у учителя дочь, и девочка, может быть, плачет целыми днями, потому что потеряла лучшего друга. И она решила довериться.

– А как зовут вашего кота?

– Дерг, – сразу ответил тот.

Какое странное имя, подумала она, но все равно подошла поближе.

– Спасибо, что согласилась помочь. Как тебя зовут?

– Анна Лу.

– Хорошо, Анна Лу, я попробую его позвать, а ты пока подержи клетку, – сказал человек, протянув ее девочке. – Как только он выскочит, я подгоню его к тебе, и мы его закроем.

Анна Лу не знала, как обращаться с клетками.

– Он мне казался таким ручным, может быть, его будет проще поймать голыми руками.

– Дерг терпеть не может ездить в машине, и если я не посажу его в клетку, то не знаю, как довезу до дому.

Тогда Анна Лу взяла клетку у него из рук и отвернулась.

– Иногда он попадался мне на глаза в саду у соседей, – сказала она, указав, где именно.

Последнее, что она увидела, была рука, которая накрывала ей лицо каким-то платком. Она не закричала, потому что не поняла, что происходит. Внезапное сокращение дыхательных путей заставило ее инстинктивно глубоко вдохнуть. Воздух был горьким и пах лекарством. В глазах у нее потемнело, и она уже ничего не могла с этим поделать.

– Я хочу быть честным с тобой… по крайней мере в этом.

Откуда идет голос этого человека? Я его знаю? Он идет как будто откуда-то издалека. И что за маленькая лампочка? Похожа на туристскую газовую горелку. У папы есть такая в гараже.

Я знаю, ты сейчас спрашиваешь себя, где ты и что происходит. Давай по порядку: мы в старой заброшенной гостинице. А вот второй вопрос, пожалуй, посложнее…

Я без одежды. Почему? Я сначала сидела, а теперь лежу. А где верх, где низ? Тут неудобно. Кажется, что я на все смотрю как сквозь какой-то кристалл. И что за тень пляшет вокруг меня?

Дерг – это не кличка кота. Да и кот уже мертв. Его труп в багажнике моего внедорожника. Поверь мне, я не хочу тебя напугать, просто будет справедливо, если ты узнаешь. Мне пришлось его убить, чтобы никто не мог его найти. Когда они начнут осматривать мою машину, то найдут его шерсть и ДНК. Потому что они должны подозревать меня до самого конца, иначе мой план не сможет осуществиться… Итак, я уже говорил: Дерг – не кот, Дерг – человек. И когда несколько месяцев тому назад я узнал о его истории, то понял, что, по сути дела, этот человек – счастливчик. У него случился инсульт, но в конечном итоге взамен он получил новую жизнь… И тогда мне пришла идея.

Тень перестала плясать, ну и ладно. Он надевает на меня куртку от спортивного костюма. Может, решил, что мне холодно. Так оно и есть.

Я всегда говорю ученикам: первое правило хорошего романа – удачно скопировать. И тогда я понял, что надо найти того, кто научит меня сделать то, чего я никогда в жизни не сделал бы. Убить. Я много вечеров просидел в библиотеке и на интернет-сайтах, чтобы найти то, что мне было нужно. И наконец нашел… Это был сайт, который вела одна журналистка, некая Беатрис Леман. Думаю, туда уже давно никто не заходил. Но на страницах сайта была как раз нужная история. Тридцать лет тому назад в Авешоте и в окрестностях пропали шесть девочек примерно твоего возраста. Это были особенные девочки: все рыжеволосые, с веснушками, как ты. Никто особенно не занимался их судьбой, но Леман была уверена, что их похитил один и тот же человек. Она индивидуализировала монстра и дала ему имя: «человек тумана». Это было здорово, прямо в точку. Мне оставалось только воспроизвести то, что на языке сыщиков называется способом действия. И тогда вину за то, что совершу я, наверняка припишут ему, даже после стольких лет. В общем, если все пойдет как надо, это будет моим алиби, ключом, который вызволит меня с галеры.

Он натягивает на меня спортивные штаны. Я чувствую, как они скользят по коже, это похоже на щекотку. Не знаю, приятно мне или нет.

Я уже говорил: мне было нужно, чтобы подозрение пало именно на меня. И я стал повсюду оставлять следы. Начал с Маттиа. Он и привел меня к тебе. Потому что, знай, не так-то легко найти рыжую девочку с веснушками. А потом однажды, когда класс был в спортзале на уроке гимнастики, я ходил между партами, обдумывая лекцию о поэтах-романтиках для следующего урока. Проходя мимо парты Маттиа, я обнаружил видеокамеру. Он ее забыл в классе. Я ее включил и увидел главную героиню его съемок…Тебя… Мне было достаточно проследить за ним во всех его перемещениях. Он следил за тобой, я за ним. Таким образом, я узнал, что ты любишь котят. Я несколько раз попал в его поле зрения, с таким расчетом, что Маттиа снимет мой автомобиль. Я надеялся, что полиция увидит его записи и начнет меня разыскивать. Когда я им расскажу, что сегодня был в горах один, и в особенности когда они увидят порез у меня на ладони, они сразу меня заподозрят. Я взял с собой нож. Думаю, будет очень больно разрезать себе руку. Но не бойся, ты при этом присутствовать не будешь…

Так шуршит капюшон пуховика, когда надеваешь его на голову. Но это не я его надеваю, это та самая тень, что со мной говорит. А теперь она надевает мне ботинки и завязывает шнурки.

Я так надеялся, что они пришлют полицейского. Его зовут Фогель, и он очень искусно распутывает дела. Ему всегда удается всех убедить, что он прав, – к примеру, в деле Дерга ему это удалось. Я уже знаю, что он разрушит мою жизнь. Но мне нужно потерять все, иначе ничего не получится. Все должны во мне усомниться, даже моя семья. Вчера твоя подружка Присцилла дала мне свой номер телефона. Думаю, я ей позвоню или пошлю мейл, а потом она попадет на телеэкраны и всех заставит поверить, что я пытался ее соблазнить. И я стану все больше превращаться в монстра, которого так жаждет публика.

Здесь пахнет сыростью. Я одета, но мне все равно холодно, и я не в состоянии двигаться. Наверное, я пьяная, как тогда, в шесть лет, когда я потихоньку хлебнула бабушкиного смородинового ликера. А братья сейчас уже заканчивают наряжать елку. Я знаю, она будет очень красивая.

Кроме голоса инстинкта, у Фогеля против меня куча косвенных улик. И ни одного доказательства. Надо его подтолкнуть к мысли, что, чуть-чуть исказив истину, он сможет меня арестовать. Я покажу ему раненую руку и найду способ сделать так, чтобы она не зажила. А когда мы встретимся, я нарочно оставлю где-нибудь на виду капельку крови. Знаю, искушение ею воспользоваться будет велико, но он должен дойти до полного отчаяния. А когда они обнаружат в отстойнике твой рюкзачок, то, я уверен, он обязательно сделает то, что когда-то сделал в истории с Дергом: приспособит истину к своим целям… Но для этого надо, чтобы механизм, который я запустил, функционировал четко, как часы. Всему свое время…

Какую бы ошибку я ни совершила, клянусь, я больше ее не повторю. Прости меня. Отпусти меня домой.

Я пойду в тюрьму. Будет тяжело вдали от семьи. Может, будет страшно, что я вообще никогда не вернусь. Но надо держаться твердо. А шестеренки запущенного механизма там, на воле, будут крутиться сами… Знаешь, в детстве я был большим мастером играть в поиски сокровищ. Мне нравилось устраивать обманки и всякие загадки и расставлять их повсюду, пока не обнаружится сокровище. И поэтому я пошлю кое-что мадам Леман, но на посылке будет и имя Фогеля. Я нашел дневник у тебя в рюкзачке. Вот его-то я и пошлю, чтобы возбудить его любопытство… Не так давно мы сняли видеосообщение – а ты даже не заметила. Я знаю, куда его спрятать. Я пошлю копию и в СМИ. Чтобы все прошло отлично, Фогель должен пасть. Я смогу восстать из праха только при условии, что он окажется во прахе… И тогда наружу выйдет история «человека тумана», который за тридцать лет, может, уже успел умереть. Но он возродится к жизни, и станут искать его, чтобы воздать по справедливости тебе. А я стану свободен…

Туман уже здесь, я его вижу. Он вокруг меня. Он прохладный, легкий…

А теперь самый трудный вопрос. Ты, наверное, хочешь меня спросить, зачем я все это делаю?

Нет… Я не уверена, что хочу это знать.

Потому что я люблю свою семью. И хочу, чтобы у них было все, чего они заслуживают. Я не хочу снова рисковать потерять жену. Знаю, ты не понимаешь еще, о чем я говорю. Сэтиммы пережили скверный период. Я ощущал себя второсортным, неполноценным: подумаешь, какой-то учитель старших классов… А теперь Клеа и Моника смогут мной гордиться. И поэтому я себя задешево не продам, буду держаться стойко. Буду демонстрировать свою неподкупность. Но признаемся честно: каждый имеет свою цену, и отрицать это бесполезно.

Я тоже люблю свою семью. И они меня любят. Почему ты этого не понимаешь?

Ладно, вот и все. Мне жаль, что я втянул тебя в это дело, но знаешь, как в романах: историю движетзло, и читателю не нравятся повести, где все герои добрые. И твоя роль вовсе не второстепенная. Как знать, может, кто-нибудь действительно найдет «человека тумана», и тогда шесть девочек, о которых все давно позабыли, тоже найдут свою справедливость. И произойдет это только благодаря тебе, Анна Лу…

Зачем ты мне все это рассказываешь? Мне это неинтересно, мне это не нравится. Я хочу к маме, к папе, к братьям. Хочу их хоть раз еще увидеть, ну пожалуйста, хоть разок! Я должна им поклониться, хотя мне и не хочется с ними прощаться. Мне будет их не хватать.

А теперь извини, но эффект от эфира, по-моему, ослабевает. Я все сделаю быстро, ты ничего не почувствуешь.

Что-то укололо мне руку. Я приоткрываю глаза, теперь у меня получается. Он мне вводит в руку иглу и рассматривает «о», посвященное Оливеру. Наверное, спрашивает, что это такое. Но это тайна.

Прощай, Анна Лу, ты такая красивая.

Мне холодно. Мама, где ты? Мама…

23 февраля

Шестьдесят два дня после исчезновения

В ночь, когда все навсегда изменилось, туман, казалось, добрался до комнаты, наполнив ее еле заметным содроганием.

Фогель закончил свой рассказ и долго молчал.

– А знаете ли вы, что ненависть – не первое, что движет преступлением? Борги пытался мне это втолковать, но я его не послушал. Если бы послушал, может, и понял бы все вовремя. Главная движущая сила преступления – деньги.

– Нет, об этом я не знал, – отозвался Флорес.

– Шестеренки вертелись вокруг простой, даже банальной идеи… Никто иникогдане должен был найти тело Анны Лу. В этом и заключался весь обман. Без трупа нет доказательств. Потому он и осмелился на это пойти.

– А инициал на руке? Зачем рисковать, что тебя раскроют? Не понимаю…

– В среднем убийца совершает около двадцати ошибок. Из них меньше половины – те, в которых он отдает себе отчет. Остальные он совершает по неопытности или по неосторожности. Но есть тип ошибок, которые по исключительности их природы мы называем «намеренными». Это как подпись. Бессознательно каждый убийца хочет, чтобы все оценили качество его работы. – И прибавил, цитируя учителя: – Самый глупый из грехов дьявола – тщеславие… Но, по сути дела, что за удовольствие побывать в шкуре дьявола, если об этом никто не узнает?

Психиатр начал понимать, что произошло:

– После передачи вы следовали за Мартини до самого Авешота… И убили его.

Фогель сложил руки на животе:

– Вы никогда его не найдете. Он тоже исчез в тумане.

Флорес поднял трубку телефона, стоявшего на столе, и набрал номер:

– Да, это я. Заходите.

И отсоединился.

Они молча подождали. Затем дверь амбулатории открылась. Вошли двое полицейских в форме и встали возле Фогеля.

– Рыбак, который ловит всегда одну и ту же рыбу. – Фогель рассмеялся своей мысли. – Было действительно приятно побеседовать с вами, доктор Флорес.

Когда он вернулся домой, было почти шесть утра. Вот-вот займется заря, но пока еще темно, повсюду тишина. В домике со скошенной крышей было включено отопление, и вместе с теплом внутри разливался сонный покой. София спокойно спала в спальне на втором этаже. Флоресу захотелось подняться к ней, улечься рядом и хоть немного поспать. Но он переменил решение. Уверенности, что удастся заснуть, у него не было. Особенно после такой ночи. И он, стараясь не шуметь, спустился в полуподвальный этаж.

Здесь, внизу, располагалась таксидермическая мастерская, где он бальзамировал свою радужную форель. Комнатка была маленькая, с одним узким окном. Флорес поднял руку и потянул за шнурок, включив лампочку у себя над головой. Лампочка закачалась, и вместе с ней заплясали тени всех предметов. Прямо перед ним стоял деревянный стол со всем необходимым. Тут были флаконы с аммиаком и формальдегидом, предотвращавшими разложение; прозрачные лаки для сохранения натурального окраса; пульверизатор с чистым спиртом; банка с кисточками и скипидаром. На решетке в идеальном порядке разложены ножички, рядом коробка с иглами, крючки для извлечения внутренностей, лопаточки с острыми загнутыми носами, бура и салициловая кислота. Возле инструментов помещался калорифер.

Флорес очень быстро вышел на пенсию, и теперь здесь была его новая берлога. Здесь же он держал бо́льшую часть рыболовных снастей, да и все барахло из амбулатории тоже потихоньку стаскивал сюда. Оставить дело жизни было грустно, но он часто представлял себя в таком вот тихом месте, когда терпеливо занимался своим хобби. Время от времени он приводил сюда внуков, чтобы они посмотрели, чем занимается дед. Ему было бы приятно, если бы они разделили его увлечение. Здесь он терял счет времени и приходил в себя, только услышав шаги Софии на лестнице, когда она приносила ему блюдо с бутербродами и стаканчик холодного чая.

Флорес оперся руками на стол и расслабил плечи. Потом сделал глубокий вдох и опустился на колени. Под столом стояло множество коробочек с рыболовными крючками. На Рождество и на день рождения близкие каждый раз дарили ему какой-нибудь новый крючок, потому что знали: другой подарок его не обрадует. Некоторые из них стоили очень дорого. Под коробочками с крючками стоял старый железный ящичек с висячим замком. Флорес вытащил его и поставил на столешницу. Ключ он всегда носил с собой на общей связке ключей. Он поискал его между ключом от дома и ключом от автомобиля. Потом вставил его в маленькую скважину и открыл крышку.

Шесть прядей рыжих волос были на месте.

Они напоминали ему о самом счастливом периоде его жизни. Он уже женился на Софии, и уже родились двое из троих его детей. Никто никогда не знал, чем он иногда занимается вместо рыбной ловли. Его видели, как обычно, возвращавшимся с удочкой, и никто и представить себе не мог, что лицо его сияет радостью совсем по другой причине.

Рыбак, который тридцать лет ловил только одну рыбу – радужную форель, раньше занимался ловлей девочек, похожих одна на другую. Рыжие волосы и веснушки.

Нынче все задавались вопросом, каков был конец «человека тумана». Он мог бы им сказать, что время от времени испытывал желание снова выйти на поиски жертвы, но после инфаркта, поразившего его, когда ему было всего тридцать два года, он дал торжественную клятву.

Больше никаких девочек с рыжими волосами и веснушками.

За такое долгое время люди о нем позабыли. Но теперь, из-за учителя Мартини, «человек тумана» вернулся в их мысли. «Они никогда до меня не доберутся», – сказал он себе. Судьбоносное вмешательство Фогеля этой ночью все расставило по своим местам. И все поверят, что монстр умер.

Флорес еще немного полюбовался на железный ящичек. Может, надо было от него избавиться. И вовсе не от страха, что волосы будут неопровержимой уликой, чтобы его арестовать. Просто ему уже не в первый раз приходила мысль, что если у него случится второй инфаркт, с фатальным исходом, то родные – а их он любил больше всего на свете – найдут его тайную коллекцию. Они его, конечно, не поймут, но могут поменять свое представление о нем. А он не хотел, чтобы они узнали об этой стороне его существа. Он хотел, чтобы его любили.

И он еще раз решил не уничтожать содержимое ящичка, потому что некоторые чувства не так легко забыть. Эти шесть девочек, канувших в туман, по сути, были его девочками, они ему принадлежали. Он тридцать лет заботился о них втайне от собственного рассудка.

Он закрыл крышку и повернул ключ в замке. Потом поставил все на место под стол. В полуподвальное окошко проник слабый лучик солнца.

Ночь, навсегда изменившая все, кончилась.

Благодарности

Стефано Маури, издателю-другу, и вместе с ним всем издателям мира, публиковавшим мои произведения.

Фабрицио Кокко, моей поддержке и опоре. Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Елене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти, Алессии Уголотти, Томмазо Гобби за ту поддержку, которую они мне оказывали в этом рискованном проекте до последней капли крови.

Кристине Фоскини, которая своей нежностью спасает мне жизнь.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Джулии Бернабé и всем, кто самоотверженно трудился в лондонском агентстве.

Тиффани Гасук, Анаис Бакобза, Айле Ахмед.

Алессандро Узаи и Маурицио Тотти.

Джанни Антонанджели.

Микеле, Оттавио и Вито, моим лучшим друзьям. А также Акилле.

Антонио и Фьеттине, моим родителям.

Кьяре, моей сестре.

Всей моей большой семье. Без вас меня бы здесь не было.

Донато Карризи

Потерянные девушки Рима

Нет свидетелей страшнее или обвинителей беспощаднее, чем совесть, обитающая в каждой душе.

Полибий

© А. Миролюбова, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Донято КАРРИЗИ – итальянский писатель и сценарист, специалист в области криминалистики и поведенческих наук, лауреат итальянской премии «Bancarella» (2009), автор бестселлеров, изданных в 24 странах.

В конце 2017 года в межд у народный прокат выходит дебютный фильм Карризи, снятый им но собственному роману «Девушка в тумане». В ролях – Жан Рено, Тони Сервилло, Алессио Бонн, Грета Скакки и другие.

7:37

Мертвый открыл глаза.

Он лежал в постели навзничь. Утренний свет озарял белую комнату. На стене, как раз напротив, висело деревянное распятие.

Он посмотрел на свои руки, которые лежали вдоль тела, поверх белоснежной простыни. Складывалось впечатление, будто эти руки – чужие, ему не принадлежащие. Он поднял правую и поднес к глазам, чтобы лучше рассмотреть. Тогда-то и коснулся бинтов, покрывавших голову. Стало быть, он ранен, но, отметил он про себя, никакой боли не чувствует.

Повернулся к окну. Стекло возвратило нечеткий образ, смутное отражение лица. Страх мгновенно охватил его. Явился и мучительный, болезненный вопрос. Но еще больше мучений, больше боли причиняло сознание того, что он не знает ответа.

Кто я такой?

Пять дней назад

0:03

Адрес был назван загородный. Из-за непогоды и барахлившего навигатора, который никак не мог проложить путь, они потратили более получаса, чтобы добраться до этого уединенного места. Если бы у поворота на въездную дорогу не горел небольшой фонарь, они бы подумали, что в доме никто не живет.

Машина скорой помощи медленно ехала по запущенному саду. Проблесковый маячок вызвал к жизни из кромешной тьмы покрытые мхом статуи нимф и покалеченных Венер, которые приветствовали вновь прибывших кривыми улыбками, движениями изящными и незавершенными. Неподвижный танец, только для них.

Ветхая вилла показалась надежным причалом посреди бурного моря. В окнах не виднелось ни огонька. Дверь, однако, была открыта.

Дом дожидался их.

Они приехали втроем. Моника, молодой интерн, этой ночью дежурила на станции скорой помощи. Тони, санитар, профессионал, имел за плечами немалый опыт работы в чрезвычайных ситуациях. И водитель, который остался в машине, в то время как остальные двое ринулись навстречу буре, направляясь к вилле. Прежде чем переступить порог, громко позвали ее обитателей.

Ответа не последовало. Они вошли.

Затхлый запах, тусклый оранжевый свет ряда лампочек, намечавших контуры длинного коридора с темными стенами. Справа – лестница на верхний этаж.

В самой дальней комнате лежало безжизненное тело.

Медики бросились туда, чтобы оказать помощь, и очутились в жилой комнате с мебелью, укутанной белыми покрывалами. Одно лишь ободранное кресло стояло посередине, прямо напротив телевизора устаревшей модели. На самом деле здесь все отдавало старостью.

Моника присела на корточки перед мужчиной, который лежал на полу и тяжело дышал, потом позвала Тони со всеми его приборами.

– Цианоз, – отметила она.

Тони удостоверился, что дыхательные пути не забиты, затем прижал к губам больного мешок Амбу,[5]пока Моника светила ему фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачка на свет.

Мужчине было самое большее лет пятьдесят, он лежал без сознания. Полосатая пижама, кожаные тапки, халат. Вид запущенный: борода отросла, редкие волосы взлохмачены. В руке до сих пор зажат мобильник, с которого поступил звонок в скорую помощь с жалобами на сильные боли в груди.

Ближе всего находилась больница Джемелли. Поскольку вызову был присвоен красный код, дежурный врач присоединился к первой освободившейся бригаде скорой помощи.

Так Моника и оказалась здесь.

Опрокинутый столик, разбитая чашка, повсюду разлитое молоко, рассыпанное печенье; все это смешано со зловонной лужей. Мужчине, должно быть, стало плохо, когда он смотрел телевизор, и бедняга обмочился. Классический случай, подумала Моника. Мужчина средних лет живет один, у него инфаркт, и, если он не успевает позвать на помощь, труп обычно обнаруживают, когда до соседей начинает доноситься смрад. Но в такой уединенной вилле и этому не бывать. Разве только у него есть близкие родственники – а так годы пройдут, пока выяснится, что с ним случилось. Во всяком случае, сцена казалась знакомой, и Монике стало жаль старика. По крайней мере, она жалела его, пока они не расстегнули пижамную куртку, чтобы начать прямой массаж сердца. На груди было выколото два слова.

Убей меня.

Врач и санитар сделали вид, что не заметили. Их дело – спасти жизнь. Но с этого момента каждое действие они совершали с предельной осторожностью.

– Насыщение кислородом падает, – заявил Тони, взглянув на прибор. Воздух в легкие не поступал.

– Нужно срочно делать интубацию, иначе мы его потеряем. – Моника вынула из сумки ларингоскоп и отклонила назад голову пациента.

Так санитар смог лучше рассмотреть комнату, и во взгляде его появился неожиданный блеск. Что-то смутило его, а что – Моника не могла угадать. Тони – профессионал, повидавший всякое, но что-то вывело его из равновесия. Что-то, находящееся за ее спиной.

Все в больнице знали историю молодой докторши и ее сестры. Никто никогда не говорил ни слова, но она ловила на себе сочувственные, обеспокоенные взгляды: в глубине души коллеги задавались вопросом, каково ей жить с таким грузом.

В эту критическую минуту на лице санитара появилось такое же выражение, только гораздо более испуганное. Моника обернулась на миг и увидела то же, что и Тони.

Роликовый конек, брошенный в угол, явившийся прямиком из преисподней.

Ботинок был красный, с золотыми пряжками. Такой же, как его близнец, которого здесь не было, который лежал в другом доме, в другой жизни. Моника всегда считала, что эти коньки – немного китч. А Тереза уверяла, что они винтажные. Сестры тоже были близнецами, так что Монике показалось, будто она видит саму себя, когда труп Терезы нашли на поляне у реки одним холодным декабрьским утром.

Ей едва исполнился двадцать один год, и ей перерезали горло.

Говорят, что близнецы чувствуют друг друга даже на больших расстояниях. Но Моника в это не верила. Она не испытала страха, у нее не возникло ощущения опасности в тот момент, когда сестру похитили, днем в воскресенье, по дороге домой после катания с подругами на роликовых коньках. Тело нашли через месяц, в той же одежде, какая была на ней, когда она пропала.

И тот красный роликовый конек казался гротескным протезом на ноге мертвой Терезы.

Шесть лет Моника хранила его, спрашивая себя, что сталось с другим и придет ли когда-нибудь день, когда они соединятся. Сколько раз пыталась она представить себе лицо человека, который его забрал? Сколько раз выискивала его среди незнакомцев в уличной толпе? Со временем это превратилось в своеобразную игру.

Теперь, возможно, Моника получила ответ.

Она вгляделась в мужчину, лежавшего перед ней на полу. Потрескавшиеся, опухшие руки, волоски в носу, пятно мочи на брюках между ног. Совсем не похож на монстра, какого она не раз себе представляла. Человек из плоти. Обычное, банальное человеческое существо, в довершение всего – со слабым сердцем.

Тони прервал ее размышления:

– Знаю, о чем ты думаешь. Мы можем прекратить, если хочешь. Стоять и ждать, пока случится то, что должно случиться. Решать тебе. Никто не узнает.

Он первым предложил это, может быть, видя, как она застыла в сомнении с ларингоскопом на весу перед пациентом, который жадно хватал воздух ртом. Моника еще раз взглянула на его грудь.

Убей меня.

Может, то было последнее, что видели глаза сестры, когда он перерезал ей горло, будто скотине. Ни теплого слова, ни утешения, какого заслуживает любое человеческое существо, навсегда покидающее эту жизнь. Убийца насмехался, издевался над ней. И получал от этого удовольствие. Может, и Тереза призывала смерть, только чтобы все закончилось поскорее. В бешенстве Моника так крепко стиснула ларингоскоп, что костяшки пальцев побелели.

Убей меня.

Мерзавец выколол эти слова на груди, но, когда почувствовал себя плохо, позвонил в скорую помощь. Он такой же, как все. Тоже боится смерти.

Моника углубилась в себя. Те, кто знал Терезу, видели в Монике некую недостоверную копию, статую из музея восковых фигур, дубликат той, кого оплакивали. Для близких она представляла собой то, чем сестра могла бы стать и никогда не станет. Родные смотрели, как она растет, и тосковали по Терезе. Теперь Монике выпал случай отличить себя от сестры, высвободить призрак, застрявший в ней. Я врач, напомнила она себе. Ей бы хотелось найти в своей душе хоть искру милосердия к человеку, распростертому перед ней, или толику страха перед высшим судом или увидеть хоть что-то похожее на знак. Но она обнаружила, что не чувствует ничего. Тогда она в отчаянии попыталась откопать хоть какое-то сомнение, как-нибудь убедить себя, что этот человек неповинен в смерти Терезы. Но сколько ни ломай голову, лишь по одной причине роликовый конек мог оказаться здесь.

Убей меня.

И в эту критическую минуту Моника осознала, что уже приняла решение.

6:19

Дождь накрывал Рим погребальными пеленами. Серой тенью занавешивал древние дворцы, ряд немых слезящихся фасадов. Переулки вокруг площади Навона, извилистые, будто кишки, совсем опустели. Но в нескольких шагах от дворика Браманте широкие окна старинного кафе «Делла Паче» отражались на блестящей мостовой.

Внутри – стулья, обитые красным бархатом, столики из белого мрамора с серыми прожилками, статуи в стиле нового ренессанса и обычные посетители. Люди искусства, в основном художники и музыканты, раздраженные незавершенным рассветом. Но также и торговцы, и антиквары, коротающие время до открытия магазинчиков, расположенных вдоль по улице, и какой-нибудь актер, который, возвращаясь с ночной репетиции в театре, забегает выпить капучино перед тем, как отправиться спать. В такое скверное утро все ищут утешения и охотно вступают в общую беседу. Никто не обращал внимания на двух незнакомцев в черном, которые сидели на отшибе, за столиком напротив входа.

– Как твоя мигрень? – спросил тот, что казался моложе.

Другой, собиравший подушечкой пальца крупинки сахара вокруг пустой чашки, оставил это занятие и невольно прикоснулся к шраму на левом виске:

– Иногда не дает мне спать, но вообще можно сказать, что лучше.

– Тебе все еще снится тот сон?

– Каждую ночь. – Он поднял глаза глубокой, меланхолической синевы.

– Это пройдет.

– Да, пройдет.

Наступившую тишину прервал длинный свисток кофемашины для эспрессо.

– Маркус, время пришло, – сказал молодой.

– Я еще не готов.

– Ждать больше нельзя. Меня сверху спрашивают о тебе, допытываются, в какой ты кондиции.

– Я делаю успехи, разве нет?

– Да, правда: с каждым днем все больше и больше, это меня радует, поверь. Но ожидание слишком затянулось. От тебя зависит многое.

– Но кто так интересуется мной? Я хотел бы встретиться с теми людьми, поговорить. Я знаю только тебя, Клементе.

– Этот вопрос мы уже обсуждали. Невозможно.

– Почему?

– Потому что так издавна заведено.

Маркус снова потрогал шрам, он всегда так делал, когда волновался.

Клементе наклонился к нему, поймал его взгляд:

– Это ради твоей безопасности.

– Ради их безопасности, ты хочешь сказать.

– И это, если угодно, тоже.

– Я могу создать неудобство. Этого допустить нельзя, правда?

Сарказм Маркуса Клементе не рассердил.

– Какая у тебя проблема?

– Я не существую.

Голос его сорвался, в нем прозвучала боль.

– Тот факт, что только я знаю тебя в лицо, предоставляет тебе свободу. Неужели ты не понимаешь? Они знают тебя только по имени, а в остальном полагаются на меня. Таким образом, твои полномочия безграничны. Раз они не знают, кто ты, то и не могут тебе помешать.

– Зачем это нужно? – вскинулся Маркус.

– Зло, которое мы преследуем, может пробраться даже в их сердца, вот зачем. Если все прочие меры не приведут ни к чему, если ни одна из преград не устоит, кто-то должен оставаться на страже. Ты – последняя линия обороны.

Во взгляде Маркуса сверкнул вызов.

– Ответь мне на один вопрос… Есть еще такие, как я?

После короткого молчания Клементе решился:

– Я не знаю. Не могу этого знать.

– Лучше бы ты оставил меня в той больнице…

– Не говори так, Маркус. Не разочаровывай меня.

Маркус поглядел на улицу. Дождь на время перестал, и редкие прохожие, покинув ненадежные укрытия, разбегались по своим делам. У него накопилось еще много вопросов к Клементе. Были вещи, которые напрямую его касались и о которых он теперь ничего не знал. Человек, сидевший напротив, представлял собой его единственную связь с миром. Более того, Клементе и представлял собой весь его мир. Маркус никогда ни с кем не говорил, у него не было друзей. Но ему было известно такое, о чем лучше бы ничего и не знать. О людях, о том, какое зло способны они совершить. Нечто столь ужасное, что всякое доверие пошатнется, любое сердце навсегда окажется зараженным. Он смотрел, как люди вокруг живут без этого груза, и завидовал им. Клементе спас его. Но, спасши, внедрил его в мир теней.

– Почему именно я? – спросил он, продолжая глядеть в сторону.

Клементе улыбнулся:

– Собаки не различают цветов. – Эту фразочку он часто повторял. – Ну что, ты со мной?

Маркус повернулся к своему единственному другу:

– Да, я с тобой.

Больше не говоря ни слова, Клементе пошарил в плаще, висевшем на спинке стула. Вытащил бумажный конверт, положил на стол и подтолкнул к Маркусу. Тот взял его и с аккуратностью, какой отличалось каждое его движение, открыл.

Внутри находились три фотографии.

Первая изображала компанию молодежи во время вечеринки на пляже. На переднем плане две девушки в купальных костюмах чокались бутылками пива перед костром. На второй фотографии предстала только одна из них: волосы стянуты в хвост, очки с толстыми стеклами; улыбаясь, она показывала на вздымающийся за ее спиной Дворец итальянской цивилизации, знаковое здание эпохи неоклассицизма, расположенное в квартале Всемирной выставки (ЭУР).[6]На третьей фотографии та же девушка обнимала мужчину и женщину, очевидно родителей.

– Кто это? – спросил Маркус.

– Ее зовут Лара. Двадцать три года. Учится в Риме, приезжая. Факультет архитектуры, четвертый курс.

– Что с ней случилось?

– В этом-то и проблема: никто не знает. Она исчезла почти месяц назад.

Маркус сосредоточился на лице Лары, отрешившись от гула голосов и от всего, что его окружало. Типичная провинциалочка, переселившаяся в большой город. Очень хорошенькая, тонкие черты, никакой косметики. Представил себе, что она, наверное, почти всегда стягивает волосы в хвост, потому что не может позволить себе парикмахерскую. Может быть, делает прическу только перед тем, как съездить к своим, из экономии. Одежда компромиссная: джинсы и футболка, чтобы необязательно было следовать за модой. На лице можно разглядеть следы ночей, проведенных за книгами, или трапез, состоящих из банки тунца, последнего ресурса иногородних студентов, которые исчерпали месячный бюджет и ждут нового поступления от мамы с папой. В первый раз вдали от дома. Каждодневная борьба с ностальгией, которую помогает одолеть мечта стать архитектором.

– Рассказывай.

Клементе достал блокнот, отодвинул кофейную чашку и стал говорить, сверяясь с записями:

– В тот день, когда она исчезла, Лара провела часть вечера с друзьями в кафе. Те, кто был с ней, заверяли, что девушка казалась спокойной. Друзья поболтали о том о сем, как обычно, потом около девяти Лара сказала, что устала и хочет вернуться домой, лечь спать. Двое из компании – молодая пара – подвезли ее на машине и дождались, пока она зайдет в парадную.

– Где она живет?

– В старом доме, в центре.

– Есть еще жильцы?

– Человек двадцать. Дом принадлежит университетской корпорации, которая сдает квартиры студентам. Квартира Лары – на первом этаже. До августа с ней жила подруга, которая уехала; на самом деле Лара искала вторую съемщицу.

– Когда обрываются ее следы?

– Присутствие Лары дома в следующий час подтверждается данными пункта сотовой связи по этой зоне: с ее мобильника были зафиксированы два исходящих звонка, один в двадцать один двадцать семь, второй в двадцать два двенадцать. Первый разговор, десятиминутный, был с матерью, второй – с лучшей подругой. В двадцать два девятнадцать ее телефон был отключен. И больше не включался.

Молодая официантка подошла к столику убрать чашки. Нарочно помедлила, а вдруг клиенты закажут что-то еще. Но никто из них ничего больше не попросил. Они всего лишь умолкли, дожидаясь, пока девушка удалится.

Маркус спросил:

– Когда было заявлено о ее исчезновении?

– На следующий вечер. Подруги, не увидев ее на факультете, целый день звонили ей, но включался автоответчик. Часов в восемь постучали к ней, но никто не отозвался.

– Что думает полиция?

– Накануне исчезновения Лара сняла со счета четыреста евро, чтобы уплатить за квартиру. Но управляющий денег не получил. По словам матери, из шкафа пропали какие-то предметы одежды и рюкзак. Мобильника в квартире не нашли. Поэтому полиция склоняется к тому, что девушка ушла по своей воле.

– Очень удобная позиция, сказал бы я.

– Знаешь, как расследуются такие дела? Если не выявляется какая-то деталь, заставляющая бояться худшего, через короткое время поиски прекращают. И ждут.

Наверное, пока не появится труп, подумал Маркус.

– Девушка вела размеренную жизнь, бо́льшую часть времени проводила в университете, имела определенный круг знакомых, с которыми только и общалась.

– Что думают ее друзья?

– Что Ларе не свойственны скоропалительные решения. Хотя в последнее время она несколько изменилась: казалась усталой, рассеянной.

– Любовная история, флирт?

– В распечатке данных по сотовой связи не выявлено звонков вне круга знакомых, и никто ни разу не упомянул о каком-либо ухажере.

– Интернет?

– Она выходила на связь из библиотеки своего факультета или из интернет-кафе неподалеку от вокзала. В ее почте нет никаких подозрительных посланий.

В этот момент стеклянная дверь кафе распахнулась и вошел новый клиент. По залу пронесся порыв ветра. Все обернулись с досадой, кроме Маркуса, погруженного в собственные мысли.

– Лара возвращается домой, как в любой другой вечер. Она устала, как это с ней в последнее время часто случается. Ее последний контакт с миром имел место в двадцать два девятнадцать, затем она отключает телефон, который исчезает вместе с ней и больше не включается. С тех пор мы ничего о ней не знаем. В квартире не хватает одежды, денег и рюкзака: поэтому полиция считает, что девушка исчезла по собственной воле… Она вышла из дома и пропала. Может быть, одна, может быть, с кем-то. Никто этого не заметил. – Маркус пристально посмотрел на Клементе. – Почему мы должны думать, что с ней случилась какая-то неприятность? Почему мы?

Клементе ответил красноречивым взглядом. Они подошли к сути вопроса.Аномалии, вот что в конечном счете искали они. Крохотные прорехи в ткани обыденности. Едва заметные неувязки в логической последовательности обычного полицейского расследования. В таких малозначимых несовершенствах часто скрывалось нечто иное. Переход к иной, невообразимой истине. Их задача начиналась отсюда.

– Маркус, Лара не выходила из дома. Дверь была заперта изнутри.

Клементе и Маркус отправились на место происшествия. Дом находился на улице Коронари, в двух шагах от площади Сан-Сальваторе-ин-Лауро, рядом с небольшой церковью шестнадцатого века. Через несколько секунд они уже входили в квартиру на первом этаже. Никто их не видел.

Едва переступив порог жилища Лары, Маркус начал осматриваться вокруг. Прежде всего исследовал вырванный замок. Чтобы войти в квартиру, полицейским пришлось выломать дверь, и агенты не заметили такой подробности, как цепочка, наложенная изнутри; она оборвалась и теперь свисала с дверного косяка.

Квартира, где-то в шестьдесят квадратных метров максимум, была двухуровневой. На нижнем находилось только одно помещение, одновременно кухня и гостиная. Встроенный шкаф с варочной панелью, над которой возвышались многочисленные полки. Рядом – холодильник, облепленный разноцветными магнитиками, на нем – горшок с цикламенами, давно засохшими. Стол, четыре стула, посередине – поднос с чашками и всем прочим, что необходимо для чаепития. Два диванчика поставлены углом перед телевизором. На стенах, выкрашенных в зеленый цвет, не картины или постеры, как это обычно бывает, а проекты самых знаменитых в мире зданий. Окно, как и все окна в квартире, выходило во внутренний двор и было забрано железной решеткой. Через него никто не мог ни войти, ни выйти.

Взгляд Маркуса отмечал малейшую подробность. Не говоря ни слова, он перекрестился, и Клементе тотчас же последовал его примеру. Потом принялся кружить по комнате. Не ограничиваясь осмотром, дотрагивался до предметов, едва прикасаясь ладонью, будто пытался нащупать какой-нибудь остаток энергии, уловить радиосигнал, словно бы вещи могли сообщить ему что-то, открыть то, что знали или видели. Как лозоход слышит зов рудной жилы, спрятанной в недрах, так Маркус исследовал глубокое, неодушевленное молчание вещей.

Клементе наблюдал за своим подопечным, стоя в сторонке, чтобы не отвлекать его. Тот действовал без колебаний, казался напряженным и сосредоточенным. Испытание было важным для обоих. Маркус докажет самому себе, что снова в состоянии выполнять работу, к которой его готовили. Клементе убедится, что не ошибся, считая, что этот человек способен восстановить свой дар.

Он смотрел, как Маркус идет в глубину комнаты, к двери, за которой скрывался крохотный туалет. Он был отделан белой плиткой и освещался неоновой лампой. Душевая кабинка втиснута между раковиной и унитазом. Стиральная машина, чуланчик для щеток и моющих средств. На дверь с внутренней стороны приколот календарь.

Маркус вернулся назад и пошел налево, к лестнице, ведущей на верхний этаж. Поднялся, шагая через три ступеньки, и очутился на крохотной площадке, на которую выходили двери двух спален.

Первая дожидалась новой съемщицы. Внутри – только голый матрас, креслице и комод.

Вторая спальня принадлежала Ларе.

Ставни на окне были открыты. В углу – стол с компьютером, на стене – полки, забитые книгами. Маркус подошел, провел пальцами по корешкам томов, посвященных архитектуре. Погладил лист бумаги с незаконченным проектом моста. Выбрал карандаш из стаканчика, понюхал его, проделал то же самое со стирательной резинкой, испытывая тайное наслаждение, какое только канцелярские товары способны дать.

Это был запах того мира, в котором жила Лара, здесь она была счастлива. Это было ее маленькое королевство.

Он распахнул створки шкафа и сдвинул одежду, висевшую на плечиках; некоторые оказались пустыми. Внизу стояли в ряд три пары туфель. Две пары спортивных, одна – открытые лодочки, для особых случаев. Но оставалось место и для четвертой пары, которой не хватало.

Кровать была полутораспальная. Между подушками сидел плюшевый медведь. Он, наверное, был свидетелем всей жизни Лары, с самого детства. А теперь остался один.

На единственной тумбочке стояла оправленная в рамку фотография Лары с родителями и жестяная шкатулка, в которой лежали колечко с небольшим сапфиром, янтарный браслет и немного бижутерии. Маркус вгляделся в фотографию. Он узнал этот снимок: тот же самый, который Клементе показывал в кафе «Делла Паче». На Ларе красовалась золотая цепочка с крестиком, но в шкатулке ее не было.

Клементе ждал Маркуса у подножия лестницы и через короткое время увидел, как тот спускается.

– Ну что?

Маркус застыл на месте:

– Возможно, ее похитили.

Произнеся эту фразу, он вдруг абсолютно уверился в своей правоте.

– С чего ты это взял?

– Слишком мало беспорядка. Будто бы недостающая одежда и мобильник, которого не найти, – не более чем мизансцена. Но от того, кто поставил ее, ускользнула такая деталь, как цепочка, на которую была закрыта входная дверь.

– Но как ему удалось…

– Мы к этому подойдем в свое время, – перебил его Маркус. Он ходил по комнате, стараясь воссоздать то, что здесь происходило. Мысли вращались с головокружительной быстротой. Кусочки мозаики начинали складываться перед его глазами в какую-то картину. – Ларе кто-то нанес визит.

Клементе знал, что происходит. Маркус начинал вживаться. В этом и состоял его талант.

Увидеть то, что видел тот, кто вторгся сюда.

– Этот человек побывал здесь в отсутствие Лары. Посидел на диванчике, попробовал, мягкая ли постель, порылся в ее вещах. Пересмотрел фотографии, присвоил ее воспоминания. Потрогал зубную щетку, обнюхал одежду, впитывая ее запах. Выпил из немытого бокала, который стоял в раковине.

– Не понимаю…

– Он все здесь изучил. Он знал все о Ларе: расписание, привычки…

– Но здесь нет ничего, что заставляло бы думать о похищении. Никаких следов борьбы, никто в доме не слышал криков или просьб о помощи. Чем ты подкрепишь свою теорию?

– Он похитил девушку, пока она спала.

Клементе хотел что-то сказать, но Маркус опередил его:

– Помоги мне найти сахар.

Клементе не понимал в точности, что пришло Маркусу в голову, но решил ему подыграть. На полочке над плитой он нашел банку с надписью «SUGAR», а Маркус тем временем проверил сахарницу, которая стояла посередине стола вместе с чайными чашками.

И банка, и сахарница были пусты.

Оба долго и пристально глядели друг на друга, держа эти предметы в руках. Между друзьями пробежала какая-то искра, импульс положительной энергии. Тут не простое совпадение. Маркус не гадает на кофейной гуще. Его интуиция может объяснить все.

– В сахар лучше всего подмешать наркотик: вкус не так ощущается и есть уверенность, что жертва будет употреблять его ежедневно.

– А Лара в последнее время постоянно чувствовала усталость, об этом говорили ее друзья.

Клементе встрепенулся. Эта подробность меняла все. Но он пока не мог ничего сказать Маркусу.

– Похититель действовал не торопясь, постепенно, – продолжал Маркус. – И это доказывает, что он бывал здесь раньше, до того вечера. Вместе с одеждой и мобильником он унес и сахар, содержавший наркотик.

– Но забыл о цепочке на двери, – добавил Клементе. Эта деталь не вписывалась, вдребезги разбивала теорию. – Откуда он вошел и, что самое главное, откуда они оба вышли?

Маркус снова огляделся вокруг:

– Где мы находимся?

Рим – самая большая в мире «обитаемая» археологическая площадка. Город развивался слой за слоем, достаточно углубиться на несколько метров, чтобы найти следы предыдущих эпох и цивилизаций. Маркус хорошо знал, что даже на поверхности с течением времени и человеческих жизней нарастают слои. Во всяком месте скрыто много историй, у всякого – свое предназначение, и не одно.

– Что это за место? Я имею в виду, не сейчас, а изначально: ты говорил, будто дом построен в восемнадцатом веке.

– Здесь была одна из резиденций маркизов Костальди.

– Да. Знатное семейство занимало верхние этажи, а здесь располагались дворовые службы, склады и конюшни. – Маркус потрогал шрам на левом виске. Он не мог понять, откуда взялось это представление. Как он мог это знать? Многое навсегда исчезло из его памяти. Кое-что неожиданно возвращалось, а вместе с тем и раздражающий вопрос: откуда это берется? Было где-то в нем какое-то место, где все эти вещи существовали, но скрытно. Время от времени они всплывали на поверхность, напоминая тем самым о существовании той сумеречной зоны, к которой он, пожалуй, никогда не получит доступа.

– Ты прав, – кивнул Клементе. – Дворец оставался таким долгое время. Лет десять тому назад он был завещан университету и разбит на квартиры.

Маркус нагнулся, осмотрел пол. Паркет был из цельного дерева, плотно пригнанный. Нет, не здесь, сказал он себе. Не теряя присутствия духа, направился в ванную комнату, Клементе – следом.

Из чуланчика со щетками взял ведро, одно из двух, какие там имелись, включил душ и наполнил ведро до половины. Потом отступил на шаг. Клементе за его спиной все еще не мог догадаться, зачем он это делает.

Маркус наклонил ведро и вылил воду на плиточный пол. Лужа разлилась у них под ногами. Они стали ждать, что будет.

Через несколько секунд вода начала убывать.

Это казалось каким-то фокусом, вроде того как девушка исчезает из дома, запертого изнутри. Но на этот раз объяснение было налицо.

Вода просочилась в подпол.

На стыках между плитками показались пузырьки воздуха, очерчивая правильный квадрат со сторонами где-то около метра.

Маркус опустился на четвереньки и стал ощупывать плитки кончиками пальцев, чтобы обнаружить щель. Вот, кажется, нашел. Встал, огляделся в поисках рычага. Взял с полочки металлические ножницы. Они сгодились для того, чтобы приподнять квадрат, составленный из скрепленных плиток. Маркус сунул пальцы в отверстие, поднял покрытие и обнаружил люк в каменном полу.

– Подожди, я тебе помогу, – сказал Клементе.

Они сдвинули в сторону крышку люка и обнаружили старинную лестницу из травертина: на пару метров она уходила вниз, а там начинался коридор.

– Похититель проходил здесь, – объявил Маркус. – По меньшей мере дважды: когда он вторгся в дом и когда удалился вместе с Ларой. – Потом Маркус достал фонарик, который всегда носил с собой, включил его и посветил в отверстие.

– Хочешь спуститься вниз?

Он обернулся к Клементе:

– Разве у меня есть выбор?

* * *

С фонариком в руке Маркус спустился по каменной лестнице. Дойдя до самого низа, понял, что находится в туннеле, который проходит под домом в двух противоположных направлениях. Самый настоящий подземный ход. Непонятно было, куда он может привести.

– Все в порядке? – спросил Клементе, который оставался наверху.

– Да, – лаконично ответил Маркус.

Возможно, в восемнадцатом веке эта галерея предназначалась для бегства в случае опасности. Ничего другого не оставалось, как двигаться наудачу в ту либо в другую сторону. Маркус направился туда, откуда, как ему показалось, доносился глухой шум, как будто проливного дождя. Прошел метров пятьдесят, пару раз поскользнувшись на илистом грунте. Крысы пробегали у него под ногами, задевали щиколотки своими теплыми гладкими шкурками, а потом исчезали в темноте. Маркус определил, что это грохочет Тибр, разлившийся после дождей, шедших без перерыва в последние дни. И ощутил сладковатый запах реки: так пахнет стремительно бегущий зверь. Он пошел на звук и на запах и вскоре разглядел массивную решетку, сквозь которую просачивался серый дневной свет. Пройти здесь было невозможно. Тогда он повернул назад, попытать счастья в противоположном направлении. Едва он вступил в этот участок туннеля, как что-то блеснуло в грязи.

Маркус нагнулся и поднял золотую цепочку с крестиком.

Он вспомнил, что видел такую же на шее у Лары, на фотографии, где она снялась вместе с родителями, той самой, что стояла на тумбочке. Вот и доказательство того, что он верно увидел произошедшее.

Клементе был прав. В этом его талант.

Взбудораженный открытием, Маркус не заметил, что друг успел его догнать. Только когда Клементе встал рядом, Маркус обнаружил его присутствие.

Показал ему цепочку:

– Вот, посмотри…

Клементе взял ее в руки, вгляделся.

– Может быть, девушка еще жива, – заговорил Маркус, возбужденный находкой. – Мы взяли след, мы можем выяснить, кто это был. – Но тут он увидел, что друг не разделяет его энтузиазма. Более того, кажется подавленным.

– Мы уже и так это знаем. Мне требовалось подтверждение… И оно, увы, явилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Наркотик в сахаре.

Маркус все еще не понимал:

– Тогда в чем проблема?

Клементе пристально, серьезно взглянул на него:

– Думаю, пора тебе познакомиться с Джеремией Смитом.

8:40

Первый урок, который усвоила Сандра Вега, заключался в том, что дома, в которых обитают люди, никогда не лгут.

Люди, говоря о себе, легко воздвигают разнообразные надстройки, в существование которых и сами в конце концов начинают верить. Но место, которое они выбирают для жилья, все рассказывает о них – неизбежно и неумолимо.

Занимаясь своей работой, Сандра входила во многие дома. Каждый раз, стоя на пороге, не могла отделаться от мысли, что следовало бы спросить разрешения. Но для того, зачем она приходила, не нужно было даже звонить в дверь.

Когда она, за много лет до того, как заняться этой профессией, ездила вечерами в поезде, то всегда смотрела на освещенные окна жилых домов и задавалась вопросом, что происходит там, за стеклами. Какие жизни протекают, какие истории разворачиваются. Иногда ей удавалось украдкой увидеть маленькие, непроизвольно поставленные спектакли. Женщина гладит белье и смотрит телевизор. Мужчина в кресле курит сигарету и старательно выпускает дым колечками. Мальчик взобрался на стул и роется в буфете. Мгновенные кадры, мелькающие в окошке. Потом поезд проходил. И те жизни текли своим чередом, неприметные, неосмысленные.

Она всегда пыталась вообразить дальнейшее, продолжить исследование. Прогуляться невидимкой среди вещей, которые этим людям наиболее дороги. Наблюдать за ними в их самых тривиальных занятиях, как за рыбками в аквариуме.

И во всех домах, где ей приходилось жить, Сандра спрашивала себя, что происходило в этих стенах до того, как она въехала сюда. Какие радости, ссоры, печали прошумели здесь, не оставив даже отголоска.

Иногда она думала о тайных драмах или ужасах, которыми пропитывается атмосфера жилища. К счастью, у домов короткая память. Жильцы меняются, и все начинается сначала.

Съехавшие иногда оставляют следы своего пребывания. Тюбик помады, забытый на полочке в ванной. Старый журнал на этажерке. Пара башмаков в стенном шкафу. Завалявшийся в ящике стола листок бумаги, на котором записан телефон доверия для жертв изнасилования.

Через эти крохотные знаки можно, повернув время вспять, восстановить чью-то историю.

Она и вообразить не могла, что именно поиск таких мелких деталей станет ее ремеслом. С одним только отличием: она приходила в такие места, которые уже навсегда утратили свой невинный благостный вид.

Сандра поступила в полицию по конкурсу и прошла стандартное обучение. Носила табельное оружие и хорошо умела с ним обращаться. Но униформой для нее стал белый халат, выданный в криминальном отделе. Прослушав специальный курс, Сандра попросила назначить ее фотографом в группу экспертов-криминалистов.

Она являлась на место преступления и приносила с собой фотоаппараты с единственной целью: остановить время. В момент ослепительной вспышки все застывало. Все, что попадало в объектив, уже не могло измениться.

Второй урок, который усвоила Сандра Вега, заключался в том, что дома умирают так же, как люди.

И ей выпала судьба присутствовать при тех последних мгновениях, когда ни одному из обитателей дома уже никогда не переступить его порог. Знаки медленного угасания: неприбранные постели, тарелки в раковине, носок, валяющийся на полу. Как будто бы жильцы, оставив после себя беспорядок, пустились в бегство, услышав о надвигающемся конце света. Хотя в действительности конец света ограничивался как раз этими стенами.

Таким образом, едва переступив порог квартиры на пятом этаже многоквартирного дома, расположенного на окраине Милана, в районе, где строилось социальное жилье, Сандра сразу поняла, что ее ждет такое место преступления, какое не сразу забудешь. Первое, что она увидела, была украшенная елка, хотя до Рождества еще оставалось довольно много времени. Сандра интуитивно поняла, в чем дело. Ее сестра, когда ей было пять лет, тоже не дала родителям снять игрушки, хотя праздники и кончились. Она плакала и кричала целый день, и взрослые в конце концов сдались в надежде, что рано или поздно этот каприз у нее пройдет. Однако пластмассовая елка со свечками и разноцветными шарами простояла в углу все лето и всю осень. Поэтому Сандра ощутила болезненный укол внутри.

Теперь она знала: в доме жил ребенок.

Его присутствие ощущалось в воздухе. Ибо третий урок, который она усвоила, заключался в том, что у каждого дома – свой запах. Он принадлежит тем, кто там живет, он всегда особенный, неповторимый. Когда жильцы переезжают, запах исчезает, уступая место другому, новому. Он образуется со временем, вбирая в себя разные ароматы, химические и естественные – кондиционера для стирки и кофе, школьных учебников и комнатных растений, средства для мытья полов и капустного супа, – и становится запахом семьи: члены ее несут на себе этот запах, сами его не ощущая.

И теперь только обоняние позволяло отличить квартиру, в которую Сандра входила, от других квартир, в которых жили другие семьи, имевшие одного кормильца. Три комнаты и кухня. Мебель, купленная в разное время в зависимости от денежных поступлений. Фотографии в рамочках, сделанные в основном во время летнего отпуска, единственного, какой они могли себе позволить. Плед на диване перед телевизором: здесь они находили прибежище каждый вечер, прижимались друг к другу и смотрели те или иные программы, пока сон не одолевал.

Сандра перебирала в уме все эти образы. Ничто не предвещало того, что случилось. Никто не мог бы такого предугадать.

Полицейские бродили по комнатам как незваные гости, нарушая интимность жилища одним своим присутствием. Но Сандра уже давно перестала воспринимать свой приход как вторжение на чужую территорию.

На таком месте преступления, как это, никто не болтал. Ужас тоже имеет свои градации, свой кодекс поведения. В их безмолвном танце слова были излишни, каждый и без того знал, что ему делать.

Но всегда бывают исключения из правил. Например, Фабио Серджи, который бормотал себе под нос где-то в глубине квартиры.

– Что за хрень, скажите пожалуйста!

Сандра проследила, откуда доносится голос: из узкой, без окон, ванной комнаты.

– Что тут происходит? – спросила она, ставя на пол в коридоре две сумки с аппаратурой и надевая на ноги пластиковые бахилы.

– Ничего, погода хорошая, – произнес Серджи с сарказмом, не глядя на Сандру. Он со всей силы колотил по маленькой переносной газовой плитке. – Эта херовина не пашет!

– Ты что, хочешь, чтобы мы все взлетели на воздух?

Серджи одарил ее бешеным взглядом. Сандра больше ничего не сказала, коллега явно перенервничал. Вместо этого она переключила внимание на труп мужчины, который занимал пространство между дверью и унитазом. Он лежал на животе, совершенно голый. Лет сорок, прикинула она. Весит около девяноста килограммов при росте метр восемьдесят. Шея неестественно вывернута, черепная коробка пробита под косым углом. Лужа темной крови скопилась на плитках с черно-белым узором.

В руках он сжимал пистолет.

Рядом с телом валялся осколок керамики, явно с левой стороны раковины, которая разбилась вдребезги, предположительно, когда тело рухнуло на нее.

– Зачем тебе газовая плитка? – спросила Сандра.

– Мне нужно воссоздать сцену: мужик принимал душ и принес плитку, чтобы согреть ванную комнату. Скоро я и воду включу, так что давай устанавливай свои прибамбасы, да поживей, – пробурчал он, даже не пытаясь быть вежливым.

Сандра поняла, что задумал Серджи: пар мог выявить следы ног на полу. Так им удалось бы восстановить динамику передвижений жертвы по комнате.

– Без отвертки не обойтись, – злобно прошипел криминалист. – Я скоро вернусь. А ты ходи по стеночкам.

Сандра ничего не ответила, она привыкла к таким нападкам: эксперты по отпечаткам пальцев полагали, что только они способны сохранить место преступления в неприкосновенности. Кроме того, ей было двадцать девять лет, она, женщина, работала в чисто мужской среде: за покровительственным тоном коллег зачастую скрывались сексистские предрассудки. С Серджи дело обстояло еще хуже, они как-то не поладили, и Сандре не нравилось работать с ним.

Пока коллега ходил за отверткой, Сандра достала из сумок «рефлекс» и треногу. Прикрепила к ножкам кусочки губки, чтобы не оставить следов. Потом водрузила фотоаппарат объективом вверх. Протерев стекло марлей, пропитанной нашатырем, чтобы не запотевало от пара, установила насадку для панорамной съемки «Сингл Шот», которая позволит сделать серию фотографий с обзором 360 .

От общего к частному, таковы правила.

Аппарат зафиксирует всю сцену происшествия, автоматически выдав серию кадров, потом она дополнит реконструкцию события, вручную делая снимки все более детальные, отмечая вещественные доказательства пронумерованными карточками стандартного размера, чтобы обозначить хронологическую последовательность их обнаружения и воссоздать для того, кто будет эти снимки смотреть, подлинные размеры предметов.

Сандра едва установила «рефлекс» в центре комнаты, как вдруг заметила на полке ванночку с двумя маленькими черепашками. Сердце у нее сжалось. Кто-то в семье, подумала Сандра, занимался ими, насыпал корм из баночки, стоящей рядом, периодически менял воду слоем в несколько сантиметров, где они плавали, и украсил их обиталище камешками и пластмассовой пальмой.

Вряд ли взрослый, решила она.

Тут Серджи вернулся с отверткой и снова взялся за газовую плитку. Через несколько секунд она заработала.

– Так и знал, что моя возьмет! – воскликнул Серджи.

Ванная была узкая, и труп занимал почти все пространство. Они втроем едва помещались там. Трудно будет работать в таких условиях, подумала Сандра.

– Как будем действовать?

– Я сейчас устрою здесь сауну, – заявил Серджи, до отказа поворачивая в душе кран горячей воды. И, желая отделаться от Сандры хотя бы на время, добавил: – Ты пока можешь начать с кухни. Там у нас «двойняшка»…

Места преступления делятся на первичные и вторичные, чтобы отличить те, на которых произошло преступление, от тех, которые попросту связаны с ним, например место, где спрятан труп или где обнаружено орудие убийства.

Услышав, что в доме имеется «двойняшка», Сандра сразу поняла, что Серджи имеет в виду второе первичное место преступления. А это могло означать только одно. Еще жертвы. И мысли ее вернулись к черепашкам и рождественской елке.

* * *

Сандра застыла на пороге кухни. Чтобы сохранять над собой контроль в такой ситуации, ей требовалось буквально следовать инструкции. Подробным предписаниям, которые способны как-то упорядочить хаос. По крайней мере, она обольщалась такой иллюзией. Убеждала себя, что это работает.

Лев Симба подмигнул ей, прежде чем запеть песенку с другими лесными зверями. Она бы рада была выключить телевизор. Но нельзя.

Решив не обращать на него внимания, она прикрепила к поясу диктофон, чтобы описывать словами всю процедуру. Собрала свои длинные каштановые волосы и скрепила их резинкой, которую всегда носила на запястье. Потом надела микрофон с наушниками, а в руки взяла второй «рефлекс». Настроила фотоаппарат. Это позволяло ей дистанцироваться, обезопасить себя от того, что находилось перед ней.

Панорамная съемка проводилась, как обычно, справа налево, снизу вверх.

Сандра посмотрела на часы, включила автоматическую запись. Обнулила базу данных. Обозначила место, дату, время начала процедуры. И начала снимать, одновременно описывая то, что видела.

«Стол посередине комнаты. Накрыт для завтрака. Один из стульев опрокинут, рядом с ним тело первой жертвы: женщина, возраст от тридцати до сорока».

На ней была светлая ночная рубашка, которая задралась на бедра, бесстыдно обнажив ноги до самого паха. Волосы были кое-как скреплены заколкой в форме цветка. Одна тапка сползла с ноги.

«Множественные огнестрельные раны. В руке зажат листок бумаги».

Она составляла список покупок. Ручка все еще лежала на столе.

«Положение трупа: тело развернуто к двери, жертва, вероятно, видела, как приближается убийца, и пыталась остановить его. Встала из-за стола, но едва успела сделать шаг».

«Рефлекс» щелкал теперь в новом темпе, с другой частотой. Сандра сосредоточилась на этом звуке, как музыкант, следующий за метрономом. И впитывала в себя каждую деталь этой сцены, по мере того как она запечатлевалась в цифровой памяти фотоаппарата и в ее собственной.

«Вторая жертва: пол мужской, возраст от десяти до двенадцати лет. Сидит спиной к двери».

Он так и не понял, что происходит. Но Сандре пришло в голову, что мысль о мгновенной, неосознанной смерти приносит облегчение только живым.

«На нем голубая пижама. Поза: упал лицом на стол, в миску с кукурузными хлопьями. Проникающее огнестрельное ранение в затылок».

Для Сандры смерть здесь являла себя не в двух телах, развороченных пулями. И не в крови, разбрызганной повсюду и медленно высыхавшей на полу. Не было ее ни в остекленевшем взгляде невидящих глаз, ни в незавершенном жесте прощания с миром. Она таилась в другом. Сандра усвоила, что смерть обладает особым талантом скрываться в деталях. Там-то Сандра и настигала ее своим фотоаппаратом. В спекшихся вокруг конфорок потеках кофе, сбежавшего из старой джезвы, которая продолжала бурлить, пока тот, кто обнаружил весь этот ужас, не выключил газ. В урчании холодильника, который невозмутимо продолжал сохранять в своих недрах свежесть продуктов. Во включенном телевизоре, по которому показывают веселые мультики. Бойня бойней, а искусственная жизнь продолжается, бездумная и бесполезная. Смерть пряталась именно в этом обмане.

– Хорошенькое начало дня, а?

Сандра обернулась, выключив микрофон.

Инспектор Де Микелис стоял на пороге, скрестив руки, с потухшей сигаретой во рту.

– Мужчина, которого ты видела в ванной комнате, служил охранником в частной фирме, занимающейся перевозкой ценных грузов. Пистолет всегда находился при нем. Семья жила на одну зарплату: профсоюзные взносы, выплаты за машину, вечные проблемы к концу месяца. Но у кого их нет.

– Почему он это сделал?

– Мы опрашиваем соседей. Муж с женой часто ссорились, но не до такой степени, чтобы кто-то решил, что пора вызвать полицию.

– В семье были напряженные отношения.

– Похоже, что так. Он занимался тайским боксом, стал чемпионом провинции, но бросил после того, как его дисквалифицировали за употребление анаболиков.

– Бил жену?

– Это нам скажет судмедэксперт. Но был очень ревнив.

Сандра посмотрела на женщину, растянувшуюся на полу, нагую ниже пояса. Нельзя быть ревнивым по отношению к трупу, подумала она. Уже нельзя.

– Думаете, она ему изменяла?

– Возможно, как знать. – Де Микелис, пожав плечами, сменил тему: – Что ты успела сделать в ванной комнате?

– Я установила «рефлекс» на панорамную съемку. Жду, пока он закончит или пока Серджи не позовет меня.

– Все было не так, как кажется…

Сандра пытливо взглянула на Де Микелиса:

– Что ты хочешь сказать?

– Этот человек не застрелился. Мы сосчитали гильзы: они все на кухне.

– Тогда что же произошло?

Де Микелис шагнул в комнату, вынул изо рта потухшую сигарету:

– Он принимал душ. Вышел голый из ванной комнаты, взял пистолет, который лежал в прихожей, в кобуре, рядом с униформой, зашел в кухню и примерно оттуда, где ты сейчас стоишь, выстрелил в сына. Прямо в затылок, в упор. – Инспектор поднял руку, сделал вид, что целится. – Потом разрядил обойму в жену. Все случилось за несколько секунд. Он вернулся в ванную, пол был еще влажный. Поскользнулся, упал, ударился головой о раковину с такой силой, что раскололся череп. Мгновенная смерть. – Инспектор помолчал и добавил с сарказмом: – Бог порой великолепен в таких мелких возмездиях.

Бог здесь совсем ни при чем, подумала Сандра, глядя на мальчонку. И сегодня утром Он явно глядел в другую сторону.

– В семь двадцать все уже было кончено, – заключил инспектор.

* * *

Она вернулась в ванную комнату с тяжелым чувством. Последние слова Де Микелиса задели ее больше, чем следовало. Едва она открыла дверь, как ее окутал пар, которым была насыщена атмосфера. Серджи уже привернул кран в душевой и теперь стоял на коленях перед чемоданчиком с реактивами.

– Черника, чертова ягода, намаешься с ней…

Сандра не могла взять в толк, что имеет в виду криминалист. В нем чувствовалось какое-то напряжение, и она решила не углубляться в тему: кто знает, как он отреагирует. Убедилась, что «рефлекс» отщелкал панорамные фотографии, и сняла аппарат с треноги.

Перед тем как выйти, снова обернулась к коллеге:

– Поменяю карту памяти, и начнем фиксировать детали. – Сандра огляделась. – Окон нет, а электрического света недостаточно, – похоже, надо принести пару энергосберегающих ламп, ты что на это скажешь?

Серджи поднял на нее глаза:

– Скажу, что лучше бы меня отымел как последнюю шлюху крутой байкер на мотоцикле. Да-да, именно сейчас: поза подходящая.

Пошлость Серджи ее покоробила. Если это шутка, она таких шуток не понимает. Но судя по тому, как Серджи смотрел на нее, он и не ждал взрыва хохота. Посмотрел-посмотрел и снова как ни в чем не бывало стал возиться с реактивами. Сандра прошла в коридор.

Пытаясь выкинуть из головы бессвязные речи коллеги, она принялась просматривать снимки на дисплее «рефлекса». Панорамная съемка ванной комнаты с обзором в 360 получилась неплохо. Фотоаппарат сделал шесть снимков, с интервалом в три минуты. Пар выявил следы босых ног убийцы, но какие-то смазанные. В первый момент Сандра подумала, будто в ванной происходила драка между мужчиной и его женой, перешедшая в жестокую расправу. Но в таком случае должны были остаться и следы тапочек.

Сандра шла к тому, чтобы нарушить одно из правил, прописанных в инструкции. Она искала объяснение. Какой бы абсурдной ни была эта бойня, следует представить факты совершенно объективным образом. Не важно, что ей не постичь причины, ее долг – оставаться беспристрастной.

Правда, в последние пять месяцев ей это было нелегко.

От общего к частному: Сандра начала фокусировать детали, пытаясь найти смысл.

На дисплее: бритва, положенная на полочку под зеркалом. Пена для ванны, на флаконе Винни Пух. Колготки, повешенные сушиться. Обыденные жесты, мелкие привычки семьи, такой же как многие другие. Безобидные вещи, ставшие свидетелями чего-то ужасного.

Вещи не молчат, подумала Сандра. Они говорят с нами в тишине, надо только уметь слушать.

Пока по дисплею мелькали образы, Сандра все спрашивала себя, что могло бы вызвать такую вспышку насилия. Тяжелое чувство, с которым она приступила к работе, переросло в недомогание, как-то странно разболелась голова. Зрение на миг затуманилось. Сандра хотела понять.

Что породило этот маленький домашний апокалипсис?

Семейство просыпается около семи. Жена встает, идет готовить завтрак для сына. Мужчина первым принимает душ, ему нужно отвезти мальчика в школу, потом отправиться на работу. В квартире холодно, он берет с собой газовую плитку.

Что же случилось, пока он мылся?

Хлещут тугие струи, поднимается гнев. Может быть, он не спал всю ночь, думает Сандра. Что-то его привело в смятение. Мысль, навязчивый образ. Ревность? Он обнаружил, что у жены есть любовник? Они часто ссорились, сказал Де Микелис.

Но в это утро – никаких ссор. Тогда почему?

Мужчина выходит из душа, берет пистолет, направляется в кухню. Никакого скандала перед выстрелами. Что повернулось у него в голове? Невыносимое чувство волнения, тревоги, паники: обычные симптомы, за которыми следует раптус.[7]

На дисплее: три банных халата, повешенные рядом. От самого большого до самого маленького. Друг к другу близко-близко. В стаканчике – семейка из трех зубных щеток. Сандра искала трещину, хотя бы крохотную, в идиллической картине. Тонкий-тонкий разлом, из-за которого все рухнуло.

В семь двадцать все было кончено, сказал инспектор. Именно тогда соседи по дому слышат выстрелы и вызывают полицию. Мужчина принимал душ максимум четверть часа. Решающие четверть часа.

На дисплее: ванночка с двумя черепашками. Коробка с кормом. Пластмассовая пальма. Камешки.

Черепашки, повторила Сандра про себя.

Она пересмотрела все снимки, каждый раз останавливаясь на этой детали. По одной фотографии каждые три минуты, всего шесть кадров: Серджи включил до предела горячую воду, комната наполнилась паром… но черепашки не пошевелились.

Вещи говорят. Смерть таится в деталях.

В глазах у Сандры вновь помутилось, на какой-то миг она даже испугалась, что упадет в обморок. Но увидела, как подходит Де Микелис.

– Тебе нехорошо?

И тут Сандре все стало ясно.

– Газовая плитка.

– Что? – не понял Де Микелис.

Но на объяснения времени не оставалось.

– Серджи: мы должны срочно вытащить его оттуда.

* * *

К дому подъехали пожарная машина и машина скорой помощи, куда заносили Серджи. Эксперт-криминалист лежал без чувств, когда они вошли в ванную. К счастью, помощь подоспела вовремя. Стоя на тротуаре напротив дома, Сандра показала Де Микелису кадр, изображающий ванночку с мертвыми черепашками, и попыталась восстановить последовательность событий:

– Когда мы пришли, Серджи пытался вырубить газовую плитку.

– Еще немного, и этому кретину конец. Комната без окон: пожарные заявили, что ванная комната фактически заполнена угарным газом.

– Серджи просто восстанавливал место преступления. Поэтому подумай: то же самое произошло утром, когда мужчина принимал душ.

Де Микелис наморщил лоб:

– Прости, я не понимаю.

– Угарный газ выделяется при горении. Он не имеет запаха, цвета и вкуса.

– Ясно, ясно… но разве он заставляет палить из пистолета? – пошутил инспектор.

– Знаешь, какие симптомы при отравлении угарным газом? Головная боль, головокружение, в отдельных случаях галлюцинации и паранойя… Подышав газом в закрытой комнате, Серджи начал бредить. Нес что-то насчет черники, говорил непристойности.

Де Микелис состроил гримасу: эта история ему не нравилась.

– Послушай, Сандра, не знаю, к чему ведут твои рассуждения, но они беспочвенны.

– Отец тоже заперся в ванной, перед тем как открыть стрельбу.

– Такие вещи нельзя сравнивать.

– Но можно объяснить! Признай, по крайней мере, что все могло происходить таким образом: мужчина дышит угарным газом, он в смятении, у него галлюцинации, им овладевает паранойя. Он не теряет сознание, как Серджи, а голым выходит из ванной, берет пистолет и стреляет в жену и сына. Потом возвращается в ванную и только тогда из-за нехватки кислорода лишается чувств, падает и разбивает голову.

Де Микелис скрестил руки. Такое его отношение бесило Сандру. Но она хорошо понимала, что инспектор не мог безоговорочно принять столь смелую теорию. Сандра знала Де Микелиса много лет и была уверена, что и для него было бы утешением выявить, что в этих абсурдных смертях повинен случай, а не злая воля убийцы. Но он был прав: явных доказательств не было.

– Сообщу об этом в судебно-медицинскую экспертизу, пусть сделают токсикологический анализ тела мужчины.

И на том спасибо, подумала Сандра. Де Микелис подходил к делу тщательно, был хорошим полицейским, ей нравилось работать с ним. Он страстно увлекался искусством – это, по мнению Сандры, указывало на особую чувствительность. Насколько она знала, у инспектора не было детей, во время отпусков они с женой путешествовали, чтобы посещать музеи. Де Микелис считал, что каждое произведение искусства содержит в себе много смыслов, он ставил перед собой задачу эти смыслы отыскать и с восторгом это проделывал. Такого полицейского не могло удовлетворить первое впечатление.

– Иногда нам хочется, чтобы реальность стала другой. А если не можем изменить порядок вещей, пытаемся объяснить его по-своему. Но это не всегда получается.

– Да, – согласилась Сандра и тут же пожалела. Простая истина касалась ее напрямую, но Сандра не могла себе в этом признаться. Она сделала шаг в сторону.

– Погоди, я хотел тебе сказать… – Де Микелис провел рукой по седым волосам, подбирая правильные слова. – Я сожалею о том, что с тобой случилось. Знаю, уже полгода прошло, но…

– Пять месяцев, – поправила Сандра.

– Да, так или иначе, я должен был раньше сказать, но…

– Не переживай, – ответила Сандра, изобразив улыбку. – Все хорошо, спасибо тебе.

Сандра развернулась и направилась к своей машине. Она шла быстро, со странным ощущением в груди, которое больше не покидало ее и о котором окружающие даже и не догадывались. Волнение, тревога, но и гнев, смешанный с болью. Будто внутрь проник какой-то липкий резиновый шар. Сандра его называла «эта штука».

Она не хотела признаваться, но уже пять месяцев «эта штука» заменяла ей сердце.

11:40

Дождь снова припустил с каким-то яростным постоянством. В отличие от других прохожих, Маркус и Клементе двигались по дорожкам, ведущим к большому больничному комплексу университета, не ускоряя шаг. Больница Джемелли считалась самой значимой в городе.

– Полиция караулит у главного входа, – сообщил Клементе. – И мы должны избегать камер слежения.

Он свернул с дорожки налево и привел Маркуса к небольшому белому зданию. Под навесом стояли контейнеры с моющими средствами и тележки, полные грязных простыней. Железная лестница вела вниз, к служебному входу. Дверь была открыта, и пробраться на склад белья оказалось легко. На грузовом лифте они поднялись на первый этаж и оказались в тесном проходе, перегороженном бронированной дверью. Чтобы идти дальше, необходимо было надеть стерильные халаты, маски и бахилы; все это они стащили со стоящей рядом тележки. Затем Клементе вручил Маркусу магнитную карту. С таким чипом на шее они будут избавлены от ненужных вопросов. Приложив его, они открыли электронный запор и наконец проникли внутрь.

Перед ними простирался длинный коридор с синими стенами. Пахло спиртом и средством для мытья полов.

В отличие от прочих, отделение интенсивной терапии было погружено в тишину. Врачи и санитары здесь не сновали туда-сюда, а шли по коридору не спеша и стараясь не шуметь. Слышался только тихий шелест, производимый аппаратурой, от которой зависела жизнь пациентов.

Действительно, в этом тихом и мирном месте разворачивалась самая жестокая битва между жизнью и смертью. Когда кто-то из бойцов погибал, это происходило без конвульсий, без криков. Не звенел тревожный сигнал, для оповещения достаточно было, чтобы зажглась маленькая красная лампочка на контрольном пункте, с великой простотой сигнализируя о прекращении жизненных функций.

В других отделениях спасение жизней предполагало постоянное сражение с временем. Здесь же время протекало по-другому. Расширялось настолько, что казалось вовсе отсутствующим. Не зря это место, на больничном сленге КОХ – корпус осложненной хирургии, – те, кто работал здесь, называли попроступредел.

– Одни предпочитают перейти его. Другие – вернуться назад, – заметил Клементе, объясняя Маркусу смысл наименования.

Они стояли перед стеклом, отделявшим коридор от одной из палат реанимации. Там имелось шесть коек.

Занята только одна.

Мужчина лет пятидесяти был подсоединен к дыхательному аппарату. Глядя на него, Маркус думал о том, как товарищ нашел его лежащим на похожей койке: он тогда тоже сражался, на грани между светом и тьмой, на последнем пределе.

И предпочел остаться.

Клементе указал на койку за стеклом:

– Этой ночью машина скорой помощи приехала на загородную виллу по красному коду, обозначающему инфаркт. У человека, вызвавшего скорую, в доме обнаружились вещи – лента для волос, коралловый браслет, розовый шарф и роликовый конек, – принадлежавшие жертвам серийного убийцы, личность которого до сих пор не была установлена. Этого человека зовут Джеремия Смит.

Джеремия, какое мирное имя, сразу подумал Маркус. Совсем не подходит серийному убийце.

Клементе вынул из внутреннего кармана плаща сложенную вдвое папку, на которой был отпечатан только код:с. г. 97–95–6.

– Четыре жертвы за шесть лет. Перерезано горло. Все – женщины, возраст от семнадцати до двадцати восьми.

Пока Клементе перечислял эти стерильные, безличные данные, Маркус вглядывался в лицо мужчины. Не следует обманываться: тело – всего лишь оболочка, способ всюду проходить незамеченным.

– Врачи говорят о коме, – сказал Клементе, чуть ли не читая его мысли. – Хотя бригада, оказавшая помощь, сразу сделала интубацию. Кстати…

– Что?

– По иронии судьбы с санитаром приехала сестра первой жертвы: ей двадцать семь лет, она врач.

Маркус казался удивленным:

– Она хоть знает, кому спасла жизнь?

– Она сама указала на наличие в доме роликового конька, принадлежавшего ее сестре-двойняшке, убитой шесть лет назад. Так или иначе, вызов не был обычным еще и по другой причине…

Клементе вытащил из папки фотографию и показал Маркусу. Она изображала грудь мужчины, на которой выделялись слова: «Убей меня».

– Он так и ходил при всем честном народе с такой татуировкой.

– Это символ двойственности его природы, – рассуждал Маркус. – Он как будто бы говорит, что в конечном счете немного нужно, чтобы обнаружить нечто за пределами видимости, ведь мы обычно ограничиваемся верхним слоем, то есть одеждой, когда судим о человеке. Когда истина прописана на коже, она доступна для каждого, укрыта – и тем не менее рядом. Но никто не видит ее. То же самое и Джеремия Смит: люди шли с ним по улицам бок о бок, не подозревая об опасности, никто не мог разглядеть, кто он на самом деле.

– Еще в этих словах скрыт вызов: убей меня, если у тебя получится.

Маркус обернулся к Клементе:

– А теперь какой вызов он посылает нам?

– Лара.

– Кто сказал, что она до сих пор жива?

– Других он оставлял в живых по меньшей мере месяц и только потом убивал и подбрасывал труп.

– Откуда мы знаем, что именно он похитил девушку?

– Сахар. Другие девушки тоже были напичканы наркотиком. Он похищал их одним и тем же способом: подходил посреди дня и угощал каким-нибудь напитком. В напитках почти всегда был растворен ГОМК, гамма-оксимасляная кислота, более известная как рогипнол, «таблетка изнасилования». Это наркотик с гипнотическим эффектом, подавляющий сознание и волю. Полицейская экспертиза обнаружила его следы в пластиковом стаканчике, выброшенном в том месте, где Джеремия встретил первую жертву, и потом в бутылочке, найденной во время расследования третьего похищения. Поэтому можно сказать, что это – подпись, признак особого стиля.

– «Таблетка изнасилования», – повторил Маркус. – Значит, преступление на сексуальной почве?

Клементе покачал головой:

– Никакого сексуального насилия, никакого следа истязаний. Он их связывал, держал в живых, а через месяц перерезал им горло.

– Но Лару он похитил из дома, – заключил Маркус. – Как это объяснить?

– Некоторые серийные убийцы совершенствуют модус операнди по мере того, как развертываются садистские фантазии, питающие их инстинкты. Время от времени добавляют какую-нибудь деталь, что-то, что усиливает наслаждение. С годами убийства превращаются в работу, появляется стремление делать ее лучше.

Объяснение Клементе походило на правду, но не вполне убеждало Маркуса. Он решил пока не зацикливаться на этой детали.

– Расскажи, что за вилла у Джеремии Смита.

– Полицейские еще не закончили обыск, поэтому мы пока не можем туда попасть. Но, как кажется, он не туда доставлял своих жертв. У него было другое место. Если найдем его, найдем и Лару.

– Но полиция не ищет ее.

– Возможно, в его доме они найдут какую-то связь с девушкой.

– Разве мы не должны направить их на след?

– Нет, не должны.

– Почему не должны? – Маркус не верил своим ушам.

Клементе произнес, стараясь, чтобы в голосе прозвучала решимость:

– Мы никогда не действуем так.

– Но у Лары появилось бы больше шансов на спасение.

– Полицейские могут создать тебе помехи, а у тебя должна быть полная свобода действий.

– Что это значит – свобода действий? – вскричал Маркус. – Я даже не знаю, с чего начать!

Клементе встал напротив него, глядя ему прямо в глаза:

– Знаю, ты думаешь, будто это невозможно; все кажется тебе новым. Но ты это делаешь не впервые. Ты прекрасно справлялся и снова справишься. Уверяю тебя: если кто и сможет найти девушку, так это ты. Чем раньше ты это поймешь, тем будет лучше для всех. Ибо складывается впечатление, что у Лары не слишком много времени.

Маркус поглядел через плечо Клементе: пациент, подключенный к дыхательному аппарату, близкий к последнему пределу. И наложенное на тот образ отражение его собственного лица в стекле: оптическая иллюзия. Он с отвращением отвел взгляд. Не вид монстра смущал его, он просто не выносил зеркал, все еще не узнавая себя.

– Что случится со мной, если я потерплю неудачу?

– Значит, вот в чем дело: ты переживаешь за себя.

– Я больше не знаю, кто я такой, Клементе.

– Скоро узнаешь, друг мой. – Клементе протянул ему папку с делом. – Мы в тебя верим. Но с этого момента ты работаешь один.

20:56

Третий урок: дома имеют запах. Запах принадлежит тем, кто там живет, он всегда другой, всегда уникальный. Когда жильцы съезжают, запах улетучивается. Поэтому каждый раз, входя в свою квартиру над Каналами, Сандра Вега сразу начинала принюхиваться, искать запах Давида.

Лосьон после бритья и сигариллы с анисовой отдушкой.

Сандра знала, что в какой-то день, рано или поздно, она вернется домой, втянет воздух в ноздри и не обнаружит ничего. А когда запах исчезнет, Давида больше не будет здесь. Никогда.

От одной этой мысли она впадала в отчаяние. Старалась как можно больше времени проводить вне дома, чтобы не заражать воздух своим присутствием, чтобы ее запах не вытеснил окончательно тот, другой.

По правде говоря, она сперва ненавидела уцененный лосьон для бритья, который Давид упорно покупал в супермаркете. Запах его казался Сандре резким и навязчивым. За три года совместной жизни она много раз пыталась найти замену. На день рождения, Рождество, годовщину свадьбы к основному подарку прилагался флакон с каким-то новым ароматом. Давид им пользовался неделю, потом ставил рядом с другими на полочку в ванной. И каждый раз, оправдываясь, произносил одну и ту же фразу: «Жаль, Джинджер, но это не выражает меня». И так подмигивал, что она выходила из себя.

Сандра и вообразить не могла, что через какое-то время сама купит двадцать флаконов этого лосьона, чтобы разбрызгать по всей квартире. Она накупила столько из неразумного страха: а вдруг однажды лосьон перестанут выпускать. Она приобрела также эти ужасные анисовые сигариллы. Поджигала их и раскладывала в пепельницы по всему дому. Но волшебство алхимии не достигало совершенства. Только Давид, только его присутствие в мире соединяло эти ароматы. Его кожа, дыхание, все запахи его тела – вот что делало сочетание особенным.

После долгого рабочего дня Сандра закрыла за собой дверь и постояла несколько секунд в темноте. Потом наконец запах мужа начал ее обволакивать.

Она поставила сумки в прихожей перед креслом: надо бы протереть аппаратуру, но Сандра уже привыкла откладывать дела на потом. Об этом она позаботится после ужина. Вместо этого набрала горячую ванну и лежала в воде, пока не сморщилась кожа на подушечках пальцев. Надела синюю футболку и откупорила бутылку вина. Таков был ее способ забыться. Она не могла ни заставить себя включить телевизор, ни сосредоточиться настолько, чтобы читать. Так она и проводила вечера: на диване, с бокалом негроамаро[8]в руке, взгляд блуждает, мысли разбегаются.

В свои двадцать девять лет Сандра никак не могла привыкнуть к мысли, что она вдова.

Второй урок, который усвоила Сандра Вега, заключался в том, что дома тоже умирают, как люди.

С тех пор как умер Давид, она перестала замечать его присутствие в привычных вещах. Может быть, потому, что по большей части вещи в комнатах принадлежали ей.

Ее муж был независимым фоторепортером и ездил по всему свету. До тех пор пока они не познакомились, ему и не нужен был дом, он останавливался в гостиницах или устраивался как мог. Рассказывал, что как-то в Боснии ночевал на кладбище, в склепе.

Все пожитки Давида умещались в двух больших зеленых матерчатых сумках, битком набитых. Одежда и летняя, и зимняя, поскольку он не знал, куда отправится делать репортаж. Видавший виды ноутбук, с которым он не расставался, а также всяческие приспособления, складные ножики, оснащенные разными инструментами; зарядки для сотовых телефонов, даже прибор для фильтрования мочи, на случай если он попадет в такое место, где нет питьевой воды.

Он все свел к самому необходимому. Например, никогда не имел ни единой книги. Читал запоем, но, прочитав книгу, дарил ее. Перестал это делать, лишь поселившись здесь. Сандра расчистила для него место в книжном шкафу, и ему даже понравилась мысль создать собрание книг. Он таким образом пускал корни. После похорон его друзья зашли к Сандре, и каждый принес книгу, когда-то подаренную Давидом. На страницах остались пометки; уголки, загнутые, чтобы обозначить какое-то место; небольшие подпалины или пятна машинного масла. И теперь Сандра представляла себе, как он спокойно читает Кальвино, покуривая под палящим солнцем какой-нибудь пустыни, рядом со сломанным внедорожником, в полной уверенности, что кто-то да придет на помощь.

Ты долго будешь видеть его повсюду, говорили все, трудно будет отделаться от его присутствия. Но ничего подобного она не испытывала. Ей ни разу не показалось, будто она слышит, как Давид зовет ее. Ни разу она по рассеянности не поставила на стол лишний прибор.

Но по-настоящему ей не хватало обыденности. Мелких повторяющихся моментов ничего не значащей рутины.

По воскресеньям Сандра обычно вставала позже Давида и обнаруживала его на кухне, где он приканчивал третий кофейник, шелестя газетой, в клубах пахнущего анисом дыма. Локоть на столе, сигарилла в кончиках пальцев, и пепел вот-вот упадет, настолько Давид погружен в чтение. Когда Сандра показывалась на пороге, как правило насупившись, он поднимал от стола кудрявую встрепанную голову и улыбался ей. Она старалась не обращать на него внимания, пока готовила завтрак, но Давид все смотрел и смотрел на нее со своей блаженной улыбочкой, и в конце концов Сандра уже не могла сдерживаться. Виной всему был сломанный резец, память о падении с велосипеда в семилетнем возрасте. А еще очки с диоптриями в оправе под черепаху, заклеенные скотчем: в них Давид был похож на пожилую английскую леди. А через несколько секунд он хватал ее, усаживал к себе на колени, запечатлевая на шее влажный поцелуй.

При этом воспоминании Сандра поставила бокал на столик перед диваном. Протянула руку, взяла мобильник, включила голосовую почту.

Электронный голос сообщил ей, как всегда, что имеется только одно сообщение, уже прослушанное. Отправленное пять месяцев назад.

«Привет, я тебе все время звоню, но попадаю на автоответчик… Я тороплюсь, поэтому сразу перечислю, чего мне не хватает… Твоих холодных ног, которыми ты в меня тычешься под одеялом, когда ложишься спать. Когда даешь мне пробовать продукты из холодильника, чтобы определить, испортились они или нет. Или когда будишь меня в три часа ночи, вопя благим матом, что у тебя судороги. И хочешь верь, хочешь нет – даже когда ты без спроса бреешь ноги моей бритвой… Вообще говоря, здесь, в Осло, собачий холод, и я жду не дождусь, когда можно будет вернуться. Люблю тебя, Джинджер».

Последнее сообщение Давида являло собой квинтэссенцию самой совершенной гармонии. Такую воплощают в себе бабочки, снежинки и некоторые из чечеточников.

Сандра выключила мобильник.

– Я тоже люблю тебя, Фред.

Всякий раз, когда она слушала это сообщение, у нее возникало совершенно определенное чувство. Тоска, боль, нежность, но также тревога. Последние слова таили в себе вопрос, и Сандра не знала, стоит ли искать на него ответ.

Здесь, в Осло, собачий холод, и я жду не дождусь, когда можно будет вернуться.

Она привыкла к тому, что Давид разъезжает. В этом его работа, его жизнь. Она всегда это знала. Как бы иногда ни хотелось удержать его при себе, она потом понимала, что просто обязана всегда его отпускать.

Это – единственный способ заставить его вернуться.

Ремесло фоторепортера заставляло его выезжать в самые горячие точки планеты. Кто знает, сколько раз он рисковал жизнью. Но Давид был создан таким, такова была его природа. Он должен был все увидеть собственными глазами, без фильтров, ко всему прикоснуться. Чтобы изобразить войну, ему нужно было ощутить запах пожара, узнать, что взрывы звучат по-разному, в зависимости от того, куда попадает снаряд. Он никогда не принимал предложений сделать эксклюзивный репортаж на первую полосу популярного издания, хотя такую возможность ему бы охотно предоставили. Сама мысль о том, что кто-то будет его контролировать, была для Давида невыносима. И Сандра научилась подавлять дурные предчувствия, скрывать страх в самых глубоких тайниках души. Старалась жить нормальной жизнью, делая вид, будто она замужем за рабочим или служащим.

Они с Давидом заключили некий неписаный договор. Он предполагал целый ряд весьма своеобразных ритуалов. Таким образом они сообщали друг другу нечто важное. Так, иногда случалось, что Давид оставался в Милане надолго, и их совместная жизнь начинала налаживаться. Но в какой-то вечер Сандра возвращалась домой и видела, что муж готовит свой знаменитый раковый суп, куда входит по меньшей мере пять видов зелени и к которому полагаются соленые крекеры. То было его фирменное блюдо. Но согласно установленным между ними правилам Давид таким образом сообщал ей, что на следующий день уезжает. Они ужинали как всегда, говорили о том о сем, он ее смешил, а после они любили друг друга. Утром она просыпалась в постели одна. Давид пропадал неделями, иногда месяцами. Потом в один прекрасный день дверь открывалась, и все становилось как прежде.

Давид никогда ей не докладывал, куда едет. Кроме того последнего раза.

Сандра осушила бокал одним глотком. Она всегда гнала от себя мысль, что с Давидом может случиться что-то плохое. Он рисковал. Если и суждено ему было погибнуть, то на войне или от руки преступника, из тех, чьи дела он расследовал. Глупо, но она никак не могла принять тот факт, что все произошло столь банальным образом.

Она уже почти задремала, погруженная в эти мысли, когда зазвонил мобильник. На дисплее возник незнакомый номер. Было почти одиннадцать часов.

– Я говорю с супругой Давида Леони?

Мужской голос со специфическим немецким акцентом.

– Да, это я. А вы кто?

– Шалбер, сотрудник Интерпола. Мы с вами коллеги.

Сандра выпрямилась, протерла глаза.

– Извините за поздний звонок, но я только сейчас узнал ваш номер.

– И не могли подождать до завтра?

С той стороны раздался веселый смех. Шалбер, кем бы он ни был, откровенно ребячился.

– Простите, это сильнее меня. Если какой-то вопрос не дает мне покоя, я должен его задать. Иначе не засну всю ночь. С вами такого не случалось?

Сандра не могла догадаться по его тону, имеет ли этот человек что-то против нее лично или он вообще нахал. Она решила отделаться поскорее:

– Чем могу помочь?

– Мы начали расследование гибели вашего мужа, и мне необходимо кое-что выяснить.

Сандра нахмурилась:

– Это был несчастный случай.

Наверное ожидая подобной реакции, Шалбер сохранял спокойствие.

– Я прочел рапорт, составленный полицией. Погодите минутку…

Сандра услышала шелест страниц, которые просматривал Шалбер.

– Здесь написано, что ваш муж упал с пятого этажа, но не умер при падении, а скончался несколько часов спустя по причине множественных переломов и внутреннего кровоизлияния… – Он прервал чтение. – Воображаю, как тяжело вам это слушать. Нелегко такое принять.

– Вы даже не представляете, до какой степени. – От этих слов веяло холодом, и Сандра сама себя ненавидела, когда произносила их.

– Согласно рапорту полиции синьор Леони находился в недостроенном здании потому, что оттуда открывался наилучший вид на объект, который он собирался сфотографировать.

– Да, верно.

– Вы видели это место?

– Нет, – разозлилась Сандра.

– Ну а я видел.

– И что вы этим хотите сказать?

Шалбер молчал на секунду дольше, чем полагалось бы.

– «Кэнон» вашего мужа разбился при падении. Жаль, мы никогда не увидим той фотографии, – заметил он с сарказмом.

– С каких пор Интерпол занимается несчастными случаями?

– В самом деле, это в порядке исключения. Но мое любопытство возбуждают не только обстоятельства гибели вашего мужа.

– А что еще?

– Кое-что осталось непроясненным. Мне известно, что вам был отправлен багаж синьора Леони.

– Две сумки. – Она начинала раздражаться, подозревая при том, что этого и добивался собеседник.

– Я испросил разрешения на обыск, но, кажется, опоздал.

– Зачем вам это? Какой интерес они могут для вас представлять?

Последовало короткое молчание.

– Я не женат, но пару раз был к этому близок.

– Меня это как-то касается?

– Не знаю, касается или нет, но когда ты доверяешь свою жизнь кому-то, я хочу сказать, кому-то особенному, вроде супруга… Ну, тогда перестаешь задаваться вопросами. К примеру, не спрашиваешь себя, что он или она делает всякую минуту, когда вы не вместе. Кто-то это называет доверием. Но правда в том, что иногда это не более чем страх… Боишься получить ответ.

– По-вашему, какого рода вопросами должна была бы я задаваться относительно Давида? – Но Сандра сама это прекрасно знала.

Шалбер заговорил серьезным тоном:

– У нас у всех есть секреты, агент Вега.

– Я не знала всех подробностей жизни Давида, мне было известно, какой он человек, и этого довольно.

– Да, но вы никогда не задумывались о том, что он вам не говорит всей правды?

Сандра разозлилась еще больше:

– Послушайте, вы напрасно пытаетесь заронить во мне сомнения.

– Да, в самом деле. Потому что эти сомнения в вас уже есть.

– Вы ничего не знаете обо мне, – возмутилась Сандра.

– Сумки, которые были отправлены вам пять месяцев назад, до сих пор лежат на складе квестуры. Почему вы так и не забрали их?

На губах Сандры появилась горькая улыбка.

– Надо ли объяснять, как мне будет больно снова получить эти вещи. Ведь когда это случится, я должна буду принять тот факт, что все в самом деле кончено, что Давид больше не вернется, и ничего с этим не поделаешь!

– Фигня все это, вам ли не знать.

От такой бестактности Сандра обомлела. На какое-то время потеряла дар речи. Когда наконец смогла как-то отреагировать, выпалила с яростью:

– Иди ты в жопу, Шалбер!

Сбросила звонок. Гнев переполнял ее. Схватила пустой бокал, первое, что подвернулось под руку, и швырнула в стену. Тот тип не имел права. Напрасно она позволила ему говорить, нужно было раньше прервать связь. Сандра встала, принялась в нервном возбуждении ходить по комнате. До сей поры она не хотела в этом признаваться, но Шалбер прав: ей было страшно. Этот звонок не застал ее врасплох, где-то в глубине души она ждала чего-то подобного.

Безумие, думала она. То был несчастный случай. Несчастный случай.

Потом понемногу успокоилась. Огляделась вокруг. Полки в углу с книгами Давида. Коробки анисовых сигарилл штабелями на письменном столе. Просроченный лосьон на полочке в ванной. Место на кухне, где утром по воскресеньям он читал газету.

Первый урок, который усвоила Сандра Вега, заключался в том, что дома никогда не лгут, –здесь, в Осло, собачий холод, и я жду не дождусь, когда можно будет вернуться.Но может быть, в ее дом все-таки прокралась ложь, потому что Давид погиб в Риме.

23:36

Мертвый пробудился.

Вокруг – темнота. Ему было холодно, он не знал, где находится, и очень боялся. Все эти ощущения были ему до странности знакомы.

Он помнил выстрел, запах пороха и горелого мяса. Помнил, как мышцы внезапно обмякли и он рухнул на пол. Убедился, что может вытянуть руку, попробовал. Он должен был лежать в луже крови, но крови не было. Он должен был умереть, но был жив.

Прежде всего – имя.

Меня зовут Маркус, произнес он про себя.

Тут реальность явила себя во всей полноте, напомнив ему, по какой причине он все еще жив. И находится в Риме, дома, в своей постели, где спал, пока не проснулся. Сердце бешено колотилось и никак не могло успокоиться. Он был весь в поту и дышал с трудом.

Но в очередной раз пережил этот сон.

Чтобы не поддаться панике, он обычно оставлял свет включенным. Но в этот раз забыл. Сон навалился внезапно, он даже раздеться не успел. Повернул выключатель, посмотрел на часы. Он спал каких-нибудь двадцать пять минут.

Этого хватило.

Маркус взял фломастер, лежавший возле подушки, и написал на стене: «Разбитое стекло».

Белая стена, у которой стояла раскладушка, стала его дневником. Вокруг – пустая комната. Мансарду на улице Деи Серпенти, жилище, лишенное памяти, он выбрал, чтобы вспоминать. Две комнаты. Никакой мебели, только складная кровать и лампа. Одежда – в чемодане на полу.

Всякий раз, выбираясь из сна, он что-то прихватывал с собой в явь. Образ, слово, звук. На этот раз – звон стекла, разбитого вдребезги.

Но что за стекло?

Фотограммы[9]сцены, всегда одной и той же. Он все записывал на стене. За последний год собрал воедино многие детали, но их все еще было недостаточно, чтобы восстановить полную картину того, что произошло в гостиничном номере.

Он точно знал, что находился там, и с ним – Девок, самый лучший, самый дорогой друг, который все что угодно сделал бы для него. Он казался напуганным, смятенным. Маркус не смог бы сказать, почему так подумал, но наверняка случилось что-то серьезное. Он помнил ощущение опасности. Может быть, Девок хотел его предупредить.

Но они были не одни. С ними был кто-то третий.

Пока только неопределенная тень, ощущение. От третьего исходила угроза. Мужчина, в этом Маркус уверен. Но не знает кто. Зачем он пришел? Он был вооружен и в какой-то момент вытащил пистолет и стал стрелять.

Выстрел сразил Девока. Друг падал на него, как при замедленной съемке. Закатившиеся глаза были уже пустыми. Руки прижаты к груди, в области сердца. Черная кровь сочится сквозь пальцы.

Прозвучал второй выстрел. И почти одновременно он увидел вспышку. Пуля настигла его. Он отчетливо ощутил, как она ударила в череп. Почувствовал, как треснула кость, как чужеродное тело проникло в мозг, будто мокрый палец, как теплая, вязкая кровь потекла из раны.

Через эту черную дыру в черепе вытекло все. Его прошлое, его личность, его лучший друг. Но главное – лицо врага.

Ибо на самом деле Маркуса мучило то, что он не мог вспомнить, как выглядел человек, причинивший ему столько зла.

Парадоксальным образом, если он хотел найти этого человека, то должен был эти поиски отложить. Ведь чтобы отомстить врагу, он должен был стать прежним Маркусом. А значит, не мог позволить себе думать о том, что случилось с Девоком. Нужно было начать все сначала, вновь обрести себя.

Единственный способ – найти Лару.

Разбитое стекло.Маркус отложил на потом новую информацию и снова задумался над последними словами Клементе. «С этого момента ты работаешь один». Временами Маркус даже сомневался, есть ли кто-то еще, кроме них двоих. Когда его единственный информант нашел его на больничной койке – полумертвым и потерявшим память – и открыл ему, кто он такой, Маркус не поверил. Понадобилось время, чтобы привыкнуть к этой мысли.

«Собаки не различают цветов», – повторил он любимую фразу Клементе, убеждая себя в том, что все вершится наяву, все реально. Потом взял папку с делом Джеремии Смита –с. г. 97–95–6, – сел на постель и принялся изучать ее содержимое, пытаясь отыскать какой-нибудь след, который привел бы его к пропавшей студентке.

Начал с самого убийцы, с его краткой биографии. Джеремия Смит, пятидесяти лет, холост. Происходит из семьи зажиточных буржуа. Мать итальянка, отец англичанин, оба умерли. Им принадлежали в этом городе пять магазинов тканей, но в восьмидесятых годах они продали дело. Джеремия – единственный сын, никаких близких родственников. Имея возможность жить на приличную ренту, никогда не работал. Тут биография прерывалась, в истории этой жизни имелось белое пятно. В последних двух строках лаконично указывалось, что он живет в полном уединении на вилле, расположенной на холмах в окрестностях Рима.

Маркус рассудил, что нет ничего особенного в превратностях такой судьбы. Мало того, сложились все условия, чтобы Джеремия стал тем, кем стал. Одиночество, эмоциональная незрелость, неспособность к общению с ближними – и вместе с тем желание, чтобы кто-то был рядом.

Ты знал, что единственный способ добиться внимания женщины – похитить ее и связать, так ведь? Именно так. Чего ты хотел добиться, какова была твоя цель? Ты забирал их не для секса. Ты не насиловал, не истязал.

Ты хотел, чтобы они стали твоей семьей.

То были попытки принуждения к совместной жизни. Ты пытался наладить отношения, любить их, как положено хорошему мужу, но они были слишком напуганы, чтобы ответить на твои чувства. Каждый раз ты пробовал жить с ними вместе, но через месяц понимал, что это невозможно. До тебя доходило, что эта любовь – больная, извращенная, что она существует только в твоем уме. И потом, – не станем таить правду – ты страстно желал приставить им к горлу нож. Так в конечном итоге ты их убивал. Но все время продолжал поиски… любви.

Сколь бы ни было четким это рассуждение, любой бы счел его притянутым за уши. А Маркус не только выстроил его, но в конце концов и принял как верное. Он спросил себя, с какой стати, но ответить не смог. В этом тоже проявляется его талант? Временами ему становилось страшно.

Маркус принялся анализировать модус операнди Джеремии. Он действовал безнаказанно на протяжении шести лет и убил четверых. За каждым убийством следовал период покоя и удовлетворения, когда преступнику было достаточно воспоминания о совершенном насилии, чтобы обуздать инстинкт, заставляющий снова искать жертву. Когда благотворное воздействие теряло силу, начинала вызревать новая фантазия, которая приводила к новому похищению. Никакой мистики, самый настоящий физиологический процесс.

Жертвами Джеремии были женщины, от семнадцати до двадцати восьми лет. Он их высматривал днем. Приближался под каким-то предлогом, чем-то угощал, подмешав в питье гипнотическое средство – ГОМК, или рогипнол, «таблетку изнасилования». Когда их сознание затмевалось, было легко их вести куда угодно.

Но почему девушки принимали от него угощение?

Маркусу это показалось странным. Он подумал, что такой тип, как Джеремия – немолодой и далеко не красивый, – должен был бы возбуждать в жертвах подозрения относительно своих истинных намерений. И все-таки девушки позволяли ему подойти.

Доверяли ему.

Может быть, он предлагал им деньги или что-то заманчивое. Один из способов подцепить девушку – очень популярный среди маньяков и им подобных – пообещать ей хорошее место, или легкий заработок, или запись на конкурс красоты, или доступ на кастинг фильма, или участие в телевизионной программе. Но такие приемы требуют недюжинного обаяния, что явно не стыкуется с характером Джеремии, человека необщительного, затворника.

Как ему удавалось их обмануть?

И потом, почему никто не замечал его приставаний? До Лары – четыре случая похищений из общественных мест, и ни одного свидетеля. А ведь его «ухаживание» занимало какое-то время. Но может быть, в самом вопросе уже содержится ответ: Джеремия Смит был настолько незначительным в глазах окружающих, что это делало его практически невидимым.

Ты вертелся вокруг них в свое удовольствие. И упивался своей силой, потому что никому не удавалось тебя разглядеть.

Маркус припомнил татуировку на его груди:Убей меня. Он как будто бы говорит, что в конечном итоге немного нужно, чтобы обнаружить нечто за пределами видимости, сказал он тогда Клементе, а потом добавил: «Когда истина прописана на коже, она доступна для каждого, укрыта – и тем не менее рядом».

Ты был вроде таракана, который ползает по полу во время праздника: никто его не замечает, никому он не интересен. Надо только постараться, чтобы тебя не раздавили. У тебя это отлично получалось. Но с Ларой ты решил действовать по-другому. Ты забрал ее из дома, из ее собственной постели.

Стоило только Маркусу мысленно произнести имя студентки, как на него обрушился целый ряд причиняющих боль вопросов. Где она теперь? Да жива ли она еще в этот самый момент? И даже если жива, каким испытаниям подвергается? Есть ли в ее темнице вода и пища? Сколько она продержится? Она в сознании или под наркотиком? Связал ли девушку ее тюремщик?

Маркус постарался выбросить все это из головы: эмоции отвлекают. Он должен рассуждать трезво, отстраненно. Ибо был уверен, что существовал веский мотив для того, чтобы Джеремия Смит коренным образом изменил свой модус операнди с Ларой. Говоря о Джеремии, Клементе выдвинул тезис, будто некоторые серийные убийцы стремятся к совершенствованию, добавляя детали, чтобы усилить наслаждение. Таким образом, похищение студентки можно считать чем-то вроде «вариации на тему». Маркус, однако, так не думал: перемена являлась слишком радикальной и внезапной.

Может, Джеремия устал плести эту сложную цепь обманов ради достижения цели, сказал он себе. А может, понял, что нехитрые его уловки рано или поздно перестанут срабатывать: вдруг какая-нибудь из девушек уже слышала историю предыдущих жертв и сможет его разоблачить. Он становился знаменитым. Риск возрастал в геометрической прогрессии.

Нет. Не по этой причине ты изменил стратегию. Чем же Лара отличается от остальных?

Дело усложнял еще и тот факт, что четыре предыдущие девушки не имели ничего общего между собой: разный возраст, разные лица – у Джеремии не было определенного вкуса в отношении женщин. Маркус определил бы его выбор как случайный. Он полагался на судьбу, действовал наудачу, иначе все девушки были бы друг на дружку похожи. Чем дольше Маркус вглядывался в фотографии убитых женщин, тем больше убеждался в том, что убийца похитил их попросту потому, что они бросались в глаза, к ним было легко подойти. Вот он и захватывал их при всем честном народе. Он их не знал, сказал себе Маркус.

Но Лара –особенная.Джеремия не мог рисковать. Поэтому он увел девушку из ее дома, а главное, действовал ночью.

Маркус отложил папку, встал с раскладушки и подошел к окну. Когда опускался вечер, крыши Рима, разноуровневые, причудливых очертаний, походили на бурное море теней. Это время суток он больше всего любил. Странная безмятежность овладевала им, даже показалось на мгновение, будто он в ладу с самим собой. Благодаря этому покою Маркус понял, где ошибался. Он побывал в квартире Лары при солнечном свете, а следовало прийти туда в темноте, как это сделал похититель.

Если он хочет понять, каков был замысел Джеремии, следует в точности воссоздать условия, в которых тот действовал.

Как только эта новая идея укрепилась в нем, Маркус схватил плащ и выбежал из мансарды. Он должен вернуться в дом на улице Коронари.

Год назад. Париж

Охотник знал цену времени. Главным его достоинством было терпение. Он умел выжидать, но исподволь готовился к решающему броску, предвкушая радость победы.

Внезапно налетевший ветерок приподнял салфетку, звякнули бокалы на соседнем столике. Охотник поднес к губам пастис, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца. Заодно разглядывал машины, проезжавшие мимо бистро. Прохожие, занятые своими делами, не обращали на него внимания.

На нем был синий костюм с голубой рубашкой, узел галстука ослаблен: так он походил на служащего, который зашел выпить рюмочку после работы. Он знал, что одинокие бросаются в глаза, поэтому поставил на соседний стул бумажный пакет с покупками, из которого торчали багет, пучок петрушки и трубочка разноцветных леденцов: пусть думают, что у него семья. Кроме того, он носил обручальное кольцо.

Но у него никого не было.

С годами его потребности сократились до минимума, он вел весьма умеренную жизнь. Ему нравилось считать себя аскетом. Он усмирял любое стремление, не ведущее к его единственной цели, избегал желаний, которые отвлекали. Ему было необходимо только одно.

Добыча.

Некоторое время преследование было безуспешным, но последние сведения, какими он располагал, наводили на этот город. И он туда переехал, не дожидаясь подтверждения. Он должен был видеть то, что видел преследуемый, ходить по тем же улицам, испытывать странное ощущение оттого, что может встретить свою добычу в любой момент, пусть даже о том и не подозревая. Ему было необходимо знать, что оба они находятся под одним и тем же небом. Это придавало ему бодрости, заставляло верить, что рано или поздно зверь покинет нору.

Чтобы оставаться незаметным, он менял жилище каждые три недели, выбирая маленькие гостиницы или съемные комнаты, осваивая город район за районом. Он оставлял за собой кое-какие приманки, но ничего более, будучи уверен в том, что зверь сам обнаружит себя.

И терпеливо ждал.

С недавних пор он жил в «Отель де Сент-Пер» в Шестом округе. В номере копились газеты, лихорадочно исчерканные в поисках следа, хоть самого слабого, который проделал бы брешь в этой непробиваемой, нестерпимой стене темноты и молчания.

Он жил тут уже почти девять месяцев, но не продвинулся ни на шаг. Его уверенность пошатнулась. Но потом вдруг случилось нечто такое, чего он ожидал. Явился знак. Произошло событие, смысл которого только он мог прояснить. Он упорствовал, он оставался верен правилам, которые установил для себя. И был теперь вознагражден.

Двадцать четыре часа тому назад, прорывая траншею на улице Мальмезон в Баньоле, рабочие наткнулись на труп.

Мужчина, около тридцати лет, ни одежды, ни личных вещей. Смерть наступила где-то около года тому назад. В ожидании результатов вскрытия никто особо не задавался вопросами относительно трупа. Если учесть, как много времени прошло с момента смерти, для жандармерии это было тухлое дело. Улики – если таковые и были – уже стало трудно или невозможно собрать.

Тот факт, что труп был найден в пригороде, заставлял предполагать разборку между бандами, которые контролировали рынок наркотиков. Чтобы не привлекать внимания сил правопорядка, они по-быстрому закопали труп.

Многолетний опыт подсказывал полицейским, что дело не таит в себе никаких загадок. И даже зловещая деталь, которая могла бы их насторожить, не вызвала подозрений.

У найденного трупа не было лица.

Речь не шла о простой жестокости или о посмертном глумлении над врагом. У мертвеца были самым тщательным образом срезаны и раздолблены все лицевые мышцы и кости. Никто не берет на себя такой труд, не имея серьезнейшего мотива.

Охотник отслеживал как раз такие детали.

С самого приезда он контролировал поступления в морги крупнейших больниц. Именно так он и узнал о находке. Через час украл больничный халат и проник в холодильную камеру больницы Сент-Антуан. С помощью штемпельной подушки снял с трупа отпечатки пальцев. Вернувшись в гостиницу, отсканировал их и загрузил в хакерскую программу, способную проникнуть в правительственную базу данных. Охотник знал, что, если в Интернет выкладывается какая-то информация, ее уже невозможно оттуда убрать. Это как человеческий мозг: достаточно какой-нибудь детали, чтобы привести в действие целую цепочку связей, которые помогут припомнить то, что мы полагали давно забытым.

Сеть ничего не забывает.

Охотник ожидал ответа, сидя в темноте: он молился и припоминал пройденный путь. Семь лет миновало с тех пор, как в Мемфисе был обнаружен первый изуродованный труп. Потом – Буэнос-Айрес, Торонто, Панама. И Европа: Турин, Вена, Будапешт. И наконец, Париж.

По крайней мере, эти случаи ему удалось обнаружить. Их могло быть гораздо больше, только никто никогда так о них и не узнал. Убийства происходили в местах, столь удаленных одно от другого, и в столь разное время, что никто, кроме него, не приписал бы их одному и тому же лицу.

Его добыча была сама по себе хищником.

Вначале охотник думал, что имеет дело с «пилигримом», то есть с серийным убийцей, который переезжает из страны в страну, чтобы скрывать свои преступления. Оставалось только обнаружить, где его база. Он определенно происходил из Западной Европы, из какого-то большого города. Пилигримы обычно интегрированы в общество, имеют семью, детей и достаточно средств, чтобы позволить себе частые перемещения. Они хитрые, осторожные, маскируют свою деятельность служебными командировками.

Но потом в этой цепи преступлений он заметил одну особенность, которая вначале от него ускользнула. И все дело предстало в новом, неожиданном свете.

Жертвы становились старше.

Тут он осознал, что преступный ум, с которым ему приходится иметь дело, гораздо более сложный и ужасающий.

Он убивал не затем, чтобы сразу уехать. Он убивал, чтобы иметь возможность остаться.

Вот почему в Париже охотнику мог выпасть счастливый жребий, а мог ожидать очередной провал. Через пару часов из государственных архивов пришел ответ.

Труп без лица, найденный в пригороде, значился в базе данных.

Никакой не торговец наркотиками, обычный человек, согрешивший по молодости: в шестнадцать лет он украл модель «бугатти» из магазина для коллекционеров. В те времена отпечатки пальцев снимали и у несовершеннолетних, хотя заявление потом забрали и дело было закрыто. Но данные, не попав в картотеку лиц, имевших судимость, оказались в базе правительственной организации, которая в те годы проводила статистические исследования преступлений, совершенных подростками.

На этот раз преследуемый совершил ошибку. Труп без лица обрел имя.

Жан Дюэ.

Теперь уже было легко выяснить все остальное: тридцать три года, холостяк, потерял обоих родителей в дорожно-транспортном происшествии, никаких близких родственников, кроме престарелой тетки в Авиньоне, страдающей болезнью Альцгеймера. Он занимался мелкой торговлей через Интернет, которую осуществлял из дома: продавал модели автомобилей коллекционерам, на это и жил. Человеческие отношения сведены к минимуму, ни подруги, ни друга, никакой компании. Страсть к миниатюрным моделям гоночных автомобилей.

Жан Дюэ подходил как нельзя лучше. Никто не заметит его отсутствия. И главное, никто не станет его искать.

Охотник подумал, что эти характеристики во всем сходны с теми, что были присущи остальным жертвам. Безликие, без особых примет. Занятие, не требующее специальных способностей или умений. Уединенная жизнь, никаких друзей или приятелей, до чрезвычайности мало контактов с людьми, что даже граничит с мизантропией или социофобией. Ни близких родственников, ни семьи.

Охотник порадовался хитроумию своей добычи. Гордыня – грех, но он бывал доволен, когда уровень вызова возрастал.

Он посмотрел на часы: почти семь. В бистро потянулись первые посетители, заказавшие столик, чтобы поужинать. Он жестом подозвал официантку и попросил счет. Мальчик раскладывал по столам последний выпуск вечерней газеты. Охотник взял листки, отлично понимая, что новость об обнаружении трупа Жана Дюэ появится только завтра, а потому у него есть преимущество перед добычей. Он был возбужден: ожидание закончилось. Наступала лучшая фаза охоты. Ему требовалось только одно подтверждение. Поэтому он и сидел теперь в этом бистро.

Легкий ветерок вновь пролетел по улице, задел прилавок цветочника на углу, поднял облако разноцветной пыльцы. Он и забыл, какая в Париже красивая весна.

Охотник вздрогнул. Еще секунда – и добыча показалась на выходе из метро, в окружении толпы. Голубая ветровка, серые вельветовые брюки, спортивные тапочки, кепка с козырьком. Охотник проводил взглядом мужчину, который шел по противоположной стороне улицы. Голова опущена, руки в карманах. Он и предположить не мог, что кто-то за ним охотится, поэтому не оглядывался вокруг, не принимал никаких мер предосторожности. Отлично, сказал себе охотник, когда добыча спокойно направилась к зеленой двери дома на улице Ламарк.

Официантка принесла чек:

– Вам понравился пастис?

– Да, конечно, – улыбнулся он.

И пока охотник вынимал из кармана кошелек, Жан Дюэ, ни о чем не подозревая, возвращался домой.

* * *

Жертвы все время становятся старше, повторил про себя охотник. Он выследил добычу почти случайно: соединяя трупы без лица, рассеянные по миру, заметил, что кто-то на протяжении лет присваивал, примерял на себя их существование. По мере того как убийца становился старше, менялся, словно размер одежды, и возраст жертв.

Добыча – серийный убийца-трансформист.

Он еще не знал мотива такого единственного в своем роде способа действия, но скоро – очень скоро – будет получено объяснение.

Охотник встал в нескольких метрах от зеленой двери, в руках – бумажный пакет с покупками; он ждал, пока выйдет кто-нибудь из жильцов, тогда он проникнет в дом.

Наконец ожидание увенчалось успехом. На пороге появился старик, он вел на прогулку коричневого кокер-спаниеля. В придачу к теплому пальто на нем была широкополая шляпа и очки с толстыми стеклами. Все внимание старика было приковано к псу, который тащил его в сторону сквера. Охотник придержал рукой дверь и вошел незамеченным.

Лестничная клетка была темной и узкой. Он прислушался. Голоса и звуки, доносящиеся из квартир, сливались в единое эхо. Он взглянул на почтовые ящики: Жан Дюэ жил в квартире 3Q.

Охотник поставил на первую ступеньку пакет с покупками, вынул багет и пучок петрушки и достал со дна «Беретту-М92Ф», которую в американской армии переделали в усыпляющий пистолет: он приобрел это оружие у одного наемника в Иерусалиме. Чтобы успокоительное подействовало немедленно, нужно целиться в голову, в сердце или в пах. Требовалось пять секунд, чтобы вытащить обойму и перезарядить оружие. Это слишком много. Значит, нужно поразить цель с первого выстрела. Возможно, добыча тоже вооружена, причем стволом с настоящими патронами. Охотнику же вполне хватит и усыпляющего пистолета.

Он хотел взять добычу живьем.

Он не успел изучить привычки преступника. Но за все эти годы понял, что основным правилом для него была последовательность. Зверь не должен был слишком отклоняться от образа жизни, который назначил себе. Если скрупулезно повторять одни и те же действия в предустановленном порядке, меньше вероятности, что на тебя обратят внимание, ты же при этом сможешь контролировать ситуацию: охотник и этому научился от своей добычи. Вообще говоря, зверь до какой-то степени служил примером. Научил охотника ценить дисциплину и самоотречение. Умел приспосабливаться к обстоятельствам, даже самым неблагоприятным. Был вроде тех организмов, которые обитают в глубинах океана, куда не проникает свет, где холод и колоссальное давление в единый миг убили бы человека. Эти твари бросают вызов природе там, где никакой жизни не должно быть. Таким был и преследуемый. Он не знал другого способа двигаться вперед. Охотник даже немного восхищался им. В конечном итоге он боролся за выживание.

Сжимая усыпляющий пистолет, охотник поднялся по лестнице на четвертый этаж. Остановился перед дверью Жана Дюэ, легко отомкнул замок. В тишине только тикают часы с маятником. Квартира не слишком большая, максимум восемьдесят квадратных метров, три комнаты, ванная. Сразу за дверью короткий коридор.

Свет просачивался из-под единственной закрытой двери.

Охотник пошел вперед, стараясь ступать как можно тише. Первая комната. Резким движением распахнул дверь, переступил порог с пистолетом наготове. То была кухня, пустая. Всюду порядок и чистота. Посуда в буфете, тостер, тряпка возле духовки. Он испытал необычное волнение, оказавшись в тесной норе зверя, прикоснувшись к его миру. Прошел в ванную. Там тоже никого. Керамическая плитка в шахматном порядке, белая и зеленая. Одинокая зубная щетка. Расческа под черепаху. В следующей комнате – широкая супружеская постель. Стеганое атласное одеяло бордового цвета. Стакан воды на тумбочке. Кожаные тапки. И во всю стену полки, заставленные коллекционными моделями автомобилей: страсть Жана Дюэ.

Охотник покинул эту комнату и добрался наконец до закрытой двери. Прислушался. Ни единого звука не доносилось изнутри. Опустил взгляд. Полоса золотистого света простиралась у его ног. Но никакая тень не нарушала это сияние – в комнате никого не было. Зато на полу он заметил знак, которого прежде не видел.

Венчик маленьких темных пятен.

Кровь, подумал он. Но сейчас не время останавливаться на деталях. Некогда сомневаться, некогда отвлекаться. Преследуемый зверь безжалостен и хитер, об этом следует помнить. Охотник, хоть и подпал под его чары, знал: бездна, в которую глядится этот дух, бездонна, несоизмерима с трепещущим созданием, обитающим в чужом теле.

Единственный способ одолеть его – напасть первым, застигнуть врасплох. Момент настал. Охота завершается. Только потом все обретет смысл.

Он сделал шаг назад, ногой распахнул дверь. Выставил усыпляющий пистолет в надежде тотчас же обнаружить цель. Но не увидел ее. Дверь, оттолкнувшись от стены, стала закрываться, охотник придержал ее вытянутой рукой. Вошел, быстро огляделся.

Никого.

Гладильная доска. На комоде старый радиоприемник и включенная лампа. Вешалка, на ней одежда.

Охотник подошел ближе. Как это возможно? Те же вещи, в которые была одета добыча, когда входила в дом. Голубая ветровка, серые вельветовые брюки, спортивные тапочки и кепка с козырьком. Охотник посмотрел вниз и увидел в углу миску.

Федор, было написано по краю. Ему пришел на память старик, который вел на прогулку кокер-спаниеля.

«Проклятье!» – выругался он про себя. Но потом, осознав всю искусность обмана, расхохотался. Система защиты, разработанная трансформистом, привела его в восхищение. Каждый день, возвратившись домой, он переодевался и вел пса на прогулку в сквер. И оттуда следил за своим домом.

Это означало, что Жан Дюэ – точнее, гнусная тварь, занявшая его место, – теперь знал о существовании охотника.

Четыре дня назад

1:40

После дождя бродячие псы завладели узкими улочками исторического центра. Они ходили стаями, молча прижимаясь к стенам. Маркус наткнулся на них перед улицей Коронари, вся стая двигалась ему навстречу. Вожаком был рыжий одноглазый пес, дворняга. На миг их взгляды встретились, человек и собака как будто узнали друг друга. Потом разошлись как ни в чем не бывало.

Через несколько минут Маркус вновь переступил порог квартиры, которую Лара занимала в доме университетской корпорации.

В темноте, так же как Джеремия Смит.

Маркус протянул руку к выключателю, но передумал. Возможно, у похитителя был с собой фонарик. Маркус вынул свой из кармана и начал осматриваться. Луч света выхватывал из тени предметы мебели и домашнюю утварь.

Он точно не знал, что ищет, но был убежден, что существует какая-то связь между молодой студенткой и Джеремией. Лара была куда больше, чем просто жертвой, она была объектом желания. Маркус должен восстановить эту связь, только так он может обнаружить место, где девушку держат в заточении. Одни предположения вперемешку с надеждами, но в данный момент ничем не стоит пренебрегать.

Издалека доносился лай бродячих псов.

Под этот унылый аккомпанемент Маркус принялся исследовать первый этаж, начав с ванной комнаты, где находился люк, через который похититель забрался в квартиру. На полочке в душевой кабине аккуратно, по росту, выстроились флаконы: гель для душа, шампунь, бальзам. С тем же тщанием у стиральной машины были расставлены порошки и моющие средства. За зеркалом над раковиной скрывался шкафчик: там лежали косметика и лекарства. Календарь на двери показывал страницу прошлого месяца.

Собаки на улице залаяли громче, зарычали – похоже, передрались.

Маркус вернулся в крошечный закуток, где находилась кухня. Перед тем как подняться наверх, Джеремия Смит не забыл опорожнить сахарницу, стоявшую посередине стола, и находившуюся на кухонной полке банку с надписью «SUGAR», чтобы уничтожить следы наркотика. Все это он проделал в полном спокойствии, без спешки. Тут он ничем не рисковал. У него было вдоволь времени, пока Лара спала.

Ты молодец, ты не совершаешь ошибок, но что-то все-таки должно быть. Маркус знал, что истории о серийных убийцах, которые жаждут открыть миру свои подвиги и поэтому бросают вызов тем, кто старается их остановить, не более чем сказочка средств массовой информации, предназначенная для того, чтобы привлечь внимание публики. Серийному убийце нравится то, что он делает. Именно поэтому он хочет продолжать свою деятельность как можно дольше. Известность не интересует его, она стала бы препятствием. Но иногда он оставляет после себя какой-нибудь знак. Не для того, чтобы сообщить, а для того, чтобы поделиться.

«Что же ты оставил для меня?» – задался вопросом Маркус.

Он осветил фонариком кухонные полки. На одной из них стояли кулинарные книги. Наверное, Ларе, когда она жила с родителями, не приходилось готовить еду. Зато перебравшись в Рим, она стала заботиться о себе сама, и готовить тоже. Но между книжек с цветными корешками выделялся толстый черный том. Маркус подошел ближе, наклонил голову, прочитал заглавие. Библия.

«Аномалии», – подумал он.

Он взял книгу и открыл ее там, где была вложена закладка из красного атласа. Послание апостола Павла к фессалоникийцам.

«День Господень так придет, как тать ночью».

Зловещая ирония, определенно не случайная. Кто-то специально поставил сюда эту книгу? Слова Павла относились к Страшному суду, но, с другой стороны, прекрасно описывали то, что случилось с Ларой. Кто-то унес ее отсюда. На этот раз тать похитил человека. Молодая студентка не замечала присутствия Джеремии Смита, который витал вокруг нее, точно тень. Маркус оглянулся вокруг: диван, телевизор, журналы на столике, холодильник с магнитиками, ветхий истоптанный паркет. В этом тесном жилище Лара себя чувствовала в безопасности. Но дом оказался бессилен ее защитить. Как могла она что-то заметить? Как могла догадаться о чем-то? Человек по природе своей оптимист, сказал себе Маркус. Для выживания вида важно пренебрегать потенциальной опасностью, концентрируясь только на тех, что наиболее вероятны.

Нельзя жить в постоянном страхе.

Позитивный взгляд на вещи заставляет нас двигаться вперед, невзирая на превратности, на боль, которыми усеян жизненный путь. Одно неладно: за позитивностью часто таится зло.

Бродячие псы вдруг умолкли. По затылку Маркуса пробежал холодок: он услышал новый звук. Почти неразличимый скрип шагов по деревянному полу.

День Господень придет, как тать ночью, припомнил он, одновременно осознавая, что было ошибкой не проверить сначала верхний этаж.

– Выключи его.

Голос доносился с лестницы за спиной Маркуса, и требование, очевидно, касалось фонарика, который он держал в руке. Маркус, не оборачиваясь, подчинился. Кто бы ни был этот человек, он уже находился в квартире, когда Маркус пришел. Маркус вслушался в тишину, которая его окружала. Человек стоял метрах в двух от него, не больше. Кто знает, сколько времени незнакомец наблюдал за ним.

– Повернись, – велел голос.

Маркус медленно повернулся. Слабый свет из внутреннего дворика просачивался сквозь оконную решетку, отбрасывая на стену перекрещивающиеся тени, похожие на клетку. В эту клетку был заперт, подобно дикому зверю, темный, угрожающий силуэт. Тень, наложенная на тени. Мужчина был выше Маркуса сантиметров на двадцать, крепкого сложения. Они долго стояли неподвижно, не произнося ни слова. Потом снова раздался голос из тьмы:

– Это ты?

Судя по тембру, говорил очень молодой человек. В тоне голоса Маркус распознал бешенство, но также и страх.

– Это ты, сукин сын.

Как узнать, есть ли у него оружие. Маркус промолчал: пусть лучше говорит незнакомец.

– Я видел, как ты приходил сюда с тем, другим, вчера утром.

Маркус понял, что речь идет о его первом визите, вместе с Клементе.

– Вот уже два дня я глаз не спускаю с этого места. Чего вы от меня хотите?

Маркус попробовал вдуматься в эти слова, но их смысл от него ускользал. И трудно предугадать, что может случиться.

– Хотите надуть меня?

Тень шагнула к нему. Маркус разглядел руки юноши и понял, что тот безоружен. И тогда подал голос:

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– Ты меня хочешь обдурить.

– Может, лучше выйдем отсюда, поговорим спокойно, – предложил Маркус, пытаясь наладить диалог.

– Будем говорить здесь.

Маркус решил действовать напрямик:

– Ты здесь из-за пропавшей девушки?

– Не знаю я никакой девушки, я тут ни при чем. Хочешь впутать меня в историю, кусок дерьма?

Маркус почувствовал, что парень говорит правду: если он – сообщник Джеремии Смита, зачем возвращаться, когда это так рискованно?

Маркус не знал, что сказать. Прежде чем нашелся ответ, незнакомец набросился на него, схватил за грудки, впечатал в стену. Не ослабляя хватки, свободной рукой вынул конверт и помахал у него перед носом:

– Ты написал мне это хреново письмо?

– Нет, не я.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Маркусу прежде всего нужно было понять, какую связь может иметь эта сцена с исчезновением Лары.

– Давай, если хочешь, поговорим о письме.

Но парень вовсе не намеревался уступать инициативу:

– Тебя прислал Раньери? Можешь сказать ублюдку, что я пас.

– Я не знаю никакого Раньери, поверь.

Маркус попробовал вывернуться, но парень держал его крепко. Он еще не закончил.

– Ты полицейский?

– Нет.

– А символ? Никто не знал о символе.

– Что за символ?

– Тот, что в письме, дерьмо.

Письмо и символ: Маркус усвоил информацию. Не так-то много, но, может быть, это окажется полезным, чтобы разгадать намерения парня. Или же он попросту бредит. Надо как-то выпутываться из этой ситуации.

– Хватит болтать про письмо. Я о нем ничего не знаю.

Парень заколебался:

– Кто ты, на хрен, такой?

Маркус не отвечал, ждал, пока юнец успокоится. Но вместо этого, сам не зная как, очутился на полу, и парень придавил его всем своим весом. Маркус пытался сопротивляться, но парень стискивал ему грудь и бил со всей силы. Маркус поднял руки, прикрывая лицо, но удары достигли цели. Он ощутил вкус крови во рту. Уже почти теряя сознание, понял, что взрыв ярости исчерпал себя. С того места, где лежал, увидел, как юнец открывает дверь квартиры. На мгновение разглядел его со спины, в свете, проникающем из внутреннего двора. Потом хлопнула входная дверь. Послышались быстрые шаги.

Маркус выждал немного, потом попробовал встать. Голова кружилась, в ушах звенело. Боли он не чувствовал. До поры до времени. Все навалится вместе, он это знал, но только чуть погодя. Так с ним бывало всегда. Болеть будет все тело, не только побитые места. Он не помнил точно, откуда такая уверенность, но знал, что так и будет.

Он приподнялся, сел. Попробовал собраться с мыслями. Позволил парню удрать, а следовало найти способ задержать его. Стал искать себе оправдание: ведь в конечном итоге вряд ли получилось бы добиться от него толку. В любом случае кое-чего он все-таки достиг.

В драке он завладел письмом.

Ощупью поискал фонарик, откатившийся в сторону. Нашел, дважды нажал кнопку и посветил на конверт.

Отправитель не значился, а адресовано письмо было некоему Раффаэле Альтьери. Судя по дате на штемпеле, отправлено три дня назад. Внутри конверта – листок, на котором отпечатан только адрес Лары на улице Коронари. Но поразил Маркуса символ, стоявший вместо подписи.

Три красные точки, составляющие треугольник.

6:00

Ей так и не удалось заснуть. После звонка Шалбера она час за часом ворочалась в постели. Наконец радиобудильник пропиликал пять часов, и Сандра встала.

Она быстро собралась и вызвала такси, чтобы ехать в квестуру: ей не хотелось, чтобы кто-то из коллег заметил ее машину. Конечно, никто не стал бы приставать с расспросами, но с некоторых пор Сандру раздражали взгляды, которые она ловила на себе. Вдова. Не так ли за глаза называют ее? Во всяком случае, именно так о ней думают. Это сочувствие назойливо прилипало к ней каждый раз, когда она проходила мимо сослуживцев. Хуже всего, что некоторые считали своим долгом что-то сказать. Она уже собрала целую коллекцию утешительных фраз. Самая избитая: «Мужайся, твой Давид хотел бы видеть тебя сильной». Сандре хотелось записать их все, а потом поведать миру, что существует нечто худшее, чем безразличие к чужой боли: банальности, с помощью которых пытаются ее исцелить.

Но вероятно, дело было в ней самой и в ее раздражительности. Так или иначе, она хотела подойти на склад вещественных доказательств к тому времени, когда меняется ночная смена.

За двадцать минут она добралась до места. Сначала зашла в бар, прихватила рогалик и капучино и явилась к коллеге, который собирался домой.

– Привет, Вега, – сказал тот, когда она зашла за стойку. – Что ты здесь делаешь в такую рань?

Сандра попыталась изобразить безмятежную улыбку:

– Принесла тебе завтрак.

Коллега с радостью принял пакет:

– Ты настоящий друг. Ночка выдалась бурная: арестовали банду колумбийцев, они толкали наркотики перед вокзалом Ламбрате.

Сандра не хотела терять время на бесполезную болтовню, поэтому прямо перешла к делу:

– Я бы хотела забрать сумки, которые оставила здесь пять месяцев назад.

Коллега взглянул на нее в изумлении, но тотчас же вскочил, готовый помочь:

– Сейчас принесу.

Он углубился в длинные коридоры склада. Сандра слышала, как, роясь на полках, парень что-то бормочет себе под нос. Она изнывала от нетерпения, но старалась держать себя в руках. В последнее время все ее раздражало. Ее сестра говорила, что так проходит один из четырех периодов траура. Она это вычитала в какой-то книжке и не очень помнила последовательность, потому и не могла сказать, какой сейчас период и скоро ли все они закончатся. Сандра в такие вещи не верила, но слушала, не возражая. Собственно, никого из семьи по-настоящему не затронуло ее горе. Не то чтобы все они были бесчувственными, но чем утешить вдову, которой едва исполнилось двадцать девять лет? И они ограничивались тем, что цитировали статьи из журналов или приводили в пример кого-нибудь из дальних знакомых. Им этого хватало, чтобы не испытывать неловкости, да и Сандра в глубине души была этим довольна.

Через пять минут коллега вернулся с двумя большими сумками Давида.

Он тащил их за ручки, не то что Давид, который забрасывал их на плечи. Одну на правое плечо, вторую на левое. И пошатывался при ходьбе.

«Так ты похож на ишака, Фред».

«Но все равно я тебе нравлюсь, Джинджер».

При виде этих сумок Сандра почувствовала себя так, будто кто-то ударил ее кулаком под дых. Этого она и боялась. Здесь, в сумках, был ее Давид, там содержался весь его мир. Будь ее воля, они бы так и валялись на складе, пока кто-нибудь по оплошности не отправил бы их в измельчитель вместе с уже ненужными вещественными доказательствами. Но прошлым вечером Шалбер сделал весомыми и существенными туманные вопросы, которые копились в опасной близости от сердца с тех самых пор, как она обнаружила, что Давид ей солгал. Сандра не могла допустить, чтобы кто-то в чем-то заподозрил ее мужчину. Но главное, она поняла, что сама не может примириться с этим.

– Вот, пожалуйста, – сказал коллега, ставя сумки на стойку.

Не нужно было ничего подписывать, вещи держали здесь, просто оказывая ей услугу. Их прислали из римской квестуры сразу после происшествия. Она всего лишь не забрала их.

– Хочешь проверить, все ли на месте?

– Нет, спасибо. И так хорошо.

Но коллега все смотрел на нее, внезапно погрустнев.

Только не это, взмолилась она.

И все-таки это прозвучало:

– Мужайся, Вега. Даниэль хотел бы видеть тебя сильной.

Какой, к черту, Даниэль, подумала она, выдавливая из себя улыбку. И, поблагодарив, забрала сумки Давида.

* * *

Через полчаса она вернулась домой. Поставила сумки на пол под дверью и какое-то время держалась на расстоянии, издали поглядывая на них. Так бродячий пес крутится вокруг куска, который ему предлагают, силясь понять, можно ли доверять дающему. Она же искала в себе мужество, чтобы выдержать испытание. Приближалась, отходила опять. Заварила чай, села на диван и смотрела на сумки, баюкая чашку в руках. Впервые задумалась о том, что́ она только что сделала.

Вернула Давида домой.

Может быть, какая-то ее часть все эти месяцы надеялась, воображала, верила, что рано или поздно муж вернется. Одна мысль о том, что они уже больше никогда не будут любить друг друга, доводила Сандру до безумия. Иной раз она забывала, что муж умер, ей приходило что-то в голову, и она говорила себе: «Это нужно обязательно рассказать Давиду». В следующий миг правда наваливалась на нее, и горечь возвращалась.

Давида больше не будет никогда. Точка.

Сандра мысленно вернулась к тому дню, когда впервые примирилась с такой реальностью. Это произошло у ее двери столь же тихим, спокойным утром. Она держала двоих полицейских у порога, веря, что, пока они остаются там, пока не нарушают границу, весть о смерти Давида – неверная, нематериальная. И ей пока не нужно принимать на себя то, что вот-вот ворвется в ее дом. Ураган, сметающий все и в то же время оставляющий каждую вещь в неприкосновенности. Она не думала, что у нее хватит сил.

Но вот все-таки хватило, сказала она себе. И раз уж Шалбера заинтересовал этот багаж, на то имеется причина.

Сандра поставила чашку на пол и решительно направилась к сумкам. Сначала взяла ту, что полегче. В ней была только одежда. Сандра перевернула ее и вытряхнула на пол. Рубашки, брюки, свитера – все вперемешку. Запах Давида, его кожи окутал ее, но она попыталась отрешиться.

Боже мой, Фред, как мне тебя не хватает.

Сандра запретила себе плакать. Рылась в вещах с отчаянием, неистово. Несмотря ни на что, ей являлся Давид, одетый в эти брюки, эти рубашки, эти свитера. Мгновения жизни вдвоем. На нее накатила тоска пополам с бешенством и, наконец, гнев.

В вещах ничего не было. Она проверила также карманы, внутренние и наружные. Ничего.

Сандра почувствовала себя опустошенной. Но самое тяжелое позади. Теперь настала очередь рабочей сумки. С этими предметами не были связаны воспоминания. Более того, в них заключалась причина гибели Давида. Поэтому с ними разбираться будет легче.

Прежде чем начать, она вспомнила, что имеется список содержимого. Он хранился в тумбочке Давида, в ящике. Давид сверялся с этим списком всякий раз, когда готовился к отъезду. Сандра прошла в комнату и взяла список. Потом стала извлекать предмет за предметом.

Прежде всего вынула второй «рефлекс» Давида. Первый разбился при падении. Фирмы «Кэнон» – а Сандра предпочитала «Никон». По этому поводу возникали в семье горячие споры.

Сандра включила фотоаппарат. Память пуста.

Она вычеркнула «рефлекс» из списка и продолжила дальше. Подключила к сети разные электронные приборы, поскольку батарейки за эти месяцы успели разрядиться. Потом проверила их все. Последний звонок по спутниковому телефону был сделан слишком давно и не представлял интереса. А сотовый она уже проверяла, когда ездила в Рим для опознания тела. Давид использовал его только затем, чтобы вызвать такси, да еще для последнего звонка на ее автоответчик –здесь, в Осло, собачий холод. В остальном он как будто отрезал себя от мира.

Сандра включила ноутбук, надеясь хоть там что-нибудь найти. Но по экрану мелькали старые, ничего не значащие файлы. В электронной почте тоже ничего интересного или хотя бы нового. Ни в одном документе, ни в одном письме Давид не касался причины, по которой оказался в Риме.

«Зачем поддерживать такой уровень секретности?» – спросила себя Сандра. И снова ею овладело сомнение, то самое, из-за которого она не могла заснуть всю ночь.

Может ли она поклясться, что муж был с нею честен, или же эта история – с червоточиной?

«Иди ты в жопу, Шалбер», – повторила она про себя, проклиная того, кто заронил в ней эти подозрения.

Она вернулась к сумке, отложила то, что в данный момент никак не занимало ее, вроде аккумулятора и телеобъективов, и наткнулась на записную книжку в кожаной обложке. Переплет был ветхий, потертый по краям. Каждый год Давид только вставлял в книжку новый блок бумаги. Один из предметов, с которыми он никак не мог расстаться. Как коричневые вьетнамки со стоптанной подошвой или свалявшийся свитер, который он надевал каждый раз, когда писал за компьютером. Тысячу раз Сандра пыталась припрятать подальше эти вещи. Несколько дней Давид делал вид, будто так и надо, а потом всегда умудрялся находить их.

Сандра улыбнулась при этом воспоминании. Давид был так устроен. Другой на его месте стал бы бурно протестовать, а он никак не реагировал на ее мелкое самоуправство. Только тихо и мирно продолжал делать то, что ему нравилось.

Сандра открыла записную книжку. На страницах, относящихся ко времени пребывания Давида в Риме, были записаны какие-то адреса. Они же были отмечены на маленьком плане города. Всего около двадцати.

Размышляя над тем, что могли означать эти записи, Сандра заметила, что в сумке присутствует новый предмет, не означенный в списке. Коротковолновый радиопередатчик. Сандра машинально проверила частоту. Канал 81. Это ей ни о чем не говорило.

Зачем Давиду был нужен радиопередатчик?

Однако, роясь в оставшихся вещах, она обнаружила, что кое-чего не хватает. Миниатюрного диктофона, который Давид всегда носил с собой. Называл его своей запасной памятью. Но приборчика не было при нем и в момент смертельного падения. Он, конечно, мог пропасть когда угодно и как угодно. Однако Сандра все равно решила взять это на заметку.

Прежде чем продолжать, она по-быстрому прикинула, какие результаты дал обыск.

Адреса в записной книжке и на плане Рима. Радиопередатчик, настроенный на таинственную частоту. И наконец, отсутствие записывающего устройства, которое Давид использовал, чтобы делать заметки.

Пока Сандра размышляла над этими данными, ища между ними логическую связь, ею вдруг овладело какое-то тяжелое чувство. После несчастного случая она запросила Reuters и Associated Press – агентства, с которыми ее муж обычно сотрудничал, – не выполнял ли он в Риме какое-то задание для них. Оба агентства ответили отрицательно. Давид предпринял расследование на свой страх и риск. Конечно, он поступал так не в первый раз, имея в виду потом предложить материал тому, кто больше заплатит. Но у Сандры появилось трагическое предчувствие, что тут замешано нечто иное. А вот хочет ли она знать, что именно, – это еще вопрос.

Чтобы отогнать дурные мысли, она снова занялась содержимым сумки.

С самого дна достала «Лейку-I». Фотоаппарат 1925 года выпуска, изобретенный Оскаром Барнаком, усовершенствованный потом Эрнстом Лейтцем. С «лейкой» впервые появилась возможность делать снимки без помощи треноги. Благодаря крайней простоте в обращении этот аппарат произвел революцию в военной фотографии.

Его механика была совершенна. Горизонтальный матерчатый затвор, выдержка от 1/20 до 1/500 секунды, объектив 50 миллиметров. Настоящее сокровище для коллекционеров.

Сандра подарила его Давиду на их первую годовщину. Она до сих пор помнила, как муж удивился, развернув пакет. С их заработками они не могли себе позволить такую вещь. Но Сандра унаследовала ее от деда, который передал ей и страсть к фотографии.

«Лейка» была чем-то вроде семейной реликвии, и Давид никогда не расставался с ней. Говорил, что она приносит удачу.

Но она не спасла тебе жизнь, подумала Сандра.

Сохранился и подлинный кожаный чехол, на котором Сандра велела оттиснуть инициалы«ДЛ». Она открыла чехол и стала рассматривать фотоаппарат, пытаясь представить себе взгляд Давида, глаза которого блестели, как у мальчишки, всякий раз, когда он брал «лейку» в руки. Она уже хотела отложить все в сторону, как вдруг заметила, что винт, проворачивающий кадры, был, как говорят фотографы, на взводе. Фотоаппарат был заряжен.

Давид делал с него снимки.

7:10

На своем жаргоне они называли эту сеть «эстафетой». Надежные жилища, разбросанные по городу, которые не только обеспечивали безопасный тыл, срочно предоставляли убежище, но и служили для того, чтобы просто отдохнуть и набраться сил. На табличках рядом со звонком обычно значились названия каких-то несуществующих акционерных обществ.

Маркус зашел в такую квартиру-эстафету, знакомую ему потому, что туда его приводил Клементе. Наставник рассказал тогда, что они владеют в Риме неисчислимым количеством объектов недвижимости. Ключ от квартиры был спрятан в щели под дверью.

Боль, как он и предвидел, явилась вместе с зарей. Следы побоев не удавалось скрыть. Кроме кровоподтеков на ребрах, которые с каждым вдохом напоминали о том, что случилось ночью, – рассеченная губа и распухшая скула. Плюс шрам на виске. Все вместе, подумал Маркус, может произвести на любого, кто взглянет, незаурядное впечатление.

В квартире-эстафете, как правило, можно было найти еду, постель, горячую воду, аптечку скорой помощи, фальшивые документы и компьютер с безопасным подключением к Сети. Но та, которую выбрал Маркус, была пустая. Никакой мебели, ставни закрыты. В одной из комнат на полу телефон. Подключенный.

Квартиру содержали ради этого аппарата.

Клементе объяснил, что мобильные телефоны для них не подходят. Маркус никогда не оставлял за собой следов.

Меня не существует, напомнил он себе, прежде чем позвонить в адресный стол.

Через несколько минут вежливая девушка-оператор назвала ему адрес и телефон Раффаэле Альтьери, агрессивного парня, который подстерегал Маркуса в квартире Лары. Маркус повесил трубку, потом набрал названный оператором номер. Долго слушал длинные гудки, пока не уверился, что в доме точно никого нет. Убедившись в этом, лично отправился отдать визит.

Через короткое время он стоял под проливным дождем на углу улицы Рубенса в аристократическом квартале Париоли и наблюдал за небольшим пятиэтажным зданием.

В здание удалось проникнуть через гараж. Квартира, интересовавшая Маркуса, находилась на четвертом этаже. Он приложил ухо к замочной скважине, окончательно удостоверился, что в данный момент никого нет дома. Тихо. Маркус решил рискнуть: необходимо выяснить, кто напал на него.

Он взломал замок и вошел.

Квартира, где он очутился, была большой. Мебель свидетельствовала о хорошем вкусе владельца и в придачу о том, что он располагает значительными деньгами. Антиквариат, ценные картины. Полы светлого мрамора, белые двери, покрытые лаком. Ничего интересного, кроме того, что эта квартира не была похожа на жилище бесноватого.

Маркус приступил к обыску. Нужно было поторапливаться, кто-нибудь мог возвратиться с минуты на минуту.

В одной из комнат был устроен спортивный зал: тренажер для бодибилдинга со встроенными весами, шведская стенка, бегущая дорожка и гимнастические снаряды разного рода. Для Раффаэле Альтьери физическая форма стала настоящим культом. Маркус испытал на себе результат этой его страсти.

Кухня давала понять, что парень живет один. В холодильнике только обезжиренное молоко и энергетические напитки. На полках – коробки витаминов и банки с биологически активными добавками.

Третья комната больше говорила о том, какую жизнь ведет юноша. Односпальная кровать, неприбранная. Простыни с картинками из «Звездных войн». Над изголовьем – постер с Брюсом Ли. По стенам еще постеры: рок-группы, гоночные мотоциклы. На полке – стереосистема, в углу – электрическая гитара.

Комната подростка.

«Сколько же лет Раффаэле?» – задался вопросом Маркус. И получил ответ, переступив порог четвертой комнаты.

У стены стояли письменной стол и стул. Больше никакой мебели. Над столом – коллаж из газетных вырезок. Они хорошо сохранились, хотя бумага и пожелтела.

Эти газеты вышли девятнадцать лет назад.

Маркус подошел поближе, начал читать. Вырезки располагались в строгом хронологическом порядке, слева направо, сверху вниз.

Речь шла о двойном убийстве. Жертвы – Валерия Альтьери, мать Раффаэле, и ее любовник.

Маркус вгляделся в фотографии, прилагавшиеся к статьям, которые появились тогда не только в ежедневных газетах, но и в иллюстрированных журналах. В последних это мерзкое преступление приобрело вид великосветской сплетни.

В конце концов, все составляющие таковой были налицо.

Валерия Альтьери, красивая, элегантная, порочная, жила, ни в чем себе не отказывая. Ее муж Гвидо Альтьери, известный адвокат по коммерческим делам, часто ездил за границу. Богатый, без предрассудков, очень влиятельный. Маркус разглядел его на фотографии, запечатлевшей похороны жены: серьезный, собранный, несмотря на скандальную историю, в которую он оказался втянут, этот человек смотрел на гроб, держа за руку трехлетнего сына Раффаэле. В ту пору любовником Валерии был известный яхтсмен, победитель многочисленных регат. Что-то вроде жиголо, на несколько лет ее моложе.

Преступление наделало шуму по причине скандальной славы действующих лиц, но также и в связи с тем, как оно было совершено. Любовников застали врасплох, когда они вдвоем лежали в постели. Расследование установило, что убийц было по меньшей мере двое. Но никого не арестовали, не нашлось даже подозреваемых. Личность убийц так и осталась неустановленной.

Потом Маркус уловил подробность, которая при первом чтении от него ускользнула. Зверское убийство произошло именно здесь, в доме, где Раффаэле продолжал жить и сейчас, в свои двадцать два года.

Пока его мать кромсали, он спал в своей кроватке.

Убийцы его не заметили или решили пощадить. Но утром малыш проснулся. Вошел в спальню и увидел два изрезанных тела: жертвам было нанесено более семидесяти ударов ножом. Маркус представил себе, как он расплакался, безутешно, отчаянно, при виде картины, смысла которой в свои младенческие годы не мог разгадать. Валерия, принимая любовника, отпустила прислугу, и убийство обнаружили, только когда адвокат Альтьери вернулся домой из деловой поездки в Лондон.

Целых два дня малыш оставался наедине с мертвыми телами.

Маркус, как ни силился, не мог представить себе худшего кошмара. Что-то похожее всплыло из глубин памяти. Ощущение одиночества, заброшенности.

Он не знал, когда именно испытывал эти чувства, но они сохранились. Его родители ушли из жизни, их не спросишь, откуда взялось такое воспоминание. Он даже забыл свою скорбь от их потери. Но возможно, это – одно из немногих положительных качеств амнезии.

Маркус вернулся к работе, теперь сосредоточив внимание на письменном столе.

Там лежали груды папок. Маркус предпочел бы усесться и не торопясь пересмотреть документы. Но время поджимало. С каждой минутой оставаться в этой квартире становилось все более рискованно. И Маркус ограничился поверхностным взглядом, по-быстрому пролистав их.

Там были фотографии, копии полицейских протоколов, перечни вещественных доказательств, списки подозреваемых. Эти документы вообще не должны были находиться здесь. Вместе с разными заметками и рассуждениями самого Раффаэле Альтьери, написанными от руки, были представлены и результаты частных расследований. Маркусу бросилась в глаза лежащая на столе визитка частного сыскного агентства.

«Раньери», – прочел он про себя напечатанное на кусочке картона имя.

Вот на что ночью намекал Раффаэле. «Тебя прислал Раньери? Можешь сказать ублюдку, что я пас».

Маркус для памяти положил визитку в карман, снова посмотрел на стену с вырезками и попытался все охватить единым взглядом. Кто знает, сколько денег способен выкачать бессовестный частный сыщик из мальчишки, которого преследует одна-единственная неотвязная мысль.

Найти убийц матери.

Вырезки, протоколы, прочие документы свидетельствовали о навязчивой идее. Раффаэле хотел взглянуть в лицо монстрам, которые осквернили его детство. Дети выдумывают врагов из воздуха, пыли и тени, черного человека, злого волка, подумал Маркус. Эти враги живут в сказках, они обретают реальность, только когда дети капризничают, чтобы позлить родителей. Но потом всегда исчезают, возвращаются в тень, которая их породила.

Но враги Раффаэле никуда не делись.

Осталась последняя деталь, для Маркуса непонятная, и он принялся искать что-то, что прояснило бы вопрос относительно символа, трех красных точек в конце письма, приглашавшего юношу в квартиру Лары.

«А символ? Никто не знал о символе», – сказал Раффаэле.

Маркусу удалось найти в одной из папок документ из прокуратуры, в котором говорилось именно об этом. Но имелась некая фигура умолчания. Понятно почему: следователи зачастую скрывают от прессы и от публики некоторые детали дела. Это нужно для того, чтобы разоблачать ложные свидетельства, раскрывать возможных мифоманов, а еще – убеждать преступников в том, что у полиции на руках ничего нет. В деле об убийстве Валерии Альтьери на месте преступления было обнаружено нечто важное. Какая-то подробность, которую полиция, по той или иной причине, решила не разглашать.

Маркус пока не знал, какое отношение имеет эта история к Джеремии Смиту и исчезновению Лары. Преступление произошло девятнадцать лет назад, и даже если присутствовали какие-то улики, не обнаруженные силами правопорядка, их можно считать безвозвратно утраченными.

Место преступления сгинуло навсегда.

Маркус посмотрел на часы: прошло уже двадцать минут, а он не хотел второй встречи с Раффаэле лицом к лицу. Но все-таки решил, что стоит хотя бы заглянуть в спальню, где была убита Валерия Альтьери. Кто знает, что сейчас в той комнате.

Едва переступив порог, Маркус тут же понял, как глубоко заблуждался.

* * *

Сначала он увидел кровь.

Супружеская постель с голубыми простынями была пропитана ею. Ее было так много, что можно было отчетливо представить себе, где лежали тела, когда происходила бойня. На матрасе, на подушках сохранились отпечатки. Одно подле другого, слитые в последнем объятии, когда ярость убийц обрушилась на них.

С постели потоки крови лавою сползли на белый палас. Медленно распространяясь, они пропитали каждую ниточку, окрасив ткань в такой ослепительный, такой великолепный красный цвет, что сама идея смерти перед ним померкла.

Брызги, рассеянные, отлетевшие от руки, сжимавшей клинок, вонзавшей его в беззащитную плоть, оставили на стенах видимые следы ярости, торопливости, утомления. Впечатляло упорядоченное, связное расположение капель. Святотатственная гармония, порожденная безумной ненавистью.

Часть крови использовали, чтобы сделать надпись над постелью. Одно только слово.

EVIL.

По-английски – зло.

Все уже завершилось, обрело неподвижность. Но в то же время казалось слишком живым, слишком реальным. Словно убийство в этой комнате только что произошло. У Маркуса сложилось впечатление, будто он, просто открыв эту дверь, совершил путешествие во времени.

Это невозможно, сказал он себе.

Так же маловероятно, как и то, что комната сохранилась точно такой же, как в тот трагический день девятнадцать лет назад.

Существовало лишь одно объяснение: подтверждением ему служили ведерки из-под лака, сваленные в углу вместе с кистями, и подлинные фотографии места преступления, которые Раффаэле раздобыл неизвестно как. На них эта комната представала такой, какой увидел ее тот, кто первым переступил порог.

Адвокат Гвидо Альтьери, вернувшийся домой погожим мартовским утром.

Потом все поменялось. Вмешалась полиция, и сразу после этого все было замыто в попытке восстановить прежнее состояние, истребить память об ужасе, вернуться в обыденность.

Это всегда происходит перед лицом насильственной смерти, сказал себе Маркус. Трупы уносят, кровь вытирают. И люди снова приходят в те места, ни о чем не подозревая. Жизнь продолжается, отвоевывает для себя пространства, прежде от нее отторгнутые.

Никто не хотел бы хранить такие воспоминания. Даже я, подумал Маркус.

Но Раффаэле Альтьери решил в точности воспроизвести место преступления. Следуя своей навязчивой идее, сотворил святилище ужаса. Стараясь запереть в этой комнате зло, сам стал его пленником.

Теперь Маркус мог воспользоваться этой достоверной мизансценой, чтобы сделать выводы и поискать на всякий случай аномалии, которые могли бы ему пригодиться. Он перекрестился, хоть и с опозданием, и вошел в комнату.

Подходя к ложу, имевшему вид жертвенного алтаря, он понял, почему эту бойню могли учинить по меньшей мере два человека.

Жертвам спасения не было.

Он попытался представить себе Валерию Альтьери и ее любовника, застигнутых во сне этим взрывом нечеловеческой жестокости. Может быть, женщина кричала, а может быть, сдерживалась, чтобы не разбудить сынишку, который спал в соседней комнате. Чтобы он не побежал посмотреть, что происходит. Чтобы спасти его.

У изножия кровати справа скопилась лужа крови, а слева Маркус заметил три маленьких круглых отпечатка.

Он подошел поближе, нагнулся, чтобы лучше разглядеть. Пятна образовывали совершенный равнобедренный треугольник. Каждая сторона составляла около пятидесяти сантиметров.

Символ.

Он раздумывал над тем, что мог бы скрывать в себе этот знак, когда, на мгновение подняв глаза, увидел то, что прежде от него ускользнуло.

На паласе остались крохотные отпечатки босых ног.

Маркус представил себе, как трехлетний Раффаэле, наутро после расправы, просовывает голову в спальню. И видит ужас, смысла которого он не в силах понять. Он бежит к постели прямо по лужам крови. Он, перед лицом немилосердного безразличия смерти, в отчаянии встряхивает маму, пытаясь ее разбудить. Маркус даже мог представить себе его маленькое тельце на окровавленных простынях: проплакав несколько часов, малыш, должно быть, свернулся калачиком рядом с мертвой мамой и в изнеможении заснул.

Два дня он провел в этом доме, до того как отец нашел его и увел прочь. Две длинные-длинные ночи, когда он противостоял в одиночестве осаде темноты.

Детям не нужны воспоминания, они всему учатся, забывая.

Но этих двух суток оказалось достаточно, чтобы определить всю дальнейшую жизнь Раффаэле Альтьери.

Маркус не мог сдвинуться с места. Он глубоко дышал, преодолевая приступ паники. Вот, значит, в чем его талант? Воспринимать темные послания, которые зло рассеивает в предметах. Слышать безмолвные речи мертвых. Присутствовать бессильным наблюдателем при зрелище человеческой злобы.

Собаки не различают цветов.

Поэтому только он и понял то, чего весь мир не знал в отношении Раффаэле. Этот трехлетний мальчик все еще молил о спасении.

9:04

«Есть вещи, которые нужно видеть собственными глазами, Джинджер».

Давид повторял это всякий раз, когда речь заходила о том, насколько опасна его работа. Для Сандры фотоаппарат был непременной защитой, он избавлял ее от необходимости непосредственно сталкиваться с насилием, которое она фиксировала каждый день. Для Давида – всего лишь орудием.

Об этом различии она вспомнила, сооружая на скорую руку темную комнату в туалете для гостей, как многократно на ее глазах проделывал Давид.

Занавесила дверь и окно, вывернула лампочку над зеркалом и ввернула другую, дающую красный свет. Сняла с чердака увеличитель и бачок для проявления и закрепления негативов. Потом стала импровизировать. Три тазика для разных процедур – те, в которых она полоскала белье. С кухни притащила щипчики, ножницы и половник. Фотобумага и химикаты, которые у нее хранились, были еще пригодны к употреблению.

В «Лейку-I» вставлялась 35-миллиметровая пленка, тип 135. Сандра смотала ее и вытащила катушку.

То, что она собиралась делать, требовало абсолютной темноты. Надев перчатки, она вскрыла катушку, извлекла пленку. Припоминая последовательность действий, ножницами надрезала кончики, скругляя уголки, потом поместила пленку в спираль бачка. Налила проявитель, заранее приготовленный, выждала положенное время. Повторила те же действия с закрепителем, потом прополоскала пленку под краном, капнула в бачок нейтрального шампуня и наконец повесила пленку сушиться над ванной.

Поставив таймер на часах, прислонилась к отделанной плиткой стене. Вздохнула. Ожидание в темноте действовало на нервы. Сандра спрашивала себя, почему Давид снимал этим старым фотоаппаратом. Какая-то часть ее питала надежду, что в этом нет ничего знаменательного, она впадает в иллюзию, не в силах примириться с бессмысленностью смерти.

Как бы хотелось Сандре, чтобы все это оказалось глупостью.

Давид использовал «лейку» для пробы, сказала она себе. Хотя фотография была для обоих и страстью, и ремеслом, они ни разу не сфотографировались вместе. Время от времени Сандра раздумывала почему. Это не казалось странным, когда муж был жив. Им это не нужно, твердили оба. Когда настоящее так насыщенно, прошлое ни к чему. Она и представить себе не могла, что следует копить воспоминания, ибо придет день, когда только они и помогут выжить. Но с течением времени запасы воспоминаний истощались. Слишком мало времени они провели вместе в сравнении с тем сроком, который, согласно статистике, ей оставалось прожить. Что же ей делать со всеми этими днями? Сможет ли она когда-нибудь снова испытать такое чувство, какое испытывала к нему?

Звонок таймера заставил ее очнуться. Наконец-то можно включить красную лампочку. Прежде всего она сняла подвешенную пленку и посмотрела ее на свет.

С «лейки» было сделано пять снимков.

Что они собой представляли, пока было невозможно разобрать. Сандра поспешно приступила к печати. Приготовила три емкости. Первая – с проявителем, вторая – с раствором уксусной кислоты для закрепления, третья – с фиксирующим раствором.

С помощью увеличителя начала переносить негативы на фотобумагу, пока не появились отпечатки. Потом погрузила первый листок в емкость с проявителем. Слегка пошевелила его, и мало-помалу среди жидкости возникло изображение.

Совершенно темное.

Сандра решила, что кадр испорчен, но все-таки опустила листок сначала в одну, потом в другую емкость, а после повесила над ванной, прикрепив прищепкой. Стала проделывать то же самое с другими негативами.

На второй фотографии возник Давид, голый до пояса, отраженный в зеркале. В одной руке он держал фотоаппарат на уровне лица, другой махал в знак приветствия. Но не улыбался. Напротив, был очень серьезен. За его спиной висел календарь, месяц – тот самый, когда он умер. Сандра подумала, что это, наверное, последняя фотография Давида, сделанная при жизни.

Мрачное послание призрака.

На третьей фотографии оказались строительные леса. Можно было различить голые опоры строящегося здания. Стен нету, кругом пустота. Сандра предположила, что снимок сделан в том месте, откуда Давид упал. Но естественно, раньше, чем это случилось.

Зачем он отправился туда с «лейкой»?

Несчастный случай с Давидом произошел ночью. А снимок был сделан днем. Может быть, он заснял предполагаемое место преступления.

Четвертый снимок был очень странным. Он изображал картину, по всей видимости, семнадцатого века. Сандра, однако, не сомневалась, что запечатлена была только деталь полотна. Фигура мальчика, повернутая в три четверти, представленная в момент бегства. Но лицо обращено назад, он не в силах отвести взгляд от чего-то, что его страшит и одновременно влечет. Выражение недоуменное, потрясенное; рот разинут от изумления.

Сандра была уверена, что где-то видела эту сцену. Но что за картина, припомнить не могла. А ведь инспектор Де Микелис страстно увлекается искусством, живописью: надо спросить у него.

В одном она была уверена: картина находится в Риме. Туда она и должна поехать.

Ее смена начинается в два часа, но она попросит несколько дней отгулов. В конце концов, после смерти Давида она не использовала отпуск по семейным обстоятельствам. Можно сесть на скорый поезд. Меньше чем через три часа она будет в Риме. Сандра хотела все увидеть собственными глазами, именно так, как советовал Давид. Она ощущала настоятельную необходимость выяснить, почему погиб муж, ибо теперь была уверена, что этому найдется объяснение.

Уже планируя в уме путешествие, она продолжала печатать последний снимок. Первые четыре содержали в себе только вопросы, которые прибавлялись к прочим загадкам, каких накопилось немало.

А в пятом, возможно, намечался хотя бы один ответ.

Сандра бережно держала листок, глядя, как на бумаге возникает изображение. Темное пятно на светлом фоне. Все яснее и яснее, линия за линией, деталь за деталью. Как некий реликт, постепенно поднимающийся из бездны, где провел десятилетия в абсолютной темноте.

Лицо.

Снятое в профиль, исподтишка, человек не замечал, что его фотографируют. Имел ли он отношение к тому, чем Давид занимался в Риме, или даже был как-то замешан в его гибели? Сандра поняла, что должна найти этого человека.

Черные волосы, черная одежда, грустные глаза навыкате.

И шрам на виске.

9:56

Маркус рассеянно скользил взглядом по панораме Рима, которая открывалась с террасы замка. За его спиной высился архангел Михаил: развернув крылья и занеся меч, он взирал на человеческие существа и их бесконечные бедствия. Слева от бронзовой скульптуры – колокол милосердия, звон которого возвещал о смертном приговоре в те мрачные времена, когда замок Святого Ангела был папской тюрьмой.

Это место страданий и отчаяния стало приманкой для туристов. Они фотографировались на память, пользуясь тем, что солнечный луч пробился сквозь тучи и город внизу засиял, омытый дождем.

Клементе подошел к Маркусу и встал рядом, не отрывая взгляда от панорамы:

– В чем проблема?

Они назначали встречи, используя голосовой почтовый ящик. Когда один из них хотел увидеться с другим, достаточно было оставить сообщение, обозначив место и время. Такими встречами никто никогда не пренебрегал.

– Убийство Валерии Альтьери.

Прежде чем продолжить беседу, Клементе вгляделся в распухшее лицо Маркуса:

– Кто тебя так отделал?

– Ночью я познакомился с ее сыном Раффаэле.

Клементе не стал допытываться, просто покачал головой:

– Скверная история. Преступление до сих пор не раскрыто.

Он сказал это так, будто хорошо знал дело, что показалось Маркусу довольно странным, если учесть, что в то время, когда произошло убийство, его другу было не больше десяти лет. Значит, существовало единственное объяснение: делом Альтьери занимались и они также.

– Есть что-нибудь в архиве?

Клементе не любил таких разговоров в людных местах.

– Веди себя осторожнее, – произнес он с укором.

– Это очень важно. Что тебе известно?

– Намечались две линии расследования. Обе – вокруг Гвидо Альтьери. При убийстве неверной жены первым подозреваемым всегда оказывается муж. А у адвоката были связи и средства, чтобы заказать эту бойню и выйти сухим из воды.

Если Гвидо Альтьери виновен, значит он сознательно на двое суток оставил сына одного с мертвыми телами, только чтобы усилить свое алиби. Маркус не мог в это поверить.

– А вторая линия?

– Альтьери был темной лошадкой, в то время находился в Лондоне, завершая важный процесс по слиянию компаний. В действительности довольно скользкое дело. Нефть, торговля оружием; были затронуты интересы на высочайшем уровне. Английское слово «EVIL» над постелью, где совершилась бойня, может быть воспринято как послание адвокату.

– Угроза.

– Да, но ведь убийцы пощадили его сына.

Детишки пробежали мимо Маркуса, и он проводил их взглядом, завидуя тому, как легко им живется на свете.

– Как же получилось, что обе линии расследования ни к чему не привели?

– Что касается первой, то Гвидо и Валерия Альтьери оформляли развод. Она вела себя чересчур необузданно, яхтсмен был всего лишь последним в длинном списке. Адвокат не слишком переживал утрату, через несколько месяцев он женился снова. Теперь у него другая семья, другие дети. И потом, говоря начистоту, если такой человек, как Альтьери, захотел бы избавиться от жены, он избрал бы не такой зверский способ.

– А Раффаэле?

– Много лет не разговаривает с отцом. Насколько мне известно, у юноши расстроена психика, он то и дело ложится в клиники. В случившемся винит отца.

– А версия международного заговора?

– Какое-то время держалась, но потом рассыпалась за отсутствием доказательств.

– Никаких отпечатков, никаких следов на месте преступления?

– Хотя это и была бойня, убийцы действовали четко и аккуратно.

Даже если и не так, Маркус подумал, что убийство произошло в то время, когда расследования велись по старой схеме. Анализ ДНК только начинал использоваться в судебно-медицинской экспертизе. Кроме того, место преступления было «загрязнено» присутствием там ребенка в течение двух суток, а потом и вовсе навсегда уничтожено. Маркус снова вспомнил о дубликате, который Раффаэле Альтьери воссоздал в надежде докопаться до правды. Девятнадцать лет назад невозможность сразу установить личность преступников неизбежно вела к тому, что следствие заходило в тупик. И установить мотив было много труднее, чем сейчас.

– Была и третья линия, так ведь?

Маркус об этом догадался: всплыл, наверное, в свое время какой-то мотив, из-за которого дело заинтересовало и их тоже. Он не понимал, почему друг молчит об этом. А Клементе действительно попытался сменить тему:

– Послушай, но как это связано с Джеремией Смитом и исчезновением Лары?

– Я пока не знаю. Раффаэле Альтьери был ночью в квартире девушки, кто-то вызвал его туда письмом.

– Кто-то? Кто именно?

– Понятия не имею, но в квартире Лары я нашел Библию на полке с кулинарными книгами. Я не уловил аномалию при первом осмотре. Иногда нужна темнота, чтобы лучше разглядеть окружающее: поэтому я вернулся в квартиру. Хотел восстановить те условия, в которых действовал Джеремия.

– Библия? – не понял Клементе.

– Там лежала закладка на Послании апостола Павла к фессалоникийцам: «День Господень так придет, как тать ночью…» Если бы это не звучало так абсурдно, я бы сказал, что кто-то оставил для нас послание именно затем, чтобы мы нашли Раффаэле Альтьери.

Клементе напрягся:

– Никто о нас не знает.

– Ну да, – отозвался Маркус. Никто, повторил про себя с горечью.

Клементе перешел в наступление:

– У нас мало времени, чтобы спасти Лару, и ты это знаешь.

– Ты сам сказал, что только я могу найти ее, следуя инстинкту. Именно этим я и занимаюсь. – Маркус не собирался отступать. – Скажи, какая была третья версия. На месте преступления вместе с надписью «EVIL» был обнаружен знак в виде трех точек, отмеченных кровью жертв и образующих треугольник.

Клементе обернулся к бронзовому архангелу, словно прося у него защиты:

– Это эзотерический символ.

Ничего удивительного, подумал Маркус, что полиция решила не разглашать эту подробность. Там работают реалисты, им не понравилось бы, что следствие углубилось в сферу оккультного. Такие аргументы трудно излагать в зале суда, да и обвиняемые могут избежать наказания, сославшись на психическую болезнь. И потом, при этом всегда рискуешь создать рекламу законченным негодяям.

И все-таки Клементе не сбрасывал со счетов эту версию:

– Некоторые считали, что в той спальне проводился обряд.

* * *

Ритуальные преступления входили в числоаномалий, которыми они обычно занимались. Смесь гедонизма и секса. Дожидаясь, пока Клементе достанет для него из архива папку с делом Альтьери, Маркус решил немедля уяснить значение треугольного символа, для чего и отправился в единственное место, где мог найти ответ.

Ангелическая библиотека располагалась в бывшем монастыре августинцев на площади Сант-Агостино. Монахи занимались ею с семнадцатого века, они собрали, описали и сохранили около 200 000 драгоценных томов; собрание делится на фонд старинный и фонд современный. Это первая в Европе библиотека, открытая для широкой публики.

Маркус сидел за столом в читальном зале, который, по имени архитектора, перестроившего все здание в XVIII веке, назывался Ванвителлианским, и его окружали со всех сторон деревянные полки, забитые книгами. Туда попадали, проходя через вестибюль, украшенный картинами, изображавшими иллюзорные аркады; там, в вестибюле, располагались каталоги. Поблизости находилась и бронированная комната, где хранились самые ценные миниатюры.

На протяжении веков Ангелическая библиотека не раз подвергалась нападкам со стороны ортодоксов, поскольку содержала в себе многочисленные запрещенные книги. Именно они и интересовали Маркуса: он запросил некоторые тома по символогии.

Он переворачивал страницы, надев белую хлопчатобумажную перчатку, чтобы кислота, содержащаяся в кожных выделениях, не попала на бумагу и не повредила ее. В зале витал ни с чем не сравнимый звук, будто мотыльки шелестят крыльями. Во времена святой инквизиции Маркус заплатил бы жизнью только за то, что читает эти строки. После часа поисков ему удалось установить происхождение треугольного символа.

Появившийся как противоположность христианскому кресту, он скоро сделался эмблемой некоторых сатанистских культов. Его возникновение относилось ко времени обращения императора Константина. Христиан перестали преследовать, и они покинули катакомбы. Язычники, наоборот, укрылись там.

Маркус изумился, открыв для себя, что современный сатанизм происходит именно от того язычества. За многие века фигура Сатаны вытеснила другие божества, поскольку тот представлял собой главного антагониста христианскому Богу. Все адепты таких культов, без разбора, объявлялись вне закона. Они собирались в уединенных местах, обычно под открытым небом. Палкой очерчивали на земле стены своего храма: было легко затереть их в случае, если церемонию прерывали. Убийство невинных жертв скрепляло единоверцев кровью. Но, кроме ритуального смысла, существовал и чисто практический.

Если я заставлю тебя кого-то убить, ты останешься привязанным ко мне на всю жизнь, заключил Маркус. Покинувший секту рисковал тем, что его обвинят в убийстве.

В каталоге библиотеки Маркус нашел книги, в которых прослеживалась историческая эволюция этих практик вплоть до Нового времени. То были уже современные издания, поэтому он снял перчатку и погрузился в изучение труда по криминологии.

Сатанистская подоплека присутствует во многих преступлениях. Но в большинстве случаев это всего лишь предлог для того, чтобы дать волю извращенной сексуальной фантазии. Иные убийцы-психопаты убеждены, будто некая высшая сила пытается вступить с ними в контакт. Кровавый ритуал – способ ответить на зов. Убитые превращаются в посланцев.

Самый известный случай – Дэвид Ричард Берковиц, которого также называют Сыном Сэма, серийный убийца, наводивший страх на Нью-Йорк в конце семидесятых. Когда его схватили, он рассказал полиции, что убивать ему приказывал воплотившийся демон, который говорил с ним через собаку соседа.

В деле Валерии Альтьери Маркус исключил какую бы то ни было патологию. Действовали заодно несколько человек, что предполагало их полную дееспособность.

Но убийства, осуществленные группой, – непременная составляющая сатанизма. Ведь только действуя в толпе, отдельные люди могли найти в себе отвагу, чтобы совершить преступление, на которое иначе не были бы способны. Единение помогало преодолеть нормальные сдерживающие механизмы, а разделенная ответственность исключала чувство вины.

Существовал «кислотный» сатанизм, адепты которого обильно употребляли наркотики, а потому были легковнушаемы. Такие группы просто узнать по одежде, всегда черной, и по символам сатанистского происхождения. Кроме святотатственных текстов, они вдохновляются музыкой heavy metal.

Надпись «EVIL» на стене в спальне Валерии Альтьери могла иметь отношение к явлениям такого рода, подумал Маркус. Но подобные группы редко доходили до того, чтобы убивать людей, чаще ограничивались черными мессами и принесением в жертву каких-нибудь несчастных животных.

Настоящий сатанизм не столь очевиден, рассуждал Маркус. Он зиждется на абсолютной тайне. Нет никаких доказательств его существования, только обманчивые и противоречивые сведения. В самом деле, случается очень мало сатанистских преступлений, которые нельзя приписать фанатикам или душевнобольным. Самое знаменитое произошло как раз в Италии, его совершил так называемый Флорентийский Монстр.

Маркус внимательно прочитал краткое изложение дела. Поняв, что восемь двойных убийств, произошедших с 1974 по 1985 год, были совершены не одним человеком, но группой преступников, следователи произвели арест виновных, но дальше не пошли, хотя и догадывались о существовании подстрекателей, связанных с какой-то магической сектой, точно не установленной. Существовала версия, что все убийства были заказными, они совершались, чтобы добыть в качестве фетишей части человеческих тел и использовать их в каких-то неведомых обрядах.

Читая об этом, Маркус наткнулся на пассаж, который мог быть ему полезен. Речь шла о причинах, по которым Флорентийский Монстр всегда убивал молодые пары, уединявшиеся на природе. Самой благоприятной кончиной считалась смерть во время оргазма, которую называли такжеmors iusti. Верили, будто в этот самый момент вырывается наружу особая энергия, способная увеличить и усилить эффект зловещего ритуала.

В определенных случаях убийства происходили согласно календарю, накануне христианских праздников, предпочтительно в ночь новолуния.

Маркус проверил дату убийства Валерии Альтьери и ее любовника. Оно произошло в ночь на 24 марта, накануне Благовещения. Дня, когда, согласно Евангелиям, архангел Гавриил известил Деву Марию о непорочном зачатии Божьего Сына. И было новолуние.

Все составные части сатанистского преступления были налицо. Оставалось подтолкнуть в этом направлении следствие, заглохшее почти двадцать лет назад. Маркус был убежден: кто-то, кто знал немало о данном деле, предпочитал все эти годы молчать. Он порылся в кармане и нашел визитку Раньери, которую стащил со стола Раффаэле Альтьери.

Стоит, пожалуй, начать с частного сыщика.

* * *

Раньери держал офис на последнем этаже небольшого дома в районе Прати. Маркус видел, как он выходит из зеленого «субару». Он был гораздо старше, чем на фотографии, красовавшейся на рекламном сайте его агентства. Маркус считал неуместным для того, кто занимался ремеслом, основанным на соблюдении тайны, показывать всем и каждому собственное лицо. Но Раньери, по-видимому, это не заботило.

Прежде чем проникнуть вслед за сыщиком в дом, Маркус отметил, что припаркованная машина вся заляпана грязью. Несмотря на то что последние несколько часов дождь лил не переставая, маловероятно, чтобы она приобрела такой вид в Риме. Отсюда Маркус заключил, что сыщик ездил за город.

Консьерж сидел, уткнувшись в газету, и Маркус прошел мимо без всякого труда. Раньери не воспользовался лифтом: судя по тому, как быстро сыщик бежал по лестнице, он очень торопился.

Раньери вошел к себе в офис. Маркус же задержался на первом этаже, где заметил нишу: там можно было спрятаться и спокойно дождаться, пока сыщик снова выйдет, а потом проникнуть в контору и выяснить, к чему была такая спешка.

Пока он этим утром рылся в библиотеке, Клементе, как обещал, доставил ему папку с делом – кодс. г. 796–74–8. Она содержала подробные досье на всех, кто был замешан в преступлении. Маркусу было велено забрать ее из почтового ящика в огромном многоквартирном доме. Этот ящик использовали, чтобы обмениваться документами; на самом деле он не принадлежал ни одному из жильцов.

Маркус, пока дожидался приезда Раньери, успел хорошо изучить материалы о нем.

Этот частный сыщик не пользовался доброй славой. Ничего удивительного. Он был вычеркнут из официального списка за некорректное поведение. Судя по всему, он занимался не только сыском: в прошлом попадался на мошенничестве, даже был осужден за махинации с фальшивыми чеками. Его лучшим клиентом был Раффаэле Альтьери, от которого он на протяжении многих лет получал различные суммы. Но их отношения резко прервались. Офис в районе Прати был всего лишь красивым фасадом, который служил для того, чтобы привлекать легковерных клиентов и вытягивать из них деньги. Там даже не было секретарши.

Как раз когда Маркус задумался над этой стороной дела, женский крик раскатился по лестничной клетке. Судя по всему, он доносился как раз с последнего этажа.

* * *

Его выучка не допускала сомнений: в подобных случаях он должен был без малейших колебаний уходить. Оказавшись в безопасном месте, мог оповестить силы правопорядка. Самое важное – анонимность, ее он должен был сохранять любой ценой.

Я не существую, напомнил он себе.

Он подождал, чтобы понять, слышал ли кто-нибудь в доме этот крик. Но ни на одной из площадок никто не появился. Маркус не мог оставаться на месте: вдруг женщина в самом деле в опасности… он никогда не простит себе, если не вмешается. Он уже собирался подняться на последний этаж, как вдруг дверь офиса отворилась и Раньери бегом побежал вниз по лестнице. Маркус забился в нишу, и сыщик пробежал мимо, не заметив его. Раньери нес кожаную сумку.

Убедившись, что сыщик покинул дом, Маркус бросился наверх, надеясь, что успеет вовремя.

Добежав до площадки, пинком распахнул дверь. Очутился в тесной прихожей. Единственная комната располагалась в конце коридора. Маркус ринулся в этом направлении. У порога помедлил. Услышал звук ударов. Осторожно пробрался внутрь и увидел, что это хлопает на ветру створка открытого окна.

Никакой женщины.

Но там была еще одна дверь, закрытая. Маркус неслышно подкрался к ней. Положил ладонь на ручку и открыл рывком, уверенный, что сейчас перед ним предстанет ужасное зрелище. Но там оказался крохотный туалет. Пустой.

Где женщина, крики которой он слышал?

Врачи предупреждали его о звуковых галлюцинациях. Побочный эффект амнезии. Такое уже случалось. Однажды ему почудилось, будто телефон звонит, не умолкая, в его мансарде на улице Деи Серпенти. Но там вообще не было телефона. В другой раз он слышал, как Девок зовет его по имени. Он не знал, в самом ли деле это голос Девока, не помнил, какой у него голос. Однако связал этот звук с лицом Девока, значит есть надежда, что воспоминания вернутся. Врачи заверяли, что нет, что амнезия, связанная с поражением мозга, всегда необратима, это не то что психологическая травма. Все же существовала возможность вспомнить что-то потаенное, доставшееся от предков.

Он глубоко вздохнул, стараясь изгнать из памяти женский крик. Он должен понять, что произошло в этой комнате.

Маркус подошел к открытому окну, глянул вниз: место, где Раньери припарковал зеленый «субару», опустело. Раз сыщик уехал на машине, значит вернется нескоро: время есть.

На асфальте осталось масляное пятно. Маркус прибавил эту деталь к потекам грязи, которые заметил раньше на корпусе автомобиля, и сделал вывод, что сыщик этим утром ездил по пересеченной местности, где испачкал и повредил «субару».

Маркус закрыл окно и принялся исследовать офис.

Раньери задержался здесь не более чем на десять минут. Зачем он приходил?

Существовал способ выяснить это: Маркус вспомнил один из уроков Клементе. Криминологи и профайлеры называют это «загадкой пустой комнаты». Исходим из того, что каждое событие, даже самое незначительное, оставляет следы, которые с каждой минутой теряют четкость.

Поэтому, даже если комната кажется пустой, это не так. Она содержит уйму информации. Но у Маркуса мало времени, чтобы обнаружить ее и с ее помощью восстановить произошедшее.

Первое приближение – зрительное. Он огляделся. Книжная полка, полупустая, журналы по баллистике и своды законов. Судя по покрывающей их пыли, книги здесь просто для декорации. Вытертый диван, пара кресел перед письменным столом с вращающимся стулом.

Он отметил странное сочетание телевизора с плазменным экраном и старого видеомагнитофона: настоящий анахронизм. Он полагал, что такие уже вышли из употребления. Но еще больше поразило его то, что в комнате не было видеокассет.

Маркус запомнил эту деталь и продолжил осмотр. На стенах – дипломы, свидетельствовавшие о том, что сыщик прошел ряд стажировок по различным методам расследования. Просроченная лицензия. Висит криво. Маркус отвел ее в сторону и обнаружил маленький сейф. Дверца всего лишь притворена. Маркус открыл ее. Сейф был пуст.

Он припомнил кожаную сумку, с которой Раньери вышел из офиса. Он вполне мог что-то забрать с собой. Деньги? Задумал бежать? От чего или от кого?

Теперь Маркус задумался о том, в каком состоянии обнаружил это место. Когда он вошел, окно было открыто. Зачем сыщик оставил окно нараспашку?

Чтобы проветрить комнату, сказал себе Маркус. И тут же приступил к изучению запахов. Принюхавшись, уловил слабый, но специфический душок: здесь что-то жгли. Скорее всего, что-то бумажное, подумал он. И направился к корзине для бумаг.

Там лежал единственный листок, покореженный, обгоревший.

Раньери не только забрал что-то из офиса: перед тем как уйти, он от чего-то избавился. Маркус вытащил из корзинки то, что оставалось от листка бумаги. Осторожно положил на стол. Снова зашел в туалет, посмотрел на этикетку жидкого мыла и захватил флакон с собой. Окунул туда палец, как мог разгладил бумагу и намазал мылом самую темную часть, где, по всей видимости, было что-то написано. Потом взял спичку из коробки, лежавшей на столе, – ею, вероятно, воспользовался и Раньери немного раньше – и быстрым движением снова поджег бумагу. Перед этим, однако, помедлил, сосредоточился. В его распоряжении только одна попытка, потом листок рассыплется навсегда.

Несмотря на мигрени, слуховые галлюцинации и чувство смятения, амнезия подарила ему по крайней мере одно преимущество: незаурядную способность к запоминанию. Маркус был убежден, что он так быстро все усваивает потому, что место в голове освободилось. Еще он обнаружил, что обладает совершенной фотографической памятью.

Надеюсь, это сработает, сказал он себе.

Чиркнул спичкой и провел ею с изнанки листка слева направо, как принято читать.

Чернила начали реагировать с глицерином, содержавшимся в мыле. Он горел медленнее, чем бумага, создавая некий контраст. На мгновение появились знаки, написанные от руки. Глаза Маркуса бегали по листку, фиксируя возникающие буквы и цифры. Эффект длился несколько секунд и завершился столбиком серого дыма. Маркус получил ответ. На листке был записан адрес: улица Делле Комете, 19. Но перед тем как все исчезло, он разглядел также и три точки, образующие символ треугольника.

Если не считать адреса, записка была точно такой, какую получил Раффаэле Альтьери.

14:00

– Не думаю, что это хорошая мысль.

Де Микелис, которому она позвонила, высказался с достаточной прямотой. Сандра почти пожалела, что втянула его. Движение в Риме застопорилось из-за дождя, такси, которое она взяла на вокзале, продвигалось вперед рывками.

Инспектор не отказывался ей помочь, но не понимал, зачем было являться в Рим лично.

– Ты уверена, что поступаешь правильно?

Сандра собрала чемодан на колесиках, положила туда все необходимое на несколько дней пребывания вне дома, а также фотографии, распечатанные с пленки, которую она извлекла из «лейки», книжку, куда муж записал те странные адреса, и радиопередатчик, найденный в сумке.

– У Давида была опасная работа. Он никогда не сообщал мне, куда направляется, такая была между нами договоренность, так мы вместе постановили. – (Муж уверял, будто хочет избавить ее от лишних волнений, от переживаний, какие испытывает жена солдата, ушедшего на фронт.) – Зачем тогда он наговорил мне на автоответчик всю эту чушь? Зачем нужно было утверждать, будто он в Осло? Я тут подумала: все-таки какая я свинья. Ведь он хотел не скрыть от меня что-то, а привлечь мое внимание.

– Согласен. Возможно, он обнаружил что-то и хотел тебя защитить, а ты теперь одна-одинешенька лезешь на рожон.

– Вряд ли. Давид знал, что рискует, и, в случае если с ним что-нибудь случится, хотел, чтобы я провела расследование. Поэтому и оставил для меня указания.

– Ты имеешь в виду снимки в старом фотоаппарате?

– Кстати, ты уже определил, из какой картины этот фрагмент: убегающий мальчик?

– Описание мне ни о чем не говорит. Я должен увидеть фото.

– Я тебе его послала по электронной почте.

– Ты же знаешь, я в этих компьютерных делах… Ладно, попрошу кого-нибудь из ребят мне его сбросить. Сообщу тебе, как только что-то выясню.

Сандра знала, что может на него рассчитывать. Ему понадобилось пять месяцев, чтобы сказать, как он сожалеет о смерти Давида, но в общем и целом Де Микелис был хорошим человеком.

– Инспектор…

– Да?

– Ты сколько лет женат?

Де Микелис расхохотался:

– Двадцать пять. А что?

Сандре вспомнились слова Шалбера.

– Понимаю, это очень личное. Но ты когда-нибудь сомневался в своей жене?

Инспектор прочистил горло:

– Как-то раз среди дня Барбара сказала, что пойдет навестить подругу. Я понял, что она лжет. У нас, полицейских, шестое чувство, верно?

– Да, думаю, это так. – Сандра не была уверена, что хочет услышать эту историю. – Но ты не обязан со мной делиться.

Де Микелис продолжил рассказ, проигнорировав ее слова:

– Так вот, я решил проследить за ней, как за обычным подозреваемым. Она ничего не заметила. Но в какой-то момент я остановился и подумал: что это я делаю? И решил вернуться домой. Назови это страхом, если хочешь. Я-то знаю, что это было. На самом деле меня не интересовало, солгала она или нет. Если бы я обнаружил, что она действительно идет к подруге, мне бы показалось, будто я ее предал. Как я имею право на верную жену, так и Барбара заслуживает мужа, который ей доверяет.

Сандра поняла, что старший товарищ поделился с ней тем, что, скорее всего, никогда никому не рассказывал. Набравшись храбрости, она выложила остальное:

– Де Микелис, я хотела попросить тебя еще об одном одолжении…

– Каком конкретно? – В голосе звучала досада.

– Вчера вечером мне позвонил некий Шалбер из Интерпола. Он думает, будто Давид ввязался в какое-то темное дело, и вообще показался мне жутким мозгоклюем.

– Понял, соберу о нем информацию. Это все?

– Да, спасибо, – с облегчением вздохнула Сандра.

Но Де Микелис еще не закончил:

– Удовлетвори мое любопытство: куда ты сейчас направляешься?

Где все закончилось, хотела сказать Сандра.

– К тому строящемуся дому, откуда упал Давид.

* * *

Идея поселиться вместе принадлежала ей. Но Давид ее принял благосклонно. Во всяком случае, так ей показалось. Они были знакомы всего несколько месяцев, Сандра не была уверена, что правильно истолковывает реакции любимого мужчины. Порой он умудрялся все до крайности усложнять. В отличие от нее, Давид никогда не поддавался эмоциям. Когда они спорили, именно Сандра повышала голос, раздражалась. Он же прибегал к тону слегка примирительному, а главное, небрежному. Можно было даже решить, что только она и скандалит. Сандра невольно подумала, что Давид вовсе не проявлял равнодушие, нет: с его стороны то была тщательно выработанная стратегия – сначала выслушать все ее излияния, а потом заставить признать, что она вышла из себя совершенно напрасно.

Самым убедительным доказательством этой ее теории послужило то, что случилось через месяц после начала их совместной жизни в ее квартире.

Вот уже неделю Давид находился в странном настроении, все время молчал, и у Сандры сложилось впечатление, будто возлюбленный ее избегает, даже когда они дома одни. Хотя он в тот период и не работал, но всегда приискивал себе какое-нибудь занятие. Что-то делал, закрывшись в кабинете, либо чинил розетку, либо чистил засорившуюся раковину. Сандра чувствовала: что-то не так, но спросить боялась. Она говорила себе, что нужно время, что Давид не только не привык называть какое-то место своим домом, но и никогда не жил с женщиной под одной крышей. Однако вместе с боязнью его потерять в ней просыпалась ярость: разве можно так себя вести, пусть бы уж высказался начистоту. Она готова была взорваться.

Это произошло ночью. Они оба спали, когда Сандра вдруг почувствовала, как Давид трясет ее за плечо. Увидев, что на часах всего три ночи, она, сонная, спросила, какого черта ему нужно. Давид включил свет и бросился на постель. Взгляд его блуждал по комнате, он искал слова, чтобы высказать то, что давно уже вертелось у него в голове. А именно: так больше не может продолжаться, он себя чувствует неловко и, в конечном итоге, такое положение вещей стесняет его.

Сандра пыталась уразуметь смысл этих запутанных фраз, но единственным объяснением, какое ей приходило на ум, было: чертов говнюк меня сливает. Оскорбленная в лучших чувствах, недоумевая, почему он не мог подождать до утра, чтобы ее вырубить, Сандра встала и в бешенстве накинулась на него, осыпая нецензурными выражениями. В гневе она швыряла на пол все, что попадалось под руку, среди прочего пульт дистанционного управления: от удара телевизор включился. Так поздно передавали только старые черно-белые фильмы. В данный момент шел «Цилиндр» с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, которые как раз исполняли дуэтом знаменитую песню.

Нежная мелодия в сочетании с истерикой Сандры придавала всей сцене какую-то нереальность.

Хуже всего было то, что Давид не отвечал, а молча, опустив голову, сносил оскорбления. Когда бешенство Сандры достигло предела, она вдруг увидела, как Давид сует руку под подушку, вытаскивает оттуда синий бархатный футляр и придвигает его на край постели, на ее сторону, при этом лукаво улыбаясь. Тут же онемев, Сандра воззрилась на коробочку, уже точно зная, что в ней содержится. Она чувствовала себя последней идиоткой, ничего не могла с собой поделать – так и стояла с разинутым от изумления ртом.

– Я как раз пытался сказать тебе, – произнес Давид, – что мы не можем продолжать так жить и что, по моему смиреннейшему мнению, нам нужно пожениться. Потому что я люблю тебя, Джинджер.

Он сказал ей это – впервые открыв свои чувства и назвав ее так – под голос Фреда, который пелCheek to cheek, «Щека к щеке».

Heaven, I’m in Heaven,

And my heart beats so that I can hardly speak;

And I seem to find the happiness I seek

When we’re out together dancing, cheek to cheek.[10]

Сандра неожиданно для себя расплакалась. Бросилась в его объятия, потому что хотела прижаться к нему. Рыдая на его груди, принялась раздеваться: не терпелось заняться с ним любовью. Это они и делали до самой зари. Никакими словами не описать того, что она испытала тогда ночью. Чистая радость.

Тогда Сандра и поняла, что с Давидом ей не видать покоя. Что им обоим, чтобы жить, нужен порыв. Именно тогда к ней стал подкрадываться страх: как раз поэтому все может сгореть в один миг.

Так оно и случилось.

Через три года, пять месяцев и сколько-то дней после той неповторимой ночи Сандра стояла на заброшенных лесах недостроенного здания над тем самым местом, где тело Давида –ееДавида – разбилось, упав с высоты. Крови не было, ее смыло дождями. Ей хотелось принести цветок, но не стоило слишком предаваться чувствам. Она приехала, главным образом, чтобы понять.

После падения Давид в агонии лежал на асфальте всю ночь. Наконец велосипедист, случайно проезжавший мимо, заметил его и позвал на помощь. Слишком поздно. Давид умер в больнице.

Когда коллеги из Рима описали ей, как все произошло, Сандра не слишком задавалась вопросами. Например, она не стала задумываться, был ли Давид в сознании все это время. Она бы предпочла узнать, что Давид умер мгновенно, а не в результате множественных переломов и внутренних кровоизлияний. Но прежде всего она старалась отрешиться от самого страшного из вопросов.

Если бы кто-нибудь раньше заметил умирающего Давида, лежащего на земле, можно ли было бы спасти его?

Медленная агония подтверждала версию несчастного случая как доказательство от противного: убийца, конечно же, довершил бы начатое дело.

Сандра углядела справа лестничный марш. Она оставила чемодан и стала подниматься осторожно, поскольку перил не было. На уровне шестого этажа отсутствовали и стены. Лишь пилястры поддерживали междуэтажные перекрытия. Сандра подошла к парапету, с которого соскользнул Давид. Он явился сюда в темноте. Сандра вспомнила телефонный разговор с Шалбером прошлой ночью.

«Согласно рапорту полиции, синьор Леони находился в этом недостроенном здании потому, что оттуда открывался наилучший вид на объект, который он собирался сфотографировать… Вы видели это место?» – «Нет», – рассердилась Сандра. «Ну а я видел». – «И что вы этим хотите сказать?» Но он всего лишь добавил саркастически: «„Кэнон“ вашего мужа разбился при падении. Жаль, мы никогда не увидим той фотографии».

Когда Сандра увидела то, что простиралось перед Давидом той ночью, она поняла всю глубину сарказма агента Интерпола. Огромная асфальтированная площадка, окруженная высотными домами. Зачем бы ему здесь фотографировать? Да еще и в темноте?

Сандра принесла с собой один из пяти снимков, распечатанных с пленки, которую она нашла в «лейке». Ошибки нет: это те самые леса, только в дневное время. Увеличив снимок, Сандра сразу подумала, что Давид пришел сюда, чтобы осмотреть место преступления.

Она огляделась: должна быть какая-то зацепка. Место заброшенное, никому не нужное, по крайней мере с виду.

Тогда зачем же Давид пошел сюда?

Нужно мыслить в других категориях, сместить фокус, как ее учили на курсах криминологии.

Истина в деталях, напомнила она себе.

Именно в деталях она и должна искать ответы. Сандра сконцентрировалась, как всегда это делала на месте преступления, изучая его с помощью фотоаппарата. Она должна прочесть это место. Снизу вверх. От общего к частному. Для сравнения она держала перед глазами снимок, который Давид сделал «лейкой».

Я должна найти все детали, имеющиеся на снимке, сказала она себе. Как в тех шарадах, где нужно найти различия в двух рисунках, на первый взгляд идентичных.

Установив границы, заданные фотографией, она начала с пола, обшаривая его метр за метром. Перевела взгляд на то, что находилось впереди, потом посмотрела на потолок. Она искала какой-нибудь знак, нацарапанный на бетоне. Тщетно.

Переключилась на лес пилястров. Осматривала их один за другим. Некоторые за прошедшие пять месяцев получили незначительные повреждения еще и потому, что их не успели оштукатурить, и следы непогоды запечатлелись на них особенно ясно.

Когда Сандра добралась до крайнего слева, у самого парапета, она заметила, что этот пилястр не совсем такой, как на фотографии. Маленькая, но, возможно, значимая деталь. В то время, когда Давид фотографировал место преступления, у подножия пилястра виднелась горизонтальная щель. Сейчас она была закрыта.

Сандра наклонилась, чтобы рассмотреть получше. В самом деле, отверстие прикрывалось чем-то вроде полосы гипсокартона. Похоже, ее поставили сюда специально, чтобы положить что-то в щель. Сандра отодвинула гипсокартон и оторопела.

В щели лежал диктофон Давида. Тот самый, не обнаруженный Сандрой в сумке, хотя он и значился в списке, который муж составлял, собирая вещи.

Сандра взяла диктофон, сдула с него пыль. Он был плоский, сантиметров десять в длину, с цифровой памятью. Такая модель заменила старые кассетные диктофоны.

Положив диктофон на ладонь, Сандра смотрела на него и чувствовала, как ею овладевает страх. Один только Бог знает, что там внутри. Очень может быть, что Давид спрятал диктофон и заснял тайник. Потом вернулся за ним и упал. Или же он записал что-то именно в этом месте. Может, в тот же вечер, когда погиб. Сандра, кстати, вспомнила, что прибор может работать на расстоянии. Запись включается при малейшем шуме.

Нужно решаться, нечего больше ждать. Но она колебалась, осознавая: эта запись может навсегда лишить ее уверенности в том, что Давид стал жертвой несчастного случая. И она не в силах будет смириться: такова цена. И станет докапываться до правды, рискуя никогда не обнаружить ее.

Без дальнейших размышлений она нажала клавишу и стала ждать.

Кто-то кашлянул два раза. Скорее всего, нарочно, чтобы включить запись на расстоянии. Потом – голос Давида, глухой, далекий, еле слышный из-за помех. И прерывистый.

– …мы одни… я ожидал с тех пор…

Тон был спокойный. Зато Сандре стало не по себе, когда она снова услышала этот голос. Она уже свыклась с мыслью, что Давид больше никогда не заговорит с ней. Теперь Сандра боялась, что волнение захлестнет ее, а ведь ей нужно сохранять ясность рассудка. Она собралась с силами и сказала себе, что это всего лишь расследование и подходить к нему надо чисто профессионально.

– …не существует… я должен был это вообразить себе… неприятность…

Фразы были слишком разорваны, чтобы понять, о чем идет речь.

– …я в курсе… все подряд… все это время… невозможно…

Для Сандры этот набор слов не имел смысла. Но вот прозвучала целая фраза:

– …я долго искал и наконец нашел…

О чем говорил Давид, с кем? Нельзя понять.

Сандра подумала, что можно вернуться к началу записи и дать послушать звукооператору, который очистит ее от помех. Больше ничего не сделаешь. Она уже хотела выключить аппарат, как вдруг услышала другой голос.

– …да, это я…

Сандра похолодела. Она получила доказательство: Давид был не один. Поэтому и решил записать разговор. Далее следовали возбужденные, взволнованные реплики. Ситуация по какой-то причине изменилась. В голосе мужа слышался испуг.

– …погодите… так нельзя… поверить не могу… я не… все, что в моих силах… нет… нет… нет!..

Звуки борьбы. Шорох катающихся по полу тел.

– Погодите… Погодите!.. Погодите!..

Потом – последний отчаянный вопль, который все удалялся, затихая, пока не пропал в тишине.

Сандра уронила диктофон, обеими руками оперлась о бетон. Внутренности скрутило сильнейшим спазмом. Ее вырвало. Еще, и еще раз.

Давида убили. Кто-то столкнул его с высоты.

Сандре хотелось кричать. Хотелось очутиться далеко отсюда. Хотелось никогда не знать Давида, даже не догадываться о его существовании. Не любить его. О таком и подумать страшно, но это правда.

Звук удаляющихся шагов.

Сандра повернулась к диктофону. Этот прибор еще не оставил ее в покое, еще требовал внимания. Похоже, убийца знал, где расположен тайник.

Шаги замерли.

Прошло несколько секунд, потом снова голос. Но не слова. Песня.

Heaven, I’m in Heaven,

And my heart beats so that I can hardly speak;

And I seem to find the happiness I seek

When we’re out together dancing, cheek to cheek.

15:00

Улица Делле Комете находилась на окраине. Маркус потратил какое-то время, добираясь туда на общественном транспорте. Остановка автобуса располагалась неподалеку. Оставалось пройти пешком метров двести. Вокруг – пустыри и промышленные строения. Социальные жилые дома далеко отстояли друг от друга, образуя нечто вроде бетонного архипелага. Посередине высилась церковь современной архитектуры, ей далеко было до изящества тех, что веками украшали центр города. Широкие автострады поглощали транспортный поток, регулируемый исправно мигающими светофорами.

Номер 19 оказался заброшенным заводским корпусом. Прежде чем войти и посмотреть, что там по адресу, указанному в записке с символом треугольника, которую он нашел в офисе Раньери, Маркус постоял немного, проясняя ситуацию. Он не хотел рисковать напрасно. На противоположной стороне улицы располагалась бензоколонка, а при ней мойка и бар. Там постоянно туда и сюда сновали машины. Заводским корпусом, похоже, никто не интересовался. Маркус подошел ближе к бензозаправочным автоматам, делая вид, будто ждет кого-то, а тот опаздывает. Где-то с полчаса он наблюдал за происходящим. Наконец убедился, что слежки за этим местом нет.

Перед заводским корпусом была грунтовая площадка. Дожди превратили ее в настоящее болото. До сих пор еще можно было разглядеть следы шин. Наверняка машины Раньери, зеленого «субару», тут же пришло в голову Маркусу: ведь он заметил давеча, насколько она испачкана в грязи.

Сыщик побывал здесь. Потом спешно вернулся в офис, чтобы уничтожить записку. И ушел оттуда, забрав с собой что-то из сейфа.

Маркус попытался соединить эти детали, составить из них цельную картину. Но на ум приходило единственно то, как торопился Раньери.

Человек ведет себя так, только если чего-то боится, подумал Маркус. Что же Раньери увидел, что его так напугало?

Маркус обошел стороной главный вход в здание, решив поискать какую-нибудь боковую дверь. Стал пробираться сквозь заросли кустарника, окружавшие низкое строение прямоугольной формы. Выпуклая крыша из листового железа придавала ему сходство с ангаром. Маркус обнаружил пожарный выход. Наверное, и Раньери проходил здесь, поскольку дверь была притворена. Он с силой обеими руками потянул створку и протиснулся внутрь.

Лучи солнца, проникавшие сквозь пыльные окна, заливали обширное пространство, почти пустое, если не считать каких-то сваленных штабелем станков и шкивов, свисавших с потолка. Дождевая вода, просочившаяся сквозь крышу, скопилась в темные лужи.

Маркус прошел вперед, огляделся, шаги его гулко отдавались в пустоте. В глубине цеха железная лестница вела на верхний уровень, в маленькую контору. Маркус подошел ближе, и тут же одна деталь бросилась ему в глаза. На перилах не было пыли. Кто-то озаботился их протереть, возможно, чтобы уничтожить отпечатки пальцев.

Что бы ни таило в себе это место, разгадка наверху.

Маркус стал осторожно подниматься, глядя себе под ноги. На середине лестницы до него донесся запах. Его ни с чем нельзя было спутать. Единожды понюхав такое, потом узнаешь его где угодно. Маркус не помнил, где и когда он впервые столкнулся с этой вонью. Но какая-то скрытая часть его существа ничего не забыла. Вот они, шутки амнезии. Он мог бы вспомнить аромат роз или запах материнской груди. А вспомнил, как смердит труп.

Прикрыв нос и рот рукавом плаща, Маркус преодолел последние ступеньки. Трупы увидел прямо с порога конторы. Они были совсем близко. Один лежал ничком, другой оставался на четвереньках. У каждого – сквозное пулевое отверстие в черепе. Расстрел, казнь по всем правилам, заключил Маркус.

К уже и без того продвинутой стадии разложения добавился огонь. Кто-то пытался сжечь тела, полив их спиртом или бензином, но пламя затронуло только верхнюю их часть, оставив нижнюю в целости. Неизвестному, кто бы он ни был, удалось лишь изуродовать трупы до неузнаваемости. Вглядевшись, Маркус понял, что эти двое были судимы: если сведения о них не хранились в базе данных, зачем было брать на себя грязную работу и отрезать им руки?

Стараясь не дышать, он подошел, чтобы рассмотреть получше.

Руки были отняты по запястье, ткани как будто вырваны, но на костях – регулярно повторяющиеся бороздки. Такие обычно оставляет инструмент с зубцами, вроде небольшой пилы.

Маркус задрал у одного штанину, рассмотрел лодыжку. Здесь на коже ожогов не было. По синюшному цвету он примерно установил, что смерть наступила чуть меньше недели назад. Тела вздулись, но, похоже, эти люди и при жизни были пузатыми. Типично для тех, кому за пятьдесят.

Маркус не знал, кто они, возможно, и не узнает никогда. Но у него возникла определенная мысль по этому поводу. Весьма вероятно, что перед ним – убийцы Валерии Альтьери и ее любовника.

Он старался понять, кто расправился с ними и почему так долго медлил.

Как Раффаэле пригласили в квартиру Лары анонимным письмом, так и Раньери вызвали в заброшенный цех запиской, которую Маркус нашел в его офисе.

Сыщик обнаружил здесь этих двоих, которых, возможно, заманили сюда аналогичным способом, и застрелил их.

Нет, не сходится.

Раньери побывал здесь несколько часов назад, и коль скоро эти двое мертвы уже неделю, зачем ему было возвращаться? Может быть, поджечь трупы, или отпилить руки, или просто оценить ситуацию. Но зачем было так сильно рисковать? И потом, что его так напугало? Почему он бежал, от кого?

Нет, этих двоих убил кто-то другой, подумал Маркус. И раз он не избавился от трупов, значит хотел, чтобы их нашли.

Эти двое вряд ли что-то значили. Скорее всего, простые исполнители. Маркус вернулся к мысли, что убийство в доме Альтьери – заказное. Его организовал один определенный человек. Или несколько. Последнюю версию рано было отвергать, и она не нравилась Маркусу. Ритуал, проведенный в спальне, красноречиво свидетельствовал в пользу версии, связанной с сектой. С тайным обществом, готовым оборвать любые нити, которые могли бы к нему привести, даже ценой убийства собственных приверженцев.

Маркус догадывался, что в данный момент действуют две группировки, противоположные и враждебные друг другу. Одна старается раскрыть тайну, посылая анонимные письма. Другая, наоборот, стремится, оставаясь невидимой и преследуя собственные цели, защитить себя.

Связующим звеном между ними мог быть только Раньери.

Частный сыщик что-то знал, Маркус был в этом уверен. Был убежден также, что рано или поздно обнаружится связь с Джеремией Смитом и исчезновением Лары.

Тут действовали странные, темные силы. В данный момент Маркус чувствовал себя пешкой в чьих-то руках, полностью во власти событий. Ему нужно было определиться, взять на себя какую-то роль, а поэтому необходимо было встретиться с Раньери.

Он решил, что с него достаточно трупного смрада. Перед тем как уйти, он, по давнему обыкновению, хотел перекреститься, но передумал. Возможно, мертвецы того не заслуживали.

* * *

Раньери вызвали в заброшенный цех анонимным посланием. Он отправился туда этим утром и увидел трупы. Потом вернулся в офис, чтобы уничтожить записку. Вслед за тем выбежал бегом, прихватив что-то хранившееся в сейфе.

Маркус не переставая прокручивал в уме эту последовательность событий. Но чувствовал при этом, что ему недостает какой-то существенной связки.

Тем временем снова начался дождь. Маркус вышел из ангара и зашагал по грунтовой площадке. Глядя себе под ноги, стараясь не испачкаться в этом болоте, он разглядел деталь, которую раньше не заметил.

По грунту расплывалось темное пятно, чуть поодаль виднелось другое. Похожие на то пятно, которое он видел утром у дома, где располагался офис Раньери, на асфальте, на том месте, где сыщик припарковал свой зеленый «субару».

Если пятна не смыло дождем, значит они оставлены маслянистым веществом. Маркус нагнулся, чтобы убедиться в этом: в самом деле, тормозная жидкость.

Очевидно, машина стояла и перед заброшенным заводом. Но это он уже заключил из того обстоятельства, что автомобиль был весь в грязи. Вначале Маркус решил, что два эти факта связаны, что Раньери одновременно повредил и испачкал машину. Но, оглядевшись, не увидел ни рытвин, ни торчащих булыжников, которые могли бы причинить такой вред. Значит, это случилось раньше и в другом месте.

А где был Раньери до того, как приехал сюда?

Маркус поднес руку к шраму на виске. В голове стучало, вот-вот опять начнется мигрень. Нужно принять обезболивающее, что-нибудь поесть. Он, кажется, зашел в тупик и теперь должен найти способ оттуда выбраться. Завидев автобус, подходящий к остановке, ускорил шаг, чтобы успеть на него. Вскочил в последний момент, уселся на одно из задних мест, рядом с пожилой дамой, которая везла сумки с покупками: та воззрилась на синяк под глазом и рассеченную губу, результат нападения Раффаэле Альтьери. Маркус, однако, и не взглянул на нее, скрестил руки на груди и вытянул ноги под расположенное впереди сиденье. Закрыл глаза, стараясь отрешиться от ударов молота, раздававшихся в голове. Провалился в неглубокий сон. Голоса, звучавшие вокруг, и разнообразные шумы позволяли пребывать в полудреме, а главное, не давали видеть сны. Сколько раз он садился в такой вот автобус или в вагон метро и засыпал там? Ездил туда и обратно, от кольца до кольца, без цели, чтобы отдохнуть и при этом избежать сновидения, в котором он умирает вместе с Девоком. Размеренный ход автобуса ли, метро убаюкивал его. Ему казалось, будто невидимая сила его поддерживает. И он чувствовал себя в безопасности.

Он открыл глаза потому, что уже несколько минут не ощущал приятного колыхания, а пассажиры вокруг взволнованно гомонили.

В самом деле, автобус остановился, и кто-то сетовал на то, что теряет время, стоя в пробке. Маркус выглянул в окошко, стараясь понять, где находится. Он узнал одинаковые дома вдоль объездной дороги. Поднялся с места и стал пробираться вперед. Водитель не выключил мотор, но сидел сложа руки.

– Что случилось? – спросил Маркус.

– Авария, – ответил водитель, не вдаваясь в подробности. – Сдается мне, мы тут долго проторчим.

Маркус оглядел машины, ехавшие впереди. Они двигались медленно, одна за другой сворачивая на обочину и объезжая место аварии, в которую, по-видимому, попало несколько автомобилей.

Автобус двигался рывками. Когда наконец подошла его очередь, дорожный полицейский жезлом дал знак поторапливаться. Водитель свернул на обочину. Маркус стоял рядом, когда они проезжали мимо груды покореженного, обгоревшего железа. Пожарные уже почти потушили пламя.

Зеленый «субару» Раньери Маркус узнал по части капота, которую пощадил огонь. Тело водителя внутри было прикрыто простыней.

Маркус понял, почему автомобиль сыщика оставлял повсюду масляные пятна. Он ошибался: не было никакой связи с местом, куда Раньери ездил прежде и где повредил машину. Речь, по-видимому, шла о тормозной жидкости: кто-то вывел из строя тормоза.

Авария не могла произойти случайно.

17:07

Песня предназначалась ей. Недвусмысленное послание. Оставь все как есть. Брось расследование. Так будет лучше для тебя. Или – наоборот.

Ищи меня.

Струи воды из душа хлестали по затылку. Сандра стояла неподвижно, закрыв глаза, упершись ладонями в стенку. В голове у нее то звучала мелодияCheek to cheek, то раздавались последние слова Давида, записанные на диктофон.

«Погодите! Погодите! Погодите!»

Сандра решила, что не будет плакать, пока не кончится эта история. Было страшно, но отступать она не собиралась. Теперь она знала.

Кто-то виновен в гибели ее мужа.

Для истерзанного сердца вдовы это открытие обернулось иллюзией, будто можно поправить непоправимое. Мысль о том, что она в состоянии что-то сделать, хотя бы частично восстановить абсурдно, несправедливо утраченное, странным образом утешала ее.

Она сняла номер в скромном однозвездочном отеле неподалеку от вокзала Термини, где в основном останавливались группы паломников, которые приезжали, чтобы посетить святые для христиан места.

Здесь остановился Давид, когда приехал в Рим. Сандра попросила тот же номер, который, к счастью, оказался свободен. Чтобы провести собственное расследование, ей было необходимо воссоздать вокруг себя те же условия, в которых действовал он.

Но почему, обнаружив запись, она сразу не отправилась в полицию и не рассказала о том, что произошло? Не то чтобы она не доверяла коллегам, ничего подобного. Был убит муж сотрудницы полиции, делу быстро дали бы ход. То был неписаный закон, определенный кодекс чести. По крайней мере, она могла бы переговорить с Де Микелисом. Сандра твердила себе, что хочет собрать побольше доказательств, чтобы облегчить коллегам работу. Но истинный мотив заключался в ином. Хотя Сандра не желала себе в этом признаваться.

Она вышла из душа, завернувшись в махровую простыню. Мокрая, вернулась в комнату, положила чемодан на постель и стала выкладывать вещи, пока не нашла то, что положила на самое дно.

Свой табельный пистолет. Проверила затвор и предохранитель, положила оружие на тумбочку. С этого момента она всегда будет носить его с собой.

Она надела трусики и начала устраиваться. Сняла маленький телевизор с полки, поставила туда радиопередатчик, положила записную книжку Давида с теми странными адресами и диктофон. Скотчем прилепила на стену пять проявленных ею фотографий, сделанные «лейкой». Первая изображала леса недостроенного дома, ее Сандра уже использовала. Потом шла совершенно темная, но и ее Сандра решила сохранить. Дальше – мужчина со шрамом на виске. Фрагмент картины и, наконец, изображение мужа, голого по пояс: он приветственно махал рукой и в то же время фотографировал себя в зеркале.

Сандра повернулась к ванной. Эта последняя фотография была сделана именно там.

На первый взгляд – очередная шутка, типичная для Давида: ведь послал же он с Борнео кадр, изображавший, как он и его спутники едят на обед жареную анаконду, а из Австралии – как он стоит посреди болота, весь покрытый пиявками.

Но в отличие от тех, прошлых фотографий здесь Давид не улыбался.

Значит, то, что сперва показалось ей грустным приветствием призрака, таило в себе какое-то другое послание, предназначенное для нее. Может, стоит поискать в комнате: вдруг Давид спрятал что-то здесь в надежде, что она найдет.

Сандра приступила к обыску. Сдвинула мебель, заглянула под кровать, порылась в шкафу. Тщательно прощупала матрас и подушки. Сняла корпус с телефона и телевизора, заглянула внутрь. Осмотрела плитки пола и плинтус. Напоследок внимательно оглядела ванную.

Кроме свидетельств небрежной уборки, не обнаружила ничего.

Прошло пять месяцев, может быть, что-то переставили или вынесли. В который раз Сандра прокляла себя за то, что столько медлила, что не осмотрела раньше сумки Давида.

Сидя на полу, все еще не одетая, Сандра начала зябнуть. Сдернула с постели выцветшее покрывало, завернулась в него и продолжала сидеть, стараясь не поддаваться унынию и сохранять здравый рассудок. Вдруг завибрировал мобильник.

– Значит, вы последовали моему совету, агент Вега?

Она не сразу узнала этот немецкий акцент, этот раздражающий тон.

– Шалбер, только вас и не хватало.

– Багаж вашего мужа все еще на складе вещдоков или я могу взглянуть на него?

– Если ведется расследование, подайте запрос на имя судьи.

– Вы не хуже меня знаете, что в любой стране Интерпол может только сотрудничать с официальными силами правопорядка. Мне бы не хотелось причинять беспокойство вашим коллегам, да и вас ставить в неловкое положение.

– Мне скрывать нечего.

Этот человек неизменно действовал ей на нервы.

– Где вы сейчас, Сандра? Я могу называть вас Сандрой, правда?

– Нет, и это не ваше дело.

– Я в Милане. Мы можем где-нибудь выпить кофе или что-то другое, по вашему выбору.

Ни в коем случае нельзя было дать ему понять, что она в Риме.

– Почему бы и нет. Завтра днем, например? По крайней мере, проясним это дело.

Шалбер расхохотался:

– Думаю, мы легко договоримся.

– Не обольщайтесь. Мне не нравится ваш образ действий.

– Полагаю, вы попросили кого-то из ваших начальников собрать информацию обо мне.

Сандра промолчала.

– Вы поступили правильно. Ваш начальник скажет вам, что я не из тех, кто легко сдается.

В последней фразе прозвучала угроза. Но Сандра не даст себя запугать.

– Скажите, Шалбер, как вы оказались в Интерполе?

– Работал в полиции в Вене. Убойный отдел, антитеррористический, по борьбе с наркотиками: всего понемногу. Меня заметили и пригласили в Интерпол.

– А там вы чем занимаетесь?

Шалбер выдержал паузу, шутливый тон испарился.

– Я занимаюсь лгунами.

Сандра покачала головой, заинтересованная:

– Знаете что? Мне давно уже следовало скинуть ваш звонок, но мне любопытно, что вы еще скажете.

– Я вам расскажу одну историю.

– Если это так уж необходимо.

– В Вене у меня был один коллега. Мы расследовали деятельность банды контрабандистов из Восточной Европы, но он имел дурную привычку не делиться информацией, поскольку жаждал сделать карьеру. Он взял отпуск на неделю и сказал мне, что поедет с женой в круиз. А на самом деле внедрился в среду преступников, но его разоблачили. Его пытали три дня и три ночи, ведь его никто не искал, а потом убили. Если бы он доверился другу, то, возможно, остался бы жив.

– Недурная байка. Готова поспорить, что вы ее рассказываете каждый раз, когда хотите произвести впечатление на девушку, – произнесла Сандра с сарказмом.

– Задумайтесь над этим, ведь нам всем кто-нибудь нужен. Значит, договорились на завтра насчет кофе.

Он отключился. Сандра спросила себя, что хотел сказать Шалбер последней репликой. Единственного человека, который был ей нужен, больше нет. А Давид? Кто был нужен ему? Уверена ли она, что именно ей предназначались подсказки, которые муж рассеял там и сям, прежде чем уйти навсегда?

Когда Давид был жив, он держал жену в неведении по поводу расследования, которое проводил, ни словом не обмолвился о том, что рискует. Но был ли он один в Риме? На мобильнике Давида не высветилось никаких неизвестных номеров, ни среди входящих звонков, ни среди исходящих. На первый взгляд казалось, будто он ни с кем не поддерживал связь. А если он все-таки получил от кого-то помощь?

Эта мысль обрела конкретность, когда взгляд Сандры упал на радиопередатчик. Она уже задавалась вопросом, зачем он Давиду. А если он был нужен для связи с кем-то?

Сандра поднялась, подошла к полке. Взяла передатчик, взглянула на него другими глазами. Он был настроен на частоту 81. Может, стоило включить его, вдруг кто-нибудь выйдет на связь.

Сандра повернула ручку, увеличила громкость. Вряд ли она ожидала что-то услышать. Поставила аппарат на полку и повернулась к чемодану, выбрать одежду.

В этот момент началась передача.

Холодный, монотонный женский голос сообщал, что на Номентанской дороге торговцы наркотиками затеяли разборку. Патрульным машинам, находящимся поблизости, предписано направиться туда.

Сандра обернулась, уставилась на радио. Передатчик был настроен на частоту, которую использует оперативный центр римской полиции для связи с патрулями.

Теперь она поняла, откуда взялись адреса в записной книжке Давида.

19:47

Маркус вернулся в мансарду на улице Деи Серпенти. Не зажигая свет и не снимая плаща, свернулся клубком на постели, зажал руки между колен. Усталость после бессонной ночи давала о себе знать, появились признаки подступающей мигрени.

Гибель частного сыщика затормозила расследование. Столько трудов, и все насмарку.

Что же Раньери сегодня утром унес из сейфа?

Что бы то ни было, оно наверняка сгорело вместе с «субару». Поэтому Маркус вынул из кармана папку с документами по делус. г. 796–74–8. Она ему больше не нужна. Маркус швырнул папку, и листы рассыпались по полу. Лунный свет упал на лица тех, кто был замешан в убийстве, которое произошло почти двадцать лет назад. Слишком давний срок, чтобы докопаться до истины, подумал он. Ему хватило бы и правды вместо правосудия. Но теперь все нужно начинать сначала. Лара для него приоритет.

Валерия Альтьери глядела на него с газетной вырезки. Элегантно одетая, улыбалась с фотографии, сделанной на Новый год. Светлые волосы, платье как нельзя лучше подчеркивает фигуру. Взгляд, обладающий ни с чем не сравнимым магнетизмом.

За такую красоту она заплатила жизнью.

Не будь она столь блистательной, ее жизнь и смерть, наверное, никого бы не интересовали.

Маркус невольно задумался о причинах, по которым убийцы выбрали именно ее. Как и Лару, которую из каких-то темных побуждений выделил Джеремия Смит.

До этого момента Маркус думал о Валерии как о матери Раффаэле. Увидев кровавые следы детских ножек на белом паласе спальни, он уже не в состоянии был сосредоточиться только на ней.

Всегда существует причина, по которой мы привлекаем внимание людей, сказал он себе. С ним такого не случится, он невидим. Но красавица Валерия была на виду.

Надпись «EVIL», выведенная на стене за изголовьем кровати. Многочисленные удары ножом, нанесенные жертвам. Убийство, совершенное в стенах дома. Все, чтобы привлечь внимание. Преступление наделало шуму не только потому, что коснулось дамы из высшего света и ее столь же известного любовника. Но также из-за способа, какой избрали убийцы.

Сцену как будто нарочно приготовили для скандальной хроники, хотя ни один папарацци не увековечил ее.

Спектакль ужаса.

Маркус сел на постели. Какая-то мысль зрела у него в мозгу.Аномалии.Он включил свет и подобрал с пола сведения о Валерии Альтьери. Звучная фамилия принадлежала мужу, в девичестве она звалась попросту Кольметти: не вполне подходящее имя, чтобы проложить себе путь в элиту. Она происходила из мелких буржуа, ее отец был служащим. Поступила в институт, но истинным ее талантом была красота. Природная склонность кружить мужчинам голову. В двадцать лет попробовала пробиться в киноактрисы, но ей удалось лишь несколько раз сняться в массовке. Маркус мог себе вообразить, сколько кинодеятелей пытались затащить ее в постель, обещая заметную роль. Возможно, вначале Валерия соглашалась. Сколько двусмысленных комплиментов, сколько отвратительных касаний, сколько совокуплений без малейшего удовольствия должна была она вынести ради того, чтобы сбылась ее мечта?

И вот однажды в ее жизнь входит Гвидо Альтьери. Красивый юноша, старше ее на несколько лет. Из известной, уважаемой семьи. Адвокат с хорошим будущим. Валерия знала, что не способна любить кого-то одного исключительной, верной любовью. Гвидо в глубине души тоже сознавал, что эта женщина никогда не будет никому принадлежать – самовлюбленная, она считала себя слишком красивой для одного-единственного мужчины, – и все же сделал ей предложение.

Отсюда все и началось, сказал себе Маркус, вставая с постели, чтобы найти ручку и бумагу для записей. Брак был только началом, первым звеном в цепи событий, на первый взгляд счастливых и завидных, которые, однако, неизбежно привели к кровавой расправе в спальне.

Маркус нашел блокнот. На первой странице изобразил символ треугольника. На второй написал слово «EVIL».

Валерию Альтьери вожделели все мужчины, но никто, по сути, так ее и не заполучил. Желание, когда оно выходит из-под контроля, заставляет нас совершать поступки, на которые, по нашему глубокому убеждению, мы не способны. Растлевает, изнуряет, а иногда толкает на убийство. Особенно когда вожделение преображается настолько, что становится опасным.

Наваждение, с полной убежденностью подумал Маркус, – вот что мучило Раффаэле Альтьери.

Если юношу преследовала мысль о матери, которую он едва знал, возможно, кто-то другой испытывал сходное наваждение. И какое решение единственно приходит на ум в подобных случаях? Маркус боялся ответа. Но все же произнес вполголоса одно-единственное слово:

«Истребить».

Уничтожить объект наваждения, сделать так, чтобы он больше не доставлял страданий. И удостовериться, что это навсегда. Чтобы добиться такой цели, в некоторых случаях недостаточно даже и смерти.

Маркус вырвал из блокнота листки с символом и надписью. Подержал их в руках, переводя взгляд с одного на другой, пытаясь отыскать ключ к тайне.

Он почувствовал за своей спиной, как кто-то сверлит его пристальным взглядом. Повернулся и увидел, кто наблюдает за ним. Его отражение в оконном стекле. Но человек, ненавидевший зеркала, на этот раз не двинулся с места.

Он прочел надпись, отразившуюся в стекле, – «EVIL», зло, – но справа налево.

Спектакль ужаса, повторил он. И понял, что женский крик, который донесся из офиса Раньери, не был слуховой галлюцинацией. Он в самом деле звучал.

* * *

Обширная вилла из красного кирпича утопала в зелени и тиши престижного района Олджата. Ее окружал роскошный сад с английской лужайкой и бассейном. В двухэтажном доме горел свет.

Маркус прошел по дорожке. Ворота подобных жилищ открывались перед немногими избранными. Но он проник без всякого труда. Не включилась сигнализация, не прибежал охранник. Это могло означать только одно.

На вилле ждали гостей.

Стеклянная дверь была открыта. Маркус переступил порог и оказался в элегантной гостиной. Ни голоса, ни малейшего шума. Справа виднелась лестница. Маркус стал подниматься. Дальше свет был везде выключен, только в глубине коридора можно было различить блики огня. Маркус пошел на это пламя, уверенный, что в конце пути обретет то, что искал.

Хозяин сидел в кабинете, развалившись в кожаном кресле, спиной к двери, с бокалом коньяка в руке. Рядом – разожженный камин. А напротив, точно как в офисе Раньери, – нелепое сочетание плазменного телевизора и старого кассетного видеомагнитофона.

Человек в кресле понял, что к нему пришли.

– Я отпустил всех. В доме больше никого нет. – Адвокат Гвидо Альтьери встречал свою судьбу самым прагматическим образом. – Сколько вы хотите?

– Мне не нужны деньги.

Адвокат хотел было обернуться:

– Кто вы?

Маркус остановил его:

– Если вас не затруднит, оставайтесь так: я бы предпочел, чтобы вы не видели моего лица.

Альтьери подчинился:

– Вы не хотите назвать себя, и вы пришли не за деньгами. Тогда что вас привело в мой дом?

– Я хочу понять.

– Раз вы явились сюда, вы уже все знаете.

– Не все. Вы намерены мне помочь?

– Зачем?

– Затем, что, кроме вашей собственной, вы еще можете спасти невинную душу.

– Слушаю вас.

– Вы тоже получили анонимное послание, так ведь? Раньери погиб, двое наемных убийц застрелены, их тела сожжены. И теперь вы задаетесь вопросом, не я ли отправлял все эти записки.

– В той, которую получил я, сообщалось, что нынче вечером мне нанесут визит.

– Я не писал ее, и я здесь не для того, чтобы причинить вам вред.

Хрустальный бокал в руке Альтьери весь искрился, отражая пламя.

Маркус помолчал, потом перешел к делу:

– Когда происходит убийство неверной жены, первым подозреваемым всегда становится муж. – Он процитировал давешние слова Клементе, хотя тогда такой мотив показался ему слишком элементарным. – Преступление совершается накануне религиозного праздника, в ночь новолуния… Сплошные совпадения. – Люди временами легко поддаются суеверию, подумал он. И чтобы заполнить пустоту, заглушить сомнение, готовы поверить во что угодно. – Но это никакой не ритуал, и не было никакой секты. Надпись над изголовьем «EVIL» означала не угрозу, но обещание… Если прочитать ее наоборот, получится LIVE, «живи». Может, шутка, а может, и нет… Послание, которое должны были доставить в Лондон, где находились вы: работа выполнена, как оговорено, можете возвращаться домой… Знак на паласе, эзотерический треугольник, – никакой не символ. Что-то установили в луже крови рядом с постелью, а затем переставили на другую сторону. Все очень просто. Существо с тремя лапами и одним-единственным глазом. Видеокамера на штативе и две точки обзора.

Маркус снова вспомнил крик женщины, который донесся из офиса Раньери. То не была звуковая галлюцинация. То была Валерия Альтьери. Частный сыщик хранил видеокассету у себя в сейфе и просматривал ее перед тем, как унести с собой в кожаной сумке.

– Раньери организовал убийство, вы всего лишь его наняли. Но, получив анонимную записку, увидев трупы, сыщик убедился: кто-то знает правду. Он чувствовал, что за ним следят, боялся, что его окончательно припрут к стенке. Если кто-то выследил наемных убийц через добрых два десятка лет, он мог найти способ подменить кассету в сейфе, и Раньери, перед тем как унести ее, проверил, та ли на ней запись… Скажите, адвокат: сыщик хранил копию или оригинал?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что та кассета сгорела вместе с автомобилем Раньери. А без нее правосудие никогда не восторжествует.

– Грустное стечение обстоятельств, – заметил Альтьери саркастически.

Маркус снова взглянул на видеомагнитофон, стоящий под плазменным телевизором:

– Видеофильм сделали по вашему заказу, не так ли? Вы не могли удовлетвориться смертью жены. Нет, вам нужно было это видеть. Даже рискуя выставить себя на посмешище: муж уехал за границу, а жена обманывает его под семейным кровом, в супружеской постели. Пусть себе смеются, пусть развлекаются – ведь вы в конечном итоге отомстили.

– Вы никак не можете понять.

– Зато могу поразить вас. Для вас Валерия была наваждением. Развода было бы недостаточно. Вам бы не удалось ее забыть.

– Она была из тех женщин, которые сводят с ума. Некоторых мужчин притягивают подобные создания. Хотя с самого начала ясно, что, связавшись с такой, погубишь себя. Вся их нежность, вся любовь – притворство, объедки с чужого стола. И в какой-то момент понимаешь, что еще можешь спастись, жениться на женщине, которая тебя полюбит по-настоящему, завести детей, семью. Но в тот момент нужно сделать выбор: или ты, или она.

– Зачем вам понадобился эффект присутствия?

– Чтобы поверить, будто я сам убил ее. Вот что я хотел испытать.

Чтобы она не возвращалась эхом приятных воспоминаний или горестным сожалением, подумал Маркус.

– И вот, время от времени, оставаясь один в доме, как сейчас, вы садились в это красивое кресло, наливали в бокал коньяка и ставили кассету.

– От наваждения трудно отделаться.

– И всякий раз, просматривая кассету, что вы испытывали? Наслаждение?

Гвидо Альтьери потупил взгляд:

– Всякий раз я жалел… что не убил ее сам.

Маркус покачал головой, он испытывал гнев, и это не нравилось ему.

– Раньери нанял исполнителей, возможно случайных людей из преступного мира. Надпись кровью – работа дилетантов, но с тем символом на паласе вам повезло. Просчет, благодаря которому можно было бы обнаружить наличие видеокамеры, неожиданно сыграл вам на руку, запутав следствие. – Маркусу стало смешно: ведь и сам он подумывал о сатанизме, в то время как в действительности дело оказалось куда более тривиальным.

– Но вы-то все поняли.

– Собаки не различают цветов, вы знали об этом?

– Конечно знал, но какая тут связь?

– Собака не может увидеть радугу. И никто никогда не объяснит ей, что такое цвета. Но вы, как и я, знаете, что существуют красный, желтый или голубой. Кто сказал, что у людей не так? Вдруг есть вещи, которые существуют, хотя мы и не можем видеть их? Например, зло. Мы познаем, что оно есть, когда оно проявляется, когда уже слишком поздно.

– Вы способны познать зло?

– Я способен познать людей. И различить знаки.

– Какие знаки?

– Босые ножки, идущие по крови…

– Раффаэле не должен был остаться в доме той ночью. – Альтьери досадливо поморщился. – Его должны были отправить к матери Валерии, но та заболела. Я не знал.

– Но он остался в доме. На целых двое суток. Совсем один.

Адвокат умолк, и Маркус понял, что правда причиняет тому боль. Хорошо, что этот человек хоть частично может испытывать чувство, по-человечески узнаваемое.

– Все эти годы задачей Раньери было направлять по ложному следу вашего сына, который упорно пытался найти убийц матери. Но в какой-то момент Раффаэле стал получать странные анонимные записки, которые обещали привести его к правде. – Одна из записок привела его ко мне, сказал себе Маркус, хотя и не знал пока, каким образом он оказался замешан в этой истории. – Прежде всего ваш сын отказался от услуг сыщика. Неделю назад ему удалось найти убийц, он заманил их в заброшенное заводское помещение и прикончил. Должно быть, расправился и с Раньери, испортив его машину. Так что это он идет сюда. Я просто пришел первым.

– Но если не вы, то кто затеял все это?

– Я не знаю, но двадцать четыре часа тому назад серийный убийца по имени Джеремия Смит был найден умирающим с надписью на груди:Убей меня. В бригаде скорой помощи, которая приехала по вызову, находилась сестра одной из его жертв. Она могла сама свершить правосудие. Полагаю, что Раффаэле была предоставлена та же возможность.

– Почему вы так заинтересованы в том, чтобы спасти мне жизнь?

– Не только вам. Тот серийный убийца похитил студентку по имени Лара. Он где-то ее заточил, но впал в кому и не может сказать где.

– Это она – невинная душа, о которой вы говорили?

– Если я найду тех, кто все это подстроил, то еще смогу ее спасти.

Адвокат Альтьери поднес к губам бокал с коньяком.

– Не знаю, чем вам помочь.

– Раффаэле скоро будет здесь, возможно, чтобы отомстить. Позовите полицию, сознайтесь. Я подожду вашего сына и попробую убедить его поговорить со мной. Вероятно, он знает что-то такое, что может оказаться мне полезным.

– Я должен во всем признаться полиции? – Было очевидно, судя по насмешливому тону, что он не имеет ни малейшего намерения так поступить. – Кто вы такой? Как я могу вам доверять, если не знаю, кто вы?

Маркус хотел было ответить. Если это единственный способ, можно нарушить правило. Он уже собирался назвать себя, когда прогремел выстрел. Маркус обернулся. За его спиной стоял Раффаэле с пистолетом в руке. Юноша целился в кресло, где сидел его отец. Пуля пробила кожу и набивку. Альтьери повалился вперед, выронив бокал с коньяком.

Маркус хотел было спросить у парня, зачем он выстрелил, но и сам понял, что Раффаэле предпочел месть правосудию.

– Спасибо, что заставили его заговорить, – сказал он.

До Маркуса дошло, какую роль сыграл он в этом деле. Для чего кто-то свел их вместе в квартире Лары.

Он должен был предоставить юноше недостающую деталь: признание отца.

Маркус собрался уже расспросить его, надеясь выяснить связь между делом двадцатилетней давности, Джеремией Смитом и исчезновением Лары. Но, не успев заговорить, расслышал звук, доносившийся издалека. Раффаэле улыбнулся. То были полицейские сирены. Он сам вызвал полицию и не двинулся с места. На этот раз правосудие свершится. Даже и в этом он не хотел быть похожим на отца.

Маркус знал, что у него в запасе лишь несколько минут. Оставалось много вопросов, но нужно было уходить. Нельзя, чтобы его здесь застали.

Никто не должен знать, что он существует.

20:35

Сложив в сумку все, что могло понадобиться, Сандра вышла из отеля и поймала такси неподалеку от улицы Джолитти. Назвала водителю адрес, расположилась на заднем сиденье и в очередной раз прошлась по всем пунктам выработанного плана. Она сильно рисковала. Если обнаружится ее истинная цель, ее наверняка отстранят от работы.

Такси проехало через площадь Республики и свернуло на улицу Национале. Сандра плохо знала Рим. Для нее, рожденной и выросшей на севере, этот город был неизвестной величиной, заключал в себе загадку. Казался, наверное, слишком красивым. Вроде Венеции, которую, похоже, населяют одни туристы. Трудно вообразить, будто кто-то в самом деле живет в подобных местах. Работает, ходит по магазинам, водит детей в школу, а не изумляется день за днем окружающему великолепию.

Такси свернуло на улицу Сан-Витале. Сандра вышла перед зданием квестуры.

Все будет хорошо, подбадривала она себя.

На пропускном пункте показала удостоверение и спросила, можно ли переговорить с равным по званию служащим архива. Охранник пропустил ее в зал ожидания и стал звонить по телефону. Через несколько минут к ней вышел рыжеволосый коллега, без пиджака и с набитым ртом.

– Что я могу сделать для вас, агент Вега? – прошамкал он, не переставая жевать. Судя по крошкам на рубахе, бутерброд.

Сандра изобразила самую примирительную улыбку, на какую была способна:

– Знаю, что уже поздно: мой начальник меня отправил в Рим сегодня, после обеда. Я должна была бы вас предупредить, но времени не хватило.

Рыжий коллега закивал, проявляя некоторый интерес:

– Хорошо, но в чем все-таки дело?

– Я провожу исследование.

– По какому-то конкретному делу или…

– Сбор статистических данных о частотности насильственных преступлений в разных социальных слоях и об успешности действий полиции, в особенности – сравнение этих данных по Милану и Риму, – произнесла она на одном дыхании.

Коллега наморщил лоб. С одной стороны, он девице вовсе не завидовал: такие поручения обычно либо давались в качестве наказания, либо говорили о том, что начальник сильно не любит подчиненного и откровенно его притесняет. С другой стороны, он никак не мог понять, какой во всем этом смысл.

– Но кому это интересно?

– Не знаю, но, кажется, комиссар через несколько дней должен участвовать в каком-то совещании. Наверное, это нужно ему для доклада.

Полицейский начал догадываться, что морока затянется надолго. А он не имел ни малейшего желания портить себе спокойную вечернюю смену таким геморроем. Сандра прочла это на его лице.

– Можно взглянуть на ваше служебное поручение, агент Вега? – Коллега произнес это повелительным, бюрократическим тоном, явно собираясь отказать.

Но Сандра и это предвидела. Она придвинулась ближе и заговорила доверительным шепотом:

– Послушай, коллега, между нами говоря, мне вовсе не улыбается просидеть всю ночь в архиве только ради того, чтобы этот кусок дерьма, мой начальник инспектор Де Микелис, остался доволен. – Сандре было ужасно стыдно, что она обрисовала Де Микелиса такими черными красками, но при отсутствии служебного поручения было необходимо упомянуть начальника. – Сделаем так: я тебе оставлю список того, что нужно найти, а ты спокойно, не торопясь, выполнишь когда сможешь.

Сандра сунула ему в руки распечатку. На самом деле это был перечень достопримечательностей Рима, который ей вручили в гостинице. Она знала, что коллега, едва увидев, какой он длинный, сразу перестанет чинить препятствия.

Полицейский и впрямь вернул ей перечень:

– Погоди минутку. – Он тоже перешел на «ты». – Я даже не знаю, с чего начать. Насколько я понял, речь идет о крайне кропотливой работе. Думаю, ты ее выполнишь лучше.

– Но я не знаю, по какому принципу составлен ваш каталог, – перешла она в наступление.

– Нет проблем, я все тебе объясню, это очень просто.

Сандра картинно изобразила досаду, закатывая глаза и мотая головой:

– Хорошо, но мне нужно возвращаться в Милан завтра утром, в крайнем случае днем. Поэтому, если ты не против, я бы сразу и приступила.

– Ну разумеется, – согласился он, внезапно загоревшись желанием сотрудничать. И пропустил ее вперед.

* * *

Большой, богато украшенный фресками зал с высоким узорчатым потолком, шесть столов с компьютерами – вот и весь архив. Карточный каталог был полностью переведен в базу данных, которая хранилась на сервере, расположенном двумя этажами ниже, в подвале.

Дворец, в котором располагалась квестура, относился к девятнадцатому веку. Будто сидишь и работаешь внутри произведения искусства. Одно из преимуществ Рима, думала Сандра, когда позволяла себе оторвать взгляд от монитора.

Лишь она и сидела за одним из столов, остальные пустовали. Горела только настольная лампа, стоявшая рядом, и вокруг образовался приятный полумрак. Тишина стояла такая, что малейший звук эхом отдавался от стен. Снаружи тем временем опять доносились раскаты грома: приближалась очередная гроза.

Сандра сосредоточилась на мониторе, который мерцал перед ней. Рыжий коллега за несколько минут объяснил ей, как войти в базу данных. Установив временную систему защиты, он испарился.

Сандра вынула из сумки старую записную книжку Давида в кожаной обложке. Муж провел в Риме три недели, и на страничках, относящихся к тому периоду, насчитывалось штук двадцать адресов, записанных, а потом перенесенных на план города. Для этого он пользовался радиопередатчиком, настроенным на полицейскую частоту. Всякий раз, когда оперативный центр отправлял патрульные машины на место преступления, Давид, по всей вероятности, тоже ехал туда.

Зачем? Что он искал?

Сандра пролистнула книжку до того места, где был обозначен первый адрес, и ввела его вместе с датой в поисковик. Через несколько секунд на экране появились данные.

«Улица Эроде Антико. Убийство женщины ее сожителем».

Сандра открыла файл и прочла выдержку из протокола. Речь шла о семейной ссоре, выродившейся в убийство. Мужчина, итальянец, зарезал свою подругу, перуанку, и сбежал. Дело не было закрыто. Не поняв, как Давида могла заинтересовать подобная история, Сандра решила набрать в поисковике новые адрес и дату.

«Улица Делл’Ассунционе. Ограбление и предумышленное убийство».

На пожилую женщину напали у нее дома. Воры связали ее, вставили кляп, и она задохнулась. Как Сандра ни старалась, ей не удавалось уловить связь между этим делом и происшествием на улице Эроде Антико. И места, и действующие лица отличались друг от друга, так же как и обстоятельства, приведшие к двум насильственным смертям. Она продолжила: адрес, дата.

«Корсо Триесте. Убийство в драке».

Произошло ночью на автобусной остановке. Двое иностранцев сцепились по пустяковому поводу. Потом один из них вытащил нож.

«А это при чем?» – спросила себя Сандра, вовсе обескураженная.

Ей так и не удалось найти связь между тремя эпизодами, да и между остальными, которые она анализировала, мало-помалу продолжая поиск. Везде имело место кровопролитие с одной или несколькими жертвами. Странная карта преступлений. Какие-то были раскрыты, какие-то еще нет.

Все они, однако, были задокументированы посредством круговой фотосъемки.

Ее ремеслом было осмыслять сцену преступления, основываясь на зрительных образах, поэтому у нее не так хорошо получалось изучать дела через письменные свидетельства. Она предпочитала видеть воочию, и, поскольку все файлы включали в себя фотографии, она решила сосредоточиться на снимках, сделанных коллегами-криминалистами.

Просмотреть их все оказалось непросто: на местах двадцати убийств были отсняты сотни фотографий. Сандра стала выводить их на монитор. Если не обозначить объект поиска, это займет несколько дней, а Давид не оставил никаких дальнейших указаний.

Черт тебя побери, Фред, к чему эти тайны? Разве трудно было написать письмо и все изложить в нем? Неужели это было сверх твоих сил, любимый?

Сандра разнервничалась, проголодалась, она не спала более суток и, с тех пор как вошла в квестуру, не отлучалась в туалет, хотя ей и хотелось. За один только день работник Интерпола подорвал доверие, какое питала она к мужу; она обнаружила, что Давид не погиб в результате несчастного случая, но был убит; убийца пытался ее запугать, преобразив песенку, с которой было связано самое прекрасное воспоминание в ее жизни, в зловещий похоронный марш.

Решительно, это слишком для одного дня.

На улице снова шел дождь. Сандра расслабилась, опустила голову на стол. Закрыла глаза и на какой-то миг перестала думать. Она чувствовала на себе груз огромной ответственности. Вершить правосудие всегда нелегко, вот почему она и выбрала такую работу. Но одно дело, когда ты – часть механизма, когда своими стараниями вносишь вклад в общее дело. Совсем другой разговор, когда результат зависит единственно от тебя.

Я не справлюсь, приуныла Сандра.

И тут завибрировал сотовый. Звук разнесся по пустому залу, заставив ее подпрыгнуть.

– Это Де Микелис. Я все узнал.

На мгновение ее охватил страх: неужели начальнику сообщили, что она неподобающим образом воспользовалась его именем и вообще находится здесь без официального разрешения.

– Я сейчас тебе все объясню, – заторопилась Сандра.

– Что?.. Нет, подожди, дай досказать. Я нашел картину!

В голосе инспектора звучала такая эйфория, что Сандра тотчас же успокоилась.

– Ребенок, который убегает в ужасе, – один из персонажей картины Караваджо «Мученичество святого Матфея».

Сандра надеялась, что в этом фрагменте что-то откроется ей. Она ожидала большего, но ей не хватило духу остудить энтузиазм Де Микелиса.

– Картина была написана между тысяча шестисотым и шестисот первым годом. Была заказана фреска, но художник предпочел масло и холст. Она составляет часть цикла, посвященного святому Матфею, вместе с «Призванием» и «Вдохновением». Все три картины находятся в Риме, в капелле Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези.

Все это никак ей не помогало, этого было недостаточно. Необходимо было узнать больше. Она открыла браузер и стала искать картину в «Гугле» среди прочих изображений.

Картина появилась на мониторе.

На ней изображалась сцена умерщвления святого Матфея. Палач глядит на него с ненавистью, занося меч. Святой опрокинулся на землю. Одной рукой он пытается остановить убийцу, а другая спокойно лежит вдоль тела, как будто Матфей принимает ожидающее его мученичество. Вокруг изображены другие персонажи, между ними и убегающий в ужасе мальчик.

– Любопытная деталь, – продолжил Де Микелис. – Среди зрителей Караваджо изобразил самого себя.

Сандра узнала автопортрет художника, наверху слева. Внезапно ее осенило.

Картина изображает сцену преступления.

– Де Микелис, я с тобой прощаюсь.

– Даже не расскажешь, как идут дела?

– Все хорошо, будь спокоен.

Инспектор что-то промычал себе под нос.

– Позвоню завтра. И – спасибо, ты настоящий друг.

Она нажала кнопку, не дожидаясь ответа. Дело слишком важное. Теперь она знала, что искать.

* * *

Процедура фотосъемки предполагает, что, кроме сцены преступления, следует увековечить и другое. Само место, где все произошло, и, в особенности если виновный еще не привлекался к суду, толпу зевак, которая обычно собирается вокруг полицейского ограждения. И правда, могло случиться так, что, затесавшись среди простых обывателей, сам автор преступного деяния приходит посмотреть, как продвигается расследование.

Правило, согласно которому убийца всегда возвращается на место преступления, иногда срабатывало. Многие были задержаны благодаря такому приему.

Сандра вывела на экран фотографии, относящиеся к двадцати преступлениям, сведения о которых Давид записал в свою книжицу, и сосредоточилась именно на снимках толпы, выискивая одно лицо среди сбежавшихся поглазеть. Кого-то, кто, как Караваджо на картине, скрывал свою личность среди скопления людей.

Она задержалась на убийстве проститутки: фотография зафиксировала момент, когда тело выловили из бассейна в квартале Всемирной выставки. Служащие похоронного бюро тащили ее на сушу. Скудная пестрая одежда женщины казалась еще более аляповатой рядом с мертвенно-серой патиной, уже покрывшей молодую плоть. На лице, как показалось Сандре, застыло выражение неловкости и стыда перед безжалостным дневным светом и любопытствующими взглядами кучки зрителей. Сандра могла вообразить их язвительные суждения. Сама напросилась. Избрала бы другую жизнь, не кончила бы вот так свои дни.

Потом Сандра увидела его. Мужчина стоял немного поодаль, на тротуаре, и взгляд его не выражал осуждения. Совершенно нейтральный, он был направлен в самый центр сцены, туда, где похоронщики поспешно готовились унести труп.

Сандра сразу узнала это лицо. Тот же человек был изображен на пятом снимке из «лейки». В темной одежде, со шрамом на виске.

Это ты, сукин сын? Это ты столкнул моего Давида в пустоту?

Сандра принялась просматривать другие снимки, рассчитывая снова его увидеть. И в самом деле, он появился еще три раза. Всегда в толпе, немного поодаль.

Давид надеялся обнаружить его в местах, где совершилось кровопролитие. Отсюда радиопередатчик, настроенный на полицейскую частоту, адреса в записной книжке и на карте города.

Что за расследование вел Давид по его поводу? Кто этот человек? Каким образом замешан в жестоких убийствах? И в смерти Давида?

Теперь Сандра знала, что ей делать: нужно найти его. Но где? Может, и ей прибегнуть к тому же методу: прослушивать по радио вызовы, передаваемые патрулям, и спешить на место преступления?

Вдруг она, сама не зная почему, задумалась над деталью, на которую раньше не обратила внимания. Эта деталь вроде бы и не касалась существа дела, но сомнение все-таки требовалось разрешить.

Давид сфотографировал не всю картину Караваджо, а только один фрагмент. Какой в этом смысл: если послание предназначено Сандре, зачем усложнять ей жизнь?

Сандра снова вызвала на экран изображение картины. Давид мог скачать файл из Интернета или сделать снимок с монитора. Но он, увековечив фрагмент с мальчиком, хотел сказать ей, что сам ходил на то место, где висит картина.

«Есть вещи, которые нужно видеть собственными глазами, Джинджер».

Она вспомнила, что говорил Де Микелис. Картина находилась в Риме, в церкви Сан-Луиджи деи Франчези.

23:39

Он впервые присутствовал вместе с Клементе на месте преступления именно в Риме, в квартале Всемирной выставки. Первой жертвой, которой он заглянул в глаза, была проститутка, выловленная из бассейна. С тех пор он повидал немало трупов, и у всех во взгляде имелось нечто общее. В нем таился вопрос.

Почему я?

У всех в глазах – то же самое потрясение, тот же ступор. Невозможность поверить и одновременно неосуществимое желание вернуться вспять, отмотать пленку, получить еще один шанс.

Маркус был уверен, что убитых изумляла не сама смерть, но молниеносная догадка о ее необратимости. Жертвы вовсе не думали: «Боже мой, я умираю»; нет, они взывали к Господу так: «Боже мой, я умираю и ничего не могу с этим поделать».

Может быть, эта мысль пришла и к нему, когда кто-то стрелял в него в Праге, в гостиничном номере. Испытал ли он страх или примиряющее ощущение неизбежности? Амнезия начала стирать все, что было, двигаясь вспять от этого последнего воспоминания. Первым образом, закрепившимся в его новой памяти, оказалось деревянное распятие, которое висело на белой стене напротив больничной койки. Маркус созерцал его целыми днями, гадая, что с ним самим теперь будет. Пуля не затронула участки мозга, отвечающие за речь и движение. Поэтому он был в состоянии говорить и ходить. Но он не знал, что сказать, куда пойти. Потом явилась улыбка Клементе. Молодое, чисто выбритое лицо, очень темные волосы, расчесанные на косой пробор, добрый взгляд.

– Я нашел тебя, Маркус, – были первые слова. Надежда – и имя.

Клементе не мог узнать его в лицо, он никогда раньше не видел Маркуса. Только Девок знал их всех, таковы правила. Клементе попросту прошел по следам Девока до самой Праги. Друг и учитель спас его, даже после смерти. Самая горькая новость из всех, какие Маркусу сообщили. Он совсем не помнил Девока, как, впрочем, и все остальное. Но теперь узнал, что Девок убит. Тут Маркус понял, что боль – единственное человеческое чувство, которому не обязательно быть привязанным к памяти. Сын всегда будет страдать, потеряв мать или отца, даже если это случилось до его рождения или он был еще слишком мал, чтобы осознавать, что такое смерть. Тому пример – Раффаэле Альтьери.

Память нужна нам только для счастья, подумал Маркус.

Клементе был с ним очень терпелив. Подождал, пока он придет в себя, потом привез в Рим. В последующие месяцы понемногу посвящал его в то немногое, что знал о его прошлом. Рассказал о том, что его родина – Аргентина. О его родителях, которые уже умерли. О причине, по которой он находился в Италии, и, наконец, о его задаче. Клементе не определял это как работу.

Тренировал его, точно так же, как Девок много лет назад. Это не составило труда, он должен был только усвоить, что определенные вещи в нем уже заложены, нужно вытащить их на поверхность.

«В этом твой талант», – твердил Клементе.

Иногда Маркус не хотел быть таким, каким был. Иногда он хотел быть как все. Но достаточно было взглянуть в зеркало, чтобы понять, насколько это неосуществимо, поэтому Маркус избегал зеркал. Шрам служил роковым напоминанием. Тот, кто пытался убить его, оставил этот сувенир на виске, ведь смерть – единственная вещь, о которой забыть невозможно. Каждый раз, глядя на жертву, Маркус осознавал, что сам побывал в таком положении. Он чувствовал, что подобен мертвым, обречен на то же одиночество.

Проститутка, выловленная из бассейна, была вроде зеркала, а зеркал Маркус пытался избегать.

Сцена сразу привела на память картину Караваджо «Смерть Пречистой Девы». Богоматерь на картине изображена бездыханной, ложе, на котором простерлось Ее тело, напоминает стол в морге. Вокруг Нее – ни религиозных символов, ни мистической ауры. В отличие от изображений, где Она обычно представала созданием то ли небесным, то ли земным, здесь Мария – мертвое тело, покинутое, бескровное, с раздутым животом. Говорили, будто художника вдохновил труп проститутки, выловленный из реки, поэтому заказчики отвергли картину.

Караваджо брал сцену повседневного ужаса и придавал ей священный смысл. Заставляя персонажей играть другие роли, превращал их в святых или в умирающих Дев.

Впервые приведя Маркуса в церковь Сан-Луиджи деи Франчези, Клементе велел ему вглядеться в «Мученичество святого Матфея». Потом предложил лишить эти фигуры какой бы то ни было сакральности, смотреть на них как на обычных людей, замешанных в преступлении.

– Что ты теперь видишь? – спросил Клементе.

– Убийство, – ответил Маркус.

То был первый урок. Тренировка для таких, как он, всегда начиналась с этой картины.

– Собаки не различают цветов, – заявил его новый учитель. – Зато мы их видим слишком много. Убери лишние, оставь только белый и черный. Добро и зло.

Но очень скоро Маркус понял, что он в состоянии видеть и другие оттенки. Тона, которые ни собакам, ни людям не дано воспринять. Вот в чем заключался его настоящий талант.

При этом воспоминании его внезапно охватила тоска. По чему он томился, Маркус и сам не знал. Но порой накатывали странные ощущения, без всякой причины.

Было поздно, но домой идти не хотелось. Не хотелось засыпать, чтобы снова столкнуться со сновидением, которое его возвращало назад, в Прагу, к тому моменту, когда его убили.

Потому что я умираю каждую ночь, сказал он себе.

Ему хотелось оставаться здесь, в этой церкви, которая стала его тайным прибежищем. Он часто возвращался сюда.

В тот вечер он там был не один. Кучка людей вместе с ним дожидалась, пока прекратится дождь. Только что закончился скрипичный концерт, но священники и сторожа не решались выставить на улицу немногочисленных слушателей, которые еще не разошлись. И музыканты взялись играть для них новые мелодии, помимо ожиданий продлевая приятный вечер. За стенами бушевала буря, но музыка противостояла громам, вселяя радость в сердца.

Маркус стоял в сторонке, как всегда. В Сан-Луиджи деи Франчези его особенно привлекал шедевр Караваджо.Мученичество святого Матфея. В этот раз он позволил себе взглянуть на картину глазами обычного человека. Из полумрака бокового придела заметил, что свет, озаряющий сцену, находится внутри картины. Он позавидовал таланту Караваджо – видеть свет там, где остальные видят полумрак. Совершенная противоположность тому, что умеет он.

Но, именно наслаждаясь этим прозрением, Маркус непроизвольно чуть скосил глаза налево.

Молодая женщина, насквозь промокшая, из глубины нефа наблюдала за ним.

В этот миг что-то в нем оборвалось. Кто-то впервые посягал на его анонимность, невидимость.

Маркус отвел глаза и поспешил к ризнице. Девушка двинулась следом. Он должен был от нее оторваться. Вспомнил, что с этой стороны есть другой выход. Ускорил шаг, но все-таки слышал, как скрипят по мрамору туфли на резиновой подошве: она продолжала преследование. Гром грянул прямо над его головой, заглушая прочие звуки. Чего может хотеть от него эта женщина? Маркус вошел в вестибюль, примыкающий к задней части церкви, увидел впереди дверь. Ринулся к ней, открыл, почти облачился в саван дождя, когда она заговорила.

– Стой.

Никаких криков. Наоборот, ровный, холодный тон.

Маркус остановился.

– Теперь повернись.

Он повиновался. Темноту рассеивал только слабый свет уличных фонарей, ближний находился у самого порога. Но этого мерцания было достаточно, чтобы различить пистолет в руке женщины.

– Ты меня знаешь? Знаешь, кто я такая?

Маркус задумался, перед тем как ответить.

– Нет.

– А моего мужа ты знал? – В ее словах не ощущалось гнева. – Это ты его убил? – В голосе прозвучало отчаяние. – Если ты что-то знаешь, говори. Иначе, клянусь, я убью тебя. – Она говорила искренне.

Маркус молчал. Стоял неподвижно, опустив руки. Глядел ей в глаза, но не испытывал страха. Скорее, сострадал.

Глаза женщины заблестели.

– Кто ты такой?

В эту минуту молния полыхнула совсем близко, предвещая раскат грома более сильный, чем предыдущие, – оглушительный. Фонари мигнули и погасли. Улица вместе с ризницей погрузились в темноту.

Но Маркус бежал не сразу.

– Я – священник.

Когда фонари зажглись снова, Сандра увидела, что он исчез.

Год назад. Город Мехико

Такси медленно продвигалось по улицам, которые в час пик были забиты транспортом. По радио передавали латиноамериканские мелодии, они смешивались с другими, звучащими из других машин, застрявших в пробке: окна во всех были открыты из-за жары. Результатом явилась невыносимая какофония, хотя охотник заметил, что каждый водитель все равно умудрялся слушать свой собственный мотив. Он попросил включить кондиционер, но ему ответили, что кондиционер сломан.

В городе Мехико стояла тридцатиградусная жара, и влажность к вечеру увеличивалась. Все это усугублялось облаком смога, накрывшим столицу. Потому охотник и не хотел здесь надолго задерживаться. Завершит работу и сразу уедет. Но несмотря на неудобства, мысль о том, что он добрался до места, будоражила.

Он должен был увидеть собственными глазами.

В Париже зверь ускользнул от него в последний момент, а потом, как и следовало предположить, запутал следы. Но в этом городе для охотника забрезжила надежда. Чтобы возобновить охоту, необходимо лучше понять, с кем имеешь дело.

Он вышел из такси у главного входа в приют Святой Лусии. Охотник поднял голову, оглядел шестиэтажное здание, ветхое, белого цвета. Хотя колониальная архитектура и радовала взгляд, решетки на окнах не оставляли сомнения в том, каково его назначение.

В конце-то концов, для того и служат психиатрические лечебницы, подумал он. Кто туда попадет, тому уже никогда не выбраться.

Доктор Флоринда Вальдес встретила его у стойки в приемной. Они обменялись несколькими посланиями по электронной почте; отправляя их, охотник в первый раз притворился доктором судебной психиатрии из Кембриджа.

– Приветствую вас, доктор Фостер, – улыбнулась Флоринда, протягивая ему руку.

– Добрый день, Флоринда… Разве мы не перешли на «ты»? – Охотник сразу понял, что сердце полноватой дамочки лет сорока легко завоюют изящные и любезные манеры доктора Фостера. Прежде всего потому, что она все еще искала себе мужа. Охотник со всем тщанием собрал о ней сведения, перед тем как начать переписку.

– Ну да… как тебе путешествие?

– Мне всегда хотелось побывать в Мексике.

– О, понимаю: я разработала великолепный маршрут для нашего уик-энда.

– Чудесно! – воскликнул он, изображая восторг. – Тогда нам лучше заняться делом, чтобы осталось больше времени на все прочее.

– О да, разумеется, – прощебетала она, ни о чем не подозревая. – Следуй за мной, вот сюда.

Охотник связался с Флориндой Вальдес после того, как наткнулся в YouTube на доклад, который она прочитала на конференции психиатров в Майами. Он вышел на Флоринду, исследуя расстройства личности. Такие подарки судьбы и заставляли верить, что в конце концов он достигнет цели и все лишения, вся самоотверженность окупятся сторицей.

Доклад Вальдес на конференции назывался «Случай девушки в зеркальном отражении».

– Естественно, мы никому не позволяем видеться с ней, – поспешила заявить Флоринда, пока они шли по больничным коридорам. Этим она дала понять, что ждет от коллеги какой-то ответной благодарности.

– Знаешь, научная любознательность взяла верх: я забросил в гостиницу чемодан и сразу понесся сюда. Тебя не слишком затруднит, если мы вместе вернемся туда, а потом пойдем ужинать?

– Конечно нет. – Флоринда покраснела, предвкушая, куда может завести ее этот вечер. Но никакого номера в гостинице у охотника не было. Его самолет улетал в восемь часов.

Ликование женщины резко контрастировало со стонами, которые доносились из палат. Пока они проходили мимо, охотнику несколько раз удалось заглянуть внутрь. Те, кто там обитал, больше не были людьми. С лицами белыми, как их облачение, обритые наголо из-за боязни вшей, под воздействием седативных препаратов, они бродили босые, натыкаясь друг на друга, будто обломки кораблекрушения, каждый со своим бременем тоски и дозой фармацевтического яда. Иные были привязаны кожаными ремнями к неопрятным койкам. Эти бились и истошно вопили. Либо лежали неподвижно и ждали смерти, которая немилосердно медлила. Там были старики, впавшие в детство, и дети, слишком быстро состарившиеся.

Пока охотник проходил по кругам ада, неведомое зло, которое отрезало этих людей от мира, проникало в него через их выпученные глаза.

Они пришли в отсек, который Вальдес назвала «особым отделением». То было совершенно изолированное крыло, где в каждой палате содержалось не более двух пациентов.

– Здесь у нас размещаются буйные, но также и наиболее интересные клинические случаи… Анхелина – из таких, – с гордостью прибавила доктор Вальдес.

Они подошли к железной двери, похожей на тюремную, и Флоринда знаком велела санитару открыть ее. Внутри было темно, слабый свет проникал через высоко расположенное окошко, и охотник не сразу различил тонкую, как соломинка, фигуру, скорчившуюся в углу между стеной и койкой. Девушке можно было дать не более двадцати лет. Черты лица, огрубевшие от страданий, еще хранили следы миловидности.

– Вот, это Анхелина, – объявила докторша с широким жестом, словно приглашая посмотреть на урода в площадном балагане.

Охотник шагнул вперед, ему не терпелось очутиться лицом к лицу с явлением, которое его сюда привело. Но пациентка, казалось, не замечала их присутствия.

– Ее обнаружили полицейские, ворвавшись в бордель одного селения поблизости от Тихуаны. Искали торговца наркотиками, а наткнулись на нее. Ее родители совершенно спились, и отец продал дочку торговцу живым товаром, когда ей едва исполнилось пять лет.

Должно быть, вначале она имела высокую цену, ее приберегали для клиентов, готовых дорого платить за свои маленькие слабости, подумал охотник.

– Она подросла и потеряла в цене, мужчины могли заполучить ее за несколько песо. В борделе ее держали для пьяных крестьян и для дальнобойщиков. Она могла иметь десятки сношений за день.

– Рабыня.

– Она никогда не покидала того места, всегда сидела взаперти. Одна из женщин присматривала за ней, обращалась с ней жестоко. Она не умеет говорить, сомневаюсь, что она вообще воспринимает окружающее. У нее что-то вроде кататонии.[11]

Словно создана для того, чтобы удовлетворять худшие инстинкты извращенцев, хотел было заметить охотник, но удержался. Он должен делать вид, будто проявляет чисто профессиональный интерес.

– Расскажи мне, как вы обнаружили этот ее… талант.

– Когда Анхелину привезли, мы ее поместили в одну палату с пожилой пациенткой. Мы решили поселить их вместе, потому что обе утратили связь с миром. Но и друг с дружкой они не общались.

Охотник отвел взгляд от девушки и посмотрел в глаза доктору Вальдес:

– И что случилось потом?

– Вначале у Анхелины появились странные двигательные симптомы. Все суставы утратили подвижность и стали болезненными, она ходила с трудом. Мы подумали, что у нее какая-то форма артрита. Но потом стали выпадать зубы.

– Зубы?

– И не только это, мы ее обследовали и обнаружили глубокое угнетение функций всех внутренних органов.

– И когда вы наконец поняли, что происходит?

Флоринда Вальдес нахмурилась:

– Когда у нее поседели волосы.

Охотник снова повернулся к пациентке. Насколько он мог различить, короткие густые волосы, выросшие на недавно обритой голове, были неоспоримо черными, цвета воронова крыла.

– Чтобы устранить симптомы, оказалось достаточно перевести ее из палаты, где находилась пожилая пациентка.

Охотник смотрел на девушку, пытаясь понять, таится ли еще что-то человеческое в глубине этих неподвижных глаз.

– Синдром хамелеона или зеркала, – заключил он.

Долгие годы Анхелина была вынуждена подчиняться мужчинам, которые ее насиловали. Служить предметом наслаждения, ничем иным. И она приспособилась. И в конце концов потеряла себя в этих бесконечных сношениях. Раз за разом, кусочек за кусочком у нее отнимали личность. В течение многих лет, когда она подвергалась насилию, малейшие ростки самоидентичности безжалостно вытаптывались. Вот бедняжка и заимствовала ее у людей, которые ее окружали.

– Здесь перед нами не случай расслоения личности и не душевнобольной, который мнит себя Наполеоном или английской королевой, как это рисуют в комиксах, – усмехнулась доктор Вальдес. – Субъекты, страдающие синдромом хамелеона, имеют тенденцию в совершенстве имитировать любого, кто находится перед ними. Рядом с врачом они становятся врачами, рядом с поваром будут утверждать, что умеют готовить. Если расспросить их о той или иной профессии, они ответят в общих чертах, но подобающим образом.

Охотник вспомнил пациента, который, беседуя с кардиологом, отождествлял себя с ним; когда врач, желая вывести больного на чистую воду, задал каверзный вопрос относительно диагноза при каком-то определенном сердечном симптоме, тот ответил, что не может сказать ничего конкретного без тщательного обследования в условиях стационара.

– Но Анхелина не просто подражает окружающим, – уточнила доктор Вальдес. – Когда девушка вступила в контакт с пожилой женщиной, в ее организме действительно начался процесс старения. Психическое состояние стало причиной реальных физических изменений.

Трансформистка,сказал себе охотник, знавший точное определение.

– Наблюдались ли другие проявления?

– Некоторые, но незначительные и длительностью в несколько минут. Такой синдром возникает из-за мозговой травмы или, как в случае Анхелины, из-за определенного шока, который приводит к тому же результату.

Охотник был потрясен, но, безусловно, и зачарован способностями девушки. Вот оно, неоспоримое доказательство, которое он искал, чтобы убедиться в том, что все это время он не обманывался. Теория, которую он вывел относительно зверя, теперь подтвердилась на практике.

Охотник знал, что всех серийных убийц толкает на преступление кризис самоидентификации: в момент убийства они видят свое отражение в жертве и узнают себя в этом зеркале – им больше не нужно притворяться. На время расправы монстр, обитающий в глубине, пробивается на поверхность, являет себя в чертах лица. Для человека, за которым он охотится, – для его зверя – все гораздо сложнее. Его истинная личность, собственная идентичность отсутствует, поэтому он должен раз за разом брать ее взаймы у кого-то другого. Единственный в своем роде экземпляр, редчайший случай в психиатрии.

Серийный убийца-трансформист.

Он не только подражал манере поведения того или иного человека: он преобразовывал себя. Поэтому никто, кроме него, охотника, не мог бы его опознать. Конечной целью, коренившейся в самой его природе, было не занять место какого-то человека, ностатьэтим человеком.

Его передвижения было невозможно предугадать. Трансформист удивительно легко обучался, особенно языкам и акцентам. С годами он усовершенствовал свой метод. Прежде всего, подбирал подходящую персону. Мужчину, похожего на него самого: с маловыразительными чертами, того же роста, с отличительными особенностями, которые легко было бы воспроизвести. Именно такого, как Жан Дюэ в Париже. Но главное, у него не должно быть никакого прошлого, никаких связей: ровная, рутинная, упорядоченная жизнь, работа предпочтительно на дому.

В эту жизнь трансформист вживался.

Модус операнди был всегда один и тот же. Он убивал свою жертву и уничтожал ее лицо, словно желая навсегда устранить его идентичность, по элементарному праву сильного.

Он самолично осуществлял селекцию внутри своего вида.

Но Анхелина представляла собой не только доказательство. Она была вторым экземпляром. Глядя на нее, охотник понял, что все это время не обманывал себя. Но ему нужно было проделать еще один опыт, решить более трудную задачу.

Попробовать вообразить себе такой же талант в сочетании с инстинктом убийцы.

Сотовый Флоринды Вальдес завибрировал. Извинившись, она вышла ответить на звонок. Такого-то случая и дожидался охотник.

Он навел справки, прежде чем приехать сюда. У Анхелины был младший братишка. Они недолго жили под одной крышей, поскольку в пятилетнем возрасте девочку уже продали. Но может быть, этого оказалось достаточно, чтобы в ней сохранились следы давней привязанности.

Вот ключ, с помощью которого охотник проникнет в темницу ее ума.

Оставшись с девушкой наедине, он подошел к ней ближе, присел на корточки, заглянул в лицо:

– Анхелина, послушай меня внимательно. Я выкрал твоего братишку. Малыша Педро, помнишь? Он такой хорошенький, но я его сейчас убью.

Девушка никак не реагировала.

– Ты слышала, что я сказал? Я убью его, Анхелина. Я вырву сердце из его груди, и оно будет биться у меня в руке, пока не остановится. – Охотник протянул к ней развернутую ладонь. – Чувствуешь, как оно бьется? Педро сейчас умрет. Никто не спасет его. И я сделаю ему очень больно, клянусь. Он умрет, но до этого испытает самые страшные муки.

Девушка неожиданно прыгнула вперед и впилась в протянутую руку охотника. Тот, застигнутый врасплох, потерял равновесие. Анхелина навалилась на него, придавила грудь. Она не была тяжелой, охотник запросто сбросил ее и выдернул руку. Анхелина отползла в свой угол. Во рту ее, полном крови, охотник разглядел голые, с плотными бугорками, десны, которыми девушка и вцепилась в него. Даже беззубая, она исхитрилась глубоко прокусить ему руку.

Вернувшись, доктор Вальдес застала следующую сцену: Анхелина казалась спокойной, а посетитель прижимал полу рубашки к кровоточащей руке.

– Что стряслось? – заволновалась Флоринда.

– Она на меня напала, – поспешно заговорил охотник. – Ничего страшного, только наложить пару швов.

– Она никогда раньше так не делала.

– Не знаю, что тебе сказать. Я просто подошел поближе, чтобы поговорить с ней.

Флоринда Вальдес удовлетворилась таким объяснением и не стала углубляться, возможно боясь расстроить любовное свидание с доктором Фостером. Что до охотника, ему было незачем оставаться тут: спровоцировав девушку, он получил ответ, которого добивался.

– Может, лучше пойти к врачу, – сказал он, изображая гримасу боли.

Доктор Вальдес была выбита из колеи, она не хотела, чтобы гость вот так взял и ушел, но не знала, как его задержать. Предложила проводить в пункт скорой помощи, но он вежливо отказался. Совершенно впав в отчаяние, Флоринда проговорила:

– Я должна вам рассказать еще об одном случае…

Фраза произвела ожидаемый эффект: охотник остановился на пороге.

– О каком случае?

Доктор Вальдес отвечала, нарочно не входя в подробности:

– Это произошло много лет назад на Украине. Там был мальчик по имени Дима.

Три дня назад

3:27

Мертвый истошно завопил.

Только когда из легких вышел весь воздух и потребовалось перевести дыхание, он понял, что видел сон, а теперь проснулся. Снова застрелили Девока. Сколько еще раз он будет присутствовать при кончине друга? Самым давним его воспоминанием были две смерти, которые повторялись каждый раз, как только он закрывал глаза и начинал засыпать.

Маркус сунул руку под подушку, за фломастером. Нашел его и написал на стене у постели: «Три выстрела».

Все та же горькая отрыжка прошлого. Но данная деталь многое меняет. Как предыдущей ночью, когда он выловил из пустоты звон разбитых стекол, ощущение было слуховым. И Маркус был убежден, что это по-настоящему важно.

Он отчетливо слышал три разные детонации. До сих пор он мог насчитать только два выстрела. Один – в него, другой – в Девока. Но в последней версии сна пистолет выстрелил в третий раз.

Возможно, это шутки подсознания, которое искажает в свое удовольствие сцену в пражской гостинице. Иногда вставляет звуки или предметы, невероятные либо никак не связанные с происходящим, например музыкальный автомат или отрывок мелодии фанк. Эти странности выходили из-под контроля, Маркус не мог ничего с ними поделать.

Но нынче все было так, будто он знал.

Третий выстрел добавился к фрагментам сцены. Маркус был уверен, что и эта подробность поможет восстановить события, а главное, снова увидеть лицо человека, который убил его наставника, а его самого приговорил к потере памяти.

Три выстрела.

Несколько часов назад Маркус снова стоял под дулом пистолета. Но все было по-другому. Он не испытывал страха. Женщина в церкви Сан-Луиджи деи Франчези нажала бы на курок, он в этом не сомневался. Но в ее взгляде не было ненависти, скорее отчаяние. От ее решимости Маркуса спасло лишь то, что на мгновение погас свет. Он мог бы убежать сразу. Но остался, чтобы признаться, кто он такой.

Я – священник.

Зачем он это сделал? Почему испытал потребность сказать ей это? Хотелось дать ей хоть что-нибудь, возместить утрату, которая, видимо, и заставляла ее так страдать. Кто он такой – самая великая тайна, которую он обязан хранить ценою жизни. Их не поймут в миру. Это твердил ему Клементе начиная с первого дня. А он нарушил зарок. Перед незнакомкой вдобавок. Та женщина, кто бы она ни была, имела мотив для убийства, вбила себе в голову, будто он, Маркус, расправился с ее возлюбленным. И все же Маркусу никак не удавалось себя настроить против нее.

Кто она? Какую роль она и ее муж могли играть в его предшествующей жизни? Вдруг она что-то знает о его прошлом?

Может, я должен найти ее, сказал себе Маркус. Должен с ней поговорить.

Но это неблагоразумно. К тому же он ничего о ней не знает.

Клементе он в это дело не посвятит. Очевидно, что тот не одобрит его скоропалительного решения. Оба принесли священные обеты, но по-разному. Его юный друг был священником послушным и набожным, а у Маркуса из глубин души поднимались силы, природы которых он не понимал.

Маркус посмотрел на часы. Клементе, как обычно, оставил ему послание в голосовом почтовом ящике. Они должны были встретиться до рассвета. Несколько часов назад полиция прекратила обыск на вилле Джеремии Смита.

Теперь их очередь посетить этот дом.

* * *

Дорога вилась между холмами к западу от Рима. В нескольких километрах стоял городок Фьюмичино на побережье Тирренского моря, в которое стремительным потоком вливался Тибр. Старый «фиат-панда» с натугой полз в гору, слабые фары едва освещали дорогу. Поля вокруг начинали пробуждаться, предвещая зарю.

Клементе вел машину, вглядываясь в ветровое стекло, чтобы не сбиться с дороги; то и дело ему приходилось со страшным скрежетом переключать передачи. Сев в машину у Мульвиева моста, Маркус поведал о том, что случилось прошлым вечером в доме Гвидо Альтьери. Но молодого священника больше заботили телерепортажи. Ни в одном не говорилось, что при убийстве известного адвоката его сыном присутствовало третье лицо. Это его успокоило: в их тайну до сих пор никто не проник.

Разумеется, Маркус ни словом не упомянул о том, что случилось после, об эпизоде с вооруженной пистолетом женщиной в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. Зато просветил его относительно того, как события последних часов связаны с исчезновением Лары:

– У Джеремии Смита не было инфаркта. Его отравили.

– Токсикологический анализ не обнаружил в крови подозрительных веществ, – возразил Клементе.

– И все же я уверен, что это так. Другого объяснения нет.

– Значит, кто-то принял всерьез татуировку у него на груди.

«Убей меня», – подумал Маркус. Кто-то, действующий исподтишка, предоставил Монике, сестре первой жертвы Джеремии Смита, и Раффаэле Альтьери возможность поквитаться с теми, кто причинил им такое неизбывное горе.

– Когда справедливость уже нельзя восстановить, остается выбор между прощением и местью.

– Око за око, – кивнул Клементе.

– Да, но есть еще кое-что. – Маркус помолчал, пытаясь облечь в слова мысль, которая созревала в нем со вчерашнего вечера. – Кто-то рассчитывал на наше вмешательство. Помнишь Библию с закладкой из красного атласа, которую я нашел в квартире Лары?

– На той странице было Послание апостола Павла к фессалоникийцам: «День Господень так придет, как тать ночью».

– Повторяю тебе, Клементе: кто-то знает о нас, – проговорил Маркус еще более убежденно. – Подумай: Раффаэле он послал анонимное письмо, а для нас выбрал цитату из Священного Писания. Послание, подходящее для блюстителей веры. Меня вовлекли с определенной целью. Иначе никак не объяснить, зачем юношу позвали в квартиру Лары. В конечном итоге именно я раскрыл ему правду о его отце. В том, что адвокат Альтьери убит, моя вина.

Клементе быстро обернулся, взглянул на Маркуса:

– Кто мог все это подстроить?

– Не знаю. Но он сводит жертв с палачами и в то же время стремится вовлечь нас.

Клементе знал: рассуждения Маркуса – больше чем гипотеза, и это его беспокоило. Раз так, посещение виллы Джеремии Смита приобретает первостепенную важность. Там наверняка найдется какой-нибудь знак, который приведет их к следующему повороту в лабиринте. Все – в надежде что Лару еще можно спасти. Не будь этой цели, их мотивация оказалась бы не такой сильной. Искусник, сочинивший такую загадку, это знал, потому и сулил им в награду жизнь юной студентки.

У въездных ворот дежурил патруль. Но имение было слишком обширным, чтобы повсюду установить наблюдение. Клементе припарковал «панду» на проселочной дороге в километре от виллы. Дальше они пошли пешком, доверившись предрассветной тьме.

– Надо поспешить, через пару часов вернутся эксперты и продолжат собирать улики, – предупредил Клементе, чуть не бегом припустив по рытвинам и ухабам.

На виллу они проникли через окно на заднем фасаде, сорвав печати. У них имелись наготове другие, подложные: уходя, они снова опечатают помещения. Никто ничего не заподозрит. Надели бахилы и латексные перчатки. Включили принесенные с собой фонарики, прикрывая ладонью свет так, чтобы они могли ориентироваться в доме, но никто снаружи не заметил бы их присутствия.

Дом был задуман в стиле либерти, но перестроен в более современном духе. Они вошли в кабинет, где стоял письменный стол из красного дерева и объемистый книжный шкаф. Мебель свидетельствовала о былом благосостоянии. Джеремия Смит рос в буржуазной среде, его родителям удалось сколотить порядочный капитал торговлей тканями. И все же они были настолько поглощены делами, что завели только одного ребенка. Может быть, они верили, что сын в будущем поддержит и предприятие, и доброе имя Смитов. Но очень скоро убедились, что единственный наследник не в состоянии продолжить дело так, чтобы они могли гордиться им.

Маркус посветил фонарем на фотографии в рамках, аккуратно расставленные на дубовом столе. Вся история семьи заключалась в этих выцветших снимках. Пикник на лужайке, маленький Джеремия на коленях у матери, отец обнимает жену и сына, защищая их от всех бед. На теннисном корте у виллы, в девственно-чистых костюмах, с деревянными ракетками в руках. Старорежимное Рождество, все в красном, позируют перед украшенной елкой.

Напряженно ожидают, когда сработает автоспуск, и всегда составляют совершенный триптих, словно призраки прошедших веков.

С какого-то времени, однако, с фотографий исчезает главное действующее лицо – отец; подросток Джеремия и его мать изображают светскую, чуть грустную улыбку: глава семьи покинул их после непродолжительной болезни, а они по традиции продолжают сниматься, не на память, а скорее в качестве противоядия, чтобы выйти из тени смерти.

Одна фотография особенно возбудила любопытство Маркуса, из-за несколько зловещего ракурса, какой избрали домочадцы, чтобы засняться вместе с покойным. Мать и сын встали по обе стороны массивного камина из песчаника, над которым нависала картина маслом, где в самом суровом и строгом обличье был изображен отец.

– Они не нашли ничего, что связало бы Джеремию Смита с Ларой, – проговорил Клементе за его спиной.

В комнате отчетливо были видны следы полицейского обыска. Предметы сдвинуты с мест, в ящиках явно рылись.

– Но ведь они до сих пор не знают, что Смит ее похитил. Ее и не ищут даже.

– Прекрати, – сказал вдруг Клементе неожиданно жестким тоном.

Маркус опешил, это так не вязалось с его молодым другом.

– Не верится, чтобы ты до сих пор не понимал таких простых вещей. Ты не занимаешься сыском из любви к искусству, тебе никто бы этого не позволил. Ты прекрасно подготовлен для дел такого рода. Сказать тебе правду? Возможно, что девушка в конце концов погибнет. Я бы даже сказал, что это более чем вероятно. Но это не зависит от того, что мы сделаем или не сделаем. Так что прекрати винить себя во всем.

Маркус снова сосредоточился на фотографии Джеремии Смита рядом с портретом отца: серьезный, скромный юноша лет двадцати.

– Ну, с чего ты хочешь начать? – спросил Клементе.

– С комнаты, где его нашли умирающим.

* * *

Эксперты-криминалисты оставили следы своего пребывания в гостиной. Штативы с галогенными лампами, освещающими сцену; рассыпанные повсюду остатки реактивов для выявления органических жидкостей и отпечатков; буквенно-цифровые таблички, указывающие положение вещественных доказательств перед тем, как их сфотографируют и унесут.

В этой комнате обнаружили синюю ленту для волос, коралловый браслет, вязаный розовый шарфик и красный роликовый конек – вещи, принадлежавшие четырем жертвам Джеремии Смита. Эти фетиши являлись полученным по счастливой случайности неопровержимым доказательством его причастности к убийствам. Но Маркус мог представить себе, что ощущал убийца всякий раз, когда ласкал эти трофеи. Они символизировали то, что ему удавалось лучше всего, – убивать. Держать их в руках – значило испытывать прилив темной энергии: животворную встряску, будто бы насильственная смерть придает силы тому, кто причиняет ее. Дрожь тайного наслаждения.

Трофеи хранились в гостиной, ведь Джеремия всегда хотел иметь их рядом. Таким образом, и девушки как будто бы все время находились тут. Страждущие души, узницы этого дома, такие же как он.

Тем не менее среди вещей не было ничего, принадлежавшего Ларе.

Маркус вошел в комнату, а Клементе застыл на пороге. Мебель покрыта белыми чехлами. Вся, кроме кресла посередине, перед старым телевизором. Опрокинутый столик, на полу – осколки пиалы, светлое пятно от высохшей лужи и раскрошенное печенье.

Все это уронил Джеремия, когда почувствовал себя плохо, подумал Маркус. Он смотрел телевизор и ужинал молоком и печеньем. Все говорило о его одиночестве. Этот монстр не таился. Наилучшим убежищем для него служило безразличие окружающих. Если бы мир хоть сколько-нибудь считался с ним, он бы остановился раньше.

– Джеремия Смит был человеком необщительным, но преображался, когда хотел привлечь жертву.

Всех, кроме Лары, он похитил днем, напомнил себе Маркус. Каким образом он приближался к ним, входил в доверие? Он хорошо играл роль, девушки его не боялись. Почему он не использовал те же приемы, чтобы завести друзей? Единственная цель, которая заставляла его действовать, – убийство. Он выигрывал благодаря злу, рассуждал Маркус. Ради зла притворялся добрым человеком, которому можно доверять. Но одного Джеремия Смит не предусмотрел: за все нужно платить. Любое человеческое существо, даже избравшее жизнь отшельника, больше всего боится не смерти. А смерти в одиночестве. Большая разница. И ты это осознаешь по-настоящему, только когда такая смерть приходит.

Мысль о том, что никто не станет по тебе плакать, никто не пожалеет о тебе и не вспомнит. Такое и со мной было, подумал Маркус.

Он устремил взгляд туда, где бригада скорой помощи пыталась реанимировать пациента: на полу валялись стерильные перчатки, куски марли, шприцы и иглы. Все осталось точно в том положении, как в те напряженные минуты.

Маркус попытался воссоздать события, произошедшие перед тем, как Джеремия Смит почувствовал симптомы отравления.

– Неизвестный отравитель знал его привычки. Действовал точно так же, как Джеремия с Ларой. Внедрился в его жизнь и наблюдал за ним в его собственном доме. Если не наркотик в сахар, то что-то другое подложил в молоко. В некотором роде возмездие.

Клементе наблюдал за своим подопечным, пока тот проникал до самых глубин в психику человека, который все это затеял.

– Вот почему Джеремия почувствовал себя плохо и набрал номер скорой помощи.

– Больница Джемелли расположена ближе всего, естественно было предположить, что звонок поступит туда. Тот, кто сотворил все это с Джеремией Смитом, прекрасно знал, что Моника, сестра первой жертвы, прошлой ночью дежурила в скорой помощи. Если поступит вызов с красным кодом, она помчится по адресу на первой же свободной машине. – Казалось, Маркуса поражало искусство, с которым неведомый мастер аранжировал эту возможность отомстить. – Он действует тщательно, ничего не оставляет на волю случая. – Маркус разбирал по кирпичикам сцену преступления, обнажал скрытый механизм, нейлоновые нити, задник из папье-маше, трюки фокусника. – Ты правда молодец, – произнес Маркус, обращаясь к противнику так, будто тот находится где-то рядом. – Теперь поглядим, что еще есть у тебя в запасе…

– Думаешь, он оставил какие-то подсказки, которые приведут нас к месту заточения Лары?

– Нет, он слишком хитер. Если такие подсказки и были, он их убрал. Девушка – награда, не забывай об этом. Мы должны ее заслужить.

Маркус стал ходить по комнате, он был уверен: здесь есть что-то такое, что до сих пор от него ускользало.

– Что, по-твоему, мы должны искать? – спросил Клементе.

– Что-то не имеющее отношения ко всему остальному. Чтобы полиция это не зафиксировала, он должен был оставить знак, который только мы в состоянии различить.

Нужно точно определить точку отсчета и с нее начать осмотр сцены преступления. Маркус был уверен, что тут-то и проявится аномалия. Логично предположить, что этой точкой будет место, куда упал, лишившись чувств, Джеремия Смит.

– Ставни, – кивнул он Клементе, и тот послушно закрыл два больших окна, выходивших на задний фасад.

Тогда Маркус убрал руку с фонаря и осветил всю комнату. Тени поднимались поочередно, словно солдаты по команде, едва луч касался того или иного предмета. Диваны, буфет, обеденный стол, кресло, камин, над которым висела картина с тюльпанами. Маркуса охватило ощущение дежавю. Он вернулся назад, снова посветил на картину с цветами:

– Она не должна тут висеть.

До Клементе не доходило. Но Маркус прекрасно помнил этот камин из песчаника, изображенный на фотографии, которую он видел в кабинете: Джеремия и его мать под написанным маслом портретом покойного главы семейства.

– Картину заменили.

Но в комнате портрета не было. Маркус подошел к картине с тюльпанами, сдвинул ее с места и обнаружил, что след на стене, оставшийся за долгие годы, был в самом деле совсем другим. Он уже хотел вернуть картину на место, как вдруг заметил, что на изнанке холста в левом нижнем углу проставлена цифра 1.

– Я его нашел, – крикнул Клементе из коридора.

Маркус поспешил туда и увидел портрет отца Джеремии Смита на стене рядом с дверью.

– Картины поменяли местами.

И здесь Маркус снял картину со стены и посмотрел на изнанку холста. На этот раз там значилась цифра 2. Они огляделись вокруг: обоим в голову пришла одна и та же мысль. Разделившись, они начали снимать со стен картины, чтобы обнаружить третью.

– Вот она, – объявил Клементе. То был буколический пейзаж, он висел в глубине коридора у подножия лестницы, которая вела на верхний этаж.

Они стали подниматься и на середине обнаружили четвертую – значит, напали на верный след.

– Он нам указывает путь… – проговорил Маркус. Но никто из двоих и вообразить не мог, к чему этот путь приведет.

На площадке второго этажа они обнаружили пятую картину. Шестую – в маленьком закутке, седьмую – в коридоре, который вел к спальням. Восьмая была совсем небольшая. Написанная темперой, она изображала индийского тигра, словно сошедшего со страниц рассказа Сальгари.[12]Картина висела рядом с дверцей в комнате, которая была, скорее всего, детской Джеремии Смита. На этажерке выстроился целый батальон оловянных солдатиков, рядом – коробка с конструктором и рогатка; на полу – игрушечная лошадка.

Мы часто забываем, что монстры тоже когда-то были детьми, подумал Маркус. Мы многое уносим с собой из детства. И кто знает, когда и где зародилась в нем эта потребность убивать.

Клементе открыл дверцу, за ней обнаружилась крутая лестница, которая вела, вероятнее всего, на чердак.

– Полицейские, наверное, еще не добрались до верхних этажей.

Оба были уверены, что девятая картина будет последней. Они осторожно поднялись по неровным ступенькам, потолок был таким низким, что пришлось нагибаться. Выйдя из этой каменной кишки, они очутились в обширном помещении, заставленном ветхой мебелью, книгами и баулами. Какие-то птицы свили гнезда среди потолочных балок. Напуганные вторжением, они порхали вокруг, бились о стены в поисках выхода. Наконец вылетели через чердачное окно.

– Мы не можем здесь долго оставаться, скоро рассветет, – заторопился Клементе, взглянув на часы.

И они тотчас же принялись искать картину. Какие-то полотна были навалены в углу. Клементе пересмотрел их все.

– Ничего, – подытожил он, стряхивая пыль с одежды.

Маркус заметил золоченую каемку, торчащую из-за ларя. Отодвинув ларь, увидел на стене богато украшенную рамку. Не требовалось переворачивать ее, чтобы удостовериться: это и есть девятая картина. Содержимое рамки было достаточно необычным, чтобы они убедились: речь идет о конечном пункте охоты за сокровищем.

Детский рисунок.

Нарисованный цветными карандашами на тетрадном листке, он был вставлен в роскошную рамку, чтобы привлечь внимание.

Там изображался летний или весенний день, яркое солнышко улыбалось цветущей природе. Деревья, ласточки, цветы, речушка. В центре картины – двое детей, девочка и мальчик; на девочке платьице в красный горошек, мальчик что-то держит в руке. Несмотря на веселый колорит и совершенно невинный сюжет, Маркус испытал какое-то странное ощущение.

Было что-то злобное в этом рисунке.

Он приблизился на шаг, вгляделся получше. Только тогда заметил, что на платье девочки – не горошки, а кровавые раны. И что мальчик сжимает в рукеножницы.

Маркус прочел дату на полях: рисунок сделан двадцать лет назад. Джеремия тогда уже был взрослым. Это – плод болезненной фантазии кого-то другого. Ему пришло на память «Мученичество святого Матфея» Караваджо: на детском рисунке тоже изображена сцена преступления. Но когда эта сцена была нарисована, ужас еще ждал своего часа.

Монстры тоже когда-то были детьми, повторил Маркус про себя. Автор рисунка успел вырасти. И Маркус понял, что должен найти его.

6:04

В первый же день работы в отделе судебной экспертизы тебе внушили, что на месте преступления совпадений не бывает. Потом повторяли при каждом удобном случае, если вдруг, в недобрый час, ты об этом позабудешь. Тебе объясняли, что совпадения не только сбивают с толку, но могут оказаться вредными, дающими обратный эффект. И приводили в пример самые вопиющие случаи, когда это непоправимо губило расследование.

Имея такой склад ума, Сандра не очень верила в совпадения. Но в обыденной жизни все-таки признавала, что случайные связи между событиями иногда бывают полезны, по крайней мере заставляют обратить внимание на вещи, которых мы иначе не заметили бы.

Она пришла к выводу, что некоторые из таких связей нас не касаются. Мы, в самом деле, отмахиваемся от них, называем «простыми совпадениями». Но другим как будто предназначено наложить на нашу жизнь свой отпечаток, силой изменить ее. И тогда мы присваиваем им иное имя. Мы называем их «знаками». Они часто заставляют верить, будто именно нам адресовано единственное в своем роде, избранное послание, словно бы космос или высшее существо обращается исключительно к нам. Иными словами, заставляют нас чувствовать себя особенными.

Сандра помнила, что именно совпадения последнего типа Карл Густав Юнг определял каксинхроничность, приписывая им три основные характеристики. Они должны быть абсолютно непричинными, то есть не имеющими никакого отношения к причинно-следственной связи. Должны совпадать с глубинным эмоциональным опытом. И наконец, обладать мощным символическим потенциалом.

Юнг полагал, что некоторые люди ищут глубинный смысл в каждом неожиданном событии, какое с ними случается, и этим живут.

Она так не поступала. Но была вынуждена пересмотреть свои взгляды. Этому способствовал рассказ Давида о необычайной цепи событий, которая предопределила их встречу.

За два дня до летнего отпуска Давид оказался в Берлине. Он должен был встретиться с друзьями на Миконосе, они собирались вместе пуститься в плавание под парусом по греческим островам. Но тем утром не прозвонил будильник, он проспал, хотя все-таки приехал в аэропорт как раз к концу регистрации. Еще, помнится, подумал: вот повезло – не зная, что его ждет впереди.

Чтобы долететь до острова, нужно было сделать пересадку в Риме. Но не успел Давид сесть в самолет, как ему сообщили, что где-то в Берлине по чьей-то небрежности его багаж затерялся.

Не имея ни малейшего желания отказываться от поездки, он прямо в аэропорту быстро купил новый чемодан и новую одежду и поспешил на регистрацию прямого рейса в Афины. И обнаружил, что, поскольку начался сезон отпусков, он попал под перебронирование.

В одиннадцать вечера Давид должен был уже сидеть на корме трехмачтовой яхты и смаковать узо[13]со льдом рядом с манекенщицей-индианкой, с которой познакомился в Милане две недели тому назад. Вместо этого он торчал в зале отправления, битком набитом туристами, и заполнял бланки, чтобы выручить свой багаж.

Он мог подождать до утра и улететь первым рейсом, но почувствовал, что не продержится столько. Тогда он взял напрокат машину, намереваясь доехать до порта Бриндизи, а оттуда поплыть в Грецию на пароме.

За ночь он проехал километров пятьсот и увидел, как солнце всходит над побережьем Апулии. Судя по дорожным указателям, ему оставалось еще немного, но тут с машиной начало происходить что-то странное. Мотор работал все слабее и слабее и наконец совсем заглох.

Оставленный несчастливой судьбой на обочине шоссе, Давид вылез из машины и, вместо того чтобы сетовать на невезение, обратил взгляд на открывшийся перед ним пейзаж. Справа прилепился к скале белый городок. С другой стороны, в нескольких сотнях метров, – море.

Он вышел на пляж, в этот утренний час пустынный. У полосы прибоя закурил свою анисовую сигариллу и этим отпраздновал восход солнца.

Тогда-то, опустив взгляд, он и заметил на мокром песке маленькие следы, изящные, симметрично расположенные. Сердце у него забилось, он почему-то подумал, что их оставила женщина, которая бегает трусцой по пляжу. Прибрежная полоса в том направлении прихотливо изгибалась, и бегуньи не было видно. Но вряд ли прошло много времени, иначе прибой уже разгладил бы песок.

Рассказывая свою историю, Давид на этом месте испытывал затруднение: ему никак не удавалось описать, что ему ударило в голову в тот момент. Его вдруг охватило непреодолимое желание догнать бегущую. И он припустил вслед за ней.

В этом месте Сандра всегда спрашивала, как он узнал, что бежала женщина.

– Я и не знал точно, только надеялся. Вообрази: вдруг бы я догнал мальчонку или малорослого мужика?

Такое объяснение ее не устраивало. Полицейская выучка подвигала к тому, чтобы и дальше задавать вопросы.

– С чего ты вообще взял, что там кто-то бегает трусцой?

Но у Давида был готов ответ:

– В тех следах пальцы отпечатались глубже, чем пятки: человек бежал.

– Да, это вероятно.

И Давид продолжал рассказ с того места, на котором его прервали. Он пробежал метров сто, скатился с дюны и различил женскую фигуру. На девушке были шорты, облегающая майка и спортивные тапочки. Светлые волосы убраны в хвост. Он не мог видеть лица, но все равно испытывал неодолимое желание ее окликнуть. Глупо, конечно: ведь он не знал, как ее зовут.

Тут он прибавил шагу.

Что он скажет ей, когда догонит? По мере приближения все больше осознавал: надо придумать что-то, чтобы не выглядеть полным идиотом. Но в голову ничего не приходило.

С большим трудом он все-таки настиг ее. Девушка была красавицей. При этих его словах Сандра обычно улыбалась. Давид же, нагнав девушку, извинился и попросил остановиться на минутку. Незнакомка нехотя исполнила просьбу, оглядывая с ног до головы ненормального, который никак не мог перевести дух. Он сутки не раздевался, провел бессонную ночь, вспотел от бега и пах явно не розами.

– Привет, я Давид, – сказал он, протягивая руку. Девушка поглядела на нее с отвращением, будто ей предложили тухлую рыбу. А Давид добавил: – Знаешь, что Карл Густав Юнг говорит о совпадениях? – И принялся рассказывать ей, без всякой видимой причины, обо всем, что приключилось с ним с тех пор, как он вылетел из Берлина сутки назад. Она стояла и слушала, не говоря ни слова, наверное, пыталась понять, к чему клонятся все эти речи.

Она дослушала до конца, потом заметила, что все это не назовешь совпадением. Ведь несмотря на то, что цепь событий, не зависящих от его воли, привела его на пляж, он сам решил бежать по следам. Поэтому теорию «синхроничности» никак нельзя приложить к их встрече.

– Кто это сказал?

– Юнг.

Возражение показалось Давиду резонным, и он умолк. Не зная, что еще добавить, он распрощался и уныло побрел назад. Брел и думал, как было бы здорово, если бы эта девушка в самом деле оказалась особенной, даже, может быть, стала женщиной его жизни. Было бы замечательно вот так влюбиться и рассказывать эту историю все последующие годы. Как ряд мелких неприятностей превратился в великую поэму любви.

И все из-за пропавшего багажа.

Девушка не побежала за ним, не сказала, что передумала. И он так и не узнал, как ее зовут. Прождав целый месяц и так и не получив свой багаж от авиакомпании, Давид отправился в квестуру Милана, чтобы заявить о краже. Там, у кофейного автомата, впервые встретил Сандру, они обменялись парой слов, понравились друг другу и через несколько недель стали жить вместе.

Теперь, едва проснувшись, лежа в постели в номере римской гостиницы, с тяжким грузом на душе, только что обнаружив, что Давида убили, и вбив себе в голову, что она должна найти убийцу, Сандра невольно улыбнулась при этом воспоминании.

Каждый раз, когда Давид рассказывал эту историю какому-то новому другу, тот все время думал, что девушка на пляже – Сандра. Однако самое чудесное во всех перипетиях было то, что жизнь воспользовалась банальнейшим рядом событий, чтобы открыть величайшие возможности. Так что сердцу мужчины ли, женщины вовсе не требуется распознавать «знаки».

Иногда достаточно найти друг друга среди миллиардов людей.

Если бы перед тем кофейным автоматом Сандра не вытащила из кошелька банкноту в пять евро, а у Давида не нашлось бы мелочи, чтобы ее разменять, у них, наверное, не случилось бы повода заговорить. И, постояв рядом в ожидании напитка, они разошлись бы в разные стороны, остались чужими, не подозревая о том, что могли бы подарить друг другу любовь и, что уж вовсе невероятно, не испытывать из-за этой любви страданий.

Сколько раз за день с нами происходит то же самое без нашего ведома? Сколько людей встречаются случайно, а потом расстаются как ни в чем не бывало, не подозревая, что подходят друг другу, составляют совершенную пару?

Поэтому, хотя Давид и погиб, Сандра считала, что ей в жизни повезло.

«А вчера вечером, что это было?» – спросила она себя. Встретив человека со шрамом на виске, она испытала потрясение, с которым не могла справиться. Думая, что перед ней убийца, обнаружила, что это священник. В том, что он говорил искренне, Сандра не сомневалась. Он мог бы убежать, как только погас свет, но остался, чтобы сказать, кто он такой. Перед лицом столь неожиданного откровения Сандра не решилась спустить курок. Она так и слышала голос матери, которая увещевает ее: «Сандра, милая, нельзя стрелять в священника. Так не делают». Смех, да и только.

Совпадения.

Но нет никакого способа обнаружить связь между Давидом и тем мужчиной. Сандра встала с постели и пошла взглянуть на его фотографию, одну из снятых старой «лейкой», которые она проявила. Как священник затесался в расследование? Его изображение ничего не проясняло, только еще больше запутывало.

В животе у нее заурчало, кроме того, она чувствовала какую-то слабость. Сандра уже давно ничего не ела, может быть, ее лихорадило. Ночью она вернулась в отель, промокнув под дождем до нитки.

Но в ризнице Сан-Луиджи деи Франчези она осознала, что ищет не только справедливости. Возникла некая темная потребность, которую нужно утолить. Страдание приводит к странным последствиям. Ослабляет, делает более ранимой. Но одновременно придает силу желаниям, которые, казалось, ты могла обуздывать. Заставляет причинять другим такую же боль. Как будто месть – единственное средство справиться со своей.

Сандра поняла, что следует считаться с темной стороной, о наличии которой в себе она не подозревала. Я не хочу становиться такой, сказала она себе. Но со страхом ощущала: что-то в ней должно неизбежно измениться.

Она отложила фотографию священника со шрамом на виске и сосредоточилась на последних двух, которые предстояло расшифровать.

Одна темная. На другой – Давид перед зеркалом грустно машет рукой.

Сандра поднесла обе к глазам, пытаясь уловить между ними связь. Но в голову ничего не приходило. Опустив руки, она замерла, не в силах оторвать взгляд от пола.

Под дверью лежала открытка.

Несколько секунд Сандра смотрела на нее, не двигаясь с места. Потом решилась подобрать, быстро, словно чего-то опасаясь. Кто-то просунул эту бумажку ночью, в течение тех немногих часов, пока она спала. Сандра рассмотрела открытку. На ней был изображен доминиканский монах.

Святой Раймондо из Пеньяфорта.

Имя было отпечатано на обратной стороне, там же – молитва на латыни, которую следовало прочесть, прося заступничества святого. Некоторые фразы нельзя было разобрать, их покрыла надпись, сделанная красными чернилами, увидев которую Сандра содрогнулась. Одно слово. Подпись.

Фред.

7:00

Ему требовалось людное место. «Макдоналдс» рядом с площадью Испании в этот утренний час подходил идеально. Там толпились в основном иностранные туристы, которым никак было не приспособиться к приятной эфемерности итальянского завтрака.

Маркус выбрал это заведение, потому что ему было необходимо ощущать присутствие людей вокруг. Знать, что все в мире идет своим чередом, несмотря на ужасы, которые ему приходится видеть каждый день. Увериться, что он не одинок в своей борьбе: ведь семьи, гомонящие вокруг, производили на свет детей, растили их с любовью и воспитывали так, чтобы и они в будущем повторили тот же путь, играли свою роль в спасении человеческого рода.

Потому-то Маркус сдвинул на край стола стакан жидкого кофе, к которому не притронулся, и положил перед собой папку: полчаса назад Клементе принес ее и спрятал в исповедальне. Еще одно надежное место, которое они использовали для обмена информацией.

Детский рисунок, изображавший мальчика с ножницами, который они нашли на чердаке Джеремии Смита, тут же привел Клементе на память дело трехлетней давности. Еще на вилле он кратко изложил основные факты. Потом, когда они покинули виллу, спешно отправился в архив. Код на обложке былс. г. 554–33–1, но все называли это дело «делом Фигаро»: так СМИ окрестили преступника, имея в виду его невероятную ловкость, но не испытывая никакого снисхождения по отношению к жертвам.

Маркус открыл папку и стал читать протокол.

Однажды в пятницу глазам полицейских на небольшой вилле в квартале Нуово-Саларио предстала чудовищная сцена. Молодой человек двадцати семи лет, почти лишившись чувств, лежал в луже собственной блевотины у подножия лестницы, которая вела на верхний этаж. Неподалеку валялась разбитая инвалидная коляска, которой он пользовался, чтобы передвигаться. У Федерико Нони были парализованы ноги, и агенты вначале подумали, что он неудачно упал. Но на втором этаже их ждало еще одно зрелище, леденящее душу.

В одной из спален они нашли растерзанный труп сестры инвалида, Джорджии Нони.

Двадцатипятилетняя девушка лежала нагая, все тело покрывали глубокие резаные раны. Смертельный удар был нанесен в живот.

Осмотрев повреждения, судмедэксперт установил, что орудием преступления могли быть ножницы. Клементе обмолвился, что сей предмет уже был печально известен силам правопорядка, ибо какой-то маньяк точно таким же образом напал на трех женщин – отсюда и его прозвище Фигаро. Те женщины выжили. Но, судя по всему, нападавший решил повысить планку, сделавшись убийцей.

Маньяк – неточное определение, подметил Маркус. В этом человеке таилось нечто большее. В его извращенном и болезненном воображении то, что он творил с помощью ножниц, было необходимо, ибо доставляло ему удовольствие. Он с наслаждением вдыхал запах страха, смешанный с запахом крови, брызжущей из ран.

Маркус на мгновение поднял взгляд от страниц, ему необходимо было окунуться в нормальную жизнь. Обрел отдохновение, глядя на девочку, сидевшую за несколько столиков от него и бережно открывавшую коробку с «Хэппи Мил». Девчонка заранее облизывается, глаза горят от восторга.

«Где, в какой точке мы изменяемся? – спросил он себя. – Когда история каждого искажается непоправимо?» Но иногда этого не происходит. Иногда все идет так, как следует.

Взглянув на девочку, он хоть немного да вернул себе веру в человечество. Теперь можно снова погрузиться в ад, в документы, которые лежали перед ним.

Он начал читать полицейский протокол, описывающий последовательность событий.

Убийца вошел через переднюю дверь, которую Джорджия Нони, ходившая за покупками, неосторожно оставила открытой. Фигаро обычно выбирал себе жертву в супермаркете, а потом следовал за ней до самого дома. Однако другие девушки в момент нападения были одни. А вместе с Джорджией в доме находился ее брат Федерико. Когда-то он был спортсменом, очень перспективным, но банальное падение с мотоцикла положило конец его карьере: он вообще потерял способность ходить. По словам молодого человека, Фигаро напал на него сзади. Перевернув инвалидную коляску, опрокинул его на пол: бедняга потерял сознание. Потом затащил Джорджию наверх, где сотворил с нею то же самое, что творил с другими женщинами.

Федерико пришел в себя и увидел, что инвалидная коляска сломана. Услышав крики сестры, понял, что наверху творится что-то ужасное. Стал звать на помощь, пытался взобраться по лестнице на руках. Но он утратил прежнюю силу, к тому же ослабел от удара, и у него ничего не вышло.

С того места, где он лежал, Федерико слышал все, но не мог прийти на помощь сестре, которую любил больше всех на свете. Сестра окружила его нежной заботой и, возможно, так и ухаживала бы за ним до конца жизни. И вот теперь ему только и оставалось, что исходить бессильной злостью у подножия проклятой лестницы.

Тревогу забила соседка, услышавшая крики. Когда приблизились сирены патрульной машины, убийца сбежал через заднюю дверь, выходящую в сад. Торопясь скрыться, оставил на клумбе четкие следы.

Окончив читать, Маркус поднял глаза и увидел, что девочка, открывшая «Хэппи Мил», прилежно делит с братиком шоколадный кекс под благосклонным взглядом родителей. Роящиеся в голове вопросы несколько затуманили идиллическую семейную картину.

На этот раз жертвой, предназначенной для того, чтобы отомстить, станет Федерико Нони? Кто-то уже помогает ему найти убийцу сестры, который остался безнаказанным? И его, Маркуса, задача – остановить молодого человека?

Задаваясь такими вопросами, Маркус наткнулся на запись в самом конце. Этой детали, возможно, даже и его друг Клементе не знал, поскольку ни словом о ней не обмолвился на вилле Джеремии Смита.

Никакой мести не могло быть, потому что Фигаро имел имя. Преступника арестовали, дело закрыли.

7:26

По меньшей мере минут двадцать она не отрывала взгляда от открытки с подписьюФред. Сначала – зловещий мотив, песня-символ их с мужем взаимной любви, записанная на диктофон, спрятанный на заброшенной стройке, и напетая голосом его убийцы. Теперь осквернена еще одна частица их близости. Ласковым прозвищем, которое Сандра присвоила Давиду, уже владела не только она одна.

Это убийца, сказала она себе, сжимая в руках листок, подсунутый под дверь. Он знает, что я здесь. Чего он хочет от меня?

Не выходя из номера, Сандра старалась найти объяснение, успокоиться. На открытке с образом святого Раймондо вместе с молитвой было указано место поклонения этому доминиканскому монаху.

Одна из капелл базилики Святой Марии над Минервой.

Сандра решила позвонить Де Микелису, расспросить его. Уже взяла в руки сотовый, но заметила, что тот разрядился. Поставила его на зарядку и направилась к стационарному телефону. Но вместо того, чтобы набрать номер, застыла с трубкой в руке.

Узнав, что Давид приехал в Рим, чтобы раскрутить какое-то деликатное дело, Сандра уже задавалась вопросом, удалось ли ему за время пребывания в городе вступить с кем-то в контакт. С человеком, который мог бы оказать ему какую-то поддержку. Но ни в ноутбуке, ни в памяти мобильника за весь этот период не сохранилось ни единого электронного письма, ни одного звонка.

Такая изоляция ей показалась странной.

Сейчас Сандра сообразила, что не проверила гостиничный телефон.

Мы так привыкли к передовым технологиям, сказала она себе, что упускаем из виду элементарные вещи.

Она повесила трубку, потом набрала девятку, чтобы связаться со стойкой регистрации. Попросила к телефону администратора, затребовала перечень звонков, произведенных Давидом за время пребывания в отеле. В очередной раз злоупотребила служебным положением, заявив, будто проводит расследование гибели мужа. Администратор, хоть и не поверил ей до конца, все-таки согласился предоставить данные. Вскоре курьер исправно принес ей листок с одним-единственным номером.

0039 328 39 56 7 ХХХ

Она рассудила правильно: Давид несколько раз набирал на гостиничном телефоне номер сотового. Хорошо бы выяснить, кто отвечал на эти звонки, но три последние цифры были перечеркнуты.

Это в порядке вещей, что телефонная служба гостиницы, дабы не вторгаться в личное пространство клиентов, не регистрирует полностью номера входящих и исходящих звонков. Собственно говоря, записи служат всего лишь подтверждением звонков, которые клиент обязан оплатить.

И все-таки, раз Давид решился позвонить по данному номеру со стационарного телефона гостиницы, это означало, что он не боялся человека, с которым собирался переговорить. Почему она должна бояться?

Сандра снова взглянула на открытку с надписью «Фред».

А вдруг ее послал не убийца мужа? Вдруг это сделал какой-то тайный союзник? Гипотеза казалась многообещающей. Кто бы ни был этот человек, после того, что случилось с Давидом, он наверняка почувствовал, что и ему грозит опасность. Естественно, что он действует осторожно. Вдруг листок, найденный под дверью, – приглашение: она должна пойти в базилику Святой Марии над Минервой, поскольку там находится что-то такое, что может оказаться ей полезным. Подпись «Фред» попросту должна ее успокоить, обозначить, что приглашающий знал Давида. Строго говоря, если бы кто-то хотел причинить ей вред, он предпочел бы таиться в тени и нанести удар исподтишка, а не оставлять послание.

Сандра понимала, что ни в чем уверенности нет, одни сомнения и вопросы, встающие на каждом шагу. Понимала, что стоит на распутье. Можно сесть на первый же поезд, вернуться в Милан и постараться забыть всю эту историю. Либо продолжать любой ценой.

Она решила идти вперед. Но сначала выяснить, что ожидает ее в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта.

* * *

Базилика Святой Марии над Минервой, расположенная в нескольких шагах от Пантеона, была воздвигнута в 1280 году поблизости от античного храма, посвященного Минерве Халкидикийской.

Сандра взяла такси, доехала до площади перед храмом, посередине которой стоит небольшой египетский обелиск. Папский архитектор Бернини водрузил его на спину слона; легенда гласит, что он нарочно повернул каменного зверя задом к монастырю братьев-доминиканцев, потешаясь над их тупоумием.

Сандра надела джинсы и серую плюшевую куртку с капюшоном, который можно было накинуть на голову в случае дождя. От бури, бушевавшей ночью, осталось одно воспоминание. Горячий ветер высушил мостовые. Таксист, который вез ее, счел своим долгом рассыпаться в извинениях за то, что день за днем, без перерыва, стоит скверная погода: ведь в Риме, и это каждый знает, всегда светит солнце. Но черные тучи, словно гангрена, уже начали распространяться по небу, озаренному золотыми лучами.

Сандра вошла через портал в романском и ренессансном стиле и обнаружила, к своему удивлению, что интерьер – средневековый, готический, с некоторыми сомнительными барочными коррективами. Несколько мгновений постояла, любуясь фресками на сводах: синий фон, фигуры апостолов, пророков и Отцов Церкви.

Двери базилики только-только открылись, чтобы впустить прихожан. Согласно расписанию, прикрепленному у входа, первую утреннюю мессу будут служить не раньше десяти. Если не считать монахини, которая расставляла цветы на главном алтаре, Сандра оказалась единственной посетительницей. Присутствие сестры ее, однако, успокаивало.

С образом святого Раймондо в руке, Сандра в полном одиночестве отправилась искать картину. Прошла вдоль нефа, заглядывая в каждую капеллу. Всего в церкви их насчитывалось двадцать. Все роскошные. Отделанные красной яшмой в прожилках, которые переплетались, вились, казались живыми. Или мрамором разных цветов, который то изгибался мягко, ниспадая складками, легкими, словно драпировки из настоящей ткани, то воплощался в скульптурах святых с их ликами цвета слоновой кости, гладкими, сияющими.

Капелла, которая интересовала Сандру, оказалась последней, в глубине справа. Самой бедной.

Лишенная украшений, затиснутая в темный угол, она составляла не больше пятнадцати квадратных метров. Драгоценный резной мрамор не покрывал голую стену, почерневшую от копоти. Вдоль стены – только ряд надгробных памятников.

Сандра взялась за мобильник, решив сфотографировать все, деталь за деталью, как на месте преступления. От общих планов к частностям. Щелкала кадр за кадром, сверху вниз. Особое внимание уделяла произведениям искусства, находившимся в капелле.

Святой Раймондо из Пеньяфорта был изображен в доминиканском облачении рядом с апостолом Павлом на заалтарном образе. Слева – картина маслом со святой Лючией и святой Агатой. Но Сандру особенно поразила фреска с правой стороны капеллы.

Иисус Судия между двумя ангелами.

Снизу ее окаймляли многочисленные зажженные свечи. Крохотные огоньки плясали, колыхались от малейшего дуновения, окрашивая тесное помещение в красноватые тона.

Сандра фотографировала картины и фрески в надежде получить обещанный ответ, подобный тому, который предоставило ей «Мученичество святого Матфея» в Сан-Луиджи деи Франчези. Она была уверена, что на снимках все увидится по-новому, прояснится. Точно так же, как на местах преступления, куда она выезжает вместе с бригадой экспертов. И все-таки разгадать загадку не получалось. Второй раз за утро; первый раз был, когда она обнаружила таинственный номер сотового, сохраненный телефонной службой гостиницы, но, увы, без последних цифр. Это удручало: знать, что ты близка к истине и не можешь сделать последний, решающий шаг.

А если в фотографиях Давида есть какие-то отсылки к этому месту?

Она припомнила два оставшихся изображения. Не стала пока думать о темном кадре и сосредоточилась на другом. Давид, голый по пояс, перед зеркалом в гостиничном номере. В одной руке держит фотоаппарат, другой приветствует кого-то, позируя перед объективом. Поза могла бы показаться непринужденной, но серьезное выражение лица исключало какое бы то ни было шутовство.

Задумавшись, она перестала фотографировать, взгляд ее упал на мобильник, который она держала в руке. Мобильник и фотографии: до сих пор ей не приходила в голову такая связь. Фотографии и мобильник. «Нет, – проговорила она, будто ошеломленная банальнейшей догадкой. – Не может быть». Решение все время находилось под рукой, а она до сих пор не могла додуматься. Порылась в сумке, нашла распечатку с номером сотового, который ей предоставили в отеле.

0039 328 39 56 7 ХХХ

Давид не просто махал ей рукой у зеркала. Нет: подняв руку, растопырив пальцы, он сообщал недостающие цифры. Сандра набрала на мобильнике номер, ставя вместо зачеркнутых цифр 555.

Подождала.

Снаружи небо снова затянули тучи. Тусклый, ржавого оттенка свет исподтишка проник в базилику через расписные стекла. Растекаясь по приделам, заполнил собой каждый угол, каждый закуток.

В мобильнике раздались длинные гудки.

Через секунду сигнал эхом раскатился по церкви.

Не могло быть и речи о случайном совпадении. Он здесь. Он за ней следит.

После трех гудков звонок был сброшен. Сандра обернулась к главному алтарю посмотреть, там ли монахиня, которую она недавно видела. Монахини не было. Сандра завертела головой, пытаясь ее найти. Не нашла. Поняла, что ей грозит опасность, за секунду перед тем, как что-то просвистело у нее над головой и ударилось в стену. Пистолет с глушителем, поняла Сандра, и присела, потянувшись за табельным оружием. Все ее чувства напряглись, но сердце все-таки трепетало в страхе. Вторая пуля пролетела в нескольких метрах. Сандра не могла разглядеть, где находится стрелок, но была уверена, что из той позиции ему в нее не попасть. Но, оставаясь невидимым и тем самым сохраняя преимущество, он скоро подберется ближе, прицелится лучше.

Нужно убираться отсюда.

Держа пистолет прямо перед собой, она развернулась, по-прежнему на корточках, как ее учили в академии, и охватила взглядом все окружающее пространство. В нескольких метрах от себя разглядела второй выход. Добраться до него можно, прячась за колоннами нефа.

Она сделала ошибку, доверившись открытке. Как, после убийства Давида, можно было повести себя столь легкомысленно?

Десять секунд, чтобы добраться до выхода. Сандра начала отсчет и одновременно бросилась бежать. Один – выстрела не последовало. Два – она уже выгадала пару метров. Три – слабый свет, просочившийся сквозь витраж, на миг озарил ее. Четыре – она снова под прикрытием полумрака. Пять – остается несколько шагов, может быть, она успеет раньше, чем окончится счет. Шесть и семь – кто-то схватил ее за плечи, потянул в боковой придел. Восемь, девять и десять – хватка неожиданно сильная, ей никак не справиться. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать – она бьется, борется, пытаясь высвободиться. Четырнадцать – вырвалась, но ненадолго. Выронила пистолет, поскользнулась в отчаянной попытке пуститься наутек. Пятнадцать – поняла, что вот-вот ударится головой о мраморный пол, и каким-то шестым чувством ощутила боль за мгновение перед тем, как коснулась твердого камня. Вытянула руки, чтобы замедлить падение, но бесполезно. Только и смогла, что повернуть голову, чтобы не стукнуться затылком. Скула коснулась холодного мрамора, который сразу же раскалился. Боль пронзила ее, словно электрический разряд. Шестнадцать – ее глаза оставались открытыми, но она поняла, что лишается чувств. Странное ощущение – она и отсутствует, и все же присутствует в своем теле. Семнадцать – чьи-то руки у нее на плечах.

Потом она перестала считать и погрузилась во тьму.

9:00

Тюрьма Царицы Небесной вначале была монастырем. Возвели его во второй половине XVIII века. С 1881 года преобразовали в место заключения. От старинного предназначения, однако, осталось имя Пресвятой Девы.

Комплекс мог вместить около девятисот заключенных, их отправляли в разные отделения, в зависимости от тяжести вины. В восьмом отделении содержались так называемые borderline.[14]Речь шла о людях, которые годами жили нормальной жизнью, работали, вступали в связи, иногда создавали семью, а потом вдруг совершали зверское преступление, без какого бы то ни было ясно выраженного мотива, что вызывало сомнения относительно их психического здоровья. Они не проявляли хоть сколько-нибудь определенных признаков душевной болезни, их ненормальность выражалась только в их криминальном поведении, без каких бы то ни было симптомов болезни: в таких случаях ее признаком служило само преступление. В ожидании, пока суд определит меру их дееспособности, эти люди содержались в особых условиях, не таких, как прочие заключенные.

Больше года тому назад восьмое отделение стало домом для Николы Косты, или же Фигаро.

Подвергшись рутинной проверке, Маркус прошел через главный вход и оказался в длинном коридоре, разгороженном на отсеки, которые вели один за другим, будто некий спуск в глубины ада, в самое сердце темницы.

Для такого случая Маркус надел церковное облачение. Он не привык ни к белому воротничку, сжимавшему горло, ни к сутане, которая путалась в ногах. Он никогда не носил этой формы священника и чувствовал себя ряженым.

Несколько часов назад, выяснив, что виновный в серийных нападениях благополучно находится за решеткой, они с Клементе разработали этот план, чтобы встретиться с ним. Никола Коста ожидал решения судьи: продолжит ли он отбывать срок в камере, или его переведут в психиатрическую больницу. Тем временем он вступил на путь обращения и раскаяния. Каждое утро надзиратели сопровождали его в тюремную церковь. Он исповедовался и в одиночестве слушал мессу. Но сегодня капеллана по какой-то неясной причине срочно вызвали в курию. Пройдет некоторое время, прежде чем он поймет, что произошла ошибка. Клементе с легкостью все это устроил и добыл для Маркуса разрешение временно заменить капеллана и таким образом беспрепятственно проникнуть в «Царицу Небесную».

Конечно, они рисковали своей секретностью, но рисунок, найденный на чердаке Джеремии Смита, раскрывал, возможно, иную истину, другую реальность. Существовала вероятность, что дело Фигаро вовсе не закрыто. Маркус должен был выяснить это.

Оставив позади длинную каменную кишку, он попал в восьмиугольный зал под высоким куполом, куда выходили три яруса, на которых и размещались камеры. Галереи были затянуты металлической сеткой до самого потолка, чтобы какой-нибудь заключенный не попытался покончить с собой, бросившись вниз.

Надзиратель привел его в маленькую церковь и оставил одного, готовиться к отправлению обряда. Одна из обязанностей священника – осуществлять евхаристию; каждый день он должен служить литургию. Маркус входил в число тех, кто, выполняя особую миссию, был освобожден от подобного долга специальным разрешением. После того что случилось в Праге, он отслужил несколько литургий под руководством Клементе, чтобы окончательно вспомнить ритуал. И теперь был готов.

У него не было возможности углубленно изучить дело человека, с которым он собирался встретиться, тем более выяснить что-то о его психическом состоянии. Но определение «borderline» как нельзя лучше описывало идею тончайшей преграды, отделяющей людей от зла. Иногда эта перегородка становится эластичной, позволяет короткие вылазки на темную сторону, всегда обеспечивая возможность прислушаться к зову, вернуться. Но иногда преодоленный барьер ломается, оставляя открытым опасный коридор, по которому некоторые люди с легкостью проходят туда и обратно. Они могут казаться совершенно нормальными, но достаточно сделать шаг на другую сторону, и они способны превратиться в нечто с виду не вызывающее подозрений, но при этом смертоносное.

По мнению психиатров, Никола Коста принадлежал к этой загадочной категории.

Стоя спиной к безлюдному приделу, Маркус готовил алтарь. О приходе узника возвестило позвякивание наручников на его запястьях. Ступая неловко, вразвалку, Коста в сопровождении конвоя вошел в церковь. На нем были джинсы и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Чисто выбритый, лысый, разве только отдельные редкие прядки торчали там и сям на голом черепе, придавая ему причудливый вид. Но любого, кто смотрел на него, с первого взгляда поражала заячья губа, из-за которой на лице его постоянно кривилась зловещая улыбка.

Заключенный протащился к одной из скамей. Полицейские помогли ему сесть, поддерживая под руки, потом вышли из церкви и расположились у дверей. Оттуда, с порога, они и будут надзирать за узником, чтобы не нарушать конфиденциальности таинства.

Маркус выждал несколько секунд, потом, обернувшись, прочел изумление во взгляде заключенного.

– Где капеллан? – спросил заключенный в недоумении.

– Нездоров.

Коста молча кивнул. Сжимая в руках четки, он твердил вполголоса какую-то невнятную литанию. Время от времени ему приходилось вынимать платок из кармана рубашки и отирать слюну, которая текла из расщепленной губы.

– Хочешь ли ты исповедоваться перед литургией?

– С тем, другим священником мы совершали духовное странствие. Я говорил ему о своих тревогах, о своих сомнениях, а он мне читал из Евангелия. Наверное, будет лучше, если я подожду, пока он вернется.

Кроткий как ягненок, отметил Маркус. И отлично играет роль.

– Извини, я думал, тебе нравится, – сказал он, снова поворачиваясь спиной.

– Нравится – что? – растерялся Коста.

– Исповедоваться в грехах, признавать свою вину.

Коста рассердился:

– В чем дело? Не понимаю.

– Ни в чем, успокойся.

Он, похоже, утихомирился и вновь принялся молиться. Маркус надел епитрахиль и приготовился к службе.

– Думаю, такому, как ты, не пристало оплакивать пострадавших. В самом деле, с таким-то уродством это покажется гротескным.

От этих слов Коста вздрогнул, будто от удара, но постарался взять себя в руки:

– Я думал, священники тактичны.

Маркус приблизился, встал рядом, лицом к лицу.

– И я знаю, как все было, – прошептал он.

Лицо Косты застыло, будто восковая маска. Напоминающая улыбку гримаса составляла жуткий контраст с ожесточенным взглядом.

– Я исповедался в грехах, признал свою вину и готов к расплате. Знаю, что творил зло, и не жду, что меня погладят по головке. Но имейте хотя бы немного уважения.

– Ну да, – произнес Маркус с сарказмом. – Ты чистосердечно признался, полностью взял на себя все нападения и убийство Джорджии Нони и описал то и другое во всех подробностях. – Он сказал это таким тоном, будто не слишком доверял доказательству, обычно вполне достаточному для того, чтобы считать раскрытым любое преступление. – Но ни одна из женщин, подвергшихся нападению, не смогла тебя описать.

– На мне была лыжная маска. – Коста захлебнулся от возмущения, он яростно утверждал свою вину. – И потом, брат Джорджии Нони опознал меня.

– Он узнал только твой голос, – тут же возразил Маркус.

– Он сказал, что у нападавшего была невнятная речь.

– Молодой человек был в шоке.

– Неправда, это из-за моей… – Коста осекся.

Маркус подстегнул его:

– Твоей – чего? Ты хотел сказать, заячьей губы?

– Да, – с трудом выговорил заключенный. Вряд ли ему пришлось по нраву, что кто-то судит о его физическом недостатке таким некорректным, таким оскорбительным образом.

– Все та же история, правда, Никола? Ничего не изменилось с тех пор, как ты был ребенком. Как тебя дразнили в школе? Тебе ведь придумали кличку, да?

Коста заерзал на скамье, издавая звуки, похожие на смех.

– Заячья морда, – развеселился он. – Ничего особенного, могли бы больше постараться.

– Ты прав, «Фигаро» звучит лучше, – подколол его Маркус.

В раздражении Коста снова вытер рот:

– Чего ты от меня хочешь?

– Я не отпущу тебе твои придуманные грехи, Коста.

– Я хочу уйти отсюда. – Он повернулся, чтобы позвать конвой.

Но Маркус снова приблизился, положил руку ему на плечо, заглянул в глаза:

– Раз тебя и без того честили уродом, монстром, к этой мысли легко привыкнуть. Со временем ты понимаешь: по большому счету, это единственное, что делает тебя особенным, только так ты перестаешь быть ничтожеством. Твои фотографии – во всех газетах. Когда ты сидишь в зале суда, люди не сводят с тебя глаз. Одно дело – никому не нравиться, и совсем другое – внушать страх. Ты привык к безразличию или к презрению окружающих, а теперь они вынуждены смотреть на тебя. Они не отворачиваются, ведь следует разглядеть то, чего так сильно боишься. А боятся они не тебя, они боятся стать такими, как ты. И чем дольше смотрят на тебя, тем сильнее чувствуют себя другими. Ты представляешь собой их алиби, ты укрепляешь в них веру в то, что они – лучше. С другой стороны, для чего еще служат уроды.

Маркус вынул из кармана сутаны рисунок, найденный на чердаке. Старательно расправил на спинке скамьи, пододвинул к Николе Косте. Мальчик и девочка улыбаются среди зелени. Девочка в платьице, запятнанном кровью, и мальчик с ножницами в руке.

– Кто это нарисовал? – спросил заключенный.

– Настоящий Фигаро.

– Единственный Фигаро – это я.

– Нет, ты – мифоман. Ты признался только затем, чтобы придать смысл своему бесцветному существованию. Ты был молодцом, ты хорошо изучил все детали. Обращение в веру – тоже прекрасная мысль, так ты кажешься более убедительным. И я думаю, что полицейские были рады закрыть дело, которое грозило наделать шуму: три нападения на женщин, одно убийство, и ни единого подозреваемого.

– Тогда как ты объяснишь, что после моего ареста больше никто не пострадал? – выложил Коста свой главный козырь.

Маркус предвидел такое возражение:

– Прошел всего лишь год, но это – вопрос времени, он снова нанесет удар. Сейчас его устраивает, что ты в тюрьме. Готов поспорить, он даже подумывает бросить эти дела, но надолго его не хватит.

Никола Коста шмыгнул носом, его беспокойный взгляд беспрестанно перемещался с предмета на предмет.

– Не знаю, кто ты такой, патер. И зачем ты сегодня явился сюда. Но тебе никто не поверит.

– Признайся: тебе не хватает отваги, которая необходима, чтобы по-настоящему сделаться монстром. Ты присваиваешь себе чужие заслуги.

Коста с трудом сохранял спокойствие.

– Кто тебе это сказал? Почему я не могу быть мальчиком с этого рисунка?

Маркус поднес рисунок к его лицу:

– Посмотри, как он улыбается, и поймешь.

Никола Коста опустил взгляд на тетрадный листок и увидел, что на лице мальчика не заметно никакого уродства.

– Это ничего не доказывает, – пробормотал он еле слышно.

– Знаю, – ответил Маркус. – Но для меня довольно и этого.

10:04

Она очнулась от сильной боли в правой скуле. Медленно открыла глаза, почти ничего не видя от страха. Она лежала на кровати, на мягком стеганом одеяле красного цвета. Вокруг – самая что ни на есть обычная мебель из «Икеи», окно с закрытыми ставнями. Должно быть, еще день: сквозь щели проникает немного света.

Помимо ожидания, ее не связали. Она так и лежала в джинсах и куртке, только спортивные тапки кто-то снял.

В глубине комнаты она различила дверь, едва прикрытую. В этом явно ощущалась забота: дверь не захлопнули, чтобы не побеспокоить пострадавшую.

Первым делом она потянулась к бедру: на месте ли пистолет. Но кобура была пуста.

Попыталась сесть, но голова тут же закружилась. Она снова опустилась на постель и смотрела в потолок, пока мебель и стены не перестали вращаться.

Нужно отсюда уходить.

Она спустила с кровати одну ногу, потом другую и нащупала пол. Когда убедилась, что ноги стоят крепко, попыталась приподняться на руках и принять наконец вертикальное положение. Чтобы сохранить равновесие, глаза нужно держать открытыми. Рывок – и ей удалось сесть. Она оперлась одной рукой о стену, другой – о тумбочку и встала на ноги. Но ненадолго. Ощутила, как колени подгибаются под напором невидимой волны, которая раскачивает ее, накрывает с головой. Бороться с волной бесполезно. Она закрыла глаза, начала падать, но кто-то подхватил ее сзади и снова повлек к постели.

– Не сейчас, – произнес мужской голос.

Сандра уцепилась за могучие руки. Кто бы этот мужчина ни был, от него хорошо пахло. Теперь она лежала ничком, лицом в подушку.

– Отпусти меня, – пробормотала она.

– Ты еще не готова. Когда ты ела в последний раз?

Сандра развернулась. Глаза у нее превратились в щелочки, но ей все-таки удалось разглядеть в полутьме мужскую фигуру. Пепельные волосы до плеч. Тонкие, но мужественные черты. Глаза определенно зеленые, светятся в темноте, словно у кота. Сандра чуть было не спросила, не ангел ли он случайно, но тут ей показалось, будто она узнает невыносимый мальчишеский голос и немецкий акцент.

– Шалбер, – произнесла она разочарованно прямо в его благодушно улыбающееся лицо.

– Извини, я не смог тебя удержать, и ты поскользнулась.

– Черт, так это ты был в церкви!

– Я хотел тебе об этом сказать, но ты лягалась.

– Лягалась? – От ярости Сандра даже забыла о том, как ей плохо.

– Снайпер застрелил бы тебя, если бы я не вмешался: ты собиралась выскочить прямо на линию огня, из тебя получилась бы отличная мишень.

– Кто это был?

– Понятия не имею. К счастью, я следил за тобой.

Теперь Сандра по-настоящему взбесилась:

– Ты – что? И с каких пор?

– Я приехал в Рим вчера вечером. Утром направился в отель, где останавливался Давид: я был уверен, что найду тебя там. Я видел, как ты вышла и взяла такси.

– Значит, сегодняшнее свидание в Милане, приглашение на чашечку кофе…

– То был блеф: я знал, что ты в Риме.

– Так вот зачем ты мне звонил без конца, хотел порыться в сумках Давида… ты все время морочил мне голову.

Шалбер присел перед ней на постель, вздохнул:

– Мне пришлось.

Сандра поняла, что сотрудник Интерпола использовал ее.

– Что стоит за всем этим?

– Прежде чем объяснить тебе все, я должен задать несколько вопросов.

– Нет. Ты сейчас же скажешь, что происходит.

– Клянусь, я все скажу, но мне нужно знать, миновала опасность или нет.

Сандра огляделась и заметила нечто похожее на лифчик – явно не ее, – свисающий с ручки кресла.

– Секундочку: где я нахожусь? Что это за место?

Шалбер проследил за ее взглядом и убрал интимный предмет:

– Извини за беспорядок. Этот дом принадлежит Интерполу, мы его используем как гостиницу. Настоящий проходной двор. Но не беспокойся, мы в безопасности.

– Как мы добрались?

– Мне пришлось выстрелить несколько раз, сомневаюсь, что я попал в снайпера, но нам удалось выбраться из базилики невредимыми. Было тяжело тащить тебя на закорках. К счастью, лило в три ручья, и никто не заметил, как я тебя заталкиваю в машину. Было бы нелегко объясняться с дорожным полицейским или с каким-нибудь случайным патрулем.

– Ах, так тебя только это заботило? – Сандра призадумалась. – Постой, почему ты думаешь, что опасность еще не миновала?

– Потому что тот, кто пытался убить тебя, наверняка попробует снова.

– Кто-то подсунул мне под дверь гостиничного номера открытку с посланием. Что такого важного в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта?

– Ничего, это была западня.

– Откуда ты знаешь?

– Давид как-то обозначил бы эту капеллу в подсказках, которые оставил для тебя.

На такой весомый довод Сандре было нечего возразить. Она изумилась:

– Тебе что-то известно о расследовании Давида?

– Мне многое известно, но все в свое время.

Шалбер встал и прошел в соседнюю комнату. Сандра услышала, как звякает посуда. Вскоре он вернулся с подносом: яичница-болтунья, мармелад и тосты, дымящийся кофейник.

– Ты должна что-нибудь съесть, иначе не придешь в чувство.

В самом деле, она не ела уже больше суток. При виде еды проснулся аппетит. Шалбер помог ей сесть, подложив под спину пару подушек, потом поставил поднос. Пока Сандра ела, он сидел рядом, свесив ноги с постели и скрестив руки. Несколько часов назад их отношения были чисто официальными, теперь вроде бы они доверяли друг другу. Настырность этого типа раздражала Сандру, но она пока молчала.

– Ты сильно рисковала этим утром. Тебя спасло только то, что сигнал моего мобильника заставил снайпера вздрогнуть.

– Так, значит, это был ты… – промычала Сандра с набитым ртом.

– Откуда у тебя этот номер? Я всегда звонил тебе с другого телефона.

– Я его обнаружила потому, что Давид звонил тебе из гостиницы.

– Твой муж был упрямым ослом, он мне совсем не нравился.

Сандра разозлилась, услышав это:

– Откуда тебе знать, каким он был.

– Он был упрямым ослом, – стоял на своем Шалбер. – Если бы он меня послушался, остался бы жив.

Разволновавшись, Сандра отстранила поднос и стала подниматься. Гнев заставил ее забыть о головокружении.

– Ты куда собралась?

– Невыносимо, когда чужой человек говорит гадости. – Все еще пошатываясь, она обошла кровать в поисках спортивных тапок.

– Хорошо, я тебя не держу, можешь идти, – сказал Шалбер, кивая на дверь. – Но дай мне подсказки, которые оставил Давид.

Сандра уставилась на него, ошеломленная:

– Ничего я тебе не дам!

– Давида убили потому, что он нашел одного человека.

– Кажется, я встречалась с ним.

Шалбер встал, подошел к ней, заглянул в лицо:

– Что значит: встречалась?

Сандра как раз завязывала шнурки, но руки ее замерли:

– Видела его вчера вечером.

– Где?

– Что за вопрос! Там, где проще всего наткнуться на священника: в церкви.

– Этот человек не просто священник. – При этих словах Шалбера Сандра вся обратилась во внимание. – Он –пенитенциарий.

* * *

Шалбер подошел к окну. Распахнул ставни, увидел черные тучи, снова нависшие над Римом.

– Какой криминальный архив самый обширный в мире? – спросил он.

Сандра была в замешательстве:

– Не знаю… Думаю, архив Интерпола.

– Неверно, – возразил Шалбер, оборачиваясь с довольной улыбкой.

– ФБР?

– Тоже нет. Он находится в Италии. Точнее, в Ватикане.

Сандра все еще не понимала. Но складывалось такое впечатление, что нужно постараться понять.

– Зачем католической церкви криминальный архив?

Шалбер снова пригласил ее сесть, а сам приступил к объяснениям, тщательно подбирая слова:

– Католицизм – единственная конфессия, где предусмотрено таинство исповеди: люди рассказывают о своих грехах служителю Бога и взамен получают прощение. Но иногда вина настолько тяжела, что простой священник не может ее отпустить. Это касается так называемых смертных грехов, то есть тяжких преступлений, совершенных сознательно и преднамеренно.

– Например, убийств.

– Именно. В таких случаях священник записывает текст исповеди и передает его вышестоящему начальству: коллегии прелатов, которая здесь, в Риме, призвана выносить суждение относительно подобных дел.

Сандра удивилась:

– Судебный орган для людских грехов.

– Судилище душ.

В самом названии звучит непомерная тяжесть задачи, подумала Сандра. Кто знает, что за тайны проходили через это ведомство. Наконец-то она поняла, что заинтересовало Давида, подвигло его на расследование.

Шалбер продолжал:

– Коллегию основали в XII веке под названиемPaenitentiaria Apostolica,[15]имея в виду более конкретную цель: в то время наблюдался необычайный приток пилигримов, стекавшихся в Вечный город, чтобы посетить его церкви, но также и получить отпущение грехов.

– Это привело к известному в истории периоду индульгенций.

– Верно. Некоторые вопросы мог решать исключительно верховный понтифик, например диспенсации[16]и благословения, какие только самый высокий клир может предоставить. Но для папы это была громадная, ужасающая работа. И он начал перенаправлять ее отдельным кардиналам, которые затем и создали пенитенциарное ведомство.

– Не понимаю, какая тут связь с современностью.

– Вначале, как только трибунал выносил решение, тексты исповедей сжигались. Но через несколько лет пенитенциарии решили создать секретный архив… И работа в этом направлении до сих пор не прекращается.

Сандра начинала понимать весь размах предприятия.

Шалбер продолжал:

– Там хранятся самые тяжкие грехи, совершенные человечеством за тысячу лет. Иногда это преступления, о которых так никто никогда и не узнал. Нужно также оговориться, что исповедь – акт не принудительный, но непроизвольный, он зависит от доброй воли кающегося, и признания его всегда чистосердечны. Следовательно,Paenitentiaria Apostolica– не просто база данных, каталог заведенных дел, как всякий другой полицейский архив в мире.

– Тогда что же это?

Зеленые глаза Шалбера сверкали.

– Это самый обширный, самый полный из всех существующих архив зла.

Тут Сандра заметила скептически:

– Что-то связанное с нечистой силой? Эти священники – экзорцисты?

– Нет, ты ошибаешься, – тотчас возразил Шалбер. – Пенитенциариев не интересует демонология. У них научный подход: они самые настоящие профайлеры. С годами они накопили огромный опыт благодаря архиву. Шло время, и вдобавок к исповедям кающихся грешников они начали собирать подробные сведения обо всех преступных деяниях. Пенитенциарии изучают их, анализируют, пытаются расшифровать, как бы это делал любой современный криминолог.

– Ты хочешь сказать, что они даже раскрывают преступления?

– Иногда случается.

– А полиция ничего об этом не знает…

– Они хорошо охраняют свои секреты, на самом деле им это удавалось веками.

Сандра придвинулась к подносу с едой и налила себе полную чашку кофе.

– Как они действуют?

– Добравшись до сути дела, раскрыв тайну, они находят способ анонимно оповестить власти. В некоторых случаях вмешиваются сами.

Шалбер взял дипломат, стоявший в углу, открыл его, начал там рыться. Сандре пришли на память адреса в записной книжке Давида, которые тот набросал, прослушивая радиоприемник, настроенный на полицейскую частоту: теперь понятно, почему муж искал того священника на местах преступлений.

– Вот она, – провозгласил сотрудник Интерпола, помахав папкой. – Дело маленького Маттео Джинестры из Турина. Ребенок пропал, мать думала, что его похитил отец: они развелись и муж не был согласен с решением суда по поводу опеки над сыном. Вначале с ним никак не могли связаться, а когда его нашли и обвинили в том, что он спрятал сына, чтобы отнять его у матери, он все отрицал.

– И кто же похитил мальчика?

– Пока полицейские упорно разрабатывали эту версию, ребенок объявился, совершенно невредимый. Обнаружилось, что его похитили старшие ребята, все из хороших семей. Его держали взаперти в заброшенном доме и собирались убить. Для развлечения или из любопытства. Мальчик рассказал, что его спас какой-то человек, который пробрался в дом и увел его с собой.

– Это мог быть кто угодно, почему обязательно священник?

– Неподалеку от того места, где нашли ребенка, обнаружились бумаги, содержащие подробный рассказ о том, что случилось на самом деле. Одного из подростков, замешанных в похищении, замучили угрызения совести, и он исповедался священнику своего прихода. В бумагах, которые якобы кто-то обронил, и была записана эта исповедь. – Шалбер протянул ей папку. – Посмотри, что здесь значится, сбоку.

Сандра прочла:

– Какой-то код:с. г. 764–9–44.Что это?

– Шифр, который используют пенитенциарии для каталогизации дел. Номера, полагаю, условные, а сокращение означаетсмертный грех.

– Не понимаю одного: как Давид вышел на них?

– Агентство Reuters отправило его в Турин сделать репортаж о похищении. Это он, пока фотографировал, нашел документы. Вот с чего все началось.

– А Интерпол тут каким боком?

– Может, тебе это и кажется добрым делом, но то, чем занимаются пенитенциарии, незаконно. Для них не существует ни границ, ни правил.

Сандра налила себе вторую чашку кофе и, прихлебывая из нее, смотрела на Шалбера. Он, наверное, ждал от нее каких-то слов.

– И Давид вам все преподнес на блюдечке, правда?

– Мы познакомились много лет назад в Вене: он там делал репортаж, я поставлял ему секретную информацию. Идя по следу пенитенциариев, он обнаружил, что их деятельность выходит за пределы Италии, а значит, может заинтересовать Интерпол. Он несколько раз звонил мне из Рима, излагал, что успел нарыть. Потом он погиб. Но раз он сделал так, чтобы ты смогла выйти на номер моего телефона, значит хотел, чтобы мы встретились. Я смогу довести до конца его дело. Итак, где эти указания?

Сандра была уверена, что Шалбер обыскал ее, пока она лежала без чувств, и забрал пистолет, а следовательно, знает, что подсказок Давида при ней нет. Но она не собиралась так легко с ними расставаться.

– Мы вместе доведем дело до конца.

– Забудь, ничего не выйдет. Ты сядешь на первый же поезд и вернешься в Милан. Кто-то хочет тебя убить, тебе опасно оставаться в Риме.

– Я – агент полиции, способна позаботиться о себе и знаю, как проводить расследование, если это тебя беспокоит.

Шалбер, явно нервничая, принялся мерить шагами комнату:

– Я лучше справляюсь один.

– Ну, на этот раз тебе придется пересмотреть твои методы.

– Упрямица. – Он остановился перед ней, поднял указательный палец. – Ладно, с одним условием.

Сандра закатила глаза:

– Да, знаю: ты – главный, твое слово – закон.

Шалбер был обескуражен:

– Как ты…

– Я знаю, как влияет тестостерон на самомнение мужчин. Итак, с чего начнем?

Шалбер выдвинул ящик стола, вынул пистолет, который отобрал у Сандры, и отдал ей.

– Их интересуют места преступлений, верно? Вчера вечером, приехав в Рим, я отправился на виллу, где проходит полицейское расследование. И поставил прослушку в надежде, что пенитенциарии объявятся там, едва уберутся эксперты. Перед самым рассветом я уловил разговор. Их было двое, голоса незнакомые. Беседа касалась серийных нападений маньяка по кличке Фигаро.

– Ладно, я покажу тебе подсказки Давида. Потом попробуем выяснить что-нибудь об этом Фигаро.

– Мне кажется, это отличный план.

Сандра взглянула на Шалбера уже без прежней враждебности:

– Кто-то убил моего мужа и сегодня утром пытался убить меня. Не знаю, был ли это один и тот же человек и какое отношение имеют ко всему этому пенитенциарии. Может быть, Давид в своем расследовании зашел слишком далеко.

– Если мы их найдем, они нам расскажут.

12:32

Единственное общество Пьетро Дзини составляли коты. Их у него было шесть. Коты спали в тени апельсинового дерева или бродили туда-сюда между вазонами и по клумбам в маленьком садике при квартире Пьетро в самом сердце Трастевере. Этот квартал казался провинциальной деревушкой, которую вдруг окружил целый огромный город.

Французское окно кабинета, выходящее в садик, было распахнуто, из него доносилась мелодия со старого проигрывателя. «Серенада для струнных» Антонина Дворжака звучала так громко, что шевелились занавески. Но Дзини не мог этого знать. Растянувшись на шезлонге, он наслаждался музыкой и солнечными лучами: создавалось впечатление, будто солнце пробилось сквозь тучи специально ради него. То был крепкий шестидесятилетний мужчина. У него выпирал живот, что делало его похожим на силачей начала двадцатого века. Крупные кисти рук, с помощью которых он привык исследовать окружающий мир, покоились на коленях. Белая трость лежала у ног. В черных очках отражались цвета и формы, уже ненужные.

С того дня, как он перестал видеть, Дзини отказался от общения с людьми. Все дни он проводил в саду или дома, блаженно отдаваясь музыке, звучащей с пластинок. Тишина страшила его больше, чем тьма.

Один из котов вспрыгнул на шезлонг и свернулся калачиком у него на коленях. Дзини зарылся пальцами в густую шерсть, и кот, отвечая на ласку, благодарно замурлыкал.

– Красивая музыка, правда, Сократ? Знаю: тебе, как и мне, нравятся сокрушительные мелодии. Это твой братец любит задаваку Моцарта.

Кот был серо-коричневый, с белым пятном на морде. Что-то привлекло его внимание: он поднял голову, вывернулся из рук хозяина, замахнулся на муху. Но скоро потерял к ней интерес и снова свернулся. Дзини опять стал гладить его:

– Ну, давай спрашивай, что хотел.

Дзини казался спокойным. Он протянул руку, взял со стоящего рядом столика бокал лимонада. Сделал глоток.

– Я знаю, что ты здесь. Понял это, как только ты пришел. Сидел и спрашивал себя, когда же ты что-нибудь скажешь. Как, рискнешь?

Другой кот потерся о щиколотки человека, вторгшегося в сад. На самом деле Маркус находился там по меньшей мере двадцать минут. Он вошел через боковую калитку и все это время наблюдал за Дзини, подыскивая наилучший предлог, чтобы заговорить с ним. Маркус хорошо понимал людей, но не умел с ними общаться. Узнав, что отставной полицейский потерял зрение, священник подумал было, что с ним будет легче. Еще одно преимущество: Дзини не мог бы узнать его в лицо, он оставался невидимым, а значит, в безопасности. И вот получается, что слепой видит его лучше, чем кто-либо.

– Не обманывай себя: это не я ослеп. Это мир померк вокруг меня.

Старик казался солидным, внушал доверие.

– Я пришел по поводу Николы Косты.

Дзини кивнул, помрачнел, потом улыбнулся:

– Ты из тех, верно? Не старайся придумать ответ, это бесполезно: я знаю, что ты не можешь признаться.

Итак, старому полицейскому все известно: Маркус не в силах был этому поверить.

– Сыщики рассказывают друг другу разные истории. Некоторые думают, будто это легенды. А я в них верю. Много лет назад мне досталось одно дело. Мать семейства похитили и убили, причем с невиданной, необъяснимой жестокостью. Однажды вечером мне позвонили. Какой-то мужчина объяснил, что я преследую не того человека, и подсказал, как найти виновного. Тот звонок был весьма убедительным, не из серии обычных анонимных звонков. Женщину убил отвергнутый поклонник. Мы арестовали его.

– Фигаро до сих пор на свободе, – возразил Маркус.

Но старик продолжал рассуждать:

– Знаешь ли ты, что в девяноста четырех процентах дел жертва знакома с убийцей? Гораздо больше вероятности, что тебя убьет близкий родственник или давний друг, чем совершенно посторонний человек.

– Почему ты не отвечаешь мне, Дзини? Не хочешь покончить с прошлым?

Пластинка Дворжака доиграла, иголка запрыгала по последней бороздке. Дзини подался вперед, Сократ соскользнул на землю и присоединился к своим товарищам. Полицейский скрестил руки на груди:

– Врачи задолго предупредили меня о том, что я ослепну. У меня было много времени, чтобы привыкнуть к этой мысли. Я говорил себе: как только болезнь начнет мешать моей работе, придется сразу уйти. Тем временем я готовился: изучал азбуку Брайля, иногда бродил по дому с закрытыми глазами, привыкая распознавать предметы на ощупь, или выходил на улицу с тростью. Я не хотел ни от кого зависеть. И вот настал такой день, когда предметы начали расплываться у меня перед глазами. Одни детали исчезали, другие становились невероятно четкими. Свет меркнул по углам и озарял отдельные фигуры так, что они сверкали. Это было невыносимо. В такие моменты я молился, чтобы побыстрее спустилась тьма. Наконец год назад – свершилось. – Дзини снял черные очки, обнажив неподвижные, безразличные к сиянию солнца глаза. – Я думал, что стану жить здесь один. Но знаешь что? Я вовсе не один. Здесь, во тьме, – все, кого я не смог спасти за время моей службы; убитые не спускают с меня глаз, валяясь в собственной крови, собственном дерьме, дома, на улице, на пустыре или в морге. Я всех их встретил тут, они меня ждали. И теперь живут рядом со мной своей призрачной жизнью.

– Готов поспорить, что среди них – Джорджия Нони. Что она, говорит с тобой? Или смотрит и молчит, а ты вынужден стыдиться самого себя?

Дзини швырнул на землю бокал с лимонадом:

– Тебе не понять.

– Я знаю, что ты сфальсифицировал расследование.

Старик покачал головой:

– То было последнее дело, которым я занимался. Приходилось спешить, у меня оставалось мало времени. Ее брат Федерико заслуживал того, чтобы виновный был найден.

– И поэтому ты отправил в тюрьму невиновного?

Полицейский повернулся к Маркусу, будто мог его видеть:

– Тут ты ошибаешься: Коста не такая уж невинная жертва. Он имел приводы за преследование и приставания. У него дома мы нашли жесткую порнографию, скачанную из Интернета: такая законом запрещена. Тема всегда одна и та же: насилие над женщинами.

– Фантазий недостаточно, чтобы осудить человека.

– Он готовился к нападению. Знаешь, как мы его арестовали? Он значился в списке подозреваемых по делу Фигаро, мы за ним приглядывали. Однажды вечером заметили, что он, выйдя из супермаркета, пошел следом за женщиной; при нем была спортивная сумка. Нам требовались доказательства, но решение нужно было принимать быстро. Мы могли позволить ему действовать, рискуя, что он причинит женщине вред, а могли сразу его задержать. Я выбрал второе. И оказался прав.

– В сумке нашли ножницы?

– Нет. Только смену одежды, – признался Дзини. – Но одежда – точно такая, какая была на нем. И знаешь почему?

– Чтобы, если запачкается кровью, не бросаться в глаза.

Совершенно логичный план.

– А после он признался и был опознан на очных ставках: мне этого хватило.

– Ни одна из жертв нападения не смогла припомнить ничего конкретного для опознания. Все лишь задним числом подтвердили, что это был он. Женщины, подвергшиеся насилию, настолько потрясены, что готовы опознать всякого, на кого укажет полиция. И они не лгут, они хотят нам верить, они даже убеждены, что мы правы. Они не смогут жить, зная, что монстр, причинивший им боль, все еще разгуливает на свободе: страх, что все может повториться, сильнее, чем чувство справедливости. И становится уже не важно, кто на самом деле виновен.

– Федерико Нони узнал голос Косты.

– В самом деле? – вскипел Маркус. – Этот юноша был беспристрастен, когда указывал на него пальцем? Вспомни, сколько несчастий обрушилось на него за последние годы.

Пьетро Дзини не нашелся с ответом. Закалка старого полицейского еще была на виду, но что-то непоправимо надломилось в душе. Человек, один лишь взгляд которого некогда устрашал преступника, нынче казался невероятно уязвимым. И не только из-за слепоты. Наоборот, слепота сделала его мудрее. Маркус был уверен, что бывший сыщик что-то знает, и, как показывал давний опыт, нужно было только дать ему выговориться.

– С того дня, как мне сказали, что я ослепну, я не пропустил ни одного заката. Иногда я шел на террасу Джаниколо и стоял там до тех пор, пока не догорал последний луч. Есть вещи, которые мы принимаем как должное и больше не вглядываемся в них, хотя они каждый раз нас изумляют. Например, звезды. Помню, ребенком мне нравилось лежать на траве и воображать себе далекие миры. Перед слепотой я снова стал это делать, но все было по-другому. Мои глаза повидали слишком много скверного и ужасающего. Среди последних таких зрелищ был труп Джорджии Нони. – Старый полицейский протянул руку, подзывая котов. – Трудно верить, будто кто-то привел нас в мир только для того, чтобы видеть, как мы страдаем. Говорят, что если Бог благ, значит Он не всемогущ, и наоборот. Благой Бог не стал бы мучить своих детей, следовательно Он просто не в силах этому помешать. Если же Он предусмотрел все это, значит Он не благ, Ему нельзя верить.

– Если бы я мог сказать тебе, что Его замысел мы не в состоянии понять. Что один отдельно взятый человек не может постигнуть великий смысл вещей. Но, по правде говоря, я не знаю ответа.

– Вижу, ты честен. Я это ценю. – Дзини встал. – Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Он поднял с земли трость и прошел в кабинет. Маркус заметил веревку метра в два длиной, которая валялась в углу. Неведомо сколько раз полицейским овладевало искушение воспользоваться ею.

– Зря я сдал табельное оружие, – коротко отметил Дзини, словно прочитав мысли посетителя. Потом уселся перед письменным столом, на котором стоял компьютер. Перед клавиатурой стоял не обычный экран, а брайлевский дисплей и колонки. – То, что ты услышишь, тебе не понравится.

Маркус попытался представить себе, о чем идет речь.

– Но сначала я хочу сказать тебе, что этот парень, Федерико Нони, уже настрадался достаточно. – Дзини помрачнел. – Несколько лет назад он утратил способность ходить, и это случилось именно с ним, спортсменом. Когда теряешь зрение в моем возрасте, с этим можно смириться. Потом зверски убили его сестру, практически у него на глазах. Можешь ты хотя бы представить себе что-либо подобное? Подумай, каким беспомощным он должен был себя чувствовать. Кто знает, какое чувство вины он испытывает, хотя и не сделал ничего плохого.

– Как все это связано с тем, что ты собираешься мне поведать?

– А так, что Федерико имеет право на то, чтобы свершить правосудие. Каким бы оно ни было.

Пьетро Дзини умолк, ожидая, чтобы Маркус как-то показал, что понял его.

– Можно сжиться с увечьем. Но с сомнением – нет.

Этого было достаточно. Полицейский забарабанил по клавишам. Новейшие технологии оказали неоценимую помощь незрячим. Дзини мог, как любой другой, делать все что угодно: странствовать по Интернету, общаться в чатах, отправлять и получать почту. Никто в Сети не заметил бы разницы. В киберпространстве различия исчезают.

– Несколько дней назад мне пришел имейл, – объявил полицейский. – Сейчас дам тебе послушать…

В компьютере Дзини имелась голосовая программа, которая зачитывала письма. Он включил колонки и откинулся на спинку стула в ожидании. Вначале синтезированный голос продиктовал анонимный адрес на сервере Yahoo. Послание без темы. Затем голос принялся скандировать текст:

– …он-не-та-кой-как-ты… ищи-в-пар-ке-вил-лы-гло-ри.

Нажав на клавишу, Дзини отключил почту. Маркус недоумевал: составитель загадочного сообщения не мог быть никем иным, как неведомым вожатым, который указал ему путь сюда. Но зачем он обратился к слепому полицейскому?

– «Он не такой, как ты»: что это означает?

– Откровенно говоря, меня больше беспокоит вторая часть: «Ищи в парке Виллы Глори».

Дзини встал с места, подошел к Маркусу, взял его за руку, чуть ли не умоляя:

– Я не могу туда пойти. Зато ты теперь знаешь, что делать. Пойди погляди, что там, в том парке.

14:12

В месяцы после смерти Давида она пребывала в одиночестве, как в скорлупе. То было не состояние, а место. Пространство, в котором можно по-прежнему говорить с ним, не чувствуя себя жалкой сумасшедшей. Сандра затворилась в этой невидимой сфере печали, от которой отскакивало все, с чем приходилось ей сталкиваться. Ничто не могло затронуть ее, пока она оставалась там, ни один человек не в силах был пробить эту оболочку. Парадоксальным образом сама боль являлась мощной защитой.

Так было до стрельбы в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта этим утром.

Она испугалась смерти. С того момента прозрачная сфера исчезла. Сандра хотела жить. И это порождало чувство вины перед Давидом. Пять месяцев она пребывала в подвешенном состоянии. Время шло, а она оставалась неподвижной. Но теперь задавалась вопросом: до какой черты жена должна быть заодно с мужем? Права ли она, если хочет жить, в то время как ее муж умер? Можно ли это считать своего рода предательством? Мысль, конечно, глупая. Но Сандра в первый раз отдалилась от Давида.

– Очень интересно.

Голос Шалбера нарушил очарованное молчание, в котором она укрылась со своими мыслями. Они находились в гостиничном номере Сандры, и сотрудник Интерпола сидел на кровати, вертя в руках фотографии, сделанные «лейкой». Он много раз уже смотрел на снимки, постоянно к ним возвращаясь.

– Их всего четыре? Больше не было?

Сандра испугалась, что он раскусил ее маленькую ложь: она решила не показывать интерполовцу снимок, запечатлевший священника с шрамом на виске. Все-таки Шалбер – полицейский, а ей ли не знать, какая у полицейских реакция. Они никогда ни в чем не сомневаются, никому не предоставляют шанса.

«Может, тебе это и кажется добрым делом, но то, чем занимаются пенитенциарии, незаконно. Для них не существует ни границ, ни правил», – заявил Шалбер после того, как объяснил ей, кто такие пенитенциарии. Поэтому для Шалбера этот человек виновен, его действия противозаконны. Ничто не заставит его отказаться от такого образа мыслей.

В академии ей внушали, что виновны все, если не доказано обратное, а не наоборот. То есть верить нельзя никому. Например, во время допроса хороший сыщик должен стараться опровергнуть каждое заявление, от кого бы оно ни исходило. Однажды ей довелось вот так прессовать одного экскурсанта, который нашел труп женщины во рву. Было очевидно, что этот человек ни при чем, он просто забил тревогу. Но Сандра забросала его ничего не значащими вопросами. Заставляла повторять ответы, прикидываясь, будто не поняла, стараясь сбить с толку. Бедняга был подвергнут допросу с пристрастием, наивно полагая, будто может пролить свет на убийство, не догадываясь, что при первом же нечетком ответе окажется за решеткой.

Я знаю, что у тебя на уме, Шалбер. И постараюсь тебе помешать. Во всяком случае, до тех пор, пока не пойму, что тебе можно всецело довериться.

– Всего четыре фотографии, – подтвердила Сандра.

Интерполовец долго не сводил с нее глаз, взвешивая ответ или надеясь, что она себя чем-нибудь выдаст. Ей удалось выдержать этот взгляд с совершенно непринужденным видом. И Шалбер снова сосредоточился на снимках. Сандра думала, что прошла проверку, но ошибалась.

– Ты говорила, что вчера вечером встретилась с одним из них. Интересно, как ты его узнала, если никогда не видела.

Сандра поняла, какой совершила промах. Корила себя за то, что разоткровенничалась перед Шалбером в гостинице Интерпола, но это получилось спонтанно.

– Я пошла в Сан-Луиджи деи Франчези, чтобы посмотреть картину Караваджо, фрагмент которой оказался на снимке Давида.

– Это я уже слышал.

– Тот человек стоял передо мной, кто он такой, я не знала. Это он взглянул на меня и пустился бежать, – соврала она. – Я погналась за ним с пистолетом и держала на мушке, пока странный тип не признался, что он священник.

– Хочешь сказать, он знал, кто ты такая?

– Непонятно как, но складывалось такое впечатление. Поэтому – да, думаю, он меня узнал.

Шалбер кивнул:

– Понятно.

Сандра готова была поспорить, что он не купился. Но в данный момент решил не подавать виду. В любом случае это хорошо: так ему придется держать ее в курсе расследования. Сандра попыталась сменить тему:

– Что, по-твоему, означает темный кадр?

Шалбер на мгновение отвлекся, но быстро поймал нить:

– Не знаю. Пока это ни о чем мне не говорит.

Сандра поднялась с кровати:

– Ну ладно, а сейчас чем займемся?

Шалбер вернул ей фотографии.

– Фигаро, – коротко бросил он. – Его поймали. Но если дело заинтересовало пенитенциариев, на это определенно есть причина.

– Что ты собираешься делать?

– Преступник от нападений перешел к убийству: последняя жертва умерла.

– Ты хочешь начать с нее?

– С ее брата: он присутствовал при убийстве.

– Врачи были уверены, что скоро я опять смогу ходить.

Федерико Нони сидел, опершись о бедра, потупив взгляд. Он давно не брился, да и волосы отросли. Под зеленой футболкой все еще можно было различить мускулатуру бывшего спортсмена. Зато ноги, спрятанные под штанинами комбинезона, поднятые на подставку инвалидной коляски, были высохшими, неподвижными. Бросались в глаза и кроссовки «найк» с абсолютно чистыми подошвами.

Наблюдая за ним, Сандра раскладывала детали по полочкам. Но в этих кроссовках запечатлелась вся его драма. Новехонькие на первый взгляд, но кто знает, как долго парень их носил.

Они с Шалбером подошли к дверям особнячка в квартале Нуово-Саларио несколько минут назад. Позвонили в колокольчик, потом еще раз и еще, пока им наконец не открыли. Федерико Нони жил затворником и никого не хотел видеть. Чтобы убедить его отворить дверь, Шалбер позаимствовал у Сандры значок итальянской полиции и показал через видеодомофон. Назвался инспектором. Сандра, без особого рвения, выдумку поддержала. Ей претили методы интерполовца, его наглость, его манера использовать людей в своих целях.

В доме молодого человека царил беспорядок. Воздух спертый, жалюзи бог знает сколько времени не поднимались. Мебель была расставлена так, чтобы расчистить пространство для передвижения на инвалидной коляске. На полу виднелись борозды, оставленные колесиками.

Сандра и Шалбер уселись на диван. Федерико устроился напротив. За его спиной просматривалась лестница, ведущая на верхний этаж. Джорджию Нони убили наверху. Но ее брат, разумеется, там больше не бывал. Ему поставили койку в гостиной.

– Операция прошла успешно. Немного физиотерапии – и я опять встану на ноги, заверяли меня. Процесс болезненный, но я бы справился. Я привык к физическим нагрузкам, это меня не пугало. Но вот…

Федерико пытался ответить на некорректный вопрос Шалбера относительно причин, которые привели к параличу. Сотрудник Интерпола намеренно начал с самой болезненной темы. Сандре были знакомы такие приемы, иные коллеги применяли их, выслушивая жалобы потерпевших. Сочувствие часто приводило к тому, что люди замыкались в себе, и, чтобы получить полезную информацию, приходилось демонстрировать равнодушие.

– Вы попали в аварию, превысив скорость на мотоцикле?

– Вовсе нет. Нелепое, смешное падение. Помню, вначале, несмотря на переломы, я мог шевелить ногами. Через несколько часов уже не чувствовал их.

На комоде стояла фотография Федерико Нони, в костюме мотогонщика, рядом с огненно-красным «дукати». Прижимая к себе шлем-интеграл,[17]он улыбался в объектив. Красивый парень, молодой, счастливый, с чистым лицом. От таких женщины теряют голову, подумала Сандра.

– Значит, вы занимались спортом. Каким конкретно?

– Прыжки в длину.

– И успешно?

Федерико ограничился тем, что указал на витрину с кубками, которые он выиграл:

– Судите сами.

Разумеется, они заметили витрину, как только вошли. Но Шалбер, затронув эту тему, тянул время. Он явно дразнил парня. У него был какой-то план, но Сандра пока не понимала, чего он надеется добиться.

– Джорджия, наверное, гордилась вами.

Услышав имя сестры, Федерико застыл:

– Она была всем, что у меня оставалось.

– А ваши родители?

Парню определенно не хотелось распространяться об этом, он отвечал четко и сжато:

– Мать ушла из дома, когда мы еще были маленькими. Нас вырастил отец. Но он не выдержал, он слишком любил ее. Он умер, когда мне было пятнадцать лет.

– Каким человеком была ваша сестра?

– Самым веселым на свете: ничто не могло ее огорчить, ее юмор бывал заразительным. После аварии она взяла на себя заботу обо мне. Я понимал, что с годами стану для нее тяжким бременем и она не должна это взваливать на себя, так нечестно, – но Джорджия настояла. Отреклась от всего ради меня.

– Она работала ветеринаром…

– Да, и у нее был жених. Он бросил сестру, когда узнал, какую ответственность она на себя приняла. Вам это покажется банальным, кто знает, сколько раз вы это слышали, но Джорджия не заслужила смерти.

Сандра задалась вопросом, что за божественное провидение может стоять за цепью трагических событий, которые разрушили жизнь двух славных молодых людей. Брошенные матерью, потерявшие отца; он прикован к инвалидному креслу, она зверски убита. Неизвестно почему, ей на ум пришло сравнение с девушкой на пляже, которую догонял Давид. Та встреча, несмотря на целый ряд неприятностей – пропавший чемодан, перебронирование, взятая напрокат машина, которая сломалась в нескольких километрах от пункта назначения, – могла закончиться по-другому. Если бы незнакомка, бегавшая трусцой, хоть немного заинтересовалась бы Давидом, если бы он оказался в ее вкусе, они двое никогда бы не встретились. И может быть, та, другая, сейчас оплакивала бы его. Иногда можно признать, что если судьба особенно неблагоприятствует кому-то – это имеет свой смысл. Но в случае Федерико и Джорджии Нони этот смысл от Сандры ускользал.

Молодой человек попытался увести разговор в сторону от воспоминаний, которые чересчур его ранили:

– Я не совсем понимаю, зачем вы пришли.

– Убийце вашей сестры могут существенно смягчить наказание.

– Я думал, он сознался. – Казалось, эта новость взволновала Федерико.

– Да, но теперь Никола Коста намерен сослаться на душевную болезнь, – выдал Шалбер очередную ложь. – Поэтому нам требуется доказать, что он всегда действовал в здравом уме и твердой памяти. Во время трех нападений, а главное – во время убийства.

Парень склонил голову, сжал кулаки. Сандре стало его жаль, ее возмущало то, как хладнокровно они морочат бедняге голову. Сама она не проронила ни слова, но одним своим присутствием поддерживала все измышления Шалбера, поэтому чувствовала себя сообщницей.

Федерико поднял на них яростный взгляд:

– Чем я могу вам помочь?

– Расскажите, как все было.

– Опять? Прошло время, воспоминания стерлись.

– Мы это имеем в виду. Но у нас нет выбора, синьор Нони. Проклятый ублюдок Коста попытается исказить факты, нельзя ему это позволить. Ведь именно вы его приперли к стенке.

– На нем была лыжная маска, я узнал его только по голосу.

– Что и делает вас единственным свидетелем, какой у нас есть. Вы отдаете себе в этом отчет? – Шалбер вынул блокнот и карандаш, делая вид, будто собирается записывать каждое слово.

Федерико провел рукой по лицу, взъерошив колючую щетину. Пару раз глубоко вздохнул. Грудь его вздымалась и опускалась, словно он старался запастись кислородом. Наконец приступил к рассказу.

– Было семь часов вечера, Джорджия всегда возвращалась домой в это время. Она ходила в магазин, купить все, что нужно для торта. Я люблю сладкое, – добавил он виновато, как будто эта его слабость послужила причиной дальнейшего. – Я слушал музыку через наушники. Не обращал внимания на сестру. Она сказала, что я – настоящий бука и что она подождет еще немного, а потом вырвет меня из летаргии, по-хорошему или по-плохому… На самом деле я отказывался делать физиотерапию, потерял надежду встать на ноги, – оправдывался молодой человек.

– А что потом?

– Потом – помню только, как ударился о пол и потерял сознание. Ублюдок напал на меня сзади, опрокинул коляску.

– Вы не заметили, как кто-то вошел в дом?

– Нет, – только и произнес Федерико. Наступил критический момент. Дальше рассказывать становилось все труднее.

– Прошу вас, продолжайте.

– Когда я очнулся, все было как в тумане. Было трудно держать глаза открытыми, болела спина. Я не сразу понял, что происходит, но потом услышал крики с верхнего этажа… – Слеза, пробившись сквозь броню ярости, скользнула по щеке и исчезла в густой щетине. – Я лежал на полу, коляска валялась в паре метров от меня, сломанная. Я попытался добраться до телефона, но он стоял на комоде, слишком для меня высоко. – Федерико бросил взгляд на свои неподвижные ноги. – В таком состоянии самые простые вещи становятся недостижимыми.

Но Шалбера это ничуть не растрогало.

– А сотовый?

– Я не знал, где он лежит, я был в панике. – Федерико развернулся, посмотрел на лестницу. – Джорджия кричала, кричала, кричала… Звала на помощь, молила о милосердии, как будто ублюдку было ведомо это слово.

– И что сделали вы?

– Я подполз к ступенькам, попытался подняться, опираясь на руки. Мне не хватило сил.

– Неужели? – На губах Шалбера заиграла надменная улыбка. – Вы были спортсменом, к тому же тренированным. Мне трудно поверить, что взобраться по лестнице оказалось выше ваших сил.

Сандра бросила на него испепеляющий взгляд, но Шалбера было ничем не пронять.

– Вы же не знаете, в каком я был состоянии после того, как ударился головой, – произнес Федерико Нони с ожесточением.

– В самом деле, простите меня. – Шалбер сказал это без особой убежденности, намеренно давая почувствовать весь свой скепсис. Он склонился над блокнотом, стал что-то писать, но на самом деле ждал, когда молодой человек попадется в расставленные им сети.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего, продолжайте. – Шалбер с раздражающей небрежностью махнул рукой.

– Убийца сбежал через черный ход, когда услышал полицейские сирены.

– Вы узнали Николу Косту по голосу, верно?

– Да.

– Вы заявили, что у убийцы была невнятная речь, и это прекрасно согласуется с дефектом нёба, который у него имеется.

– И что?

– Вначале, однако, вы приняли эту невнятность речи за славянский акцент.

– Вы, полицейские, все неверно записали, я-то здесь при чем? – Федерико Нони уже перешел в оборону.

– Ну хорошо, до свидания. – Обескуражив всех, Шалбер протянул молодому человеку руку и повернулся к двери.

– Погодите минуту.

– Синьор Нони, я не могу напрасно терять время. Нет смысла продолжать разговор, если вы не говорите правду.

– Какую правду?

Сандра видела, насколько парень потрясен. Она не знала, что за партию собирается разыграть сотрудник Интерпола, но опасалась, что и сама попадет в неприятную историю.

– Может, нам и впрямь лучше уйти.

Шалбер опять не обратил на нее никакого внимания, встал перед Нони и ткнул в него пальцем:

– Правда в том, что вы слышали только крики Джорджии, но не голос убийцы. Ни славянского акцента, ни дефекта произношения.

– Это не так.

– Правда в том, что, придя в себя, вы могли попытаться спасти сестру, вскарабкавшись по лестнице: вы спортсмен, у вас бы получилось.

– Это не так.

– Правда в том, что вы, наоборот, валялись здесь, внизу, пока монстр развлекался в свое удовольствие.

– Это не так! – вскричал Федерико Нони и разразился слезами.

Сандра вскочила, схватила Шалбера за руку, потащила к двери:

– Хватит уже, оставь его в покое.

Но Шалбер не унимался:

– Почему вы не расскажете нам, как в действительности обстояло дело? Почему вы не пришли на помощь Джорджии?

– Я, я…

– Что? Выкладывайте, будьте мужчиной хоть на этот раз.

– Я… – Федерико Нони что-то бормотал сквозь слезы. – Я не… Я хотел…

Шалбер нападал без всякой жалости:

– Ну же, выкладывайте все начистоту, не морочьте нам голову, как вы это делали весь вечер.

– Прошу тебя, Шалбер, – воззвала Сандра к его здравому смыслу.

– Я… я испугался.

В комнате установилась тишина, нарушаемая только рыданиями Федерико. Шалбер наконец-то прекратил мучить его. Он отвернулся, зашагал к двери. Прежде чем последовать за ним, Сандра какое-то время стояла и смотрела на Федерико Нони: весь в слезах, он опустил глаза на свои бездействующие ноги. Сандра хотела бы утешить его, но не находила слов.

– Соболезную по поводу всего, что с вами случилось, синьор Нони, – проговорил сотрудник Интерпола, переступая порог. – Доброго дня.

* * *

Шалбер заспешил к машине, но Сандра догнала его и заставила остановиться:

– Что это стукнуло тебе в голову? Совсем не обязательно было так обходиться с ним.

– Если тебя не устраивают мои методы, уходи и дай мне работать спокойно.

Шалбер и ее откровенно презирал, чего она терпеть не собиралась:

– Ты не можешь так со мной обращаться!

– Я уже говорил тебе, что занимаюсь лгунами. Ненавижу их и ничего не могу с собой поделать.

– А ты был честен в этом доме? – Сандра показала на особнячок за своей спиной. – Сколько ты успел наврать с тех пор, как мы туда пришли? Или уже и счет потерял?

– Ты никогда не слышала о том, что цель оправдывает средства? – Шалбер сунул руку в карман, вытащил пакетик жевательной резинки, положил пластинку в рот.

– И что это была за цель – унизить парализованного парня?

Шалбер развел руками:

– Послушай, мне жаль, что судьба так ополчилась на Федерико Нони, возможно, он этого не заслужил. Но несчастья случаются со всеми, это не избавляет нас от ответственности. Ты, как никто другой, должна это знать.

– Ты хочешь сказать, из-за того, что случилось с Давидом?

– Именно: ты же не используешь его смерть как алиби.

Шалбер, жуя резинку, широко открывал рот, Сандру от этого коробило.

– Откуда ты знаешь?

– Ты могла бы сидеть и плакать все это время, никто бы тебе и слова не сказал, но ты борешься. Твоего мужа убили, в тебя стреляли, но ты не отступаешь ни на пядь.

Шалбер развернулся и пошел к машине, тем более что снова стало накрапывать.

Сандра, не замечая дождя, постояла неподвижно, потом выпалила:

– Ты просто мерзок.

Шалбер застыл на ходу, обернулся:

– Своими липовыми показаниями Федерико Нони, это дерьмецо, отправил в тюрьму невиновного. Только чтобы не пришлось сознаться, что наложил в штаны. Это тебе не кажется мерзким?

– Понятно, ты сам устанавливаешь, кто виновен, а кто нет. С каких это пор, Шалбер?

Он шумно выдохнул, всплеснул руками:

– Послушай, не стоит затевать ссору посреди улицы. Я был слишком крут, это правда, но что поделаешь: я таков. Думаешь, гибель Давида не причинила мне боли? Думаешь, я не признаю, хотя бы частично, свою ответственность за то, что не предотвратил его смерть?

Сандра промолчала. Об этом она как-то не задумывалась. Может быть, она вынесла слишком поспешное суждение о Шалбере.

– Мы не были друзьями, но он мне доверял, этого достаточно, чтобы чувствовать вину, – заключил Шалбер.

Сандра сменила гнев на милость. Она заговорила в более рассудительном тоне:

– Что будем делать с парнем? Сообщим куда следует?

– Не сейчас. У нас еще много дел: в данный момент мы можем предполагать с большой долей вероятности, что пенитенциарии ищут настоящего Фигаро. Мы должны их опередить.

15:53

Под мелким, упорным дождиком на дорогах Рима царил настоящий хаос. Добравшись до входа в обширный парк, Маркус посидел несколько секунд в машине, припоминая имейл, полученный Дзини.

Он не такой, как ты. Ищи в парке Виллы Глори.

Кто настоящий Фигаро? И кому на этот раз назначена роль мстителя? Может быть, здесь найдется ответ.

Парк воистину представлял собой«зеленые легкие»столицы. Не самый крупный, он все-таки простирался на двадцать пять гектаров, был слишком велик для того, чтобы исследовать его весь до захода солнца. Вдобавок Маркус не знал, что нужно искать.

Послание отправили слепому, подумал он. Значит, речь должна идти о каком-то явном сигнале, может быть, звуковом. Но сразу же спохватился: нет, послание отправлено пенитенциариям. То, что оно попало к Дзини, – чистая случайность.

По следу направили нас.

Пройдя через ворота с высокой черной решеткой, Маркус стал подниматься по склону: парк Виллы Глори расположен на холме. Тут же наткнулся на смельчака, который бегал трусцой в велосипедных шортах и непромокаемой куртке K-Way; за ним, совершенно в том же темпе, бежал пес, боксер. Маркус поднял воротник плаща: начинало холодать. Он озирался вокруг: может, что-нибудь привлечет его внимание.

Аномалии.

Парк Виллы Глори, в отличие от других римских парков, представляет собой густые заросли. Деревья устремляют в небо свои высокие стволы, создавая причудливую игру света и тени. Под деревьями – разнообразный кустарник, низкий и высокий, землю покрывают сухие ветки и палая листва.

Женщина со светлыми волосами сидела на скамейке. В одной руке она держала зонт, в другой – открытую книгу. Вокруг крутился лабрадор. Сильный, бодрый пес звал хозяйку поиграть, но та, погруженная в чтение, не обращала на него внимания. Маркусу не хотелось попадаться ей на глаза, но, когда он проходил мимо, женщина оторвала взгляд от книги, посмотрела с опаской. Маркус удалился быстрым шагом, пес, помахивая хвостом, увязался за ним – не терпелось хоть с кем-то подружиться. Маркус остановился, подождал. Погладил собаку по голове:

– Ну-ну, хороший песик, ступай к хозяйке.

Лабрадор как будто понял и бросился назад.

Чтобы начать поиски, Маркусу нужна была какая-нибудь подсказка. И она, возможно, таилась в особенностях этого места.

Настоящий лес, густые заросли, не то что в других парках Рима. Не идеален для пикника, но прекрасно подходит для того, чтобы бегать трусцой, ездить на велосипеде… выгуливать собак.

Собаки: вот ответ. Если здесь что-то есть, они это определенно учуяли, сказал себе Маркус.

Он пошел по дорожке, ведущей на вершину холма, внимательно глядя на влажную землю, вплотную подступавшую к асфальту. Пройдя где-то сотню метров, обнаружил в грязи что-то похожее на следы.

Десятки отпечатков лап.

Не один пес пробежал здесь, но многие, один за другим, порывались в чащу леса, привлеченные чем-то для них любопытным.

Маркус сошел с дорожки, зашагал между деревьями. Слышался только тихий шелест дождя да звук его шагов по пропитанным влагой листьям. Он прошел еще сотню метров, стараясь не упускать из виду цепочку собачьих следов, которая, несмотря на ливни последних дней, не исчезла, похоже, постоянно подновляясь. Псы повадились сюда ходить, подумал Маркус. Но пока не мог обнаружить вокруг ничего примечательного.

Цепочка следов внезапно оборвалась, теперь отпечатки лап виднелись повсюду на довольно обширном участке, словно собаки, шедшие на запах, вдруг потеряли его. Или этот запах стал слишком назойливым.

Небо было затянуто облаками. Шум улиц затих, городские огни скрыл темный занавес крон. Маркусу казалось, будто он попал в какое-то место, страшно далекое от цивилизации, мрачное, первозданное. Он вынул из кармана фонарик, включил его. Посветил вокруг, проклиная свое невезение. Придется выбираться отсюда, с тем чтобы возвратиться утром. Есть опасения к тому же, что днем в парке будет полно народу и он не сможет довести дело до конца. Маркус совсем было решил бросить эту затею, как вдруг метрах в двух от него луч фонарика вырвал из тьмы какой-то предмет. Вначале Маркус принял его за сухую ветку. Но предмет был слишком прямым, слишком совершенной формы. Маркус подольше посветил на него и понял, что ему предстоит делать.

К стволу дерева была прислонена лопата.

Маркус положил фонарик на землю так, чтобы свет падал на инструмент и на участок вокруг него. Потом надел латексные перчатки, которые всегда носил с собой, и принялся копать.

Шорохи в лесу стали громче с наступлением темноты. Каждый звук угрожающе надвигался, проскальзывал мимо, словно призрак, и пропадал в колеблемых ветром ветвях. Штык лопаты легко входил во влажную почву. Маркус наступал ногой, потом не глядя отбрасывал в сторону смесь перегноя и листвы. Ему не терпелось увидеть, что погребено под землей, но какой-то частью своего существа он уже предугадывал ответ. Работа оказалась более утомительной, чем он думал вначале. Он запыхался, вспотел, одежда прилипла к телу. Но продолжал копать, страстно желая, чтобы его предчувствие не оправдалось.

Господи, сделай так, чтобы я ошибся.

Но вскоре Маркус почуял запах. Резкий, сладковатый, он до отказа наполнял ноздри и легкие при каждом вдохе, был почти жидким, – казалось, его можно пить. Проникал до самого нутра, смешивался с желудочным соком, возбуждая рвотные позывы. Маркусу пришлось прерваться, прижать ко рту рукав плаща в попытке хоть как-то оградить себя от вони. Вскоре он вернулся к работе. У его ног уже была выкопана небольшая яма, шириной сантиметров пятьдесят и глубиной около метра. Но лопата все углублялась в мягкую почву. Еще полметра. Прошло уже больше двадцати минут.

Наконец он увидел, как на поверхность выступила черноватая жидкость, вязкая, как нефть. Продукт разложения. Маркус встал на колени перед ямой и начал копать руками. Часть темной липкой массы попала ему на одежду, но он не заметил этого. Под пальцами ощущалось что-то более твердое, чем земля. Гладкое, местами волокнистое. Он нащупал кость. Счистил землю и обнаружил фрагмент омертвевшей плоти.

Эта плоть, без сомнения, была человеческой.

Маркус снова взял лопату и попытался, по мере сил, откопать тело. Появилась нога, потом таз. Женщина, обнаженная. Процесс разложения зашел далеко, но, несмотря на это, труп хорошо сохранился. Маркус не смог бы сказать, сколько женщине лет, но был уверен, что она молодая. По всей грудной клетке и еще на уровне лобка виднелись глубокие порезы, нанесенные, вероятно, холодным оружием.

Ножницами.

Маркус наконец поддался усталости. Откинулся назад, по-прежнему на корточках, глубоко дыша, вглядываясь в сцену смерти и насилия, непристойно выставленную напоказ.

Перекрестился, сложил руки для молитвы. Стал молиться за незнакомку. Можно вообразить, о чем мечтала эта девушка, как радовалась жизни. В ее годы смерть обычно кажется чем-то неопределенным, далеким. Имеющим отношение к кому-то другому. Маркус молил Бога принять ее душу, даже не зная, слышит ли его кто-то, или он говорит сам с собой. Ужасная правда заключалась в том, что амнезия вместе с воспоминаниями унесла и веру. Он не знал, как должен себя чувствовать воцерковленный человек, что ощущать. Но молитва за эту бедную душу дарила утешение. Ибо в этот момент только бытие Бога могло укрепить его перед лицом зла.

Маркус не мог точно определить, когда именно наступила смерть. Но, судя по захоронению и по степени сохранности тела, не слишком давно. Труп, лежащий перед ним, заключил Маркус, является доказательством того, что Никола Коста – не Фигаро, ибо человек с заячьей губой определенно находился в тюрьме, когда девушку убили.

Виновен кто-то другой, сказал себе Маркус.

Есть люди, которым достаточно по чистой случайности ощутить вкус человеческой крови, чтобы в них пробудился древний инстинкт хищника, наследие борьбы за существование, прадедовской потребности убивать, утраченной в ходе эволюции. Значит, маньяк, нападавший на женщин, убив Джорджию Нони, открыл для себя новое наслаждение. Что-то, хотя и без его ведома, в нем присутствовало изначально.

В одном Маркус был уверен: маньяк будет убивать снова.

* * *

В трубке слышались длинные гудки. Маркус прижимал ее плечом, дожидаясь ответа. Он находился в одной из квартир-эстафет неподалеку от Виллы Глори.

Наконец Маркус услышал голос старика Дзини:

– Алло…

– Все так, как я думал, – сразу выложил он.

Полицейский что-то проворчал, потом спросил:

– Сколько времени?

– Месяц, может больше. Точнее не могу сказать, я не судмедэксперт.

Дзини переварил информацию:

– Если на этот раз он взял на себя труд спрятать тело, значит скоро повторит содеянное. Думаю, мне следует заявить о случившемся.

– Сначала попытаемся понять. – Маркус охотно сообщил бы ему все, что знал, поделился своими тревогами. То, что они обнаружили, не поможет свершить правосудие. Человек, отправивший Дзини анонимное послание и оставивший лопату в парке Виллы Глори, чтобы обозначить место, где нужно копать, может дать Федерико Нони возможность отомстить. Или же такой шанс будет предоставлен одной из трех женщин, на которых напали перед убийством Джорджии. Маркус чувствовал, что время поджимает. Должны ли они все выложить полиции, чтобы силы правопорядка связались с другими жертвами и предотвратили худшее? Он был убежден, что кто-то уже идет по следу Фигаро.

– Дзини, мне нужно кое-что уточнить. Первая часть послания, которое ты получил: «Он не такой, как ты». Что это значит?

– Понятия не имею.

– Не морочь мне голову.

Слепой полицейский взял несколько секунд на размышление.

– Хорошо, приходи сегодня вечером, попозже.

– Нет, сейчас.

– Сейчас я не могу. – Дзини сказал, обращаясь к кому-то, кто был в его доме, рядом с ним: – Налейте себе чая, агент, я сейчас приду.

– Кто там у тебя?

Дзини понизил голос:

– Агент полиции, женщина. Хочет расспросить меня о Николе Косте, но не говорит всей правды.

Ситуация осложнялась. Что за женщина? Откуда такой внезапный интерес к делу, которое, казалось бы, закрыто? Что она ищет на самом деле?

– Отделайся от нее.

– Думаю, она много знает.

– Тогда задержи ее и выясни истинную причину, по которой она к тебе заявилась.

– Не знаю, как ты это воспримешь, но я должен тебе кое-что сказать. Могу я дать тебе совет?

– Хорошо, я слушаю.

17:07

Она налила себе полную чашку чая и держала ее в ладонях, наслаждаясь теплом. Из кухни она могла видеть спину Пьетро Дзини, который говорил по телефону у входа, но слов разобрать не получалось.

Сандре удалось убедить Шалбера подождать ее в интерполовской гостинице: будет разумнее, если она одна пойдет на встречу со старым полицейским. Как ни крути, это коллега, он не попадет в ловушку, подобно Федерико Нони. Он станет задавать вопросы, массу вопросов, догадываясь, что речь не идет об официальном расследовании. И потом, полицейские не любили сотрудников Интерпола. Заявившись к нему в дом, Сандра попросту сказала, что в Милане занимается делом, подобным делу Фигаро. Старый полицейский ей поверил.

Дожидаясь конца телефонного разговора, Сандра просматривала папку, которую ей вручил Дзини. Там лежали копии всех официальных документов, касающихся Николы Косты. Она не спрашивала, откуда эта папка взялась у отставного полицейского, но Дзини сам объяснил, что, будучи на службе, имел привычку копировать все относящееся к расследованию.

– Как знать, когда тебе в голову придет мысль, которая поможет распутать дело, – добавил Дзини, словно оправдываясь. – Вот почему нужно всегда иметь под рукой все материалы.

Переворачивая страницы, Сандра поняла, что Дзини работал тщательно. Много примечаний, приписок – но последние протоколы были составлены как будто наспех. Дзини торопился, зная, что слепота настигает его. В некоторых скользких местах, в частности в том, что касалось признания Косты, записи оказались несколько нечеткими. Очные ставки не дали результата, и, не будь признания вины, вся доказательная база рассыпалась бы словно карточный домик.

Оставив протоколы допросов, Сандра перешла непосредственно к результатам судебной экспертизы. В деле находились фотографии всех сцен преступления. Сначала – нападения, которые предшествовали убийству. Все три жертвы были застигнуты врасплох в собственных домах, когда оставались там одни. Это всегда происходило ранним вечером. Маньяк колол женщин ножницами. Раны не были достаточно глубокими, чтобы привести к смерти, и располагались в области груди, на ногах и лобке.

Согласно заключению психиатров, за подобной агрессией скрывалась тяга к сексуальному насилию. Но цель маньяка состояла не в том, чтобы достичь оргазма, как у иных садистов, которые способны испытать удовлетворение, только принуждая жертву. Намерение Фигаро было другим: воспрепятствовать тому, чтобы эти женщины были впредь желанны для других мужчин.

Если я не могу вас иметь, пусть вас не имеет никто.

Вот такое послание передавали повреждения на телах жертв. И такое поведение как нельзя лучше соответствовало личности Косты. Представительницы противоположного пола отвергали его из-за заячьей губы. Поэтому он не вступал с жертвами в сексуальный контакт: подвергая женщин насилию, он так или иначе почувствовал бы их отвращение, то есть для него повторился бы обычный опыт отказа. Зато ножницы представляли собой оптимальное замещение. Орудуя ими, он получал удовольствие и в то же время оставался на безопасном расстоянии от женщин, которых боялся всю свою жизнь. Нормальный мужской оргазм заменялся упоением, которое маньяк получал, видя, как его жертвы страдают.

Но если, как утверждал Шалбер, Никола Коста не был Фигаро, следовало полностью пересмотреть психологический профиль преступника.

Сандра перешла к фотографиям, освещавшим убийство Джорджии Нони. Раны, зафиксированные на трупе, были, без всякого сомнения, такими же, какие маньяк оставил на теле прежних своих жертв. Но на этот раз он наносил смертельные удары.

Убийца проник в дом так же, как прежде. Единственное отличие: в доме присутствовало третье лицо, Федерико. Согласно его показаниям, преступник скрылся через задний ход, едва услышав полицейские сирены.

Следы бежавшего Фигаро отпечатались на влажной земле в саду.

Панорамная фотосъемка запечатлела крупным планом отпечатки подошв. Сама не зная почему, Сандра вспомнила, как Давид гнался по пляжу за незнакомкой, которая бегала трусцой.

Совпадения, подумала она.

Повинуясь наитию, муж пошел по следам на песке, чтобы обнаружить того, кто их оставил. Это действие вдруг обрело для Сандры смысл, хотя она и не могла пока уловить, какой именно. Пока она раздумывала над этим, Дзини закончил разговор и вернулся на кухню.

– Если хотите, можете забрать ее с собой. – Дзини махнул рукой в сторону папки. – Мне она больше ни к чему.

– Спасибо. Теперь я, пожалуй, пойду.

Полицейский уселся напротив, положил руки на стол:

– Посидите еще немного. Ко мне мало кто заходит, не с кем перемолвиться словом.

До телефонного звонка создавалось впечатление, будто Дзини хотел как можно скорее отделаться от нее. Теперь даже просил остаться. Непохоже, чтобы просто из вежливости: Сандра решила внять просьбе и выяснить, что у него на уме.

К черту Шалбера, подождет еще немного.

– Хорошо, посижу.

Дзини напоминал ей инспектора Де Микелиса, она чувствовала, что этому мужчине с большими узловатыми руками, похожими на ветви дерева, можно доверять.

– Вкусный чай?

– Да, вкусный.

Слепой полицейский налил себе чашку, хотя вода в чайнике уже остыла.

– Мы с женой всегда пили чай. По воскресеньям возвращались с мессы, она готовила заварку, мы садились и разговаривали. Такие у нас с ней были свидания. – Он улыбнулся. – Думаю, за двадцать лет супружества мы не пропустили ни одного.

– О чем вы говорили?

– Обо всем понемногу, не на какую-то определенную тему. Это-то и было прекрасно: знать, что можешь поделиться всем. Иногда спорили, или смеялись, или предавались воспоминаниям. Нам не выпало счастья иметь детей, мы знали, что каждый день должны давать отпор грозному врагу. Молчание умеет быть враждебным. Если не научишься держать его на расстоянии, оно заползает в малейшие трещинки в отношениях, заполняет и расширяет их. Со временем наступает отчуждение, а ты и не заметил как.

– Не так давно я потеряла мужа, – произнесла Сандра невольно, не задумываясь. – Мы были женаты всего три года.

– Я вам сочувствую: знаю, как это бывает тяжело. Несмотря ни на что, я себя считаю счастливым. Сузи ушла, как хотела, внезапно.

– Я все еще ясно помню, как ко мне пришли и сказали, что Давид мертв. – Сандра не хотела об этом думать. – А вы как узнали?

– Однажды утром попытался ее разбудить. – Дзини не стал продолжать, сказанного было довольно. – Может, это эгоизм, но болезнь – преимущество для тех, кто остается. Она тебя готовит к худшему. А так…

Сандра понимала, что он имел в виду. Внезапная пустота, невозможность вернуться вспять, неудовлетворенная потребность поговорить, даже поспорить, прежде чем все станет окончательным, необратимым. Безумное искушение сделать вид, будто ничего не случилось.

– Дзини, вы верите в Бога?

– О чем вы на самом деле меня спрашиваете?

– О чем слышали, – повторила Сандра. – Вы ходили к мессе, значит вы католик. Вы не в обиде на Бога за то, что случилось?

– Веря в Бога, вовсе не обязательно любить Его.

– Не понимаю вас.

– Наши с Ним отношения строятся только на надежде, будто существует что-либо после смерти. Но если вечной жизни нет, будешь ли ты по-прежнему любить Бога, который тебя создал? Если нет воздаяния, которое тебе обещали, будешь ли способен преклонить колени и славить Господа?

– А вы способны?

– Я верю, что существует Создатель, но не верю, будто есть что-то помимо этой жизни. Поэтому я чувствую, что имею право ненавидеть Его. – Дзини разразился смехом, раскатистым и в то же время горьким. – Этот город полон церквей. В них воплощены попытки людей бороться с неизбежным и в то же время полный их крах. Но каждая церковь хранит какую-то тайну, легенду. Моя излюбленная относится к церкви Сакро-Куоре дель Суффраджио. Мало кто знает, что там находится музей душ чистилища. – Дзини понизил голос, нагнулся к ней, словно желая поведать что-то важное. – В тысяча восемьсот девяносто седьмом году, через несколько лет после того, как церковь была построена, там вспыхнул пожар. Когда огонь потушили, прихожане обнаружили, что на алтарной стене появился обозначенный копотью контур человеческого лица. Мигом разлетелся слух, будто это – изображение души чистилища. Необъяснимый феномен поразил воображение отца Виктора Жуэ и подвиг его на поиски других следов, оставленных усопшими, чьи страждущие души блуждают в этом мире, отчаянно пытаясь вознестись в рай. Все, что он собрал, находится в том музее. Вы как судебный фотограф должны посетить его, вас это касается напрямую. Знаете, что открыл отец Жуэ?

– Скажите, прошу вас.

– Если душа хочет вступить с нами в контакт, она прибегает не к звуку, но к свету.

Вздрогнув, Сандра вспомнила фотографии, снятые на «лейку», которые оставил ей Давид.

Не дождавшись с ее стороны никакого отклика, Дзини извинился:

– Я не хотел напугать вас, простите.

– Ничего страшного. Мне пора идти, вы правы.

Полицейский вдруг заговорил неожиданно серьезным тоном:

– Тогда вам лучше поторопиться. Музей открывают на один час, по окончании вечерни.

Это не просто совет, поняла Сандра.

Вода изливалась из дренажных труб, будто бы чрево города не могло уже ее удерживать в себе. Ливни, не прекращавшиеся целых три дня, подвергли городскую систему водосбора суровому испытанию. Но теперь все кончилось.

Задул ветер.

Он поднялся внезапно, сметая мусор с центральных улиц. Могучий, ревущий, он заполонил весь Рим, все его переулки и площади.

Сандра пробивалась сквозь невидимую толпу, словно целая армия призраков двигалась ей навстречу. Ветер сдувал ее в сторону, но она упорно продолжала идти вперед. В сумке, которую она прижимала к боку, завибрировал сотовый. Сандра запустила руку в сумку, стала отчаянно шарить в ней. Тем временем думала, что сказать Шалберу в свое оправдание: она была уверена, что звонит настырный интерполовец. Убедить его остаться в гостинице явилось само по себе подвигом, можно было представить, как он взорвется, едва услышав, что она не возвратится сразу же после разговора с Дзини и не поведает о результатах встречи. Но она уже приготовила предлог.

Наконец Сандра извлекла сотовый, нащупав его среди вещей, болтавшихся в сумке, и взглянула на дисплей. Она ошиблась, звонил Де Микелис.

– Вега, что это за вой?

– Погоди секунду. – Спасаясь от ветра, Сандра зашла в подворотню, снова приложила к уху трубку. – Теперь слышно?

– Лучше, спасибо. Как у тебя дела?

– События развиваются, произошло много интересного. – Сандра опустила тот факт, что сегодня утром в нее стреляли. – Сейчас я не могу тебе все рассказать, но мозаика складывается. Давид обнаружил здесь, в Риме, что-то очень серьезное.

– Ладно, не томи. Когда ты вернешься в Милан?

– Мне нужно еще дня два, может, больше.

– Я продлю тебе отпуск.

– Спасибо, инспектор, ты настоящий друг. А у тебя есть новости?

– Томас Шалбер.

– Значит, ты навел справки.

– Разумеется. Поговорил со старым знакомым, который работал в Интерполе, а теперь вышел в отставку. Знаешь, они немного ерепенятся, когда их расспрашиваешь о коллегах. Я не мог действовать напрямую, пришлось пригласить его на обед, чтобы он не понял, к чему я клоню. Одним словом, долгая история.

У Де Микелиса была дурная привычка погрязать в деталях. Сандра поторопила его:

– И что ты узнал?

– Мой друг с ним лично незнаком, но, когда он работал на Интерпол, слышал, что Шалбер – крутой. У него мало друзей, он из тех, кто работает в одиночку, что не нравится начальству. Но этот следак добивается результатов. Строптивый, со скверным характером, но, по общему мнению, честный. Ото всех сторонится: два года назад проводил внутреннее расследование по нескольким эпизодам коррупции. Излишне говорить, как это испортило ему репутацию, но все-таки он прищучил группу своих, которые кормились за счет наркоторговцев. Просто рыцарь без страха и упрека!

Ироническая, намеренно преувеличенная хвала Де Микелиса заставила ее задуматься. Что подтолкнуло такого следователя заниматься пенитенциариями? Действительно, если судить по послужному списку, Шалбера больше должны были интересовать такие случаи, в которых несправедливость бросалась в глаза. Зачем со всей яростью преследовать священников, которые делают полезное дело и в конечном итоге никому не вредят?

– Ты сам, инспектор, что думаешь об этом Шалбере?

– Если верить услышанному, создается впечатление, что это упрямый осел. Но я бы сказал, что на него можно положиться.

Слова Де Микелиса успокоили Сандру.

– Спасибо, буду иметь в виду.

– Если я тебе еще понадоблюсь, звони.

Сандра нажала кнопку сброса и, приободренная, снова ринулась наперерез ветру, этой невидимой реке.

Пьетро Дзини дал ей на прощание загадочное напутствие. Тем не менее посещение музея душ чистилища нельзя было отложить. Сандра не знала, что ее там ждет, но была уверена, что правильно поняла слова незрячего полицейского.

Там что-то было, и ей следовало это увидеть. Немедленно.

* * *

Через несколько минут она очутилась перед входом в церковь Сакро-Куоре дель Суффраджио. Неоготический стиль сразу же напомнил ей о Миланском соборе, хотя здание и было построено в конце девятнадцатого века. В церкви заканчивалась вечерня, проводился обряд крещения с возжиганием свечей. Народу было немного. Ветер грохотал створками дверей, задувал в щели, свистел в приделах.

Сандра разглядела стрелку, указывающую путь к музею душ чистилища, и направилась туда.

Она сразу обнаружила, что речь идет о собрании странных реликвий, числом около десятка: все они поместились в единственной витрине, расположенной в коридоре, который вел в ризницу. Ничего более. Предметы, хранившие следы огня. Между ними – старинный молитвенник, открытый на странице, где отпечаталась тень пятерни, которая, как гласила табличка, принадлежала покойнику. Знаки, которые в 1864 году оставила на наволочке страдающая душа умершей монахини. Следы, запечатлевшиеся на облачении матери аббатисы, которую в 1731 году посетил дух священника.

Ощутив чью-то руку у себя на плече, Сандра не испугалась. Наоборот, поняла, зачем Пьетро Дзини направил ее сюда. Обернулась и увидела его.

– Почему ты меня ищешь? – спросил человек со шрамом на виске.

– Я работаю в полиции, – быстро ответила Сандра.

– Не только поэтому. Никакого официального расследования не проводится, ты действуешь по личной инициативе. Я это понял во время нашей встречи в Сан-Луиджи деи Франчези. Вчера вечером ты хотела не арестовать меня, а застрелить.

Сандра промолчала, было очевидно, что он прав.

– Ты в самом деле священник, – кивнула она.

– Да, священник, – подтвердил тот.

– Моего мужа звали Давид Леони, тебе что-нибудь говорит это имя?

Он призадумался:

– Нет.

– Он был фоторепортером. Несколько месяцев назад погиб, упал с верхнего этажа. Его сбросили.

– При чем здесь я?

– Он напал на след пенитенциариев и сфотографировал тебя на месте преступления.

При упоминании пенитенциариев священник вздрогнул:

– И только из-за этого его убили?

– Не знаю. – Сандра помолчала. – Ты недавно говорил с Дзини по телефону. Почему ты захотел снова встретиться со мной?

– Чтобы попросить тебя отступиться.

– Я не могу. Сперва я должна выяснить, почему погиб Давид, и найти его убийцу. Ты мне поможешь?

Священник отвел от нее грустные голубые глаза и устремил взгляд в витрину, на дощечку со знаком креста.

– Хорошо. Но ты должна уничтожить мою фотографию. И вообще все материалы, какие собрал твой муж относительно пенитенциариев.

– Уничтожу, как только получу ответы.

– Кто-нибудь еще знает о нас?

– Никто, – солгала Сандра. У нее не хватило духу рассказать священнику о Шалбере и Интерполе. Заподозрив, что секрет его под угрозой, пенитенциарий исчезнет навсегда: вот чего она боялась.

– Как ты узнала, что я расследую дело Фигаро?

– Полиция в курсе, ваш разговор подслушали. – Оставалось надеяться, что священник удовлетворится таким уклончивым ответом. – Успокойся, они не поняли, кто вы такие.

– Но ты поняла.

– Я знала, как вас найти. Давид оставил подсказки.

Священник кивнул:

– Кажется, мы обо всем договорились.

– Как мне связаться с тобой?

– Я сам на тебя выйду.

Он повернулся, чтобы уйти, но Сандра остановила его:

– Откуда мне знать, что ты меня не обманешь? Как я могу доверять тебе, если не знаю, кто ты такой и чем занимаешься?

– Ты спрашиваешь из чистого любопытства. А любопытные совершают грех гордыни.

– Я просто пытаюсь понять, – произнесла Сандра, оправдываясь.

Священник склонился над витриной, где лежали сомнительные реликвии:

– Эти предметы являют собой суеверие. Попытку людей заглянуть в измерение, которое им не принадлежит. Каждый хочет знать, что с ним случится, когда его время истечет. Никто не отдает себе отчета в том, что любой полученный ответ чреват новым сомнением. Поэтому, даже если бы я объяснил тебе, чем занимаюсь, тебе бы этого было мало.

– Скажи, по крайней мере, зачем ты занимаешься этим…

Пенитенциарий несколько секунд помолчал.

– Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Мы – стражи, призванные охранять эту границу. Но время от времени что-то прорывается в наш мир. – Он обернулся, посмотрел на Сандру. – Я должен изловить это и отправить обратно во мрак.

– Может быть, я могу тебе помочь с Фигаро, – выпалила Сандра, повинуясь наитию. И увидела, что священник застыл в ожидании. Тогда она достала из сумки папку с делом, которую отдал ей Дзини, и вручила ему. – Не знаю, насколько это окажется полезным, но я вроде бы кое-что обнаружила относительно убийства Джорджии Нони.

– Расскажи мне, будь добра.

Вежливость пенитенциария поразила ее.

– Федерико Нони – единственный свидетель того, что произошло. Согласно его показаниям, убийца продолжал наносить его сестре удары до тех пор, пока не услышал полицейскую сирену. Только потом скрылся. – Сандра открыла папку, показала фотографию. – Вот следы, которые оставил Фигаро, когда убегал из дома: они отпечатались на влажной земле в саду, куда он попал через черный ход.

Священник подался вперед, разглядывая фотографию, изображавшую следы на клумбе:

– Что тут странного?

– Федерико Нони и его сестру Джорджию буквально преследовали трагические события, одно за другим. Их бросила мать, отец оставил сиротами, брат попал в аварию, врачи уверяли, что он сможет ходить, но этого не случилось, и, наконец, сестра была убита. Слишком много несчастий.

– При чем тут отпечатки следов?

– Давид любил рассказывать одну историю. Его завораживали совпадения, или «синхроничности», как их называл Юнг. Он так в них верил, что однажды, после целого ряда невероятных невезений, которые привели его на берег моря, пошел по следам, оставленным на песке девушкой, что бегала по пляжу трусцой. Он был убежден, что смысл всех неприятностей, случившихся с ним, можно постичь, только догнав эту девушку, которая непременно станет любовью всей его жизни.

– Как романтично.

Он говорил серьезно, без сарказма. Сандра поняла это по его взгляду, поэтому продолжила рассказ:

– Давид ошибся только насчет последнего. Остальное было верно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что если бы я не вспомнила эту историю, то, наверное, не смогла бы дать тебе ключ к загадке, которая так тебя занимает… Как все полицейские, я отношусь к совпадениям скептически. Поэтому, когда Давид рассказывал свою историю, я всячески старалась ее расшатать, задавая типичные для следователя вопросы: «Почему ты был так уверен, что следы оставила девушка?» Или: «Откуда ты знал, что она бегает трусцой?» А он мне отвечал, что следы были слишком маленькие для мужских – он, во всяком случае, надеялся, что они не мужские, – и что пальцы отпечатались глубже, чем пятки, потому что она бежала.

Последнее умозаключение навело священника на мысль, как Сандра и надеялась. Он снова взглянул на фотографию, сделанную в саду.

Пятки отпечатались глубже.

– Убийца не бежал… Шел обычным шагом.

Он догадался тоже. Теперь Сандра была уверена, что не ошиблась.

– Возможностей две. Или Федерико Нони солгал, сказав, что убийца сбежал, когда подъехала полиция…

– …или кто-то после убийства имел уйму времени, чтобы подготовить для полицейских сцену преступления.

– Отпечатки были оставлены намеренно, и это означает только одно…

– …Фигаро не выходил из того дома.

20:38

Следовало поторопиться. Не было времени ехать на общественном транспорте, он остановил такси. Вышел на некотором расстоянии от особнячка в районе Нуово-Саларио и дальше пошел пешком.

По дороге он думал о том, что ему сказала сотрудница полиции и как интуиция помогла ей разгадать загадку. Хоть он и надеялся, что оба они ошиблись, все-таки в глубине души был уверен, что все так и есть.

Ветер поднимал бумажный мусор и пластиковые пакеты, они летали вокруг Маркуса, провожая его к месту назначения.

Перед жилищем Федерико Нони не было никого. Свет внутри был погашен. Маркус подождал несколько минут, ежась в своем плаще, затем проник в дом.

Все спокойно. Слишком спокойно.

Маркус решил не включать фонарик и пошел по комнатам в темноте.

Ни шороха, ни звука.

Пробрался в гостиную. Жалюзи опущены. Зажег лампу рядом с диваном, и тотчас же в глаза ему бросилось инвалидное кресло, оставленное посреди комнаты.

Теперь он ясно видел, как все происходило. Его талант в том и состоял, чтобы проникнуть в предметы, слиться с их безгласной душой и увидеть случившееся их незримыми глазами. Эта сцена помогла понять смысл фразы в анонимном имейле, который получил Дзини.

Он не такой, как ты.

Фраза относилась к Федерико. Она означала, что слепой полицейский и этот парень не были калеками в равной степени. Парень притворялся.

Но где же сейчас Фигаро?

Раз Федерико жил отшельником, он не мог покидать дом через главный вход. Его могли увидеть соседи. Как ему удавалось беспрепятственно уходить, чтобы совершать нападения?

Маркус продолжил осмотр, подошел к ступенькам, ведущим на верхний этаж. Застыл перед притворенной дверью в кладовку под лестницей. Открыл ее. Внутри – непроглядная тьма. Переступив порог, Маркус стукнулся о какой-то предмет, свисавший с низкого потолка. Лампочка. Он протянул руку, дернул за шнурок: лампочка загорелась.

Он очутился в тесной кладовке, пропахшей нафталином. Там вдоль обеих стен хранилась старая одежда. Слева висели мужские костюмы, справа – женские платья. Зловещая выставка пустых оболочек. Возможно, одежда принадлежала покойным родителям, подумал Маркус. Там также стояла обувница, а выше, на полках, громоздились коробки.

На полу валялось синее платье, рядом еще одно, в красный цветочек, – видимо, соскользнули с плечиков. А может, кто-то нарочно сбросил их. Маркус раздвинул вешалки, и за ними обнаружилась дверь.

Стало быть, эта кладовка когда-то была частью коридора.

Маркус открыл дверь. Вынул из кармана фонарик, включил его, осветил короткий проход: стены с осыпавшейся штукатуркой, покрытые пятнами сырости. Маркус прошел вперед и оказался в помещении, заваленном коробками и ломаной мебелью. Луч света упал на нечто прямоугольное, лежащее на столе.

Тетрадь.

Маркус взял ее, пролистал. На первых страницах – детские рисунки. Похожие сцены, одни и те же мотивы.

Фигуры женщин, раны, кровь. И ножницы.

Одного листа не хватало, он был явно вырван. Маркус уже знал, что один из этих зловещих детских рисунков висел на стене чердака Джеремии Смита. Круг замыкался.

Следующие страницы, однако, показывали, что подобная практика не закончилась вместе с детством. Она продолжалась в изображениях более искусных и точных: техника рисунка развивалась и совершенствовалась с годами. Женские фигуры получались более отчетливыми, увечья изображались более реалистично и жестоко. Это означало, что извращенная, болезненная фантазия разрасталась вместе с монстром.

Федерико Нони всегда лелеял эти мечты о смерти. Но не претворял их в жизнь. Вероятно, его сдерживал страх. Он боялся, что его посадят в тюрьму или будут показывать на него пальцем как на чудовище. Он создал себе маску видного спортсмена, славного парня, любящего брата.

И вот – падение с мотоцикла.

Авария сняла все и всяческие запреты. Сотрудница полиции своими ушами слышала, как Федерико Нони сказал, что врачи верили в его полное выздоровление. Но он отказался от дальнейших сеансов физиотерапии.

Его состояние само по себе предоставляло ему нерушимое алиби. Наконец-то он мог дать волю своей подлинной природе.

На последней странице Маркус наткнулся на старую газетную вырезку. Развернул ее. То была заметка годичной давности о третьем нападении Фигаро. Поверх текста кто-то написал черным фломастером: «Я все знаю».

Джорджия, тут же понял Маркус. Поэтому брат ее убил. Именно тогда Федерико открыл, что новая игра ему нравится больше прежней.

Нападения начались сразу после аварии. Первые три – подготовительный этап, упражнения, тренировка. Но сам Федерико об этом не догадывался. Однако его ждало удовлетворение другого типа, куда более полное. Убийство.

Устранение сестры стало шагом непреднамеренным, но необходимым. Джорджия все поняла, она представляла собой помеху, от нее исходила опасность. Федерико не мог позволить, чтобы кто-то замарал его кристально чистый образ, поставил под сомнение его бесценное лицедейство. Поэтому он убил сестру. Но это сослужило ему еще одну службу: он понял.

Отнять жизнь гораздо приятнее, чем просто изувечить.

И он уже не мог остановиться. Тому доказательство – труп в парке Виллы Глори. Но, наученный опытом, он стал более осмотрительным и закопал тело.

Федерико Нони обманул всех. Начиная со старого полицейского, на которого надвигалась слепота. Достаточно было поддержать признание мифомана, чтобы получить полную свободу действий; на руку ему сыграло и расследование, полное дыр, основанное на твердом убеждении, что преступник – так или иначе монстр.

Маркус положил тетрадь, заметив кое-что за старым буфетом. Железная дверь. Отодвинул буфет, открыл ее.

Яростный порыв ветра ворвался в каморку. Маркус выглянул наружу: дверь выходила на пустынную боковую улочку. Отсюда можно выскользнуть незамеченным и точно так же вернуться в дом. Наверное, со временем этим ходом перестали пользоваться, но Федерико Нони приспособил его для своих целей.

Где он сейчас? Куда пошел? Маркус снова и снова задавал себе этот вопрос.

Он закрыл дверь, быстро вернулся назад. Осмотрелся в гостиной, покопался в вещах. Не важно, если останутся отпечатки, главное – успеть вовремя.

Ощупал инвалидную коляску. Сбоку был прилажен карман, чтобы складывать разные предметы. Маркус сунул туда руку и нашел мобильник.

Хитрец, подумал он. Оставил сотовый дома, зная, что, даже если телефон отключен, полиция все равно может установить его местоположение.

Это означало, что Федерико Нони вышел из дома, чтобы действовать.

Маркус просмотрел последние звонки. Один из них, входящий, был принят полтора часа назад. Маркус узнал номер, поскольку сам набирал его днем.

Дзини.

Нажал кнопку вызова, стал ждать, пока слепой полицейский ответит. Но телефон звонил в пустоту. Маркус сбросил звонок и, похолодев от страшного предчувствия, бросился вон из дома.

21:34

Глядя на себя в зеркало в ванной комнате интерполовской гостиницы, Сандра размышляла над тем, что произошло после встречи с пенитенциарием.

Она чуть ли не целый час блуждала по улицам Рима, во власти ветра и раздумий. Забыв об опасности, которая могла подстерегать ее после утреннего покушения. Среди людей она ничего не боялась. Нагулявшись вволю, вернулась к Шалберу. Перед тем как постучать, помедлила на площадке, оттягивая, насколько возможно, момент встречи: можно представить себе реакцию интерполовца, его упреки, жалобы – как посмела она так надолго исчезнуть. Но когда Шалбер открыл дверь, Сандра прочла на его лице облегчение. Ее это поразило, она никак не ожидала такой заботы.

– Хвала Всевышнему, с тобой ничего не случилось, – только и сказал он.

Сандра смешалась. Она ожидала тысячи вопросов, но Шалбера удовлетворил сжатый рассказ о визите к Пьетро Дзини. Сандра отдала ему папку с делом Фигаро, полученную от старого полицейского, и интерполовец начал просматривать бумаги в поисках информации, которая могла бы привести к пенитенциариям.

Но так и не спросил, почему она настолько задержалась.

Сказал, чтобы помыла руки: скоро будет готов ужин. Потом вернулся на кухню, чтобы откупорить вино.

Сандра включила воду над раковиной, не отводя взгляда от своего отражения. Под глазами залегли темные тени, губы потрескались из-за привычки закусывать их в минуты напряжения. Сандра провела пальцами по растрепанным волосам, поискала в шкафчике расческу. Нашла щетку, в которой запутались женские волосы, очень длинные, каштановые. Вспомнила лифчик на спинке кресла в спальне, который она заметила утром. Шалбер сказал в свое оправдание, что квартира – проходной двор, но от нее не укрылось его замешательство. Она была уверена, что Шалберу прекрасно известно, откуда взялось это женское белье. Сандру, конечно, ничуть не задевало, что в постели, где она проснулась, лежала другая особа, может быть, всего несколько часов назад. Раздражало то, что Шалбер пустился в оправдания, как будто ее хоть сколько-нибудь интересовали такие вещи.

И тут она почувствовала себя полной дурой.

Она завидовала, другого объяснения нет. Ей была несносна сама мысль о том, что мир продолжает заниматься сексом. Произнести это слово, хотя бы втайне, мысленно, было облегчением. Секс, повторила она. Может быть, все потому, что такая возможность для нее закрыта. Не было никаких особых препятствий, но какая-то часть ее существа знала, что путь отрезан. Она будто слышала опять голос матери: «Милая моя, кому захочется лечь в постель с вдовою?» В самом деле, похоже на извращение, в некотором роде.

Сандра снова обозвала себя дурой: столько времени потратила зря на пустые мысли. Нужно думать о деле. Она слишком долго торчит в ванной, Шалбер может что-то заподозрить, следует поторопиться.

Сандра дала священнику обещание и намеревалась его сдержать. Если он поможет найти убийцу Давида, она уничтожит все следы, ведущие к пенитенциариям.

Так или иначе, сейчас будет лучше хранить подсказки в надежном месте.

Она повернулась к сумке, которую принесла в ванную и поставила на крышку унитаза. Взяла сотовый, проверила, достаточно ли в памяти места для фотографий. Там оставались снимки, которые она сделала в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта. Сандра собралась было стереть их, но передумала.

В том месте кто-то хотел ее убить. Изображения, возможно, помогут обнаружить, кто это был.

Потом она вытащила из сумки фотографии с «лейки», включая ту, где был запечатлен священник со шрамом на виске, которую Шалбер не видел. Выложила их в ряд на тумбочке, потом сняла одну за другой на сотовый: лучше иметь копии, на всякий случай. Потом взяла прозрачный пластиковый конверт с герметичной застежкой и положила туда все пять снимков. Сняла керамическую крышку бачка и сунула конверт в воду.

* * *

Вот уже десять минут она сидела на маленькой кухоньке перед накрытым столом, а Шалбер, закатав до локтя рукава рубашки, хлопотал у конфорок, в переднике и с тряпкой через плечо. Он насвистывал. Обернулся, вывел ее из задумчивости.

– Ризотто с бальзамическим маслом, султанка в фольге, салат из цикория с зелеными яблоками, – объявил он. – Надеюсь, тебе понравится.

– Еще бы, – кивнула она, смущенная. Утром он приготовил завтрак, но взбить омлет еще не значит уметь готовить. А такое меню выдавало пристрастие к изысканной кухне. Достойное восхищения.

– Переночуешь здесь, – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Возвращаться в гостиницу небезопасно.

– Не думаю, чтобы со мной что-то случилось. И все мои вещи там.

– Завтра заедем и заберем их. В другой комнате есть очень удобный диван, – улыбнулся Шалбер. – Естественно, я принесу себя в жертву.

Вскоре Шалбер разложил ризотто по тарелкам, они ели, почти не разговаривая. Сандра и рыбе отдала должное, да и вино помогло расслабиться. Не так, как после гибели Давида, когда она вечерами заползала в свою берлогу и глушила красное бокал за бокалом, пока не проваливалась в сон. Сейчас все было иначе. Она и не думала, что все еще способна достойно разделить с кем-то трапезу.

– Кто научил тебя готовить?

Шалбер проглотил кусок, запил вином.

– Можешь научиться многому, если живешь один.

– Ты никогда не задумывался о женитьбе? Когда мы в первый раз говорили по телефону, ты сказал, что пару раз был к этому близок…

Шалбер покачал головой:

– Брак не для меня. Это вопрос перспективы.

– Что ты имеешь в виду?

– У всех у нас складывается некое представление о жизни, проецированное в будущее. Знаешь, из чего оно состоит? Оно как картина: одни фигуры помещены на передний план, другие сливаются с фоном. Последние столь же необходимы, сколь и первые, иначе не сложится перспектива и картина предстанет перед нами плоская, то есть нежизненная. Так вот, женщины в моей жизни стоят где-то у кулис. Они необходимы, но не настолько, чтобы помещать их в первый ряд.

– И кто же в первом ряду? Кроме тебя, разумеется, – насмешливо проговорила Сандра, стараясь его задеть.

– Моя дочь.

Такого ответа она не ожидала. Шалбер наслаждался ее ошеломленным молчанием.

– Хочешь взглянуть на нее? – Он вытащил бумажник, порылся в его отделениях.

– Только не говори, что ты из тех папочек, которые всюду таскают в карманах фотографии дочурок! Черт побери, Шалбер, ты просто хочешь меня растрогать, – проговорила Сандра с иронией. На самом деле это ее умилило.

Шалбер показал потрепанную фотографию девочки с пепельными волосами, точно такими, как у него. Она унаследовала также и зеленые глаза.

– Сколько ей лет?

– Восемь. Она великолепна, правда? Ее зовут Мария. Она обожает балет, ходит в школу классического танца. На каждое Рождество, на каждый день рождения просит щенка. Может быть, в этом году получит.

– Тебе часто удается с ней видеться?

Шалбер помрачнел:

– Она живет в Вене. Мы с ее матерью не очень ладим, она в обиде за то, что я на ней не женился. – Шалбер рассмеялся. – Но когда у меня есть немного времени, я забираю Марию, и мы ездим верхом. Я ее учу, как мой отец учил меня в свое время.

– Это с твоей стороны просто замечательно.

– Каждый раз, возвращаясь к ней, я боюсь, что все будет не так, как раньше. Что за время моего отсутствия наша любовь охладеет. Сейчас Мария еще маленькая, но что будет потом, когда она захочет общаться только со своими друзьями? Я бы не хотел, чтобы она мной тяготилась.

– Не думаю, что так случится, – утешила его Сандра. – Такое отношение дочери обычно приберегают для матерей. Мы с сестрой безумно любили отца, хотя он из-за работы редко бывал с нами. Может быть, именно поэтому мы видели в нем то, чего и не было никогда. Каждый раз перед его возвращением в доме веяло каким-то необычайным счастьем.

Шалбер благодарно кивнул. Сандра встала, собрала тарелки и направилась к раковине. Шалбер остановил ее:

– Почему бы тебе не пойти в постель? Я все здесь приберу.

– Мы вдвоем справимся быстрее.

– Говорю тебе, оставь.

Сандра замерла. Такая предупредительность пугала ее. Вот и опять кто-то берет на себя заботу о ней. А она от этого отвыкла.

– После того как ты мне позвонил, я тебя сразу возненавидела. Даже представить себе не могла, что через два дня мы будем вместе ужинать, и ужин к тому же приготовишь ты.

– Это означает, что ненависти больше нет?

Сандра вспыхнула от смущения. Шалбер расхохотался.

– Не надо со мной шутить, Шалбер, – пригрозила она.

Он поднял руки в знак того, что сдается:

– Я не хотел, прости.

В этот момент он выглядел совершенно искренним. Совершенно не похожим на того противного типа, которого она себе вообразила.

– Почему ты так ополчился на пенитенциариев?

Шалбер посуровел:

– Не совершай и ты ту же ошибку.

– Что значит «и ты»?

Казалось, он пожалел, что проговорился, и попытался поправиться:

– Я тебе уже объяснял: то, что они делают, противоречит закону.

– Не думай, что я куплюсь на старую песенку о незаконной деятельности. Тут есть что-то еще. Какова подоплека всего этого?

Шалбер явно тянул время. Осторожничал, тем самым подтверждая: все, что он рассказывал утром о пенитенциариях, – всего лишь часть истории.

– Ну хорошо… Не то чтобы это было великим откровением, но думаю, что мой рассказ поможет прояснить причину, по которой погиб твой муж.

Сандра напряглась:

– Продолжай.

– На самом деле пенитенциарии больше не должны существовать… После Второго Ватиканского собора орден был распущен. В шестидесятые годыPaenitentiaria Apostolicaбыла реорганизована по новым правилам, с другим подчинением. Архив грехов был засекречен. Священники-криминологи прекратили свою деятельность. Иные вернулись в монашество, иные воспротивились и были отстраненыa divinis;[18]самых непреклонных отлучили от церкви.

– Как же тогда получилось, что…

– Погоди, дай мне закончить, – перебил ее Шалбер. – Когда о них вроде бы уже все позабыли, пенитенциарии объявились вновь. Это произошло несколько лет назад, и кое-кто в Ватикане заподозрил, что в действительности многие из них лишь сделали вид, будто подчинились предписаниям папы, с тем чтобы тайно продолжать свое дело. Так оно и было. Во главе этой группы избранных встал простой хорватский священник Лука Девок. Это он посвящал новых пенитенциариев и наставлял их. Может, и он в свою очередь подчинялся кому-то из высшего клира, кто решил восстановить организацию. Так или иначе, он являлся единственным хранителем целого ряда секретов. В частности, только Девок знал имена всех пенитенциариев. Каждый отчитывался только перед ним и вообще не знал, что существуют другие.

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

– Потому что Лука Девок погиб. Это случилось с год назад, его застрелили в Праге, в гостиничном номере. Тогда-то правда и выплыла наружу. Ватикан поспешил сгладить инцидент, сам по себе неприятный и сулящий угрозу.

– Это меня не удивляет: церковь всегда готова замять любой скандал, совершенно для нее типично.

– Скандал скандалом, но дело совсем в другом. Одна мысль о том, что кто-то из высокопоставленных кардиналов покрывал Девока все эти годы, заставляла трепетать всех. Неподчинение приказу понтифика означает непримиримый раскол, понимаешь?

– Тогда как же им удалось снова взять ситуацию под контроль?

– Молодец, – похвалил ее Шалбер. – Вижу, ты начинаешь понимать динамику процесса. Скажем, Девока сразу же заменили другим доверенным лицом, португальцем: отцом Аугусто Клементе. Он очень молод, но достаточно опытен. Все пенитенциарии – доминиканцы, а Клементе – иезуит. Другая школа мышления, более прагматичная, менее склонная к сантиментам.

– Значит, этот священник – новый глава пенитенциариев.

– Но в его задачу входит также найти всех пенитенциариев, посвященных отцом Девоком, и вернуть их к церкви. К настоящему моменту он обнаружил только одного: человека, которого ты видела в Сан-Луиджи деи Франчези.

Но Сандра кое-чего недопонимала:

– Стало быть, конечная цель Ватикана – сделать вид, будто и не было никаких нарушений правил?

– Именно. Они всегда стараются заделать трещину. Например, то же самое происходит с лефеврианцами, которых годами уговаривают вернуться в лоно церкви. Это относится и к пенитенциариям.

– Долг доброго пастыря – не бросать заблудшую овцу, а попытаться привести ее обратно в овчарню, – пошутила Сандра. – Но откуда тебе обо всем этом известно?

– Оттуда же, откуда было известно Давиду. Но мы по-разному смотрели на вещи и поэтому ссорились. Когда я тебя просил не совершать ту же ошибку, то есть не судить о пенитенциариях слишком снисходительно, я имел в виду именно образ мыслей Давида.

– Откуда тебе знать, что ты был прав, а он – нет?

Шалбер почесал голову, глубоко вздохнул:

– Оттуда, что его убили, а я до сих пор жив.

Это не было очередным презрительным высказыванием в адрес мужа. Сандре ничего не оставалось, как только признать, что Шалбер прав. Против такой версии случившегося она ничего не могла возразить. Мало того, чувствовала себя виноватой. Этот чудесный вечер помог ей снять напряжение, и все благодаря Шалберу. Он не только открылся ей, рассказал о личном. Он ответил на ее вопросы, не требуя ничего взамен, в то время как она солгала, умолчав о второй встрече с пенитенциарием.

– Ты так и не спросил меня, почему я долго не возвращалась после встречи с Дзини.

– Я уже говорил тебе, что не люблю лгунов.

– Ты боялся, что я не скажу тебе правду?

– Вопросы служат для того, чтобы предоставить лгунам предлог. Если бы тебе было что сказать, ты бы сама это сделала. Не хочу форсировать события, предпочитаю, чтобы ты доверилась мне.

Сандра отвела взгляд. Пошла к раковине и открыла кран, чтобы плеск воды заполнил молчание. На миг она чуть не поддалась искушению все ему рассказать. Шалбер стоял в нескольких шагах позади. Моя тарелки, Сандра почувствовала, как он приближается. Отбрасывает на нее свою надежную тень. Потом он стиснул ее бедра, крепко прижался грудью к спине. Сандра не противилась. Сердце забилось сильней, захотелось закрыть глаза. Если закрою глаза, все пропало, сказала она себе. Ей было страшно, но оттолкнуть его не хватало сил. Он наклонился, отвел волосы от шеи. Сандра ощутила его дыхание. Инстинктивно запрокинула голову, принимая объятие. Руки под струей воды застыли неподвижно. Сама того не замечая, она приподнялась на цыпочки. Веки опустились, поддавшись сладкой лени. С закрытыми глазами, вся дрожа, она обернулась, ища губами губы.

Последние пять месяцев она жила воспоминаниями.

Теперь Сандра впервые забыла, что она – вдова.

23:24

Входная дверь была открыта и хлопала на ветру. Дурной знак.

Он натянул латексные перчатки и толкнул створку. Коты Дзини вышли навстречу новому гостю. Маркус понял, почему слепой полицейский выбрал себе для компании именно этих зверьков.

Они единственные могли жить с ним в темноте.

Маркус закрыл дверь, оставив позади ветер. После грохота бури он ожидал тишины. Но услышал электронный сигнал, пронзительный и прерывистый, довольно близко.

Он пошел на звук. Сделав несколько шагов, увидел беспроволочный аппарат на подставке рядом с холодильником. Сигнал исходил отсюда: телефон почти разрядился и требовал к себе внимания.

Этот же телефон звонил в пустоте, когда Маркус набрал номер Дзини из дома Федерико Нони. Но вряд ли от одного звонка аппарат разрядился: кто-то вырубил электричество.

Зачем Фигаро отключать свет в доме слепого?

– Дзини! – окликнул Маркус. Ответа не было.

Тогда он пошел по коридору, ведущему в другие комнаты. Чтобы сориентироваться, пришлось включить фонарик. Маркус тут же заметил, что некоторые предметы мебели перекрывали коридор, будто кто-то их передвинул, спасаясь бегством.

Тут была погоня?

Он попытался представить себе, что произошло. Слепота открыла глаза Пьетро Дзини: полицейский все понял. Анонимный имейл навел его на правильный след, может быть, вновь пробудив давние подозрения.

Он не такой, как ты.

Находка в парке Виллы Глори подтвердила его догадку. Тогда он позвонил Федерико Нони, может быть, вспыхнула ссора, и полицейский пригрозил парню, что выдаст его.

Но почему Дзини не сделал этого, почему дал убийце время прийти сюда и расправиться с ним?

Здесь, в этом доме, Дзини попытался бежать, но, разумеется, Федерико – бывший спортсмен, сильнее, а главное, зрячий – не дал слепому старику ни малейшего шанса.

Теперь Маркус точно знал, что найдет здесь мертвое тело.

Вслед за котами он направился к кабинету. Хотел было уже переступить порог, как заметил, что зверьки, прежде чем проникнуть в комнату, чуть подпрыгивают. Маркус посветил фонариком и увидел что-то блестящее в нескольких сантиметрах от пола.

Там был натянут нейлоновый тросик, и только коты могли различить его в темноте.

Маркус не мог объяснить себе, кто, зачем и для кого приготовил такое препятствие. Он всего лишь переступил через тросик и оказался в комнате.

Буря бушевала за стенами дома, пытаясь прорваться внутрь. Луч фонарика скользил по кабинету, тени отступали, прятались под мебель. Все, кроме одной.

Но то была не тень. То был человек, лежащий на полу, с ножницами в руке. Другую пару ножниц кто-то вонзил ему в горло. Вокруг щеки натекла лужа очень темной крови. Маркус склонился над Федерико Нони: взгляд, лишенный выражения, гримаса на лице. Он вдруг понял, что именно произошло в этих стенах.

Дзини – страж правосудия – выбрал месть.

Это слепой настоял, чтобы Маркус встретился с сотрудницей полиции. Время, когда они были в музее душ чистилища, Дзини употребил на то, чтобы осуществить свой план. Он позвонил Федерико Нони и сказал, что знает правду. Но на самом деле это было приглашение. И парень попался на удочку.

Пока он ехал, Дзини загромоздил коридор и натянул нейлоновый тросик. Вырубив электричество, уравнял шансы. Ни один из них не мог увидеть другого.

Полицейский вышел на охоту, подобно коту. А Федерико исполнил роль мыши.

Дзини был крупнее, он лучше ориентировался в темноте. Обстановка была знакома ему, он знал, куда ступать. В конце концов он одолел противника. Загнал в ловушку и проткнул ножницами. Самое настоящее возмездие.

Казнь.

Маркус еще раз склонился к мертвецу с его гипнотическим взглядом. Снова он совершил ошибку. В очередной раз именно он обнаружил недостающую деталь и помог совершиться мести.

Он повернулся, хотел уйти, но заметил, что коты скопились перед французским окном, выходящим в маленький сад.

Там что-то было.

Маркус распахнул окно, и ветер ворвался в комнату. Все коты собрались вокруг шезлонга, в котором сидел Пьетро Дзини, в точности так же, как во время их первой встречи.

Маркус направил луч фонарика на невидящие глаза. Дзини был без черных очков, на лице – отрешенное выражение. Лежащая на коленях рука еще сжимала пистолет, из которого старый полицейский выстрелил себе в рот.

По идее, Маркус имел полное право негодовать на Дзини. В конечном итоге старик его использовал, мало того – направил по ложному следу.

Этот парень, Федерико Нони, уже настрадался достаточно. Несколько лет назад он утратил способность ходить, и это случилось именно с ним, спортсменом. Когда теряешь зрение в моем возрасте, с этим можно смириться. Потом зверски убили его сестру, практически у него на глазах. Можешь ты хотя бы представить себе что-либо подобное? Подумай, каким беспомощным он должен был себя чувствовать. Кто знает, какое чувство вины он испытывает, хотя и не сделал ничего плохого.

Полицейский мог бы выдать Федерико Нони, восстановить истину и освободить невиновного, запертого в «Царице Небесной». Но Дзини не сомневался, что Никола Коста был уже готов к «большому прыжку», когда его задержали. Он не просто мифоман, а опасный психопат. Внимание, которого он удостоился после ареста, усмирило его инстинкты. Но, по сути, то была паллиативная мера. В нем обитает несколько личностей. Вряд ли нарциссист сможет долго превалировать над тем, кто жаждет крови.

И потом, для Дзини это был также и вопрос чести. Федерико Нони надул его, сыграл на его слабости. Ощущая, как надвигается слепота, полицейский с особенным сочувствием отнесся к калеке. Сострадание подвело его. Первое правило любого сыщика – никогда никому не верить.

Более того, Федерико совершил самое чудовищное преступление – убил сестру. Кем нужно быть, чтобы замучить до смерти родного человека? Этот парень не останавливался ни перед чем. Поэтому, согласно закону Дзини, он заслуживал смерти.

Маркус закрыл французское окно, будто опустил занавес по окончании спектакля. В кабинете сразу нашел компьютер с дисплеем, специально приспособленным под азбуку Брайля. Хотя ток был отключен, экран мерцал. Его подпитывал источник бесперебойного питания.

Очередной знак.

Вот колонки, подключенные к синтезатору голоса: через них сегодня днем Маркусу дали прослушать анонимный имейл, который Пьетро Дзини получил несколько дней назад. Но Маркус был уверен, что в послании содержится что-то еще; что полицейский отключил почту прежде, чем компьютер выдал информацию целиком.

Поэтому, найдя нужную клавишу, Маркус снова запустил программу. Холодный, безликий электронный голос опять произносил по слогам таинственные слова, правда теперь Маркус был в состоянии расшифровать их.

– он-не-та-кой-как-ты… ищи-в-пар-ке-вил-лы-гло-ри.

Эту часть послания Маркус уже знал. И, как он и предполагал, последовало продолжение:

– па-рень-об-ма-нул-те-бя… ско-ро-к-те-бе-при-дет-гость.

Второй фрагмент относился непосредственно к Федерико Нони и опосредованно – к Маркусу, который пришел к Дзини первым.

Но поразила его последняя строфа электронной кантилены.

– э-то-де-ла-лось… и-бу-дет-де-лать-ся…с. г. 925–31–073.

Поразила пророчеством –это делалось и будет делаться,– упоминанием кода, который относился к другому случаю попрания справедливости – 925–31–073, – а главное, двумя буквами, предварявшими последовательность цифр.

Смертный грех.

Теперь Маркус знал:есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Мы – стражи, призванные охранять эту границу. Но время от времени что-то прорывается в наш мир… Я должен изловить это и отправить обратно во мрак.

Тот, кто сводил вместе жертв и палачей, был пенитенциарием, как и он сам.

Год назад. Киев

– Великая мечта рухнула, когда мы променяли нашу целостность на чуточку консенсуса: легли спать с надеждой, а проснулись рядом со шлюхой, даже имени которой не могли вспомнить.

Одной этой фразой доктор Норенко описал «перестройку», падение Берлинской стены, распад Союза и даже появление нефтяных и газовых магнатов, новой элиты, безраздельно господствующей в экономике и политике. В общем, двадцать лет советской истории.

– Вот, взгляните сюда… – Он ткнул пальцем в первую страницу «Харьковского курьера». – Все разваливается на части, а они что пишут? Ничего. Тогда какой прок нам в этой свободе?

Николай Норенко искоса взглянул на гостя: тот кивал, вроде бы заинтересованно, но не сочувствовал инвективам психолога так, как ему бы хотелось. Потом заметил перевязанную руку собеседника:

– Говорите, вы американец, доктор Фостер?

– На самом деле англичанин, – отвечал охотник, стараясь отвлечь внимание собеседника от повязки на руке, куда его укусила юная Анхелина из психиатрической лечебницы города Мехико.

Офис, в котором они сидели, располагался на третьем этаже административного корпуса Государственного центра помощи детям, в западной части Киева. Из широкого окна открывался прекрасный вид на березовую рощу, уже расцвеченную красками рано наступившей осени. В убранстве офиса преобладал пластик, все было покрыто им – от письменного стола до стен. На одной из них еще хорошо различались три темных прямоугольника, расположенные в ряд. Там в свое время висели, должно быть, портреты Ленина и Сталина, отцов народа, и портрет очередного Генерального секретаря КПСС. В помещении стоял застарелый запах табачного дыма, пепельница перед Норенко полнилась окурками. Хотя психологу было чуть за пятьдесят, но из-за неопрятного, запущенного вида и сопровождавшего каждую его фразу нездорового кашля он казался много старше. Кроме бронхита, его точила обида, смешанная с унижением. Пустая рамка для фотографий на столике и простыни, сложенные в углу кожаного дивана, наводили на мысль о неудачно сложившейся семейной жизни. В прежние времена он, вероятно, пользовался почетом и уважением. Теперь же представлял собой грустную пародию на государственного служащего с окладом уборщика.

Психолог взял листок с фальшивыми рекомендациями, который охотник вручил ему, представляясь, и вновь пробежал его глазами:

– Здесь говорится, что вы – главный редактор журнала по судебной психологии, который издается в Кембриджском университете. Замечательно для вашего возраста, доктор Фостер, поздравляю.

Охотник знал, что такая деталь привлечет внимание, он хотел польстить раненому самолюбию Норенко и, кажется, преуспел. Тот, довольный, отложил листок:

– Знаете, это странно… До сих пор никто не приходил ко мне, чтобы навести справки о Диме.

Охотник вышел на Норенко благодаря доктору Флоринде Вальдес, которая в Мехико показала ему статью украинского психолога, опубликованную в 1989 году в каком-то малозначительном специальном журнале. В ней шла речь о случае одного мальчика, Димитрия Каролишина –Димы. Может быть, Норенко надеялся, что это исследование откроет перед ним какие-то двери, положит начало новой карьере, ведь все вокруг него неуклонно разваливалось. Ничего подобного не случилось. И вся история, вместе с ожиданиями и амбициями, так и оставалась погребенной в забвении вплоть до настоящего момента.

Пора было извлечь ее на свет.

– Скажите, доктор Норенко, вы лично знали Диму?

– Разумеется. – Психолог сложил руки домиком, поднял глаза к потолку, роясь в памяти. – Вначале он казался совершенно нормальным ребенком, таким как все, разве что более сообразительным и очень молчаливым.

– В котором году это было?

– Весной тысяча девятьсот восемьдесят шестого. В те времена наш центр по воспитанию детей был передовым на Украине, а может, и во всем Советском Союзе, – похвастался Норенко. – Мы обеспечивали брошенным детям определенное будущее, не ограничиваясь простой заботой о них, как это принято в сиротских приютах на Западе.

– Нам известны все ваши методы, вы послужили для нас примером.

Норенко, довольный, проглотил эту лесть:

– После катастрофы в Чернобыле киевское руководство обязало нас позаботиться о детях, чьи родители умерли от болезней, связанных с радиацией. Не исключалось, что и у детей могли наблюдаться какие-то патологии. В нашу задачу входило временно ухаживать за ними и притом искать родственников, которые могли бы их забрать.

– Дима прибыл вместе с такими детьми?

– Через полгода после аварии, насколько я помню, побывав перед этим в нескольких учреждениях. Его вывезли из Припяти. Город оказался в зоне отчуждения, вблизи атомной электростанции, и жителей эвакуировали. Мальчику было восемь лет.

– Как долго он оставался с вами?

– Двадцать один месяц. – Норенко помолчал, наморщив лоб, потом встал и направился к картотеке. Порывшись там недолгое время, вернулся к письменному столу с папкой бежевого цвета. Начал листать ее. – Как все дети из Припяти, Дима Каролишин страдал ночным недержанием мочи, у него отмечались резкие перепады настроения – результат шока и внезапной смены обстановки. По этим причинам за ним наблюдала группа психологов. В ходе бесед он рассказывал о своей семье: мама Аня, домохозяйка, папа Константин, техник на атомной станции. Описывал случаи из семейной жизни… приводил подробности, которые потом подтвердились. – Последнюю фразу Норенко произнес с особым нажимом.

– И что же произошло?

Прежде чем ответить, Норенко вынул сигарету из пачки, лежавшей в кармане рубашки, и закурил.

– У Димы оставался только один родственник: брат отца, Олег Каролишин. После долгих поисков мы его нашли в Канаде, и он с радостью согласился взять племянника на свое попечение. Он знал Диму только по фотографиям, которые присылал Константин. И когда мы отправили последний снимок Димы, чтобы он подтвердил родство, нам и во сне не снилось, во что это выльется. В принципе, для нас это была чистая формальность.

– Однако Олег заявил, что этот мальчик – не его племянник.

– Да, именно так… Хотя Дима, никогда не встречавшийся с дядей, знал многое о нем, разные истории, какие рассказывал отец о своем детстве, помнил подарки, которые Олег присылал ему каждый год на день рождения.

– И что вы тогда подумали?

– Вначале – что Олег передумал и не хочет брать на себя заботу о Диме. Но когда он как подтверждение отправил нам фотографию мальчика из тех, которые брат посылал ему все эти годы, мы не поверили своим глазам… На снимке был совершенно другой ребенок.

На какое-то время в комнате воцарилось напряженное молчание. Норенко вгляделся в бесстрастное лицо собеседника: уж не считает ли тот его сумасшедшим. К счастью, охотник заговорил:

– До этого вы ничего не замечали…

– Мы не располагали фотографиями Димы до его прибытия в Центр! – воскликнул психолог, воздевая руки. – Жителям Припяти пришлось спешно оставлять дома, забирая с собой только самое необходимое. Мальчик поступил к нам в чем был.

– И что дальше?

Норенко сделал глубокую затяжку.

– Существовало только одно объяснение: этот мальчик, явившийся из ниоткуда, занял место настоящего Димы. Но есть еще кое-что… Речь идет не о простой подмене.

У охотника заблестели глаза, что-то мелькнуло и во взгляде Норенко. Не иначе как страх.

– Эти двое детей были не просто «похожи», – пояснил психолог. – Настоящий Дима был близорук, тот, другой, – тоже. У обоих была аллергия на лактозу. Олег сообщил, что его племянник плохо слышал правым ухом в результате недолеченного отита. Мы подвергли нашего мальчика, незаметно для него самого, аудиометрическому тесту. У него оказался точно такой же пониженный слух.

– Он мог притвориться, в конце концов аудиометрические тесты основаны на спонтанных ответах пациента. Может быть, ваш Дима знал.

– Может быть… – Норенко внезапно умолк, ему было неловко. – Через месяц после того, как все обнаружилось, мальчик исчез.

– Сбежал?

– Более того, я бы сказал… испарился. – Психолог помрачнел. – Мы искали его несколько недель, подключили полицию.

– А настоящий Дима?

– Никаких следов, то же и насчет родителей: нам было известно, что они умерли, только со слов нашего Димы. В хаосе, который царил в те месяцы, было невозможно ничего проверить: все, что касалось Чернобыля, было засекречено, даже самая обычная информация.

– Сразу после этого вы описали данный случай в статье.

– Но никто мне не поверил. – Норенко горестно покачал головой, отвел от собеседника взгляд, будто стыдясь чего-то. Но, набравшись решимости, продолжил: – Тот мальчик не просто пытался выдать себя за другого, поверьте мне: в таком возрасте ум не способен выработать столь связную ложь. Нет, он действительно был Димой, до самых глубин психики.

– Он что-нибудь взял с собой, когда исчез?

– Нет, но кое-что оставил…

Норенко нагнулся, выдвинул ящик стола. Порывшись там, вытащил маленькую игрушку и выложил ее на стол перед гостем.

Плюшевый зайчик.

Синего цвета, грязный, потрепанный. Хвост, когда-то оторванный, пришит кое-как, одного глаза не хватает. Блаженная, зловещая улыбка.

Охотник осмотрел игрушку:

– Похоже, из этого мало что можно вывести.

– Согласен с вами, доктор Фостер, – кивнул Норенко, и глаза его загорелись: он явно что-то приберегал. – Но вы не знаете, где мы это нашли.

* * *

Пройдя через парк, уже в сумерках, Норенко привел коллегу в другое здание Центра:

– Раньше здесь был главный жилой корпус.

Но они направились не к верхним этажам, а в подвал. Норенко повернул несколько выключателей один за другим, и неоновые лампы осветили просторное помещение. Стены потемнели от влаги, к потолку крепились трубы всевозможных размеров, многие прохудившиеся и заклепанные кое-как.

– Через какое-то время после исчезновения мальчика одна из уборщиц обнаружила это. – Психолог ничего не объяснял заранее, хотел, когда они дойдут до цели, вволю насладиться изумлением молодого коллеги. – Я решил сохранить обстановку в том виде, в каком мы ее нашли. Не спрашивайте почему, просто я подумал, что когда-нибудь это поможет нам понять. И потом, сюда, вниз, никогда никто не ходит.

Они прошли по узкому коридору с высокими стенами, из-за стальных дверей доносилось приглушенное шипение паровых котлов. Потом попали во второй зал, служивший складом старой мебели: ломаные кровати, заплесневелые матрасы. Норенко стал прокладывать себе дорогу среди хлама, приглашая коллегу следовать за ним.

– Мы почти пришли, – объявил он.

Они завернули за угол и очутились в тесной душной каморке под лестницей. Было темно, но Норенко посветил бензиновой зажигалкой.

В ее янтарном свете гость шагнул вперед и не поверил своим глазам.

Каморка напоминала гигантское гнездо насекомого.

Охотник брезгливо отшатнулся, но потом, подойдя поближе, разглядел частое переплетение крохотных щепок, связанных разноцветными тряпочками и веревочками, скрепленных прищепками и кнопками, облепленных размоченной газетной бумагой. Все было подобрано с превеликим тщанием.

Собранное из кусочков убежище мальчишки.

Он сам в детстве сооружал такие. Но в этом было что-то особое.

– Игрушка лежала там, внутри, – сказал Норенко и тут увидел, как его гость нагнулся к узкому отверстию и нащупал что-то на полу. Глянув поверх его плеча, обнаружил, что он пристально изучает россыпь крохотных темных пятен.

Охотнику все стало ясно.

Засохшая кровь. Такие же следы он нашел в Париже, в доме Жана Дюэ.

Лже-Дима и есть трансформист.

Но не следовало показывать, как сильно он возбужден, поэтому охотник спросил как бы между прочим:

– Вы не знаете, откуда взялись эти пятна?

– По правде говоря, нет…

– Не возражаете, если я возьму образец?

– Пожалуйста.

– И я хотел бы забрать плюшевого зайчика тоже, он может быть связан с прошлым лже-Димы.

Норенко заколебался: он пытался понять, на самом ли деле коллегу заинтересовала история, – возможно, ему предоставлялся последний шанс выдвинуться, изменить свою жизнь.

– Полагаю, этот случай до сих пор имеет научную ценность, стоит углубленно изучить его, – добавил охотник, чтобы окончательно его убедить.

При этих словах в глазах психолога блеснула наивная надежда, но также и немая мольба о помощи.

– Тогда как вам кажется, может, нам написать еще одну статью, в соавторстве?

В данный момент Норенко гнал от себя всякую мысль о том, что, возможно, ему придется провести остаток дней в своем институте.

Охотник повернулся к нему с улыбкой:

– Разумеется, доктор Норенко. Я вернусь в Англию сегодня же вечером и свяжусь с вами в ближайшее время.

В действительности на уме у него был совсем другой маршрут. Он поедет туда, где все началось. В Припять, по следам Димы.

Два дня назад

6:33

Мертвый воскликнул: «Нет!»

Возглас этот завис между сном и явью. Он пришел из прошлого, но ему удалось проникнуть в настоящее за секунду до того, как портал, соединяющий два мира, закрылся и снова настало пробуждение.

Маркус что-то отрицал с твердостью, но и в страхе, перед бесстрастным дулом пистолета. Уже зная, что это ни к чему не приведет. Как знает любой под угрозой выстрела. Слово – последняя, бесполезная преграда перед неизбежным. Мольба того, кто знает, что спасения нет.

Маркус не сразу потянулся за фломастером, которым записывал обрывки сна на стене подле койки. Он лежал и раздумывал, судорожно дыша, с сердцем, тяжело бьющимся о грудную клетку; на этот раз можно обойтись без записи: то, что он видел, забыть нельзя.

Перед глазами стояла фигура человека без лица, который стрелял в него и в Девока. В прежних версиях сна то была туманная тень, исчезавшая всякий раз, когда Маркус пытался сконцентрировать внимание. Но теперь он располагал важной приметой убийцы. Он видел руку, сжимавшую пистолет.

Левша.

Не так-то много, но для Маркуса забрезжила надежда. Может быть, когда-нибудь он оторвет взгляд от этой вытянутой руки и посмотрит в глаза человеку, который приговорил его к вечным блужданиям в самом себе, к неустанным поискам. Ведь все, что оставалось ему, – это сознание того, что он жив. Больше ничего.

Маркус вспомнил Федерико Нони, рисунки в тетради, найденной в тайнике. Рассказ о сотворении монстра. Тот факт, что болезненные фантазии, образы насилия возникают в детстве, смущал его. В клубке, который он пытался распутать, мелькала красная нитка сомнения. Добрыми или злыми, бессердечными или сострадательными рождаются либо же становятся? Как могло сердце ребенка, сполна одаренного трезвым рассудком, взращивать зло и позволить себе пропитаться им?

Могли бы найтись такие, кто возложил бы вину на ряд событий, оставивших глубокие следы в психике Федерико: уход матери, ранняя смерть отца. Слабое оправдание, упрощенное объяснение. Многие дети переживают еще худшие драмы, но при этом не вырастают убийцами.

И все же Маркус сознавал, что данный вопрос касается и его самого, близко касается. Амнезия обнулила воспоминания, но не прошлое. Что было до момента забвения? Может быть, в тетради Федерико посверкивал намек на ответ. В любом человеке кроется нечто врожденное, находящееся за пределами самосознания, накопленного опыта и полученного воспитания. Искра, которая определяет человека больше, чем имя или внешность.

Начав подготовку, его с самых первых шагов учили избавляться от обманчивых внешних впечатлений. Клементе заставил его изучить дело Теда Банди, серийного убийцы с лицом славного парня. У него была невеста, друзья считали его обходительным и великодушным. А он, между прочим, умертвил двадцать восемь человек. Его разоблачили как безжалостного убийцу, но прежде он был награжден медалью за спасение девочки, тонувшей в пруду.

Мы живем в гуще сражения, говорил себе Маркус. Из этого следует, что выбор стороны, за которую ты будешь биться, не всегда очевиден. Ведь в конце концов, единственным судьей выступает сам человек, он и решает раз за разом, раздувать ли собственную искру, к благу ли влекущую или к злу, либо игнорировать ее.

Это касается не только преступников, но и их жертв.

С данной точки зрения последние три дня были крайне познавательными. Моника – сестра одной из девушек, убитых Джеремией Смитом, – Раффаэле Альтьери и Пьетро Дзини, оказавшись на распутье, сделали свой выбор. Их поставили перед лицом правды, но также и перед возможностью выбора между прощением и возмездием. Моника выбрала первое, все остальные склонились ко второму.

И еще – сотрудница полиции, проводящая свое следствие, пытаясь отыскать убийцу мужа. Что ищет она: правду, несущую избавление, или возможность покарать? Маркус никогда не слышал имени Давида Леони, который, если верить жене, был убит, когда проводил расследование по поводу пенитенциариев. Он пообещал, что поможет раскрыть тайну. Зачем он это сделал? Боялся, что и она как-то входит в общий замысел мести за совершенные преступления, хотя пока и не ведал как. Надо было выгадать время. Он чувствовал, что существует связь между нею и остальными.

Всем людям, которые оказались втянуты в последние события, в то или иное время был причинен вред, навсегда исказивший их жизнь. Зло не только нанесло удар, но и рассеяло походя свои споры. У некоторых они прижились, отравляя существование. Как украдкой проникший в тело паразит, зло разрасталось метастазами ненависти и обиды, преображая приютившую его душу. На людей, которым и в голову не приходило, будто они способны отнять жизнь у другого человеческого существа, обрушивалась такая неистовая скорбь по умершим, что они и сами превращались в угрозу, начинали сеять вокруг себя смерть.

Какая-то часть Маркуса тем не менее отказывалась осуждать тех, кто, вместо того чтобы удовольствоваться правдой и двигаться дальше, предпочел покарать преступника. У него самого было много общего с такими людьми.

Он повернулся к стене за койкой и прочел две последние записи о том, что произошло в Праге, в гостиничном номере.

«Разбитое стекло». «Три выстрела». И добавил: «Левша».

Что бы он сделал, окажись перед ним убийца Девока, человек, который пытался убить его самого и лишил его памяти? Маркус не считал себя праведником. Можно ли простить того, кто не заплатил за свои прегрешения? Потому-то он и отказывался безоговорочно порицать тех, кто, чтобы отплатить за злодеяние, сам пачкал руки в крови, сам совершал преступление.

Эти люди получили необъятную власть.И эту власть предоставил им пенитенциарий.

Сделав такое открытие, Маркус испытал противоречивые чувства. Он счел это предательством, но почувствовал также неимоверное облегчение, обнаружив, что не он один обладает неким скрытым даром. Хотя он и не знал, что движет соратником-пенитенциарием, сам факт, что за каждым разоблачением стоял служитель Господа, внушал надежду на спасение Лары.

Разве священник оставит девушку умирать, подумал Маркус.

И все же он чувствовал, что нити расследования ускользают из его рук. Приоритетным направлением должна быть студентка, похищенная Джеремией Смитом, а он едва не забыл о ней. Дал себя увлечь ходу событий, надеясь, что во всей этой грандиозной затее найдется место и для Лары. Но тут в ушах у него вновь зазвучали слова последнего послания таинственного пенитенциария, которое тот отправил на электронную почту Пьетро Дзини.

Это делалось и будет делаться.

А что, если все затевалось только затем, чтобы он подобрался как можно ближе к освобождению Лары и потерпел неудачу? И потом жил бы с таким грузом на совести. Определенно, это слишком для его юной, незрелой памяти.

Я должен дойти до конца, выбора нет. Но должен дойти до цели за миг до того, как все кончится. Только так я спасу ей жизнь.

На данный момент он спрятал подальше дурные предчувствия. Надвигалась другая опасность, которую следовало предотвратить.

С. г. 925–31–073.

Код в конце послания объявлял об очередном преступлении, которое осталось безнаказанным. Никто не заплатил за пролитую кровь. Где-то там, в большом мире, кто-то должен был срочно выбирать, оставаться ли жертвой или превратиться в палача.

* * *

После двух месяцев подготовки Маркус спросил у Клементе насчет архива. Он столько слышал об этом хранилище, что очень хотел знать, когда можно будет туда пойти. Однажды вечером, очень поздно, товарищ появился в дверях его мансарды на улице Деи Серпенти и объявил: «Пора».

Маркус следовал за ним по улицам Рима, не задавая вопросов. Часть пути они проехали на автомобиле, потом пошли пешком. Вскоре добрались до старого дома в центре города. Клементе провел его в подвал. Они долго шли по коридору, расписанному фресками, до низкой деревянной двери. Пока Клементе открывал дверь своим ключом, Маркус в смущении озирался вокруг: он чувствовал себя неловко. Оказавшись перед последним рубежом, он вдруг понял, что не готов. К тому же он не думал, что это пустяк – достичь такого уровня. И потом, с того самого момента, когда Маркус услышал о нем впервые, архив внушал ему некоторый страх. На протяжении веков это место получало различные наименования, чарующие или пугающие. Библиотека зла. Память дьявола. Маркус воображал себе переплетение галерей, шкаф за шкафом, полка за полкой, уставленные ровными рядами томов. Огромный лабиринт, в котором легко потеряться или потерять рассудок, если иметь в виду содержимое. Но когда Клементе отворил дверь, Маркус заглянул внутрь и ничего не понял.

Крохотная каморка с голыми стенами без окон, посередине – стул и стол. На столе – папка.

Клементе усадил его, пододвинул документы. То была исповедь человека, который убил одиннадцать раз. Жертвами были девочки. Первое убийство он совершил в возрасте двадцати лет и с тех пор не мог остановиться. Он не мог объяснить, какая темная сила вселялась в его руки, несущие смерть. Что-то необъяснимым образом принуждало его снова и снова повторять ужасные деяния.

Маркус сразу подумал о серийном убийце и спросил у Клементе, остановили ли его в конце концов.

– Да, – успокоил его товарищ. – Только все это происходило более тысячи лет назад.

Маркус всегда полагал, что серийные убийцы – продукт современной эпохи. За последнее столетие человечество сделало огромные успехи в плане этики и морали. Наличие серийных убийц, как и некоторые другие явления, было, по мнению Маркуса, ценой прогресса. Но после прочтения той исповеди ему пришлось разувериться.

С того дня Клементе каждый вечер приводил его в каморку и выкладывал перед ним очередное дело. Очень скоро Маркус начал задаваться вопросом: почему его приводили именно туда? Разве нельзя было приносить папки прямо к нему в мансарду? Ответ, однако, лежал на поверхности. Уединение было необходимо для того, чтобы Маркус самостоятельно усвоил один важный урок.

– Архив – это я сам, – заявил он однажды, обращаясь к Клементе.

И тот подтвердил, что, если не считать потайного места, где хранились материальные свидетельства зла, роль архива исполняли сами пенитенциарии. Каждый знал какую-то его часть, хранил эти знания и нес их в мир.

Но со дня смерти Девока и до вечера в доме Дзини Маркус всегда думал, что он один.

Эта мысль не давала ему покоя, пока он шел по закоулкам еврейского гетто, направляясь к портику Октавии, расположенному позади Большой синагоги. В Древнем Риме там находился храм Юноны Регины, затем Юпитера Статора. Над руинами нависал современный мостик из дерева и стали, с которого открывался прекрасный вид на цирк Фламиния.

Клементе держался обеими руками за перила. Он уже все знал.

– Как его зовут?

Молодой священник не обернулся; вопрос, казалось, пригвоздил его к месту.

– Мы не знаем.

На этот раз такой ответ Маркуса не устроил.

– Как это возможно, чтобы вы не имели понятия о личности пенитенциария?

– Я не солгал тебе, когда сказал, что только отец Девок знал вас всех по именам и в лицо.

– А в чем тогда солгал? – не отставал Маркус, видя, что Клементе явно не в своей тарелке.

– Все началось гораздо раньше дела Джеремии Смита.

– Поэтому вы знали, что кто-то проник в тайный архив. – Он должен был и сам догадаться.

– «Это делалось и будет делаться». Знаешь, откуда цитата? Екклесиаст, глава первая, стих девятый: «Что делалось, то и будет делаться».

– Когда начались разоблачения?

– Несколько месяцев назад. Слишком много смертей, Маркус. Для Церкви это нехорошо.

Слова Клементе огорчили его. Он-то воображал, будто все усилия предпринимаются ради Лары. Но приходилось довольствоваться тем, что есть.

– Так вот в чем ваша цель: остановить утечку из архива, сделать так, чтобы никто не узнал, что это из-за нас люди начали вершить справедливость собственными руками. А что же Лара – непредвиденное обстоятельство? Ее гибель вы сочтете неизбежным побочным эффектом? – Маркус впал в ярость.

– Тебя призвали и посвятили в дело, чтобы спасти девушку.

– Неправда, – оборвал его Маркус.

– То, чем занимались пенитенциарии, шло вразрез с решениями иерархов Церкви. Вы были изолированы, ваш орден упразднен. Но кое-кто хотел продолжать.

– Девок.

– Он считал, что бросить все будет ошибкой, что пенитенциариям предназначена важная, определяющая роль. Все знание зла, происходящее из архива, должно оставаться в распоряжении мира. Он был убежден в необходимости своей миссии. Ты и другие священники последовали за ним в этом безумном предприятии.

– Почему он поехал в Прагу искать меня? Что я там делал?

– Клянусь тебе: не имею понятия.

Маркус бросил взгляд на остатки императорского Рима. Он начинал понимать свою роль в происходящем.

– Каждый раз, раскрывая тайну, пенитенциарий оставляет след для своих товарищей. Этот человек хочет, чтобы его остановили. Вы снова натренировали меня только затем, чтобы я его нашел. Я вам оказался нужен. Исчезновение Лары послужило предлогом ввести меня в дело так, чтобы я ничего не заподозрил. На самом деле вам наплевать на нее… да и на меня тоже.

– Вовсе нет. Как ты можешь говорить такое?

Маркус подошел к Клементе совсем близко, заглянул ему в глаза:

– Если бы архив не находился в опасности, вы бросили бы меня, беспамятного, на больничной койке.

– Нет. Мы снабдили бы тебя воспоминаниями, чтобы ты жил дальше. Я приехал в Прагу потому, что Девок погиб. И узнал, что, когда в него стреляли, с ним был кто-то еще. Я понятия не имел кто, знал только, что незнакомец лежит в больнице и у него амнезия.

В первое время Маркусу, по его просьбе, часто повторяли эту историю: он хотел окончательно удостовериться в своей идентичности. Роясь в вещах, оставшихся в гостиничном номере, Клементе нашел дипломатический паспорт Ватикана на вымышленное имя и записи, что-то вроде дневника, в котором Маркус в общих чертах рассказывал о себе, возможно опасаясь, что в случае внезапной кончины он так и останется безымянным трупом. Так или иначе, на основании дневника Клементе вычислил, кто он такой. Но все подтвердилось только после выписки из больницы, когда Клементе привел его на место недавно совершенного преступления. В тот раз Маркус сумел описать, поразительно близко к истине, все, что произошло.

– Я сообщил об открытии своему руководству, – продолжал Клементе. – Они хотели все оставить как есть. Я настаивал, твердил, что ты – тот, кто нам нужен, и в конце концов убедил их. Никто тебя не использовал, если это беспокоит тебя. Просто нам повезло, что мы тебя нашли.

– Если у меня получится найти пенитенциария, который предал, что потом будет со мной?

– Ты будешь свободен, разве не ясно? И не то чтобы кто-то в будущем принял такое решение: ты хоть сейчас можешь уйти восвояси, все зависит только от тебя. Ты не связан никакими обязательствами. Но я знаю, что в глубине души ты испытываешь потребность узнать, кто ты такой на самом деле. И то, что ты делаешь, хотя ты этого и не признаешь, помогает тебе понять собственную природу.

– И когда все закончится, пенитенциарии снова станут историей. Причем навсегда, уж вы об этом позаботитесь.

– Раз орден был упразднен, на то имелась причина.

– Какая? – спросил Маркус вызывающе. – Ну, давай говори.

– Есть вещи, которых ни мне, ни тебе не понять. Решения, спущенные сверху, отвечающие определенным требованиям. Мы приносили обеты Церкви, наш долг – служить, не задавая вопросов, полагаясь на то, что есть кто-то над нами, кто делает выбор также и ради нашего блага.

Стаи птиц вились между древними колоннами в том же ритме, что и во все века; их трели далеко разносились по утреннему холодку. День обещал быть ясным, но весь этот блеск пропадал втуне: Маркус был не в том состоянии духа, чтобы ему порадоваться. Как бы ни был он раздираем противоречиями, мысль о том, что возможна иная жизнь, привлекала его. Маркус считал, что сам его талант, недавно обнаруженный, налагает на него какие-то обязательства. Будто разрешение всего и всяческого зла сосредоточено в нем. Но теперь Клементе оставил ему выход, открыл перед ним дверь. И Клементе прав: то, что Маркус делает, нужно ему самому. Найдя Лару и остановив пенитенциария, он заслужит право на уход. С такой точки зрения это приемлемо.

– Что я должен делать?

– Выясни, жива ли еще девушка, и спаси ее.

Единственный способ, и Маркус прекрасно это знал, – идти по следам пенитенциария.

– Ему удалось распутать дела, которые в архиве значились как нераскрытые. Он молодец.

– Ты не хуже. Иначе ты не обнаружил бы то же самое. Ты – такой же, как он.

Маркус не знал, порадовало его такое сравнение или ужаснуло. Но нужно идти вперед. До самого конца, сказал он себе.

– Код на этот раз –с. г. 925–31–073.Дело тебе не понравится, – сразу предупредил Клементе, вытаскивая пакет из внутреннего кармана плаща. – Человек мертв, но мы не знаем, кто он. Его убийца сознался, но нам неизвестно его имя.

Маркус принял пакет из рук Клементе: ему сразу показалось, что тот слишком легкий и тонкий. Маркус раскрыл его и увидел, что внутри лежит всего один листок, исписанный от руки:

– Что это такое?

– Исповедь самоубийцы.

07:40

Кто-то погладил ее по щеке, и она проснулась. Открыла глаза, ожидая увидеть Шалбера рядом с собой. Но никого не было. И все-таки ощущение было отчетливым.

Тот, кто был с нею этой странной ночью, уже встал. Она слышала, как шумит в душе вода. Тем лучше. Сандра не была уверена, что хочет его видеть. Не сейчас, сказала она себе. Ей требовалось какое-то время побыть одной. Ведь безжалостная откровенность дня придавала совсем другой смысл тому, что происходило ночью на этих простынях. Солнцу безразлично, стыдно ли ей, испытывает ли она чувство неловкости: лучи его проникали сквозь жалюзи, выставляя напоказ ее нижнее белье, разбросанное по полу вперемешку с прочей одеждой; одеяла, сбившиеся в ногах кровати, ее собственное нагое тело.

– Я голая, – хмыкнула Сандра, словно не веря себе.

Вначале решила, что выпила слишком много вина. Но потом осознала, что не получится таким образом оправдаться. Кого она хотела обмануть? Женщины никогда не занимаются любовью просто так, напомнила она себе. Это мужчины не упустят случая затащить кого-то в постель. Женщинам нужна подготовка. Они хотят, чтобы кожа у них была гладкая, чтобы от них приятно пахло. Даже если кажется, будто они бросаются на поиски приключений, дарят мужчине одну ночь, на самом деле все планируется заранее. И хотя в последние месяцы Сандра не предполагала свиданий подобного рода, она не махнула на себя рукой. Продолжала о себе заботиться. Какая-то часть ее женской природы отказывалась покориться боли. Вдобавок и мать настаивала на том же. Перед похоронами Давида она отправила Сандру в заднюю комнату и заставила причесаться. «Женщина всегда найдет пару минут, чтобы как следует уложить волосы, – сказала она. И добавила: – Даже когда так страдает, что ей трудно дышать». Такой принцип не имел ничего общего с красотой или с внешним видом. Все дело в идентичности. Женщины занимаются собой в такие моменты, когда мужчины это считают излишним жеманством.

Но теперь Сандре было стыдно. Вдруг Шалбер подумал, что она уступила слишком легко. Она боялась его суждений. Не из-за себя, из-за Давида. Огорчился ли за него Шалбер, удостоверившись, что его вдова готова лечь в постель с другим?

Сандре внезапно пришло в голову, что она ищет предлог для ненависти. Но Шалбер был очень внимателен к ней этой ночью. Никакой всесокрушающей страсти – только нестерпимая, невыносимая нежность. В памяти запечатлелось, как крепко Шалбер обнимал ее, не произнося ни слова. Время от времени целовал ее в темя, Сандра чувствовала теплоту его дыхания.

Ее влекло к нему с самого первого момента. Может быть, поэтому австриец так ее раздражал. Обычное дело, расхожее клише. Сначала двое ненавидят друг друга, потом влюбляются. Она чувствовала себя банальной, предсказуемой, как пятнадцатилетняя девчонка. Не хватало только сравнивать этого нового ухажера с Давидом. Понимая, что тут она хватила лишку, Сандра с досадой помотала головой и нашла в себе силы подняться. Подобрала трусики, поспешно надела их: того гляди Шалбер выйдет из душа и застанет ее все еще беззащитной.

Присела на постель, дожидаясь, пока освободится ванная, чтобы затвориться там и укрыться за струями горячей воды. Конечно, покажется странным то, что она пройдет перед ним одетая. Он, наверное, припишет это запоздалому сожалению. Но только Сандра ни в чем не раскаивалась. Ей бы хотелось плакать, однако, несмотря ни на что, она невольно радовалась.

Она все еще любила Давида.

Но именно в этом «все еще» и заключалась разница. Этим выраженьицем и заманивало время в свою ловушку. Сандра не заметила, как и когда два словечка ввернулись в предложение, разорвали его на части. По правде, знаменуя собой расставание. Предвосхищая исподтишка то, что должно случиться. Все течет, преображается; рано или поздно изменятся и чувства. Что станет она испытывать к Давиду через двадцать или тридцать лет? Если, конечно, проживет столько. Ей двадцать девять лет, приходится продолжать путь, хотя для Давида он оборвался. Она по-прежнему будет оборачиваться назад, и фигура мужа будет раз за разом уменьшаться. Пока однажды не исчезнет за горизонтом. Они долго были вместе. Но недостаточно, если сопоставить с будущим, которое ожидает ее.

Сандра боялась забыть. Поэтому отчаянно цеплялась за воспоминания.

Как и сейчас, глядя на себя в зеркало, висевшее рядом со шкафом: не вдова отражалась в нем, а молодая женщина, еще способная разделить с мужчиной силу и пыл страсти. И Сандра вспоминала, сколько раз она занималась любовью с Давидом. Особенно часто на ум приходили два эпизода.

Первый был первым в буквальном смысле – весьма предсказуемый вариант – и наименее романтичным. После третьего свидания, в машине, по дороге домой, где их ждала удобная постель и уединение, какого требует момент такого рода. Но они съехали на обочину и буквально бросились на задние сиденья. Не размыкая губ – ну, разве что на короткое время. Неистово срывая друг с друга одежду. Не могли потерпеть, отложить момент близости, как будто предчувствовали, что слишком скоро потеряют друг друга.

Второй эпизод был не столь очевидным. Уж точно то был не последний раз, когда они занимались любовью. О нем Сандра хранила лишь смутное воспоминание. Она подметила закономерность, которая, вместо того чтобы наводить тоску, заставляла улыбаться: когда умирает любимый человек, для тех, кто остается, все, что было в последний раз, превращается в орудие пытки. Можно было бы сказать это, поступить вот так. У них с Давидом не осталось неоплаченных счетов. Он знал, как она его любит, и она знала, как он любит ее. У Сандры не было сожалений. Но было чувство вины. И происходило оно из того эпизода, когда они занимались любовью дома, за несколько месяцев до того, как мужа убили. Во многих отношениях та ночь не отличалась от других. Был исполнен ритуал ухаживания, заключавшийся в том, что Давид говорил ей весь вечер приятные вещи. Она постепенно позволяла ему приближаться, до самого конца отказывая в последней милости. Хотя они и занимались этим каждый день, привычка не теряла прелести. То была не только игра, пробуждающая интерес. Таким образом они вновь и вновь обещали друг другу, что любовь для них никогда не станет рутиной.

В тот день, однако, кое-что случилось. Давид вернулся из командировки, которая длилась месяца два. Он и представить себе не мог, что произошло за время его отсутствия. И она ничем себя не выдавала. Весь вечер Сандра притворялась, хотя и не лгала. Компромисс, которого можно достичь, просто повторяя обычный порядок действий. Так, словно все как всегда. Включая привычку заниматься любовью.

Она никогда ни с кем не говорила об этом. Мало того, запрещала себе об этом думать. Давид не знал, а если бы она однажды ему призналась, он бы ее бросил, наверняка. Ее вина определялась одним словом, но этого слова Сандра до сих пор не произносила.

– Грех, – бросила она в лицо своему клону в зеркале.

Может быть, пенитенциарий и простил бы ее. Но эта забавная мысль не помогла избавиться от досады.

Сандра взглянула на закрытую дверь ванной комнаты. «И что теперь?» – задалась она вопросом. Они с Шалбером занимались любовью или то был просто секс? И как им теперь вести себя друг с другом? Она не успела об этом подумать, и теперь было поздно что-то изобретать. Сандра не хотела, чтобы он заговорил первым. Но, по правде говоря, не стремилась и порывать с ним. Она вдруг смутилась. В случае если Шалбер заговорит холодно, не нужно, чтобы на ее лице читалось разочарование. Но как этого избежать, Сандра не знала. Чтобы отвлечься, посмотрела на часы. Вот уже двадцать минут, как она проснулась, а Шалбер все еще под душем. Она продолжала слышать плеск воды, но только сейчас обратила внимание, что этот плеск монотонный. Поток не менял траектории, что неизбежно происходит, когда под струей двигается тело. Но вода изливалась ровно, не встречая никакого сопротивления.

Сандра вскочила, бросилась в ванную. Дверная ручка с легкостью повернулась, и догадка обернулась ужасающей уверенностью. Облако пара двинулось ей навстречу. Разогнав его рукой, Сандра разглядела душевую кабинку: никакого силуэта за запотевшим стеклом. Сандра подошла, отодвинула шторку.

Вода струилась, но под душем никого не было.

Только по одной причине Шалбер мог прибегнуть к подобному трюку. Сандра мигом повернулась к унитазу. Откинула крышку сливного бачка, убедилась, что водонепроницаемый конверт, который она спрятала, все еще там. Вытащила его, открыла. Но вместо подсказок Давида в нем лежал билет на поезд до Милана.

Сандра опустилась на влажный пол, обхватив голову руками. Теперь ей точно хотелось плакать. Даже вопить во весь голос. Это бы принесло облегчение, но она удержалась. Не стала думать о едва миновавшей ночи, спрашивать себя, была ли любовь частью обмана. Вместо этого ей на память снова пришел тот раз, когда она занималась любовью с Давидом, отдавая себе отчет в том, что ей есть что скрывать. Долгое время она пыталась выкинуть из головы эту тайну. И теперь ее терзали угрызения совести.

Да, я согрешила, призналась Сандра, чтобы успокоить совесть. И смерть Давида – наказание мне.

* * *

Она попыталась связаться с Шалбером по сотовому. Но механический голос пресекал каждую ее попытку, сообщая, что абонент недоступен. Конечно, она и не ожидала, что сможет его найти. Не время, однако, для того, чтобы сетовать и задаваться вопросом, не совершила ли она ошибку. Надо действовать.

Она заключила соглашение со священником, у которого шрам на виске. Но теперь Шалбер заполучил фотографию, сделанную Давидом, и легко сумеет его опознать. И если Шалбер его арестует, это конец. След убийцы мужа обрывается, заканчивается черным кадром, и пенитенциарий представляет собой единственную надежду, какая ей остается.

Нужно предупредить его, пока не поздно.

Она понятия не имела, где его искать, и не могла дожидаться, пока пенитенциарий объявится сам, как обещал. Надо что-то придумать.

Сандра ходила по квартире, стараясь сосредоточиться на последних событиях. Ярость только мешала, приходилось от нее отрешаться. Интерполовец вызывал самые противоречивые чувства. Но гнев не должен выйти из-под контроля.

Ей нужно вернуться к делу Фигаро.

Прошлым вечером, в музее душ чистилища, она изложила священнику весьма вероятную разгадку тайны. Он выслушал ее и тотчас ринулся прочь, твердя, что нужно поторопиться, иначе будет слишком поздно. Он не привел никаких других объяснений, а у нее не было времени выпытать что-то еще.

Хотелось бы знать, как развивалась ситуация. Может, по телевизору что-то передадут. Сандра прошла на кухню, включила маленький аппарат, стоящий на полке. Переключала каналы, пока не наткнулась на свежий выпуск новостей. Ведущая рассказывала о том, как на Вилле Глори был найден труп неизвестной молодой женщины. Потом перешла к следующему сюжету полицейской хроники: прозвучали имена Федерико Нони и Пьетро Дзини. Убийство и самоубийство в районе Трастевере завершало выпуск.

Сандра не верила своим ушам. Какую роль сыграла она сама в трагической развязке? Могла ли быть замешана, хоть в малой степени, в этих смертях? Нет, убедилась Сандра, дослушав до конца хронику событий. Время не совпадало: когда разворачивалась драма, они с пенитенциарием вели беседу. Так что и его не было на месте преступления.

Так или иначе, дело Фигаро можно считать закрытым, с его помощью не получится вступить в контакт с пенитенциариями.

Весьма досадно. Сандра теперь не знала, с чего начинать.

Погоди-ка минутку, сказала она себе. Как Шалбер узнал, что они занимаются Фигаро?

Она припомнила все, что говорил интерполовец на этот счет. Восстанавливая фразу за фразой, нашла то, что искала: Шалбер узнал, чем интересуются пенитенциарии, установив микрофоны. Прослушивалась вилла в окрестностях Рима, где полиция произвела обыск.

Что за вилла? И как там оказались пенитенциарии?

Сандра вытащила мобильник из сумки и вызвала последний входящий звонок, полученный накануне. Де Микелис ответил после шестого гудка:

– Чем могу служить, Вега?

– Инспектор, мне опять требуется помощь.

– Для этого я здесь. – Он был в хорошем настроении.

– Тебе что-нибудь известно об обыске, который наши в последние дни произвели на вилле в окрестностях Рима? Дело, должно быть, крупное. – Это наверняка так: не зря Шалбер без зазрения совести поставил там прослушку.

– Ты что, газет не читаешь?

Сандра изумилась:

– Я что-то пропустила?

– Мы прижали серийного убийцу. Народ сам не свой до таких историй, странно, что это прошло мимо тебя.

Об этом, наверное, говорилось в выпуске новостей, но Сандра поздно включила телевизор.

– Просвети меня.

– У меня мало времени. – Вокруг Де Микелиса слышались голоса, инспектор отошел, чтобы поговорить спокойно. – Так вот, Джеремия Смит, четыре убийства за шесть лет. Четыре дня назад с ним случился инфаркт. Ему оказали помощь и заодно обнаружили, что это монстр. Он сейчас в больнице, одной ногой в могиле. Дело закрыто.

Сандра призадумалась:

– Хорошо. Окажи мне услугу.

– Еще одну?

– И немаловажную.

Де Микелис пробормотал что-то себе под нос:

– Выкладывай…

– Следственное поручение, чтобы я могла заняться этим делом.

– Надеюсь, ты шутишь.

– Хочешь, чтобы я начала расследование без какого-либо прикрытия? Ты знаешь, что с меня станется.

Де Микелис какое-то время размышлял.

– Рано или поздно ты все мне объяснишь, ведь так? Иначе нужно быть последним кретином, чтобы довериться тебе.

– Можешь на это рассчитывать.

– Ладно, через час я тебе отправлю следственное поручение на факс квестуры в Риме. Придется сочинить какой-нибудь правдоподобный предлог, но с фантазией у меня все в порядке.

– Обязательно благодарить тебя?

Де Микелис рассмеялся:

– Разумеется, нет.

Он нажал на отбой. Сандра снова почувствовала, что она в игре. Постаралась забыть все, что сотворил с ней Шалбер, и только одним порадовала себя, сорвала злость на железнодорожном билете, который тот оставил ей на месте подсказок: порвала его на мельчайшие клочки и раскидала их по полу гостиничного номера. Сомнительно, чтобы Шалбер вернулся сюда и увидел эти знаки. Они наверняка больше не увидятся. Такое соображение ее немного кольнуло. Лучше об этом не думать. Сандра пообещала себе отправить произошедшее в самую глубину сознания. У нее и без того много дел. Пойти в квестуру, забрать поручение, раздобыть копии документов по делу Джеремии Смита. Она станет этим заниматься, повинуясь интуиции: если дело интересует пенитенциариев, значит оно далеко не закрыто.

8:01

Маркус сидел за длинным столом в одном из пунктов «Каритас». На стенах висели распятия и плакаты со Словом Божьим. Резкий запах бульона и зажарки плыл по трапезной. В этот час утра бездомные завсегдатаи пункта уже ушли, и на кухне начали готовить обед. Очередь на завтрак, как правило, выстраивалась с пяти часов. К семи бродяги возвращались на улицу; только если шел дождь или было холодно, иные немного задерживались. Маркус знал, что многие из них – разумеется, не большинство – были уже не в состоянии жить взаперти и отказывались размещаться где бы то ни было, в палатке ли, в спальне, даже на одну ночь. В большей степени это касалось тех, кто провел долгое время в тюрьме или в психиатрической лечебнице. Временное лишение свободы выбило у них почву из-под ног. И теперь эти люди не знали, откуда они взялись и где их дом.

Дон Микеле Фуэнте встречал их сердечной улыбкой, оделяя горячей едой и человеческим теплом. Маркус наблюдал, как он отдает распоряжения сотрудникам, стараясь, чтобы все было подготовлено к следующему нашествию отчаявшихся, которые безмолвно вторгнутся в трапезную через несколько часов. В сравнении с этим священником, с той миссией, какую он для себя избрал, Маркус чувствовал свою несостоятельность. Многое исчезло из его памяти, но также и из его сердца.

Покончив с делами, дон Микеле уселся напротив него:

– Отец Клементе предупредил меня, что вы придете, но сказал только, что вы тоже священник и что я не должен спрашивать вашего имени.

– Если вы ничего не имеете против.

– Я ничего не имею против, – подтвердил святой отец. Он был полноват, с пухлыми, постоянно красными щеками; его сутана была усыпана крошками и покрыта масляными пятнами. Лет пятидесяти, растрепанный, с маленькими руками. Круглые очочки в черной оправе, пластмассовые наручные часы, на которые он без конца смотрел; разношенные кроссовки «найк».

– Три года назад вы приняли исповедь, – сказал Маркус. Это не прозвучало как вопрос.

– Ну, с тех пор я успел выслушать много других.

– Однако ту вы должны были запомнить. Не каждый день доводится выслушать человека, стремящегося к самоубийству.

Дон Микеле, казалось, не удивился, но с его лица исчезло выражение сердечности.

– Как велят правила, я записал слова кающегося и передал их пенитенциариям. Отпустить грех я не смог, преступление, о котором поведали мне, было ужасным.

– Я прочел отчет, но хотел бы все услышать от вас.

– Зачем? – Вопрос походил скорее на мольбу, священнику явно не хотелось возвращаться к минувшему.

– Для меня было бы важно восстановить первоначальное впечатление. Мне нужно уловить каждый нюанс беседы.

Это вроде бы убедило дона Микеле.

– Было одиннадцать вечера, мы уже закрывались. Помню, я заметил, как этот человек стоит на противоположной стороне улицы. Он торчал там весь вечер, и в конце концов я понял, что он набирается смелости, чтобы войти. Когда последний посетитель вышел из трапезной, он наконец решился. Направился прямо ко мне и попросил его исповедовать. Я не видел его никогда прежде. На нем были толстое пальто и шляпа, он так и не снял ни то ни другое, как будто торопился уйти. И наша беседа проходила второпях. Он не искал ни утешения, ни понимания, просто хотел облегчить душу.

– Что в точности он сказал?

Священник поскреб седую бороду, неухоженную и клочковатую.

– Я сразу понял, что он близок к какой-то крайности. В его жестах, в голосе было столько страдания, что я уверился в серьезности его намерений. Он знал: за то, что он собирается содеять, нет прощения, но пришел не затем, чтобы ему отпустили грех, которого он еще не совершил. – Священник помолчал. – Он просил прощения не за ту жизнь, с которой собирался покончить, а за ту, которую уже отнял.

Дон Микеле Фуэнте был священником, который трудился в миру, постоянно соприкасаясь со всей мирской грязью. Но Маркус не осуждал его за эти колебания: ведь он и в самом деле выслушал исповедь в смертном грехе.

– Кого он убил и почему?

Священник снял очки, протер их полой сутаны.

– Он мне не сказал. Когда я спросил, он ответил уклончиво. Объясняя свою сдержанность, добавил, что лучше мне этого не знать, иначе и мне будет грозить опасность. Он только хотел, чтобы ему отпустили грех. Когда я сообщил, что такую тяжкую вину не может разрешить простой священник, он огорчился. Поблагодарил меня и вышел, не сказав больше ни слова.

Скудные, расплывчатые данные, без каких-либо конкретных указаний, – вот все, чем располагал Маркус. В архиве пенитенциариев исповеди убийц хранились в особом секторе. Когда Маркус впервые пришел туда, Клементе дал ему один-единственный совет: «Не забывай: то, что ты будешь читать, – не уголовные дела, занесенные в базу данных полиции. Те данные объективны, и эта объективность представляет собой нечто вроде защитного барьера. Но в нашем случае взгляд на события субъективен, ведь рассказ всегда ведется от лица убийцы. Может случиться так, что ты поставишь себя на его место. Не позволяй злу обмануть тебя, помни, что это – иллюзия. Ты подвергаешься опасности». Когда Маркус читал такие признания, его поражали подробности. В таких рассказах что-то всегда выбивалось из контекста. Убийца, например, припоминал красные туфли жертвы, и священник старательно записывал это. Это не имело значения и никак не повлияло бы на приговор. Но в перечислении кровавых ужасов как будто бы открывался путь к бегству, запасной выход. Красные туфли: цветной штрих на миг прерывал повествование, позволял читающему перевести дух. В рассказе дона Микеле не хватало такой детали. И Маркус заподозрил, что он записал не все.

– Вы знаете, кто этот грешник, правда?

Священник слишком долго колебался; стало ясно, что это и в самом деле так.

– Я узнал, кто он такой, через несколько дней из газет.

– Но, записывая исповедь, вы не поставили имя.

– Я советовался с епископом, тот посоветовал мне не указывать личность грешника.

– Почему?

– Потому что все считали его хорошим человеком, – отвечал дон Микеле без обиняков. – Он построил большую больницу в Анголе, африканской стране, одной из самых бедных в мире. Епископ убедил меня в том, что вовсе не обязательно чернить память великого подвижника, пусть лучше люди следуют его примеру. Ведь судить его будет уже не наш суд.

– Как его звали? – настаивал Маркус.

Священник вздохнул:

– Альберто Канестрари.

Маркус чувствовал, что это не все, но не хотел слишком давить на святого отца. Просто молча смотрел на него, дожидаясь, пока тот заговорит сам.

– Было еще кое-что, – робко добавил дон Микеле. – В газетах писали, будто он умер естественной смертью.

* * *

Альберто Канестрари был не только хирургом с мировой славой, светочем медицинской науки и новатором в своей профессии. Прежде всего, он был филантропом.

Такой образ складывался из почетных грамот, какими были увешаны стены его кабинета на улице Лудовизи. А также из помещенных в рамку газетных вырезок, где описывались многочисленные открытия, которые позволили усовершенствовать технику хирургии, и восхвалялась душевная щедрость, с какой он употреблял свои дарования на благо стран третьего мира.

Его величайшим свершением была постройка большого госпиталя в Анголе, где сам он часто оперировал.

Те же газеты, которые воздавали ему хвалу, сообщили впоследствии новость о его скоропостижной смерти по естественным причинам.

Маркус вошел в помещение, которое было когда-то амбулаторией Канестрари, расположенное на четвертом этаже роскошного здания, в двух шагах от улицы Венето, и рассматривал теперь эти реликвии, вглядываясь в лицо пятидесятилетнего врача, улыбавшееся с официальных фотографий, где он был заснят с различными важными персонами, но также и с пациентами – теми, кто был ему обязан здоровьем, а в некоторых случаях и жизнью. Вся его большая семья. Посвятив себя всецело профессии, хирург так и не женился.

Если бы можно было судить о человеке по цветистым эпитетам, рассыпанным по стене, Маркус, не колеблясь, определил бы его как доброго христианина. Но то мог быть всего лишь фасад: опыт научил Маркуса проявлять осторожность в оценках. Особенно если иметь в виду слова, которые хирург произнес за несколько дней до смерти во время своей последней исповеди.

Для всего мира Альберто Канестрари не совершал самоубийства.

Маркусу было трудно вообразить, что за провозглашенным намерением покончить с жизнью и в самом деле последовала, с ошеломительной пунктуальностью, смерть по естественным причинам. Тут что-то не так, сказал он себе.

Амбулатория состояла из просторного зала ожидания, приемной, где пациентов сортировали, комнаты с большим письменным столом красного дерева, вокруг – многочисленные книги по медицине, многие переплетены. За раздвижной дверью скрывался маленький смотровой кабинет с кушеткой, медицинским оборудованием и шкафчиком для лекарств. Но Маркус остановился в кабинете Канестрари. Диваны там были обиты кожей, как и вращающееся кресло, в котором – опять же согласно сообщениям СМИ – хирурга обнаружили мертвым.

Зачем я здесь? – спросил себя Маркус.

Если этот человек и вправду кого-то убил, вопрос уже исчерпан. Маркусу не о чем беспокоиться. Убийца мертв, и на этот раз таинственный пенитенциарий не сможет подвигнуть кого-то на месть. Но раз его привели сюда, значит истина не может быть настолько элементарной.

Всему свое время, одернул себя Маркус. Вначале нужно проверить все факты и разобраться с первой аномалией: самоубийством.

Канестрари не имел ни жены, ни детей, после его кончины началась свара за наследство между племянниками. Поэтому амбулатория, предмет судебного разбирательства, оставалась нетронутой на протяжении последних трех лет. Окна были закрыты, на всем лежал толстый слой пыли. Та же пыль витала сверкающей дымкой в тонких лучах, что просачивались сквозь ставни. Хотя время и сберегло эту комнату с присущим ему безразличием, она ничем не напоминала место преступления. Маркус подумал чуть ли не с сожалением о преимуществах насильственной смерти, столь богатой следами, на которые может опереться дедукция. Посреди хаоса, учиненного злом, легче обнаружить нужную ему аномалию. А вот в ложном спокойствии этого места найти ее куда сложнее. В этот раз на вызов нужно было ответить решительной сменой образа действия. Он должен отождествить себя с Альберто Канестрари.

Что для меня важнее всего? – спросил он. Меня увлекает слава, но это не самое главное: к сожалению, нельзя добиться популярности, спасая жизни и занимаясь благотворительностью. Тогда профессия. Мой талант для других важнее, чем для меня, поэтому главное – не в нем.

Решение пришло само собой, пока Маркус все еще разглядывал стену с фотографиями, восхвалявшими Канестрари. Мое имя, вот что на самом деле важно. Репутация – вот самое ценное мое достояние.

По моему глубокому убеждению, я – хороший человек.

Маркус сел в кресло Канестрари. Оперся подбородком о скрещенные руки и задал себе единственный, самый главный вопрос.

Как мне покончить с собой, чтобы все поверили, будто я умер естественной смертью?

Больше всего хирург боялся скандала. Ему была невыносима мысль, что он оставит о себе дурную память. Поэтому он должен был найти способ. Маркус был уверен, что ответ где-то рядом.

– Только руку протяни, – произнес он. И развернул кресло к книжным полкам за своей спиной.

Симулировать естественную смерть не было проблемой для того, кто глубоко постиг все тайны жизни. Конечно, то был самый простой, не вызывающий подозрений способ. Никто не станет расследовать, никто не станет углубляться, ведь речь идет о кончине честнейшего человека.

Маркус встал, пробежался взглядом по корешкам книг, выстроившихся на полке. Через какое-то время нашел то, что нужно. Вытащил том.

Справочник по отравляющим веществам, как присутствующим в природе, так и искусственного происхождения.

Принялся листать книгу. В ней были перечислены эссенции и токсины, минеральные и растительные кислоты, едкие щелочи. Он переходил от мышьяка к сурьме, от белладонны к нитробензолу, фенацетину и хлороформу. В каждом случае уяснял для себя смертельную дозу, способ применения, побочные эффекты. И наконец перед его глазами предстало нечто похожее на ответ.

Сукцинилхолин.

Речь шла о мышечном релаксанте, применяемом при анестезии. Канестрари, хирургу, он, конечно, был хорошо известен. В справочнике препарат определялся как некий синтетический аналог кураре, с его помощью можно парализовать пациента на все время операции, то есть избежать опасности спазмов или непроизвольных движений.

Изучив свойства этого вещества, Маркус пришел к выводу, что Канестрари должно было хватить одного миллиграмма, чтобы парализовать дыхательные пути. Несколько минут, и он задохнется. Это целая вечность, и это мучительная смерть, не лучший способ умереть, но весьма эффективный, ведь паралич всех мускулов тела сделает процесс необратимым. Если вколоть препарат, уже не будет времени, чтобы передумать.

Но хирург выбрал этот препарат и по другой причине.

Вот что поразило Маркуса: главное свойство сукцинилхолина состоит в том, что никакой токсикологический анализ не в состоянии определить его наличие, поскольку он состоит из янтарной кислоты и холина: оба вещества всегда присутствуют в человеческом организме. Смерть припишут внезапному приступу какой-то болезни. И ни один судебный медик не станет искать крошечный след от укола, например между пальцами ног.

Его доброе имя останется незапятнанным.

Да… а шприц? Если бы кто-нибудь нашел его рядом с телом, прощай симуляция естественной смерти. Эта деталь не укладывалась в общую картину.

Маркус задумался. До того как прийти сюда, дожидаясь, пока Клементе принесет досье, он прочел в Интернете, что тело хирурга обнаружила медсестра на следующее утро, когда, согласно расписанию, должна была открыться амбулатория. Возможно, она и избавилась от сулящего неприятности доказательства того, что смерть не была естественной.

Слишком много допущений, сказал себе Маркус: она могла и не делать этого. И все же Канестрари был уверен, что шприц уберут. Каким образом?

Маркус оглядел место, где знаменитый врач решил расстаться с жизнью. Амбулатория была центром его вселенной. Но не по этой причине медик избрал ее. Он был уверен, что кто-то завершит задуманное. Кто-то, заинтересованный в том, чтобы шприц исчез.

Врач покончил с собой здесь, потому что знал, что за ним наблюдают.

Маркус вскочил с места. Оглядел комнату. Где же их разместили? Среди электрооборудования: очевидный ответ.

Выключатель на стене. Подойдя ближе, Маркус заметил крошечное отверстие в пластине. Поддел ее ножом для разрезания бумаги, который лежал на столе. Ослабил болты, потом буквально отодрал ее от стены.

Хватило взгляда, чтобы распознать кабель передатчика, переплетенный с электрическими проводами.

Кто бы ни спрятал здесь микрокамеру, он был не дурак.

Но если кто-то следил за тем, что происходит в кабинете, когда Канестрари совершал самоубийство, почему по прошествии трех лет аппарат так и не убрали? Маркус вдруг осознал, какой опасности подвергается. В данный момент его присутствие в амбулатории уже отмечено.

Мне предоставили свободу действий, чтобы узнать, кто я такой. Но сейчас уже идут сюда.

Нужно быстро уходить. Он поспешно двинулся к выходу, но тут из коридора донесся шум. Маркус прислушался, чуть высунулся из-за двери и увидел какого-то бесноватого типа в пиджаке и при галстуке: ему, эдакой туше, было затруднительно передвигаться без шума. Маркус отошел от двери, прежде чем толстяк увидел его. Бежать некуда. Единственный путь к отступлению занят человеком-горой.

Маркус огляделся и заметил раздвижную дверь, которая вела в смотровую. Можно спрятаться здесь. Если великан войдет в кабинет, у Маркуса будет больше простора для маневра: он проворнее, достаточно просто увернуться от захвата и убежать.

Толстяк застыл на пороге, взглядом выискивая чужака. Голова медленно поворачивалась на массивной шее. Крохотные глазки вглядывались в полумрак, ничего не видя. Потом он заметил раздвижную дверь в соседнюю комнату. Подошел туда, сунул толстые пальцы в проем. С громким щелчком дернул дверь и ворвался в смотровую. Но не успел громила убедиться, что там пусто, как дверь позади него стремительно закрылась.

Маркус поздравил себя с тем, что в последний момент изменил план. Он спрятался под столом Канестрари и, как только толстяк попал в ловушку, выскочил оттуда, чтобы запереть его в смотровой. Но, все еще радуясь собственной хитрости, обнаружил, что ключ не поворачивается в замке. Раздвижная дверь затряслась под ударами тяжелых кулаков. Маркус отскочил и бросился бежать. Оказавшись в коридоре, услышал топот: бесноватый освободился и догонял его. Маркус добежал до площадки, захлопнув за собой дверь, чтобы хоть немного задержать преследователя. Но это мало помогло. Он побежал было по главной лестнице, как вдруг предположил, что у толстяка, пыхтящего за его спиной, наверняка есть сообщник, который, скорее всего, следит за парадным входом. Краем глаза Маркус заметил запасной выход и свернул туда. Лестница здесь оказалась у́же, ступеньки ниже, ему пришлось перепрыгивать через две или три, чтобы сохранить преимущество. Но бесноватый оказался куда проворнее, чем рассчитывал Маркус, и почти догонял его. Три этажа, которые отделяли его от улицы, казалось, множились на глазах. За последней дверью – спасение. Но, распахнув ее, Маркус очутился не на улице, а на подземной парковке. Там было пусто. В глубине просторного помещения Маркус разглядел лифт, дверцы которого открывались. Когда они открылись до конца, ему явился не новый путь к спасению, а второй тип в пиджаке и при галстуке, который его узнал и кинулся наперерез. Теперь, когда двое преследуют его по пятам, Маркусу не уйти. Не хватало дыхания, он боялся, что вот-вот совсем выбьется из сил. Свернул на съезд для машин, побежал наверх, не обращая внимания на автомобили, едущие навстречу. Пару раз его едва не сбили, загудели клаксоны. Когда он выбрался на поверхность, те двое почти догнали его. Но застыли на месте.

Перед ними возникла человеческая преграда: шеренга китайских туристов.

Маркус воспользовался этим, чтобы замести следы. И теперь, сгибаясь от усталости, тяжело переводя дыхание, наблюдал из-за угла, как его преследователи озираются в замешательстве.

Кто были эти двое? Кто их послал? Замешан ли кто-то еще в смерти Альберто Канестрари?

11:00

Она предстала перед патрулем, дежурившим у ворот виллы Джеремии Смита, повесив на шею удостоверение и размахивая следственным поручением, которое выслал Де Микелис. Полицейские рассмотрели эти верительные грамоты, с любопытством оглядели ее и заговорщицки переглянулись. У Сандры сложилось впечатление, что мужчины как-то вдруг стали снова интересоваться ею. Она даже знала почему. Ночь, проведенная с Шалбером, рассеяла удушливое облако грусти, до тех пор ее окружавшее. Сандра вытерпела процедуру с притворным смирением, потом агенты пропустили ее, извинившись за дотошность.

Она направилась по дорожке, ведущей к жилищу Смитов. Сад был запущен. Большие каменные вазоны для цветов полностью скрывала сорная трава. Там и сям виднелись статуи нимф и Венер, некоторые с отбитыми руками. Их приветственные жесты, хоть и незавершенные, были все же полны изящества. Разросшийся плющ оплетал фонтан, вода застоялась в зеленоватой чаше. Дом казался монолитом, посеревшим от времени. К нему вела лестница, широкая у основания, сужающаяся кверху. Вместо того чтобы придавать фасаду стройность, ряд ступеней поддерживал его, словно пьедестал.

Сандра начала подниматься; камень кое-где раскрошился. Когда она вошла в здание, дневной свет внезапно померк: его впитывали темные стены длинного коридора. Странное ощущение: будто бы черная дыра втягивает в себя все сущее. Что бы сюда ни вошло, никогда не выйдет обратно.

Эксперты-криминалисты еще собирали улики, но основная часть работы уже была выполнена. Коллеги приступили к осмотру мебели. Вытаскивали ящики, вываливали содержимое на пол, тщательно просеивали. Снимали с диванов чехлы, потрошили подушки; кое-кто прослушивал стены фонендоскопом в поисках пустот, где могли бы находиться тайники.

Высокий худой мужчина в броском костюме отдавал распоряжения полицейским с собаками, направляя их в сад. Заметив Сандру, жестом велел ей подождать. Та кивнула, остановилась на пороге. Патрульные с собаками вышли из дома, псы рвались с поводка. Тогда мужчина пошел ей навстречу.

– Я комиссар Камуссо. – Он протянул Сандре руку. На нем был пурпурный костюм, рубашка в полоску того же цвета и желтый галстук как последний штрих. Истинный денди.

Сандра не стала отвлекаться на эксцентричный наряд коллеги, хотя он радовал глаз и повышал настроение среди окружающих преимущественно черных тонов.

– Вега.

– Я знаю, кто вы, меня предупредили. Добро пожаловать.

– Я бы не хотела стать для вас помехой.

– Не беспокойтесь. Мы здесь почти закончили. Цирк отъезжает сегодня вечером, – похоже, вы опоздали на представление.

– У вас есть Джеремия Смит и доказательства, которые его связывают с четырьмя убийствами: что еще вы ищете?

– Мы не знаем, где его «игровая комната». Девушки были убиты не здесь. Он держал их в плену месяц. Никакого сексуального насилия. Он их связывал, но на телах не обнаружено следов пыток: через тридцать дней он перерезал им горло, и точка. Но все-таки ему было необходимо тихое местечко, где он мог бы спокойно делать все, чего душа пожелает. Мы надеялись найти что-нибудь, что привело бы нас к темнице, но куда там. А вам что здесь понадобилось?

– Мой шеф, инспектор Де Микелис, хочет, чтобы я представила ему подробный отчет о серийных убийцах. Знаете, подобные дела не так часто встречаются. Для нас, экспертов, это прекрасная возможность набраться опыта.

– Понимаю, – кивнул комиссар, которого, похоже, вовсе не интересовало, правду ли говорит гостья.

– Зачем вы опять призвали полицейских с собаками?

– Псы, натасканные на поиск трупов, лишний раз прочешут сад, – может, объявится еще тело, такое не раз бывало. До сегодняшнего дня лило как из ведра, и собаки не могли работать. Но и сейчас я сомневаюсь, чтобы они что-то унюхали: от влажной земли исходит слишком много запахов. Животные от этого пьянеют и теряют ориентир. – Комиссар подал знак одному из подчиненных, и тот приблизился с папкой в руках. – Вот, это вам. Результаты по делу Джеремии Смита. Рапорты, профили убийцы и четырех жертв и, разумеется, все возможные фотографии вдобавок. Если вам нужна копия, подайте запрос в соответствующую инстанцию. Потому что эту папку вы мне вернете, когда ознакомитесь.

– Да, конечно, она мне надолго и не понадобится, – отвечала Сандра, забирая у коллеги документы.

– Вроде бы все, а? Вы можете ходить где угодно, не думаю, чтобы вам потребовался гид.

– Спасибо, я справлюсь сама.

Комиссар протянул ей бахилы и латексные перчатки:

– Ну, тогда приятно поразвлечься.

– В самом деле, ходишь по этому дому, и настроение повышается.

– Ага, мы все ликуем как дети, играющие в прятки на кладбище.

Сандра подождала, пока Камуссо удалится, и вытащила сотовый, чтобы сделать снимки комнат. Открыла папку, быстро пробежала глазами последний рапорт. Речь шла о том, каким образом определили личность серийного убийцы. Сандра читала, и ей с трудом верилось, что дело обстояло так, как записано в документе.

Она направилась в комнату, где бригада скорой помощи нашла Джеремию Смита при смерти.

Здесь эксперты-криминалисты давно закончили работу. Сандра осталась одна. Она огляделась, попробовала представить себе картину. Медики приезжают, находят мужчину, лежащего на полу. Стараются привести его в чувство, но положение серьезное. Его готовят к отправке в больницу, но одна из бригады – врач-интерн, дежурившая в ту ночь по «скорой», – замечает некий предмет, находящийся в комнате.

Красный роликовый конек с золотыми пряжками.

Врача зовут Моника, ее сестра – одна из жертв серийного убийцы, который вот уже шесть лет похищает и убивает девушек. Коньки принадлежали сестре-двойняшке. Второй оставался на ноге убитой. Моника понимает, что перед ней убийца. Санитар, который приехал вместе с ней, в курсе произошедшего, как и все в больнице. Сандра знала, как это бывает: в полиции то же самое – товарищи по работе становятся второй семьей, это единственное средство противостоять страданиям и несправедливости, с которыми сталкиваешься каждый день. Такая связь порождает новые правила, заключается некий торжественный пакт.

Таким образом, в данных обстоятельствах Моника и санитар могли оставить Джеремию Смита подыхать, чего он и заслуживал. Он в крайне тяжелом состоянии, никто не смог бы обвинить их в небрежности. И все же они решили сохранить ему жизнь. Точнее, она решила спасти его.

Сандра была уверена, что все так и происходило; это знали и сыщики, до сих пор слоняющиеся по вилле. Но никто ни слова не вымолвил на этот счет.

Здесь, на вилле, судьба сыграла странную шутку. Игра случая казалась такой совершенной, что было трудно вообразить себе другое развитие событий. Такое нельзя подстроить, сказала себе Сандра. Но некоторые детали выбивались из общей картины.

Татуировка Джеремии Смита.

На груди были выколоты два слова: «Убей меня». В папке вместе с фотографией надписи лежало заключение эксперта по каллиграфии, в котором утверждалось, что татуировку сделал сам Смит. Какой бы садомазохистской эмблемой она ни была, удивительно, что призыв непосредственно соотносился с выбором, перед которым оказалась Моника.

Сандра сделала несколько снимков комнаты. Сфотографировала кресло Джеремии Смита, осколки чашки из-под молока на полу, телевизор устаревшей модели. Когда закончила, испытала внезапный приступ клаустрофобии. Хотя Сандра и привыкла к кровавым зрелищам, смерть казалась более ощутимой, неприличной среди столь обыденных предметов.

Чувство было таким нестерпимым, что нужно было срочно выбираться из дома.

* * *

Есть предметы, которые привязывают мертвых к миру живых. Их полагается найти, чтобы разорвать эту связь.

Лента для волос, коралловый браслет, шарфик… И роликовый конек.

Сандра припомнила короткий перечень фетишей, которые полиция нашла в доме Джеремии Смита и которые связывали его с жертвами. Даже можно было утверждать, что четыре убитые девушки так или иначе отождествлялись с этими предметами.

Она присела на каменную скамью и перевела дух. Только что она промчалась мимо коллег и выбежала из виллы в сад, чтобы укрыться от всех среди деревьев. Было приятно сидеть здесь, греться на утреннем солнышке, слушать, как налетающий порывами ветер щекочет листву, шорох которой напоминал раскаты смеха.

Четыре жертвы за шесть лет, повторила Сандра. У всех аккуратно перерезана яремная вена. Улыбка, вырезанная ножом на горле.

Сестру Моники звали Тереза. Ей был двадцать один год, она любила кататься на коньках. В один воскресный вечер, такой же как прочие, она исчезла. На самом деле катание на коньках было всего лишь предлогом: ей нравился парень, она хотела встретиться с ним. Кто знает, сколько времени Тереза ждала его на площадке, – в тот день он так и не появился. Может быть, Джеремия приметил ее в тот трудный для нее момент, когда она сидела совсем одна за столиком около киоска с напитками. Подошел под каким-то предлогом, угостил лимонадом. Эксперты обнаружили следы ГОМК, печально известного рогипнола, в бокале с фантой. Через месяц Джеремия Смит вернул тело, оставил его на берегу реки, в той же одежде, какая была на девушке в день исчезновения.

Все в забегаловке помнили синюю атласную ленту, которой Мелания – двадцать три года – подвязывала волосы, светлые-светлые. Форма официантки – не ахти что, а ей хотелось хорошо выглядеть. Она оживляла свой костюм этой деталью из пятидесятых годов, определенно винтажной. В тот день, когда ее похитили, девушка шла на работу. В последний раз ее видели на автобусной остановке. Ее тело появилось через тридцать дней на парковке. Горло перерезано, одежда на месте. Не хватало только ленты в волосах.

Ванесса, семнадцати лет, была помешана на спорте. Ходила каждый день заниматься на тренажерах. Не пропускала ни одной тренировки, даже когда неважно себя чувствовала. В день исчезновения она была простужена. Мать напустилась на нее, прочитала нотацию, старалась убедить девушку не ходить на занятие. Видя, что дочь упорствует, дала ей шерстяной шарф, – по крайней мере, горло будет в тепле. Чтобы успокоить мать, Ванесса этим шарфом укуталась. Матери было невдомек, что розового шарфика будет недостаточно, чтобы защитить дочь от опасности, которая ее поджидала. На этот раз наркотик был растворен в бутылочке с минеральной водой.

Кристина терпеть не могла свой коралловый браслет. Но об этом знала только ее сестра. Она и заметила, что его нет на запястье, когда явилась в морг на опознание. Браслет подарил жених, и Кристина все-таки его носила. Им было по двадцать восемь лет, они собирались сыграть свадьбу. Может быть, поэтому она испытывала некоторое напряжение. Столько приготовлений, и так мало времени в запасе, и вот с недавних пор Кристина начала прибегать к быстрому способу успокоить нервы. Спиртное помогало. Она приступала с утра и продолжала до самого вечера, каждый раз понемногу, никогда не напиваясь допьяна. Никто не замечал, что это превращалось в проблему. А Джеремия Смит заметил. Ему достаточно было проследить за ней в каком-нибудь баре, чтобы понять: с этой будет еще легче, чем с остальными.

Кристина стала последней жертвой серийного убийцы.

Эти описания явились результатом свидетельств родных, друзей, возлюбленных. Каждый вспомнил что-то личное, добавившее цвета в холодную хронику событий. Девушки предстали такими, какими были при жизни.

Люди, а не предметы, сказала себе Сандра. И предметы взамен людей. Потому что лента для волос, коралловый браслет, шарфик и роликовый конек заместили тех, кто остался только в воображаемом мире любящих.

Но при чтении этих профилей возникало противоречие. Все четыре девушки не принадлежали к необеспеченным слоям. У них была семья, друзья, они следовали определенным правилам поведения, имели перед глазами некие образцы. И все-таки позволили жалкому человечишке, вроде Джеремии Смита, подобраться так близко. Пятидесятилетний, далеко не красавец, он чем-то расположил их к себе, угостил напитком, одурманил. Почему они принимали знаки внимания от него? Он действовал при свете дня, как-то входил к ним в доверие. Как ему это удавалось?

Сандра была убеждена, что среди фетишей не найти ответа. Она закрыла папку, подняла голову, подставив лицо легкому нежному ветерку. И у нее в прошлом был предмет, который она отождествляла с Давидом.

Галстук, зеленый, как ящерица.

Она улыбнулась воспоминанию. Галстук был еще гаже, чем тот, желтый, в котором красовался комиссар, недавно вводивший ее в курс дела. Давид никогда не носил элегантных костюмов, он терпеть не мог наряжаться, словно какой-нибудь франт.

«Тебе надо пошить фрак, – подкалывала его Сандра. – Все чечеточники его носят, Фред». Но у него был только этот галстук. Когда служащие похоронного бюро попросили у нее костюм, чтобы обрядить тело, Сандра упала с небес на землю. Ей в голову не приходило, что в двадцать девять лет нужно будет решать подобную проблему. Выбирать одежду, которая представила бы Давида. В отчаянии Сандра принялась рыться в его вещах. Отложила куртку военного образца, синюю рубашку, брюки цвета хаки и кроссовки. Таким его помнили все. Но именно в тот критический момент она отдала себе отчет в том, что зеленый галстук-ящерица пропал. Сандра нигде не могла найти его, но не сдавалась. Обыскала весь дом, будто во власти наваждения. Это могло показаться безумием, но ведь Сандра уже потеряла Давида, и ей была нестерпима мысль о том, что она лишится еще чего-то. Хоть бы и ужасного галстука, зеленого, как ящерица.

Потом вдруг отчетливо вспомнила, куда он подевался. Вспомнила сразу, внезапно, совсем о том не думая. Как только могла она забыть?

Галстук был единственным имеющимся в наличии доказательством того, что она обманула мужа.

Сидя в нескольких шагах от дома Джеремии Смита, Сандра подумала, что вовсе не заслуживает теплого солнца и ласкового ветерка. Она открыла глаза, которые до этого зажмурила, и поймала на себе взгляд каменного ангела. Неподвижная безмолвная статуя напомнила Сандре о том, что и ей есть в чем каяться, за что просить прощения. И о том, что не всегда хватит времени, не всегда представится случай исправить ошибку.

Что, если бы тому, кто стрелял в нее в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта, удалось ее убить? Она бы ушла из жизни с таким грузом на совести. Что осталось бы на память о ней родным и друзьям? Каким бы ни был тот предмет, тот фетиш, он бы скрыл от них правду. Она не заслуживала любви Давида, поскольку была ему неверна.

Девушки, которых похитил Джеремия, чувствовали себя в безопасности, сказала она себе. Точно как я, до того как войти в ту церковь. Вот почему они погибли. Маньяку удалось их убить благодаря их воле к жизни, которая заслоняла от них все плохое, что могло с ними случиться.

За каменным ангелом Сандра разглядела полицейских с собаками, которые обыскивали сад. Все было так, как говорил Камуссо: животные казались растерянными, их сбивали со следа запахи, поднимающиеся от влажной земли. Комиссар пытался выдать это за рутинный поиск, добросовестное стремление испробовать все средства. «Может, объявится еще тело, такое не раз бывало» – вот что он сказал. Но Сандра уже способна была различить, когда коллега пытается навести ее на ложный след. Предосторожность полицейского: он боится совершить промах, который впоследствии обернется против него же.

Тут за ее спиной возник комиссар Камуссо собственной персоной.

– Все в порядке? – спросил он. – Я видел, как вы опрометью выбежали из дома, и…

– Мне нужно было подышать свежим воздухом, – перебила Сандра.

– Обнаружили что-нибудь интересное? Мне бы не хотелось, чтобы вы вернулись к вашему шефу с пустыми руками.

Было очевидно, что коллега говорит все это из чистой вежливости. Но Сандра решила воспользоваться случаем:

– Есть одна вещь. Немного странная. Может быть, вы мне поможете понять…

Комиссар уставился на нее в изумлении:

– Выкладывайте.

Сандра уловила тень беспокойства в его взгляде. Она открыла папку и показала ему профили четырех жертв Джеремии Смита:

– Я заметила, что убийца наносил удар в среднем раз в полтора года. Поскольку, когда вы нашли его, этот срок миновал и вам известно, что он помещал девушек в другое место, не собирался ли он, случайно, приступить к действию? – Она продолжала серьезным тоном: – Как вы наверняка знаете, для серийных убийц временной интервал имеет решающее значение. Если каждый интервал делится на три фазы: инкубация, программирование и действие, я бы сказала, что Джеремия, когда почувствовал себя плохо, находился в разгаре третьей.

Комиссар не проронил ни слова.

Сандра не сдавалась:

– И тогда возникает вопрос, не содержится ли где-нибудь узница, которая ждет от нас помощи.

Эта последняя фраза попала в цель, Камуссо помрачнел.

– Возможно, – с трудом выдавил из себя комиссар.

Сандра догадалась, что не она одна строит такие предположения.

– Исчезла еще какая-то девушка?

Камуссо весь напрягся.

– Вы же знаете, как оно бывает, агент Вега: всегда есть риск, что распространится секретная информация, и это помешает ходу следствия.

– Чего вы боитесь? Давления прессы? Общественного мнения? Начальства?

Комиссар пытался выгадать время. Поняв, что коллега так просто не отступится, наконец признался:

– Студенка, изучающая архитектуру, пропала около месяца тому назад. Вначале были основания считать, что она исчезла по собственной воле.

– Боже мой. – Сандре не верилось, что она попала в самую точку.

– Все как вы говорите: время совпадает. Но доказательств нет, одни подозрения. Только представьте себе, какой поднимется гвалт, если станет известно, что мы не придавали делу должного значения, пока не обнаружился Джеремия Смит.

Сандра не винила коллег. Порой полицейские подвергались давлению и совершали ошибки. Только этих ошибок им никто не прощал. И поделом. Ведь чего ожидают люди: верных решений, твердых оснований для правосудия.

– Мы ее ищем, – вдруг заверил Камуссо.

И не вы одни, подумала Сандра, поняв теперь, какова роль пенитенциариев во всей этой истории.

Тень каменного ангела упала на комиссара.

– Как зовут студентку?

– Лара.

11:26

Озеро Неми, площадью где-то полтора квадратных километра, располагается в Альбанских горах, к югу от Рима.

Бассейн его когда-то представлял собой кратер вулкана. Из века в век передавалась легенда, будто оно хранит в своих глубинах остатки двух гигантских кораблей, роскошно отделанных, которые велел построить император Калигула: самые настоящие плавучие дворцы. Местные рыбаки издавна выуживали из озера разные занятные вещицы. После нескольких попыток только в двадцатом столетии, частично осушив водоем, удалось извлечь корабли, которые все равно сгорели вместе с музеем, где нашли пристанище, во время Второй мировой войны. Вину возложили на немецких солдат, хотя убедительных доказательств никто не представил.

Эти сведения содержались в туристическом буклете: Клементе оставил его в том же почтовом ящике, которым они пользовались, чтобы обмениваться документами. Между страницами было вложено краткое досье на хирурга Альберто Канестрари. Ничего особо значимого, кроме одного сообщения, которое и подвигло Маркуса совершить короткую поездку за город. Он ехал вдоль озера на рейсовом автобусе и размышлял о том, как тесно связаны с огнем эти места.

И вот отголосок прошлых трагедий: клиника, которой владел Канестрари на озере Неми, была подожжена и погибла в огне пожара. Виновных так и не нашли.

Автобус взбирался по узкой панорамной дороге, кашляя и оставляя позади короткий хвост черного дыма. Из окошка Маркус разглядел здание, почерневшее от огня: оттуда по-прежнему открывался неповторимый вид.

Автобус притормозил у площадки, Маркус сошел и продолжил путь пешком. Открыл ворота, рядом с которыми еще виднелась вывеска с названием клиники, хотя и нечитаемым, поскольку все вокруг заросло плющом. Пошел по тропинке через рощу. Деревья, кусты и травы разрослись привольно, нигде не оставив свободного места. Здание состояло из трех этажей плюс подвал: в прошлом, должно быть, это был загородный дом, затем его перестроили, многое привели в порядок.

Здесь находилось маленькое царство Альберто Канестрари, подумал Маркус, глядя на почерневший от копоти остов здания. Здесь человек, считавший себя хорошим, дарил людям жизнь.

Миновав то, что осталось от железной двери, Маркус вошел в вестибюль. Внутри все было таким же призрачным, как и снаружи. Колонны, окружавшие внутренний двор, изъеденные огнем, казались настолько хрупкими, что было трудно представить себе, как они еще умудряются выдерживать тяжесть свода. Пол во многих местах вспучился, сквозь трещины прорастала трава. В потолке зияла дыра, сквозь которую просматривался верхний этаж. Наверх вела, раздваиваясь, лестница с широкими пролетами.

Маркус прошелся по комнатам, начав со второго этажа. Похоже на гостиницу: отдельные номера со всеми удобствами. Судя по тому, что оставалось от отделки, даже довольно роскошные. Клиника Канестрари, похоже, приносила хороший доход. Маркус заглянул в операционные. Там огонь поработал на славу: в этой печи, подпитываемой из кислородных баллонов, расплавилось все. Оставался ковер из хирургических инструментов и других металлических предметов, которые не поддались огню. Первый этаж пребывал в таком же состоянии. Пламя стремительно перемещалось из комнаты в комнату, на стенах можно было до сих пор различить его мимолетные тени.

В момент пожара клиника была пуста. После смерти Канестрари поток пациентов иссяк. В конце концов, их приводили сюда надежда и беззаветная вера в дарования хирурга.

Мысль, пришедшая Маркусу в голову час назад, обрела очертания. Раз кто-то уничтожил клинику после самоубийства медика, значит он боялся, что в здании спрятано что-то компрометирующее. Возможно, по этой самой причине в амбулатории были установлены микрокамеры наблюдения, а двое бесноватых не далее как сегодня утром яростно гнались за ним. Они не походили на обычных бандитов: темные элегантные костюмы скорее указывали на профессионалов. Определенно, их кто-то нанял.

Маркус надеялся, что огонь что-нибудь да пощадил. Он предчувствовал, что это так, иначе расследование пенитенциария, который ему предшествовал, здесь бы и оборвалось.

Если он докопался до истины, значит и я могу.

В подвале Маркус остановился перед комнатой, где, как гласила табличка на двери, складировались больничные отходы. Затем, как он себе это представлял, отходы последовательно отправляли в специальные учреждения для переработки. Маркус вошел в помещение, где стояли контейнеры, частично расплавившиеся от жара. Пол был покрыт мелкими керамическими плитками с синим узором; многие при пожаре раскололись. Другие почернели.

Кроме одной.

Маркус присел на корточки, чтобы получше рассмотреть. Казалось, плитку вынули, протерли и поставили на прежнее место в углу комнаты. Маркус заметил, что она не закреплена, подцепил ее пальцами и без труда поднял.

Плитка скрывала неглубокую полость в углу. Маркус сунул туда руку, пошарил немного и вытащил металлическую коробку сантиметров тридцать в длину.

На ней не было ни висячего замка, ни скважины. Маркус поднял крышку. И не сразу понял, что перед ним, лишь через некоторое время сообразил, что удлиненный белесый предмет, лежащий в шкатулке, – кость.

Вынул ее и осмотрел, держа обеими руками. По форме и размеру определил, что это плечевая кость человека. Ему показалось, будто он всегда это знал, хотя и не мог понять откуда. Но следующее открытие заставило его забыть обо всем.

Судя по степени кальцификации кости, жертва не достигла полового созревания.

Неужели на совести Альберто Канестрари – смерть ребенка? От ужаса у Маркуса на миг остановилось дыхание, задрожали руки. Нет, это невыносимо. Он недостоин того испытания, какое уготовил ему Господь. Маркус хотел было осенить себя крестом, но тут заметил маленькую подробность.

Каким-то острым инструментом на кости было процарапано имя.Астор Гояш.

– Мне очень жаль, но это возьму я.

Он обернулся: прямо на него смотрело дуло пистолета. Оружие держал тот самый толстяк в пиджаке и при галстуке, который пытался напасть на него в амбулатории пару часов назад.

Маркус не предвидел такой встречи. Здесь, за много километров от жилья, в чаще леса, среди развалин, ситуация складывалась не в его пользу. Наверняка он здесь и умрет.

Но он не желал умирать еще раз.

Сцена вдруг показалась ему до боли знакомой. Такой же точно страх он уже испытывал под дулом пистолета. В гостиничном номере в Праге, когда убили Девока. Внезапно, вместе с чувством страха, к Маркусу частично вернулись воспоминания о том, как все происходило.

Он и его учитель не просто стояли и смотрели. Была борьба. Он набросился на третьего человека, наемника-левшу.

И сейчас, протягивая бесноватому плечевую кость, Маркус резко вскочил и кинулся на него. Тот, не ожидая столь быстрой реакции, не успел сгруппироваться. Невольно попятился, споткнулся о контейнер и свалился на пол, выронив пистолет.

Маркус завладел оружием и навис над противником. Сердце гулко билось, кровь пульсировала в висках – он никогда не испытывал ничего подобного. С этим чувством было никак не совладать. С ненавистью. Он приставил дуло к голове толстяка. Сам себя не узнавая, желал только одного – спустить курок. И только крик лежащего помешал ему выстрелить.

– Мы внизу! – завопил бесноватый.

Маркус понял, что наверху напарник, тот же самый, что и с утра. Взглянул на лестницу: в его распоряжении оставалось несколько секунд. Плечевая кость была ближе к лежащему на полу громиле. Нагибаться за ней рискованно, тот попытается вырвать пистолет. А у Маркуса теперь не хватало духу выстрелить. Он бросился бежать.

Беспрепятственно поднялся по лестнице. Направился к запасному выходу. Выбравшись наружу, бросил взгляд на пистолет, который сжимал в кулаке. Отшвырнул его.

Единственный путь отступления – подняться на гребень холма. Маркус стал карабкаться, надеясь, что преследователи запутаются в чаще. В ушах раздавалось только его собственное натужное дыхание. Через какое-то время он заметил, что никто не гонится за ним. Не успел задуматься почему, как пуля срезала ветку в нескольких сантиметрах от его головы.

Он представлял собой отличную мишень.

Маркус вновь бросился бежать, прячась за кустами. Ноги вязли в грязи, скользили, было легко оступиться и скатиться вниз.

До дороги оставалось несколько метров. Маркус пополз, вдавливая ладони во влажную землю. Опять стрельба. Он почти у цели. Схватился за корень, подтянулся и вывалился на асфальтированную дорожку. Так и лежал ничком, надеясь, что из клиники его не видно. Правый бок кровоточил, но пуля лишь скользнула по ребрам, даже не ощущалось жжения. Если он как можно скорее не уберется отсюда, его настигнут.

Ослепительный свет, прямо в глаза. Это солнце отражалось в ветровом стекле машины, которая двигалась к нему. За рулем кто-то знакомый.

Клементе в своей старой «панде». Он притормозил:

– Залезай быстрее.

Маркус забрался в салон:

– Как ты здесь очутился?

– Ты мне рассказал, как на тебя пытались напасть в амбулатории, и я решил поехать за тобой и подстраховать, – отвечал Клементе, давя на газ. – Я заметил у клиники подозрительную машину, собирался позвонить в полицию. – Тут он разглядел кровь на боку у Маркуса.

– Я в порядке, – поспешил тот успокоить товарища.

– Ты уверен?

– Да, – соврал Маркус. Он вовсе не был в порядке, но не из-за пули, которая едва скользнула по телу. В очередной раз ему удалось выжить после встречи со смертью. И он жалел, что снова не потерял память, ибо узнал о себе нечто такое, что ему не нравилось: он тоже способен убивать. Маркус перевел разговор на другую тему: – Я нашел в клинике плечевую кость. Полагаю, она принадлежала ребенку.

Клементе не проронил ни слова, но выглядел потрясенным.

– Мне пришлось удирать, я бросил ее там.

– Не переживай: прежде всего тебе следовало думать о своем спасении.

– На кости было нацарапано имя, – продолжал Маркус. – Астор Гояш. Мы должны выяснить, кто это был.

Клементе пристально взглянул на него:

– Кто это есть, ты хочешь сказать. Он еще жив, и уж конечно, он уже не ребенок.

13:39

Первый урок, который усвоила Сандра Вега: дома никогда не лгут.

Поэтому она решила осмотреть квартиру Лары на улице Коронари. Она также надеялась снова выйти на пенитенциария со шрамом на виске, ибо хотела знать: в самом ли деле эта девушка – пятая жертва Джеремии Смита.

Может, она еще жива, думала Сандра. Но ей не хватало духу представлять себе, где сейчас Лара и что с ней. И Сандра заставила себя совершенно отрешиться от этого.

Она произведет в квартире панорамную съемку.

Жалко, что «рефлекс» не при ней. Опять придется снимать на сотовый. Но тут не столько необходимость, сколько образ мышления.

Я вижу то же самое, что мой фотоаппарат.

Сандра решила было стереть фотографии, снятые в капелле Святого Раймондо из Пеньяфорта, чтобы освободить место в карте памяти. Они не нужны, ведь то место никак не связано с нынешним делом. Но потом передумала: снимки могли послужить напоминанием о дне, когда смерть коснулась ее. Бесценный опыт, который поможет ей избежать очередной ловушки.

За порогом квартиры на улице Коронари воздух был застоявшийся, сырой. Помещение не мешало как следует проветрить. Чтобы войти, ключи не понадобились, полицейские выломали дверь, когда родители девушки заявили о ее исчезновении. Сыщики не обнаружили ничего необычного в том месте, где Лара, согласно официальным протоколам, присутствовала в последний раз, перед тем как кануть в небытие. Так, во всяком случае, утверждали друзья, которые ее сопровождали в вечер исчезновения, об этом свидетельствовала и распечатка телефонных звонков, из которой следовало, что Лара дважды звонила из дома до двадцати трех часов.

Сандра отметила в уме данную подробность: если девушку похитили, это произошло позже, то есть в темноте. Что не согласовывалось с привычкой Джеремии Смита, который всегда действовал среди дня. Ради Лары он изменил свой модус операнди, сказала себе Сандра. Для этого он должен был иметь вескую причину.

Сандра поставила сумку на пол и взяла сотовый. Настроила дисплей и принялась снимать. Буквально следуя инструкции, наговорила свои данные, так, будто при ней имелся диктофон с наушниками. Потом обозначила дату и место, где находилась. Детально описывала все, что видит, попутно это запечатлевая.

– Квартира разделена на два уровня. Внизу – гостиная с кухней. Обстановка недорогая, но достойная. Типичное жилище иногородней студентки. Правда, в этой квартире очень чисто. – Даже слишком чисто, подумала Сандра.

Она сделала несколько снимков общего плана. Повернулась, чтобы поймать в кадр входную дверь, и буквально окаменела, заметив одну подробность.

– Присутствуют два запора. Один из них – дверная цепочка, которую можно снять и наложить только изнутри. Но и она сорвана.

Как могли коллеги не обратить на это внимания? Лара исчезла из запертой квартиры. Бессмыслица.

Сандре не терпелось разгадать тайну, но сделанное открытие могло увлечь ее в сторону. Отметив несообразность, она предпочла следовать выработанному плану.

Второй урок, который усвоила Сандра Вега: дома умирают, как и люди.

Но Лара не умерла, убеждала себя Сандра.

Она сразу же отметила, что, если студентка была похищена во сне, Джеремия взял на себя труд застелить постель, прихватить рюкзак с одеждой и к тому же сотовый телефон. Так нужно, чтобы все подумали, будто девушка ушла сама. Но цепочка на двери это опровергала. Хотя у Джеремии было полно времени, чтобы уничтожить следы своего пребывания. Но как же он вошел и вышел, если дверь была заперта изнутри? Вопрос не давал ей покоя.

Сандра быстро, без остановки, увековечила плюшевого медведя среди подушек, тумбочку с фотографией родителей, письменный стол с незаконченным проектом моста, книги по архитектуре, выстроившиеся на полке.

В комнате царила какая-то аномальная симметрия. Может, это свойственно архитекторам, подумала Сандра. Знаю, ты что-то от меня прячешь: если монстр выбрал тебя, значит был с тобой знаком. Скажи мне, где скрывается след, который приведет к нему. Дай мне понять, что я права, и тогда, клянусь, я переверну весь мир, чтобы найти тебя.

В уме вымаливая какой-нибудь знак от Лары, вслух Сандра продолжала описывать все, что видела. Она не отметила ничего особенного, кроме маниакального порядка. Тогда она просмотрела последние снимки на дисплее телефона, надеясь, что какая-то деталь бросится в глаза.

Под письменным столом стояла корзина для бумаг, полная использованных бумажных салфеток.

Порядок, в котором Лара содержала квартиру, заставлял предполагать, что девушка по характеру педантична. Помешана на этом, вот верное слово. Сестра Сандры такая же. Некоторые вещи выводят ее из себя, – например, изображение сигареты на зажигалке в ее машине должно всегда находиться в вертикальном положении, безделушки на мебели – выстроены в ряд «по росту». Она с таким маниакальным упорством соблюдала правила, что каждый раз казалось, будто речь идет о судьбах человечества. Лара из того же теста, симметрия, которую Сандра отмечала повсюду, – не дело случая. Поэтому то, что девушка не выбросила мусор из переполненной корзины, показалось странным. Сандра положила телефон и нагнулась, чтобы рассмотреть ее содержимое. Среди использованных салфеток и старых черновиков обнаружилась свернутая в комок бумажка. Сандра развернула ее. То был чек из аптеки.

– Пятнадцать девяносто, – прочитала она; товар, однако, не был указан. Судя по дате, покупка была сделана недели за две до исчезновения Лары.

Сандра на время прервала панорамную съемку. Стала рыться в ящиках, искать лекарство, подходящее к чеку. Но ничего подобного нигде не было: вообще никаких медицинских препаратов. Тогда, зажав в руке клочок бумаги, Сандра спустилась вниз и направилась в ванную.

Крохотный закуток, где хранились также швабры и моющие средства. За зеркалом – шкафчик. Сандра открыла его: с одной стороны лекарства, с другой – косметика. Стала вынимать упаковку за упаковкой: проверяла цену, затем ставила на бортик раковины.

Не было ничего по цене пятнадцать евро девяносто центов.

Но Сандра знала: эта подсказка имеет огромную важность. Она занервничала, убыстрила темп, хотя торопиться было некуда. Закончив, уперлась обеими руками в фаянсовые борта, постояла так несколько секунд, стараясь успокоиться. Глубоко вдохнула, но тут же выдохнула – затхлый запах сырости здесь ощущался сильнее, чем в комнатах. Хотя унитаз и был вроде бы чистым, Сандра спустила застоявшуюся воду и повернулась, уже собираясь снова подняться наверх. И тут заметила календарь, висевший на двери с обратной стороны.

Только женщина может понять, зачем другой женщине держать календарь в ванной, сказала себе Сандра.

Сняла его с гвоздика и стала листать в обратном порядке. На всех страницах определенные дни были отмечены красным. Это повторялось каждый месяц, с некоторой регулярностью.

Но в последний месяц определенные дни помечены не были.

– Вот дерьмо! – воскликнула Сандра.

* * *

Она поняла все, с самого начала. Других подтверждений не требовалось. Лара выбросила в корзинку для бумаг чек из аптеки, но вынести мусор духу у нее не хватило. Потому что рядом с чеком и бумажными салфетками там лежало кое-что еще. Что-то очень важное для студентки, с чем ей было трудно расстаться.

Тест на беременность.

Но Джеремия унес его вместе с Ларой, сказала себе Сандра. Станет ли он, наряду с лентой для волос, коралловым браслетом, розовым шарфиком и роликовым коньком, очередным фетишем для монстра?

Сандра расхаживала по гостиной с мобильным телефоном в руках: она уже была готова сообщить комиссару Камуссо о своем открытии; возможно, информация о беременности Лары как-то продвинет расследование. Но задержалась, спрашивая себя, что еще она упустила.

Дверь, запертую изнутри, – вот ответ.

Этот единственный факт сводит на нет теорию, будто кто-то похитил Лару из ее квартиры. Если Сандра сможет найти неопровержимые доказательства того, что Лара не ушла из дома по собственной воле, та, без сомнения, получит статус пятой жертвы Джеремии Смита.

Что я еще упустила?

Третий урок, который она усвоила: у каждого дома свой запах.

Какой запах у этого дома? Запах сырости, сразу ответила Сандра, вспомнив, что́ она ощутила, едва войдя в квартиру. Но если вдуматься, в ванной этот запах сильнее всего. Возможно, дело в водопроводе. Явной протечки вроде нигде нет, хотя запах слишком навязчивый. Она вернулась в крохотную ванную, зажгла свет, огляделась. Проверила краны душа, раковины, снова спустила воду в унитазе. Все вроде бы работало как следует.

Сандра нагнулась: запах шел снизу, от пола. Пригляделась к мозаике плиток у себя под ногами и заметила одну с отбитым краешком. Будто ее приподнимали, подсунув что-то вроде рычага. Сандра огляделась, взяла с полки маникюрные ножнички. Сунула кончики в щель. К великому ее удивлению, поднялся целый участок пола. Сандра откинула его в сторону и заглянула в отверстие.

Под полом находился каменный подземный ход, и люк, ведущий туда, кто-то оставил открытым.

Душок пробивался оттуда. Ступеньки из травертина терялись в глубине. Но доказательств того, что Джеремия прошел здесь, не было. Требовалось их раздобыть. Для этого существовал только один способ.

Сандра собралась с духом и стала спускаться.

Добравшись до конца лестницы, вынула из кармана мобильник, включила дисплей, чтобы сориентироваться. Посветила на одну и другую стенку туннеля; справа вроде бы ощущался сквозняк. Оттуда же доносился гулкий раскатистый шум.

Сандра осторожно двинулась дальше. Было скользко, можно упасть и серьезно покалечиться. И никто меня здесь, внизу, не найдет, твердила она, словно заклятие от дурного глаза, от такого невезения.

Пройдя метров двадцать, она разглядела слабое свечение, а за ним – выход. Прямиком на Тибр. Река разлилась от недавних ливней, мутный поток клокотал, унося с собой всяческие отбросы. Двигаться дальше было нельзя: отверстие закрывала частая металлическая решетка. Слишком сложно для Джеремии, подумала Сандра. Значит, нужно идти в противоположную сторону. По-прежнему при свете дисплея вернулась назад, прошла мимо каменной лестницы, ведущей в ванную Лары, и вскоре обнаружила, что с этой стороны галерея теряется в лабиринте туннелей.

Сандра проверила, есть ли сигнал, и позвонила в квестуру. Через несколько минут ее соединили с комиссаром Камуссо.

– Я в доме студентки. Все так, как мы опасались: Джеремия похитил ее.

– Какие у вас доказательства?

– Я обнаружила подземный ход, которым он воспользовался, чтобы вынести ее без всяких хлопот. Туда можно попасть через люк в ванной комнате.

– На этот раз наш монстр хорошо подготовился, – удовлетворенно проговорил полицейский. Но поскольку Сандра не реагировала, понял, что этим дело не исчерпывается. – Что там еще?

– Лара беременна.

Камуссо молчал. Сандра читала его мысли. Ответственность возрастала: теперь им предстояло спасти две жизни.

– Вы меня слышите, комиссар? Срочно пришлите кого-нибудь.

– Выезжаю, – бросил тот. – Немедленно.

Сандра нажала на отбой, зашагала обратно. Как и прежде, светила дисплеем на липкую грязь. Но, видимо, раньше, погруженная в свои мысли, она не заметила вторую цепочку следов, отпечатавшихся в туннеле.

Кто-то шел вместе с ней по подземному ходу.

Теперь этот человек, кто бы он ни был, скрылся в хитросплетении галерей, лежавших впереди. Сандра заледенела от страха. Ее дыхание вырывалось изо рта паром в холодном воздухе туннеля. Потянулась к пистолету, но тут же поняла, что, если ее преследователь вооружен, она на том месте, где сейчас стоит, представляет собой слишком легкую мишень.

Конечно вооружен. Она в этом уверена, особенно после случая в церкви. Это опять он.

Сандра могла повернуться и бежать к каменной лестнице. Или палить наугад в темноту, используя преимущество неожиданности. Но и то и другое рискованно. Тем временем она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. В нем не было ничего, никаких эмоций. Как и в той записи, где убийца Давида напевалCheek to cheek.

Ей конец.

– Агент Вега, вы там, внизу? – раздался за ее спиной голос.

– Да, я здесь, – пронзительно завопила Сандра. Страх до смешного исказил тон ее голоса.

– Я полицейский, мы патрулировали улицы тут поблизости, нас послал комиссар Камуссо.

– Пожалуйста, заберите меня отсюда. – Сандра невольно заговорила умоляющим тоном.

– Мы уже в ванной, спускаемся.

Тогда-то Сандра и услышала совершенно явственно шаги, удалявшиеся в глубину туннеля.

Человек, чей взгляд из темноты так ее напугал, спасался бегством.

14:03

Они направились в одну из квартир-эстафет, которые находились в распоряжении пенитенциариев и составляли часть многочисленного недвижимого имущества, принадлежавшего Ватикану и рассеянного по всему Риму. Там имелись аптечка и компьютер с выходом в Интернет.

Клементе раздобыл смену одежды и бутерброды, чтобы подкрепиться. А Маркус, голый до пояса, стоял в ванной перед зеркалом и зашивал рану хирургической иглой – еще одно умение, о котором он раньше не подозревал, – и, как всегда, избегал смотреть на свое лицо, сосредоточившись на конкретной задаче.

Тем не менее он заметил, что шрам на виске не единственный и сегодняшняя рана – отнюдь не первая из тех, что пометили его тело.

Были другие знаки. Амнезия не позволяла найти воспоминания внутри себя, но можно поискать их на себе. Следы мелких давнишних повреждений: красная отметина на щиколотке, порез на сгибе локтя. Кто знает, может быть, в детстве он упал с велосипеда или, уже будучи взрослым, самым банальным образом за что-то зацепился дома. Так или иначе, шрамы не помогли ничего припомнить. Как это печально – лишиться прошлого. Но вот ребенок, кость которого он нашел, навсегда лишен будущего. В каком-то смысле они оба мертвы. Только с Маркусом смерть поступила по странной своей прихоти, действуя наоборот, от конца к началу.

Пока они ехали из клиники Канестрари в безопасное место, Клементе ввел его в курс дела по поводу Астора Гояша.

Семидесятилетний болгарский бизнесмен уже лет двадцать проживал в Риме. Сфера его деловой активности была обширна: от строительных работ до проституции. Респектабельным его не назовешь: он вел дела с организованной преступностью, занимался отмыванием грязных денег.

– Какая связь между подобным типом и Альберто Канестрари? – недоумевал Маркус. Выслушав рассказ Клементе, он все пытался найти мало-мальски разумное объяснение.

Друг, который тем временем прижимал к его ране гигроскопическую вату и обрабатывал ее антисептиком, пробовал рассуждать:

– Ты не думаешь, что сначала мы должны понять, кто оставил там эту кость?

– Таинственный пенитенциарий, – заявил Маркус с полной уверенностью. – Занявшись этим делом после исповеди Канестрари, он обнаружил останки мальчика в месте хранения особых отходов. Кто знает, может быть, хирург, мучаясь угрызениями совести, собирался избавиться от улик. К счастью, пенитенциарий спрятал плечевую кость так, чтобы мы смогли ее найти, и выцарапал на ней имя Астора Гояша. Иначе она бы сгорела при пожаре в клинике.

– Попробуем выстроить события в ряд, – предложил Клементе.

– Хорошо… Канестрари убивает ребенка. В убийстве замешан преступник крупного масштаба: Астор Гояш. Но нам пока неизвестно почему.

– Болгарин не доверяет Канестрари: у врача стресс, он в прострации и может повести себя неосторожно. И Гояш начинает за ним присматривать: отсюда камеры слежения в амбулатории.

– Для болгарина самоубийство хирурга стало сигналом тревоги.

– Поэтому его люди сразу же подожгли клинику, в надежде полностью уничтожить возможные доказательства убийства ребенка. Вообще-то, они еще раньше унесли из амбулатории шприц, с помощью которого Канестрари сделал себе смертельную инъекцию: все для того, чтобы дело поскорее закрыли.

– Так оно и есть, – согласился Маркус. – Но остается немаловажное звено: что общего между признанным филантропом и преступником?

Клементе не сказал ничего определенного:

– По правде говоря, я не вижу связи. Ты сам сказал: они принадлежали к разным мирам.

– И все же существует какая-то связующая нить, я в этом уверен.

Клементе заговорил так убедительно, как только мог:

– Послушай, Маркус: время работает против Лары. Наверное, тебе лучше не вникать в эту историю и отдать все силы поискам студентки.

Это предложение показалось Маркусу странным. На короткое время он сделал вид, будто полностью занят своей раной, но в то же время следил через зеркало за выражением лица Клементе.

– Возможно, ты и прав, я как раз сегодня об этом подумал. К счастью, ты вовремя явился в клинику: если бы ты меня не увез, те двое прикончили бы меня.

При этих его словах товарищ потупил взгляд.

– Ты следил за мной, верно?

– О чем ты говоришь? – возмутился было Клементе.

Маркус, не веря, повернулся и посмотрел ему в лицо:

– В чем дело? Что ты скрываешь от меня?

– Ничего.

Клементе насторожился, и Маркус попытался нащупать причину:

– Дон Микеле Фуэнте передает исповедь Альберто Канестрари, который собирается покончить с собой, но по распоряжению епископа опускает имя кающегося. Что вы пытаетесь защитить? Кто там, наверху, желает предать все дело забвению?

Клементе молчал.

– Я так и знал, – сказал Маркус. – Канестрари и Астора Гояша связывали деньги, так ведь?

– Непохоже, чтобы хирург нуждался в деньгах, – возразил Клементе без особой убежденности.

Маркус уловил его смущение.

– Больше всего врач пекся о своем добром имени, – сказал он и добавил: – Он считал себя хорошим человеком.

Клементе понял, что больше не может разыгрывать этот спектакль:

– Больница, которую Канестрари построил в Анголе, поистине грандиозна. Продолжая дело, мы рискуем уничтожить ее.

Маркус кивнул:

– На какие деньги доктор ее построил? На деньги Гояша, верно?

– Мы не знаем.

– Но это вполне вероятно. – Маркус разволновался, впал в бешенство. – Жизнь ребенка в обмен на тысячи жизней.

Клементе ничего не мог возразить, его подопечный уже понял все.

– Выбираем наименьшее зло. Но тогда принимаем и логику, заставившую хирурга принять столь безумное соглашение.

– Эта логика нас не касается. Но жизнь тысяч и тысяч людей – да.

– А ребенок? Его жизнь ничего не значит? – Маркус помолчал, пытаясь совладать с гневом. – Как бы рассудил Бог, от лица которого мы действуем? – Он посмотрел Клементе в глаза. – Кто-то отомстит за одну-единственную жизнь, что и предвидел таинственный пенитенциарий. Мы можем остаться в стороне и наблюдать, как это произойдет, а можем попытаться что-то предпринять. В первом случае мы попросту станем соучастниками убийства.

Клементе знал, что Маркус говорит правду, но колебался. Через какое-то время все-таки заговорил:

– Раз Астор Гояш считает необходимым наблюдать за амбулаторией Канестрари через три года после случившегося, значит он боится, что окажется в чем-то замешан, – заявил он и добавил: – То есть существует доказательство, из-за которого его могут прижать за это убийство.

Маркус улыбнулся: товарищ на его стороне и не собирается его бросать.

– Мы должны выяснить личность убитого ребенка, – быстро проговорил он. – И кажется, я знаю, как это сделать.

* * *

Они прошли в соседнюю комнату, где стоял компьютер. Выйдя в Интернет, Маркус зашел на сайт полиции.

– Где ты собираешься его искать? – спросил Клементе, стоявший у него за спиной.

– Таинственный пенитенциарий предлагает возможность отомстить, значит убитый ребенок точно жил в Риме.

Он открыл страницу, посвященную пропавшим без вести, и нашел список несовершеннолетних. Появились лица детей и подростков. Их количество впечатляло. Очень часто речь шла о детях, которых оспаривали после развода; вскоре выяснялось, что ребенка похитил кто-то из родителей, и имя исчезало из списка. Часто случались и побеги из дома, которые тоже заканчивались через несколько дней воссоединением семьи и хорошей головомойкой. Но некоторые из несовершеннолетних не объявлялись годами, и их имена оставались на этой странице, пока не становилось известно, что приключилось с детьми. Лица улыбались с размытых или очень старых фотографий. Во взглядах – грубо попранная невинность. В некоторых случаях на основе этих снимков полицейские составляли фоторобот, исходя из предположения, каким станет лицо ребенка по прошествии лет. И все-таки надежда на то, что эти дети живы, была очень слабой. Фотография на сайте часто заменяла собой надгробие, являлась единственной памятью о пропавших.

Действуя методом исключения, Маркус и Клементе сосредоточились на несовершеннолетних, пропавших в Риме три года назад. Обнаружили двоих. Мальчика и девочку. Прочитали данные, относящиеся к ним.

Филиппо Рокка исчез среди бела дня по выходе из школы. Товарищи, бывшие рядом, ничего не заметили. Ему было двенадцать лет, он весело улыбался, во рту у него не хватало верхнего резца. Одет в курточку церковной школы, джинсы, оранжевый свитерок с синей футболкой, на ногах – кроссовки. К рюкзачку приколоты значки скаута и эмблема футбольной команды, за которую он болел.

Аличе Мартини, десяти лет, с длинными светлыми косами. Очки с диоптриями в розовой оправе. Она пропала в парке, где гуляла со всей семьей: с папой, мамой и младшим братиком. На ней была белая толстовка с мордочкой кролика Багз Банни, шорты и тенниски. Последним ее видел продавец воздушных шаров: он заметил, как девочка возле туалета разговаривала с мужчиной средних лет. Но он всего лишь бросил на беседующих мимолетный взгляд и не смог предоставить полиции подробного описания.

Маркус нашел еще информацию, бродя по сайтам газет, освещавших исчезновение детей. Родители Аличе и Филиппо выступали с обращениями, участвовали в ток-шоу и давали интервью, чтобы подогреть интерес к одному и другому делу. Но расследования оказались безуспешными.

– Думаешь, тот, кого мы ищем, – из этих двоих? – спросил Клементе.

– Хорошо бы это было так. Время работает против нас. До сих пор пенитенциарий все планировал четко, так чтобы каждый день кто-то находил врага и осуществлял свою месть. Сначала сестра одной из жертв Джеремии Смита заходит к нему в дом, обнаруживает его при смерти и узнает правду. На следующий вечер Раффаэле Альтьери убивает отца, который почти двадцать лет назад заказал кровавую расправу с его матерью. Вчера Пьетро Дзини заколол Федерико Нони, виновного в нескольких нападениях на женщин и затем убившего свою сестру Джорджию, чтобы заставить ее молчать, а затем и девушку, похороненную в парке у Виллы Глори. Ты заметил, что в двух последних случаях послания пенитенциария достигали мстителей с невероятной быстротой? Он оставлял нам всего несколько часов, чтобы обнаружить запущенный механизм и попытаться остановить его. Не думаю, чтобы в этот раз что-то изменилось. Поэтому нам надо поторопиться: сегодня вечером кто-то попытается убить Астора Гояша.

– Не так-то просто будет к нему подобраться. Сам видел, какие у него телохранители, и он никуда не ходит один.

– В любом случае ты мне нужен, Клементе.

– Я? – удивился тот.

– Я не смогу приглядывать за семьями обоих пропавших детей, нам нужно разделиться. Воспользуемся для связи голосовым почтовым ящиком: как только один из нас что-нибудь обнаружит, тут же оставит сообщение.

– Что я должен сделать?

– Найди семью Мартини, а я займусь родителями Филиппо Рокки.

* * *

Этторе и Камилла Рокка жили у моря, в Остии, в одноэтажном особнячке у самого берега. Дом вполне приличный, купленный на сбережения.

Нормальная семья.

Много раз Маркус пытался придать более широкий смысл этому определению. Оно может означать совокупность мелких сиюминутных мечтаний и надежд, которые время скрепляет, превращая в броню против возможных превратностей жизни, а может и подразумевать самое что ни на есть подлинное и неприкрытое стремление к счастью. Некоторые ничего так не желают, как влачить изо дня в день спокойное, без особых передряг, существование, всегда одинаковое. Условие молчаливого договора с судьбой, каждый день заново заключаемого.

Этторе Рокка был торговым представителем и часто разъезжал по делам. Его жена Камилла работала в консультации, где предоставлялась помощь неблагополучным семьям и трудным подросткам. Не щадила себя ради других, хотя сама могла войти в число тех, кто нуждался в помощи.

Супруги решили поселиться на побережье, потому что жизнь в Остии была спокойнее и дешевле. Каждый день они ездили на работу в Рим, но такое неудобство им казалось терпимым.

Проникнув к ним в дом, Маркус впервые почувствовал себя непрошеным гостем. Двери и окна закрывались железными решетками, но Маркус без труда отомкнул главный замок, вошел и запер за собой дверь. Он очутился в кухне, которая также служила гостиной. Преобладающие цвета – белый и синий. Мебели мало, вся в морском, корабельном стиле. Стол напоминал перевернутую лодку, над ним висел рыбацкий фонарь. К стене прикреплен старый штурвал, в который вделаны часы; на полке красуется коллекция раковин.

Песок, нанесенный сквозняками, скрипел под подошвами. Маркус походил вокруг в поисках знаков, которые могли бы привести к пенитенциарию. Прежде всего направился к холодильнику, где заметил записку, придавленную магнитом в форме краба. Записка Этторе Рокки жене.

Увидимся через десять дней. Люблю тебя.

Муж уехал по делам, а может, это ложь во благо. Может, он сейчас готовит убийство Гояша. Это рискованно, и он решил не впутывать жену ради ее безопасности. Неделя на подготовку в каком-нибудь пригородном мотеле. Но Маркус не мог опираться на предположения. Ему были нужны факты, их подтверждавшие. Он продолжил осмотр первой комнаты и, по мере того как продвигался вперед, все больше и больше ощущал: чего-то тут не хватает.

В этом доме не замечалось горя.

Может быть, он по наивности ожидал, что после исчезновения Филиппо в существовании его родителей появится трещина. Рана, рассекающая не плоть, но вещи. Прикоснешься, и покажется кровь. Но от двенадцатилетнего мальчика и здесь не осталось следов. Ни фотографий, ни памятных вещей. Но возможно, горе как раз и крылось в этой пустоте. Маркус не мог его ощутить, поскольку оно касалось только матери и отца. Потом он понял. Разглядывая лицо маленького Филиппо среди прочих детских лиц на сайте полиции, он задавался вопросом, как могли родители пережить пропажу сына. Ведь это не то что смерть. Когда ребенок пропадает без вести, всегда остается сомнение. Неотступное, грызущее изнутри, незаметно подтачивающее. Уносящее часы и дни. Годы и годы проходят без ответа. Маркус подумал, что гораздо лучше раз и навсегда узнать, что твоего сына убили.

Смерть завладевала воспоминаниями, даже самыми прекрасными, и засевала их болью, делая память невыносимой. Смерть хозяйничает в прошлом. Сомнение куда хуже, оно завладевает будущим.

Он вошел в комнату Этторе и Камиллы. На подушках супружеской постели были разложены обе пижамы. Покрывало без единой морщинки, две пары тапочек. Все на своих местах. Как будто можно противопоставить порядок безумству горя, смятению чувств, вызванному трагедией. Приручив окружающее. Заставив каждую вещь играть свою роль в фарсе нормальности, чтобы они повторяли все время утешительную весть: все хорошо, все в порядке.

И вот посреди такой идиллической картинки он наконец нашел Филиппо.

Мальчик улыбался из рамки для фотографий, рядом с родителями. Его не забыли. Но и для него нашлось место: на комоде, под зеркалом. Маркус уже хотел выйти из комнаты, когда зацепил взглядом какой-то предмет и понял, что ошибался.

На тумбочке рядом с кроватью, с той стороны, где спала Камилла, стоял детский монитор.

Присутствие этого предмета можно было объяснить только одним. Он служил для того, чтобы наблюдать, спокойно ли ребенок спит.

Изумленный открытием, Маркус прошел в смежную комнату. Дверь была закрыта. Отворив ее, Маркус обнаружил, что когда-то здесь была комната Филиппо, а теперь рядом с кроваткой мальчика стояла колыбель. Пространство поделилось поровну. Постеры любимой команды, письменный стол, чтобы делать уроки, но также и пеленальный столик, детский стульчик и гора игрушек для грудничка. И каруселька с маленькими пчелками, которые, звеня, вращались по кругу.

Филиппо этого не знал, но у него появился братик или сестричка.

Жизнь – единственное лекарство от горя, сказал себе Маркус. Он понял, как супругам Рокка удалось отвоевать для себя будущее, очистить его от тумана сомнений. И все же он не был убежден до конца. Решится ли эта семья на то, чтобы ради мести поставить под угрозу свою попытку обрести хоть какой-то покой? Если бы им сообщили, что их первенец погиб, какой была бы реакция? Но, может быть, жертва Канестрари – вовсе не Филиппо, одернул себя Маркус.

Он уже хотел покинуть дом, перехватить Камиллу Рокку у консультации, где та трудилась, и проследить за ней до конца дня, когда вдруг услышал рокот мотора. Отодвинув штору, увидел малолитражку, только что припаркованную вблизи дома. В машине сидела сотрудница социальной службы.

Застигнутый врасплох, не имея возможности выйти, он заметался по дому в поисках укрытия. Обнаружил комнату, которую использовали как гладильню и которая также служила кладовкой. Забился в угол за дверью и стал ждать. Услышал, как щелкнул замок. Камилла вошла, закрыла за собой дверь. Звякнули ключи, брошенные на столик. Застучали каблуки. Женщина сняла туфли, сбросила их одну за другой. Маркус наблюдал за ней через щелку в двери. Камилла вошла босиком и внесла бумажные пакеты. Она ездила за покупками и вернулась домой раньше, чем ожидалось. Но ребенка, сына или дочери, при ней не было. Она вошла в гладильню повесить на плечики новое платье. Сделала это, не оборачиваясь. Их разделяла лишь створка двери, тонкий слой древесины. Стоило женщине потянуть за ручку, и она обнаружила бы чужого. Но она не стала закрывать дверь. Направилась в ванную и заперлась там.

Маркус услышал плеск воды: Камилла включила душ. Он выбрался из укрытия, прошел мимо закрытой двери и, вернувшись в гостиную, заметил на столе подарочную упаковку.

Так или иначе, в доме Рокки жизнь началась сначала.

Но эта мысль не приободрила его, а привела в смятение. Его охватила тревога, приступ паники. «Клементе», – прошептал он, поняв, что семья, которую они искали, наверное, досталась товарищу.

Воспользовавшись тем, что Камилла Рокка стоит под душем, он снял трубку с телефона, висевшего на стене в кухне, и набрал номер голосового почтового ящика. Послание от Клементе пришло. Тон был взволнованный.

«Срочно приезжай: отец Аличе Мартини грузит вещи в машину; боюсь, он собирается покинуть город. И еще одно: этот человек вооружен, хотя у него и нет лицензии».

17:14

Сандра ничего не сказала коллегам об опасности, которая подстерегала ее в подземном ходе под домом Лары. И комиссару Камуссо не обмолвилась ни словом. Это не имеет отношения к девушке, решила она. Это касается только меня и Давида.

Кроме того, Сандра уже не боялась. Она поняла, что преследователь имел какую-то далекоидущую цель, а вовсе не стремился убить ее. Во всяком случае, пока. В том туннеле он мог прикончить ее раньше, чем она принялась звонить. Нет, он не просто упустил шанс, он и не собирался стрелять.

Он за ней следил.

Камуссо, однако, заметил: с ней что-то не так. Нашел ее какой-то пришибленной, и Сандра объяснила это тем, что устала и ничего не ела. Тогда щеголеватый комиссар пригласил ее в ресторан «Да Франческо», типичную римскую тратторию на площади Дель Фико. Ранним вечером они сидели за столиком на улице, ели пиццу и наслаждались запахами и звуками квартала. Вокруг простирался Рим: мостовые из каменных плит, шероховатые фасады домов, неуемный плющ, увивающий балконы.

Затем они сразу вернулись в квестуру. Камуссо, как заправский гид, провел ее по прекрасному дворцу, в котором ему выпало счастье работать. Сандра умолчала о том, что она здесь не в первый раз, что уже приходила сюда и, обведя вокруг пальца коллегу, занималась разысканиями в архиве.

Они устроились в кабинете комиссара. Там тоже были высокие, покрытые фресками своды, но обстановка никак не отражала эксцентрические вкусы Камуссо. Строгая, в минималистском стиле, в отличие от комиссара, который сновал по комнате ярким пятном. Пока он вешал свой пурпурный пиджак на спинку стоявшего за письменным столом кресла, Сандра заметила, что запонки у него с бирюзой, и невольно усмехнулась.

– Вы уверены, что Лара ждет ребенка?

В ресторане они уже поднимали эту тему. Камуссо не мог примириться с мыслью, что женщины обладают шестым чувством в отношении некоторых вещей, хотя свою догадку Сандра могла подкрепить отличной доказательной базой.

– Почему вы сомневаетесь?

Камуссо развел руками:

– Мы допросили друзей и коллег из университета: никто не заявил о том, что у девушки имеется жених или просто случайный друг. Анализ телефонных переговоров и электронной почты также не выявил связи подобного рода.

– Не обязательно иметь постоянную связь, чтобы забеременеть, – отмахнулась Сандра, как будто это самая очевидная в мире вещь. Хотя и колебания комиссара она могла понять: непохоже, чтобы такая девушка, как Лара, могла заводить случайные связи. – Тут у меня возник вопрос насчет Джеремии Смита. Кроме этого последнего раза, он выискивал себе жертвы при свете дня, как-то добивался того, что они соглашались принять напиток из его рук. Чем такой тип мог привлечь девушек?

– Вот уже шесть лет я веду дело данного серийного убийцы и до сих пор не могу себе это объяснить. Не знаю, каким приемом пользовался Смит, но он оказался чертовски действенным. – Камуссо качал головою, потупив взгляд. – Каждый раз одно и то же: девушка исчезает, мы бросаем все силы на поиски, зная, что у нас в распоряжении всего месяц. Эти тридцать дней по нашему сценарию работают семья, пресса, общественное мнение. Те же фразы, то же вранье. Потом срок истекает, и мы находим труп. – Он помолчал. – Когда тем вечером я понял, что этот тип, впавший в кому, и есть преступник, я вздохнул с облегчением. Я был счастлив. Знаете, что это означает?

– Нет, не знаю.

– Я радовался тому, что другое человеческое существо умирает. И сказал себе: «Боже мой, что со мной происходит?» Этот человек сделал с нами ужасную вещь. Он сделал нас подобными себе. Ведь только монстры могут радоваться чьей-то смерти. Я пытался убедить себя, что в конце концов его гибель спасет других девушек. Сохранит их жизни. А наши? Кто спасет нас от радости, которую мы испытали?

– И когда вы обнаружили, что он похитил еще одну девушку, это вас утешило? Так, что ли?

– Если Лара еще жива – разумеется, – отвечал Камуссо с горькой улыбкой. – Хотя и это в достаточной мере чудовищно, вам не кажется?

– Думаю, да, – согласилась Сандра. – Как и то, что ее спасение зависит от того, очнется ли Джеремия Смит.

– Возможно, он останется овощем до конца своих дней.

– Что говорят врачи?

– Как ни странно, никак не могут разобраться. Сначала думали, что это инфаркт, но, сделав все возможные анализы, эту версию исключили. Ищут что-то по части неврологии, но до сих пор не могут найти.

– Может быть, имело место воздействие какого-нибудь токсического вещества, яда.

Камуссо был вынужден с этим согласиться:

– Проводится анализ крови, чтобы найти следы подобного препарата.

– Если так, значит в деле замешан кто-то еще. Кто-то, кто пытался его убить.

– Или сделать так, чтобы его убила сестра одной из жертв…

Сандра сопоставила эту информацию с делом Фигаро. Между тем, как убили Федерико Нони, и тем, что сделали с Джеремией Смитом, имелась связь. То и другое похоже на казнь. Того и другого покарали за их преступления. Или за их грехи, добавила Сандра про себя.

– Погодите-ка минутку, я вам кое-что покажу.

Сандра, задумавшись, не сразу поняла, что имеет в виду комиссар.

Камуссо отошел от стола, вынул из сумки ноутбук. Включил его, развернул к Сандре:

– За неделю до исчезновения Лары на факультете архитектуры праздновали вручение дипломов. Отец одного новоиспеченного архитектора заснял все на видеокамеру. – Комиссар включил видео. – Лара запечатлена здесь в последний раз, перед тем как сгинуть в небытии.

Сандра склонилась над экраном. Фильм начался. Зазвучали голоса, смех. Камера охватила всю аудиторию. Приглашенных было человек тридцать, на многих – забавные одежки. Все весело болтали, разбившись на маленькие группы. Кафедру уставили напитками, многие держали в руках бокалы. Имелся и торт, хотя от него уже осталась половина. Оператор сновал среди гостей, просил сказать что-нибудь перед камерой. Кто-то поздравлял выпускников, кто-то пытался острить. Видеокамера остановилась на парне, который разразился саркастическим монологом о том, как тяжко учиться в университете. Друзья, окружившие его, хохотали. За его спиной на заднем плане виднелась девушка, похоже чуждая празднику. Она стояла, прислонившись к скамье, скрестив руки и устремив взгляд в пустоту. Общее веселье никак ее не затрагивало.

– Вот она, – указал комиссар, хотя это и было лишним.

Сандра внимательно вгляделась. Девушка стояла раскачиваясь, закусив губу, явно переживая какое-то горе.

– Правда, странно? Это мне напоминает снимки жертв преступления, которые публикуются в СМИ. Людей всегда снимают во время какого-то события, которое никак не связано с тем, что случилось потом. На свадьбе, на экскурсии, на дне рождения. Может быть, им даже и не нравились эти снимки. Определенно, позируя перед камерой или фотоаппаратом, они и не думали, что эти фотографии, эти кадры появятся в газетах и в телепрограммах.

Мертвецы, которые улыбаются со старых фотографий: Сандра хорошо знала это ощущение, возникающее при виде неуместной радости.

– Может быть, этим людям за всю их жизнь и в голову не приходило, что они когда-нибудь прославятся. Но вот они погибают, и публика узнает о них все. Забавно, правда?

Пока Камуссо предавался размышлениям, Сандра заметила, что выражение лица Лары чуть-чуть изменилось. Инстинкт фотографа-криминалиста ее не подвел.

– Вернитесь назад, пожалуйста.

Взглянув на нее, комиссар подчинился, не требуя объяснений.

– Теперь замедлите темп. – Сандра заняла позицию, ожидая повторения чуда.

Губы Лары шевельнулись.

– Она что-то сказала, – удивился Камуссо.

– Да, сказала, – кивнула Сандра.

– Но что?

– Дайте посмотреть еще раз.

Комиссар раз за разом прокручивал кадры, а Сандра силилась различить каждый звук.

– Она говорит: «Ублюдок».

Камуссо уставился на нее, ошеломленный:

– Вы уверены?

Сандра повернулась к нему:

– Думаю, да.

– И кого это она так честит?

– Наверняка мужчину. Смотрим дальше и пытаемся понять, кто он.

Комиссар снова запустил фильм. Оператор снимал как попало, не давая времени вглядеться в лица гостей. Но вот камера пошла вправо. Сложилось впечатление, будто она следует за взглядом Лары. Взгляд ее не был устремлен в пустоту, как казалось сначала: девушка на кого-то смотрела.

– Вы можете на минуту остановить фильм? – попросила она комиссара, показывая на экран.

Камуссо нажал клавишу:

– В чем дело?

Сандра отметила мужчину лет сорока, он улыбался, окруженный группой студенток. Голубая рубашка, узел галстука ослаблен. Развязный вид, каштановые волосы, светлые глаза: привлекательный тип. Рука его лежала на плече одной из студенток.

– Это он – ублюдок? – спросил комиссар.

– Вид у него такой.

– Вы, значит, думаете, что это и есть отец ребенка?

Сандра взглянула на Камуссо:

– Некоторые вещи нельзя определить по видеофильму.

Комиссар понял, что допустил промах, и попытался обратить все в шутку:

– Я думал, ваше женское чутье вам что-нибудь подскажет.

– Вряд ли. – Сандра изобразила огорчение. – Но возможно, будет небесполезным перекинуться с ним парой слов.

– Погодите, я вам сейчас скажу, кто это. – Камуссо обошел вокруг стола, взял папку, стал листать ее. – Мы переписали всех, кто присутствовал на празднике, так, на всякий случай.

Сандру изумила дотошность римских коллег.

Проглядев список, комиссар объявил:

– Кристиан Лорьери, ассистент по истории искусств.

– Вы его допросили?

– У него не было контактов с Ларой, мы не имели никаких законных оснований для допроса, да и для следствия не видели необходимости. – Камуссо догадался, о чем думает Сандра. – Даже если он – отец ребенка, которого носит Лара, и сам знает об этом, сомневаюсь, чтобы он готов был поведать об этом нам: Лорьери женат.

Сандра призадумалась.

– Иногда реакцию можно спровоцировать, – проговорила она лукаво.

Это заинтриговало Камуссо.

– Что вы собираетесь делать?

– Сначала нужно распечатать фотографии.

* * *

По коридорам факультета архитектуры носились толпы студентов. Сандру всегда занимал вопрос, почему молодые люди и девушки, поступив в университет, приобретают сходство между собой в зависимости от избранной специальности. Будто существовал некий генетический код, определявший их принадлежность к группе и проявлявший в них всех сходные черты. Например, поступившие на юридический факультет понятия не имели о дисциплине, но ими владел дух соревнования. Студенты-медики были суровы и не понимали шуток. Студенты философского факультета погружались в меланхолию и носили одежду, слишком для них просторную. Зато архитекторы, все с растрепанными волосами, витали в облаках.

Сандра осведомилась на вахте, где кабинет Кристиана Лорьери, и теперь высматривала его имя на табличках, прикрепленных возле дверей. В квестуре она распечатала фотографии, сохраненные в мобильном телефоне. Там были снимки, сделанные на вилле Джеремии Смита, но также и копии фотографий с «лейки» Давида, которые Сандра, к счастью, скопировала в ванной служебной квартиры Интерпола. Хранился там и весь материал, который она засняла в квартире Лары, а главное – снимки из капеллы Святого Раймондо из Пеньяфорта. Подумать только: Сандра собиралась их стереть, полагая, что эти изображения больше не нужны. Но теперь они могли принести пользу.

Дверь в кабинет ассистента по истории искусств оказалась открытой. Сидя в кресле и водрузив ноги на стол, Лорьери читал журнал. Красивый мужчина, точно такой, каким предстал в видеофильме. Классический случай: раскованный сорокалетний обольститель, от которого студентки без ума. Всю его сущность ярче всего выражали кеды All Star на ногах. Обувь символизировала вполне мирный революционный порыв.

Сандра постучала с коварной улыбкой.

Ассистент поднял глаза от журнала:

– Экзамен перенесен на следующую неделю.

Сандра вошла без приглашения, к чему располагала царящая в комнате непринужденная атмосфера.

– Я пришла сюда не для того, чтобы меня опрашивали.

– Если вам нужна консультация, приходите по нечетным дням.

– И я не студентка, – уточнила Сандра, вынимая удостоверение. – Сандра Вега, полиция.

Лорьери вроде бы не удивился и не привстал, чтобы подать ей руку. Только из вежливости снял ноги со стола.

– В таких случаях, кажется, говорят: «Чем могу быть полезен, агент?» – Он улыбнулся, явно стараясь завоевать ее благосклонность.

Сандру бесило его обаяние. Искусствовед напоминал ей Шалбера: бедняга-ассистент даже вообразить себе не мог, в каком невыгодном свете выставляло его это сходство.

– Я провожу расследование, мне требуется консультация по истории искусства. Меня направили к вам.

Кристиан Лорьери, изумленный, выложил локти на стол:

– Ничего себе! И о чем речь? Может быть, я что-то читал в газетах?

– Тайна следствия, – подмигнула Сандра.

– Понимаю, – кивнул Лорьери. – Я в вашем распоряжении. – Он снова улыбнулся.

Еще раз осклабится, я ему ткну пистолет в физиономию, подумала Сандра.

– Взгляните на фотографии и скажите, не знакомы ли вам эти места? – Сандра протянула ему снимки капеллы Святого Раймондо из Пеньяфорта. – Мы нашли их в кармане подозреваемого и не можем понять, где они были сделаны.

Лорьери надел очки с диоптриями и принялся рассматривать снимки. Вынимал по одному из стопки, подносил к глазам:

– Здесь надгробия, значит это определенно капелла. Вполне вероятно, что она составляет часть какой-то церкви.

Сандра наблюдала за ним, ожидая его реакции в нужный момент.

– Я вижу разные стили, трудно определить, где это. – Он просмотрел уже больше десятка снимков, когда ему попалась первая фотография, сделанная в квартире Лары. – А эта никак не относится к… – Он осекся. При виде второй и третьей улыбка исчезла. – Чего вы от меня хотите? – проговорил он, не осмеливаясь поднять на Сандру глаза.

– Ведь вы бывали в этом доме, правда?

Лорьери положил на стол стопку фотографий и скрестил руки, готовый защищаться:

– Всего один раз. Может, два.

– Сойдемся на трех, этого довольно. Согласны? – вызывающе осведомилась Сандра.

Лорьери кивнул.

– Вы были там в тот вечер, когда Лара исчезла?

– Нет, в тот вечер – нет, – уверял Лорьери изо всех сил. – Я от нее отделался недели за две до этого.

– Отделался? – в ужасе повторила Сандра.

– Я хотел сказать, что… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать: у меня семья.

– Вы мне об этом напоминаете или себе самому?

Ассистент вскочил, подошел к окну с опущенными жалюзи. Одной рукой он нервно потирал лоб, другую держал на талии.

– Я, когда узнал, что она пропала, хотел пойти в полицию. Но потом подумал о том, какие вопросы мне станут задавать, вспомнил о жене, о ректоре, об университете: ведь все, что было тайным, выплывет наружу. Крест на моей карьере, трагедия для семьи. Я полагал, что это каприз, что Лара таким образом пытается привлечь мое внимание, а в конечном итоге благополучно вернется домой.

– Вам не приходило в голову, что, отказавшись сотрудничать с нами, вы поступили необдуманно?

Лорьери отвернулся.

– Конечно приходило, – согласился он.

– Прошел почти месяц, а вы так ничего и не сказали. – Сандра отчетливо проговаривала каждое слово, этим выражая свое отвращение.

Ассистенту приходилось тяжко.

– Я предлагал ей помощь.

– Чтобы сделать аборт?

Лорьери понял, что влип:

– Что я мог предпринять? Это было приключение, не более, чего я от Лары и не скрывал. Мы никуда не ходили вместе, не говорили по телефону, я даже не знал ее номера.

– То, что вы скрывали свою связь, а девушка при этом исчезла, делает вас подозреваемым в убийстве.

– Убийстве? Это еще почему? – Он был вне себя. – Вы нашли тело?

– Это не обязательно: у вас есть мотив. Иногда этого достаточно, чтобы возбудить дело.

– Черт, я никого не убивал. – Казалось, он вот-вот заплачет.

Как ни странно, Сандра его пожалела. В прошлые времена она применила бы закон хорошего полицейского: никогда никому не верить. Но теперь понимала, что ассистент говорит правду: Лару похитил Джеремия Смит, уж слишком хорошо было подготовлено ее исчезновение из квартиры. Если бы Лорьери хотел ее убить, ему было бы достаточно завлечь девушку в какое-нибудь уединенное место, Лара пошла бы за ним куда угодно. И даже если бы он прикончил ее в припадке бешенства, может быть, у нее дома, во время ссоры, такое убийство оставило бы следы.

Смерть проявляется в деталях, напомнила она себе. И пока ничто не заставляет думать, будто Лара умерла.

– Теперь успокойтесь, присядьте, пожалуйста.

Лорьери поднял на Сандру влажно блестящие, покрасневшие глаза.

– Ладно, успокоюсь. – Он сел, шмыгая носом.

У Сандры была веская причина сочувствовать струсившему ходоку налево. И я такая же. Я тоже изменила, твердила она себе. На память опять пришел зеленый, как ящерица, галстук.

Но делиться воспоминаниями с Лорьери ей не хотелось.

Вместо этого она сказала:

– Лара не хотела поставить вас перед свершившимся фактом. Она сообщила о своей беременности, чтобы дать вам шанс. Если она жива и вернется, выслушайте ее.

Искусствовед не мог выдавить из себя ни слова. Сандра же поспешно собрала со стола фотографии: ей хотелось уйти как можно скорее. Стала заталкивать их в сумку и нечаянно уронила. Снимки разлетелись по полу, и ассистент наклонился, помогая их собирать.

– Позвольте, я помогу.

– Не беспокойтесь, я сама. – Сандра заторопилась. И тут заметила, что в пачку затесался снимок священника с шрамом на виске.

– Пенитенциарий.

Сандра повернулась к Лорьери, сомневаясь, хорошо ли она расслышала.

– Вам знаком этот человек? – спросила она, показывая на снимок.

– По правде говоря, нет… Я имел в виду вот это. – Искусствовед поднял снимок и показал ей. – Святой Раймондо из Пеньяфорта. Вы хотели что-то узнать о капелле или то был только предлог?

Сандра взглянула на снимок: алтарный образ, запечатлевший доминиканского монаха.

– Расскажите, прошу вас.

– Ну, рассказывать особо нечего: картина написана в семнадцатом веке, находится в базилике Святой Марии над Минервой.

– Нет, на самом деле меня интересует святой.

Лорьери встал, направился к книжному шкафу. Оглядел корешки и точным движением снял с полки один из томов. Полистал его, показал Сандре репродукцию картины, потом прочел подпись:«Paenitentiaria Apostolica– ведомство Святого престола, которое издавна занималось грехами, и брат Раймондо был одним из самых значительных его сотрудников. В XIII веке ему было поручено составить текст, в котором разбирались бы проблемы совести, чтобы облегчить работу исповедников, и он написалSumma de Casibus Paenitentiae.[19]Тем самым вводились единообразные критерии оценки, и каждой вине соответствовало определенное покаяние».

Сандра пожалела, что не озаботилась раньше навести справки о капелле. Тот, кто подсунул под дверь гостиничного номера листок с изображением святого и с подписьюФред, не просто хотел устроить ей ловушку.

Само место имело значение.

Хотя мысль о том, чтобы вернуться туда, где ее чуть не застрелили, не вызывала у Сандры особого восторга, следовало это значение разъяснить.

18:22

Талант Клементе заключался в том, чтобы находить информацию. За последние дни Маркус не раз имел случай оценить эту его способность. Маркус никогда не спрашивал товарища, как он это делает. Наверное, обращается к архиву, но вряд ли этот источник – единственный. Над ними всеми сплетены, должно быть, тайные сети, где сведения собираются или перехватываются. На протяжении истории Церковь всегда бывала способна внедряться в светские учреждения и организованные группы, которые могли представлять для нее угрозу. Определенный способ самозащиты.

Как часто повторял Клементе, мирный Ватикан всегда начеку.

Но на этот раз друг превзошел самого себя. Они встретились в бинго-зале, из окон которого можно было наблюдать за входом в многоквартирный дом, где обитала семья Мартини. Заведение ломилось от игроков, и каждый был занят только собственной партией.

– Отец Аличе загрузил в машину два огромных чемодана. – Клементе указал на «фиат-мультипла», припаркованный на противоположной стороне улицы. – Был крайне возбужден. Взял недельный отпуск и снял со счета значительную сумму.

– Думаешь, собирается пуститься в бега?

– Уж точно ведет себя подозрительно, ты не находишь?

– А пистолет? Откуда ты знаешь, что у него есть пистолет?

– В прошлом году он стрелял в мужчину, который пытался приставать к детям на игровой площадке. Не убил его только потому, что вовремя вмешалась полиция. Он сбежал, никто из тех, кто присутствовал при стрельбе, не пожелал давать против него свидетельские показания, и его не смогли обвинить, потому что при обыске у него дома пистолет не нашли. Излишне говорить, что у него нет права на ношение оружия, а значит, оно приобретено нелегально.

Его звали Бруно Мартини. Маркус вспомнил, что его дочь исчезла как раз из парка, с площадки для игр.

– Мститель. – Маркус покачал головой. – Черт, только этого нам не хватало.

– После того что случилось, жена оставила его, забрав другого ребенка, сына. Он так и не смирился с исчезновением Аличе. Уже три года собственными силами проводит расследование, часто вступая в конфликт с силами правопорядка. Днем работает водителем автобуса, ночами ищет дочь. Обходит места, посещаемые педофилами, тайные бордели, уверен, что рано или поздно ее найдет.

– Думаю, он прежде всего надеется найти ответ, который принесет ему немного мира. – Маркус невольно сопоставлял положение в этой семье с тем, какое сложилось у супругов Рокка. Родители Филиппо не поддались под напором тьмы, не распахнули перед нею дверь, не позволили ей заполнить всю их жизнь. Не стали отвечать злом на зло. – Бруно Мартини пойдет на смерть.

Клементе с ним согласился. Астор Гояш практически недосягаем. Его телохранители откроют огонь прежде, чем нападающий сделает хоть один выстрел. То, что он сможет сразу после покушения пуститься в бега, – чистой воды иллюзия.

Пока они ждали, когда Мартини выйдет из дома, Клементе сообщил Маркусу другие новости дня:

– Полиция начала искать Лару.

Маркус не поверил:

– С каких пор?

– Они связали ее исчезновение с делом Джеремии Смита. В этом заслуга сотрудницы полиции из Милана, которая участвует в этом деле.

Поняв, что речь идет о женщине, с которой он заключил договор, Маркус промолчал. Но эта новость его приободрила.

– И еще одно: врачи исключают, что у Джеремии был инфаркт. Предполагают отравление и проводят токсикологические анализы. Так что ты был прав.

– Я даже знаю, чем он был отравлен, – добавил Маркус. – Сукцинилхолином. Этот яд парализует мышцы, его воздействие может походить на сердечный приступ. Кроме того, он не оставляет следов в крови. – Его лицо расплылось в довольной улыбке. – Думаю, мой таинственный коллега-пенитенциарий был вдохновлен самоубийством хирурга Канестрари.

Клементе восхитился: его ученик с блеском выдерживал все испытания.

– Ты уже решил, что будешь делать, когда вся эта история закончится?

Ему бы понравилось делать что-то для других, жить в постоянном общении с людьми, как тот священник из «Каритас». Но он сказал только:

– Пока я стараюсь об этом не думать.

Хотел добавить что-то еще, но товарищ прикоснулся к его руке, показывая на противоположную сторону улицы:

– Он выходит.

Они выглянули в окно и увидели, как Бруно Мартини направляется к своему автомобилю.

Клементе передал Маркусу ключи от «панды» и пожелал удачи.

* * *

Время близилось к ужину, улицы пустели, и «фиат-мультипла» двигался с достаточной скоростью. Маркусу без труда удавалось сохранять дистанцию, так чтобы Мартини не заметил слежки.

Мартини держал путь за пределы Рима. Маркус заключил это, читая дорожные указатели. Но сперва Мартини сделал остановку у банкомата. Маркусу это показалось странным, ведь Клементе сказал, что Мартини сегодня уже снимал деньги со счета. Вот он снова сел в машину, тронулся с места. Но минут через десять остановился опять, на этот раз чтобы выпить кофе в баре, где было полно завсегдатаев, смотревших матч. Бруно Мартини вроде бы ни с кем здесь не был знаком, ни с кем не поздоровался, и никто, кажется, его не узнал. Выпив кофе, он расплатился и поехал дальше. Направился к участку с ограниченным движением: на табло светилась надпись «Проезд запрещен», но, нарываясь на солидный штраф, Мартини двинулся туда, попав под видеокамеру, которая зафиксировала его номерные знаки. Маркусу ничего не оставалось, как следовать за ним. Теперь Мартини вырулил на объездную дорогу, которая вела к северным предместьям Рима. У въезда на платную автостраду заплатил за талон. Через несколько минут остановился в третий раз, на бензоколонке. Дожидаясь на площадке неподалеку, Маркус наблюдал в зеркальце заднего вида, как он спокойно наполнил бензобак у одной из колонок и расплатился кредитной картой. И снова пустился в путь с той же самой умеренной скоростью.

«Куда же он едет?» – спрашивал себя Маркус. Он переставал понимать, что происходит. Что-то ускользало от него.

Мартини взял направление на Флоренцию, но, проехав с десяток километров, снова остановился на станции техобслуживания. На этот раз Маркус решил выйти из машины и последовать за ним. Припарковался, вошел в автогриль. Бруно Мартини купил пачку сигарет и заказал очередную чашку кофе. Маркус делал вид, будто листает журналы, а сам из-за стеллажа наблюдал, как Бруно пьет кофе у стойки. Допив, он как-то странно махнул рукой, Маркус сперва не понял зачем.

Потом Мартини заглянул прямо в объектив камеры слежения, установленной над кассой, и несколько секунд не двигался с места.

«Нарочно попал в кадр», – подумал Маркус.

Потом Мартини оставил чашечку и пошел по лестнице, ведущей к туалетам, которые располагались на нижнем этаже. Маркус отправился следом. Открыв тугую дверь и убедившись, что больше никого нет, он настиг Бруно возле умывальника. Сам расположился чуть поодаль и тоже открыл кран. Мартини рассеянно взглянул на его отражение в зеркале.

– Вам нужно алиби, синьор Мартини?

Вопрос прозвучал неожиданно.

– Вы что-то имеете против меня?

– Банкомат, бензоколонка, станция техобслуживания: везде поставлены камеры слежения. Среди болельщиков, собравшихся в баре посмотреть матч, кто-нибудь обязательно вас вспомнит. Хитро придумано – заработать штраф. Да и заехать на автостраду: счетчики регистрируют время въезда и выезда. Вы нарочно оставляете след, все ваши передвижения регистрируются. Но куда вы едете на самом деле?

Мартини надвинулся на него с угрожающим видом. В глазах читалось бешенство: кому понравится, что его разоблачили.

– Чего вы от меня хотите?

Маркус бестрепетно встретил его взгляд:

– Я только хочу вам помочь.

Мартини чуть не ударил его, но удержался. Вспыльчивый характер угадывался во всем: мощные кулаки сжимались, плечи напряглись, словно у льва, готового броситься на добычу.

– Вы сыщик?

Маркус ничего не отвечал: пусть верит, что он из полиции.

– Альберто Канестрари, Астор Гояш. Вам знакомы эти имена?

Никакой реакции. Мартини не колебался, он был растерян.

– Так знакомы или нет?

– Что ты за хрен такой, можно узнать?

– Ты попросту удираешь, правда? Мы с тобой одного поля ягоды: ты тоже пытаешься кому-то помочь. Кому?

Бруно Мартини отступил на шаг, будто получив удар в лицо:

– Я не могу.

– Ты должен сказать мне, иначе все без толку. Справедливость не восторжествует. Мститель погибнет сегодня вечером. – Маркус подошел ближе, снова задал вопрос: – Кто это?

Мартини прислонился к раковине, поднес руку ко лбу:

– Она пришла ко мне вчера, сказала, что ее пропавший сын на самом деле погиб и что она знает, как добраться до убийцы.

– Камилла Рокка. – Этого Маркус не ожидал.

Мартини кивнул:

– То, что случилось в наших семьях три года назад, сплотило нас. Исчезнув, Аличе и Филиппо как-то даже породнились. Мы с Камиллой познакомились в комиссариате, и с тех пор нас связывает общее горе. Камилла сблизилась со мной, когда жена меня бросила. Только она меня понимает. Поэтому я не мог ей отказать, когда она попросила пистолет.

Маркус не верил своим ушам. Семья, сумевшая пережить горе, новорожденное дитя как залог счастливого будущего. Все – иллюзия. Теперь он мог разгадать план Камиллы. Она ничего не сказала мужу, воспользовавшись тем, что его нет в городе. Сознательно держала его в неведении: если что-нибудь случится, кто-то должен остаться в живых, чтобы позаботиться о ребенке. Вот почему в этот вечер ребенка с ней не было.

– Камилла знала, что у тебя есть пистолет, приобретенный нелегально. Ты дал ей оружие, а потом попытался устроить себе алиби, на случай если что-то пойдет не так и полиция свяжет пистолет с тобой, поскольку ты уже применял оружие, когда вбил себе в голову, что должен мстить. – Маркус знал, что попал в самую точку, теперь Мартини не отвертится, ему придется выложить все начистоту. – Камилла сказала тебе, что собирается делать?

– Несколько дней назад ей позвонили. Незнакомый голос сказал: чтобы найти человека, по приказу которого убили ее сына Филиппо, ей достаточно будет сегодня вечером зайти в номер одной гостиницы. Заказчика зовут Астор Гояш.

– Что за номер, в какой гостинице?

Мартини по-прежнему смотрел в пол:

– Я подумал, что сделал бы сам на ее месте. Никто не гарантирует, что это правда, а не шутка дурного толка. Но когда сомневаешься, веришь во что угодно. Это молчание невыносимо. Ты хочешь одного: чтобы оно прекратилось. Никто больше не слышит его, но для тебя это пытка, ты теряешь голову.

– Выстрелы не прекратят молчания… Прошу тебя, скажи, где сейчас Камилла Рокка.

– Отель «Экседра», номер триста три.

20:00

На несколько градусов похолодало, из-за разницы температур по сравнению с утром на город опустилась тончайшая дымка, которую фонари подкрашивали оранжевым светом. Казалось, будто где-то впереди пожар; вот-вот, ожидала Сандра, вокруг запляшут языки огня.

На площади с обелиском и слоном прихожане после мессы задерживались поболтать. Сандра пробилась сквозь толпу и вошла в Святую Марию над Минервой. В отличие от прошлого раза, церковь не была пуста. Туристы, а может, даже и верующие бродили по базилике. Присутствие людей успокоило Сандру. Она тотчас же направилась в капеллу Святого Раймондо из Пеньяфорта. Ей хотелось понять.

Оказавшись перед бедным алтарем, она снова увидела изображение святого. По его правую руку – фрескаИисус Судия между двумя ангелами, под которой теснятся вотивные фигурки из воска и зажженные свечи. Кто знает, какие молитвы поддерживали их пламя, в каких грехах каялись те, кто зажигал свечи. На этот раз Сандра поняла, что за символы ее окружали. Это место являло собой средоточие правосудия.

Судилище душ, подумала Сандра.

Капелла, простая по сравнению с другими, украшавшими базилику, хранила строгость, приличествующую такому месту. Картина изображала самый настоящий судебный процесс: Христос представлял собой единственного Судию, с ангелами-легатами по обеим сторонам, а святой Раймондо, пенитенциарий, излагал перед ними дело.

Сандра невольно улыбнулась. Она убедилась, что с самого начала ее привели сюда не случайно. Не будучи экспертом по баллистике, она еще раз хладнокровно воспроизвела в памяти перестрелку, случившуюся прошлым утром. Эхо от выстрелов так разносилось по церкви, что было невозможно понять, где именно стоял стрелок. Но после случившегося в туннеле под домом Лары Сандра сомневалась в том, что кто-то на самом деле хочет убить ее. Там, под землей, стрелок имел прекрасную возможность, но не воспользовался ею. Какой-то внутренний голос со всей определенностью говорил Сандре, что это один и тот же человек.

Тот, кто завлек ее в базилику, хотел выяснить, что ей известно. Ведь Давид открыл что-то относительно этого места. Нашел информацию, кому-то очень нужную, и этот кто-то желал завладеть ею любой ценой. Этот человек сначала сыграл на ее чувствах, воспользовавшись тем, что ее жизнь якобы находится под угрозой, и одновременно похваляясь дружбой с ее мужем. Потом он предал ее, сделал наживкой для пенитенциария. Поэтому и спустился за ней в туннель. Сандра обернулась и увидела его в толпе прихожан.

Шалбер наблюдал за ней, держась на расстоянии. У него больше не было причин скрываться.

Она схватилась за кобуру, скрытую под флисовой курткой, давая ему понять, что готова к любому повороту событий. Шалбер протянул руки перед собой и медленно двинулся ей навстречу, без каких-либо враждебных намерений.

– Чего ты хочешь?

– Думаю, ты уже все поняла.

– Чего ты хочешь? – повторила Сандра с металлом в голосе.

Шалбер взглядом показал на Христа Судию:

– Оправдаться.

– Это ты в меня стрелял.

– Я подсунул открытку со святым под дверь гостиничного номера и завлек тебя сюда, потому что хотел заполучить фотографии Давида. Но когда ты позвонила мне на сотовый, понял: нужно что-то предпринять, иначе ничего не выйдет. Я действовал наобум.

– Что обнаружил мой муж относительно этого места?

– Ничего.

– Итак, ты притворился, будто спас мне жизнь, завоевал мое доверие, навешал на уши лапши насчет того, как близко ты знал моего мужа. – Ты спал со мной, ты заставил меня поверить в искренность твоих чувств, хотела она добавить, но удержалась. – И все ради того, чтобы завладеть фотографией священника со шрамом на виске.

– Да, я играл роль, но и ты тоже. Я понял, что ты врешь, что ты показала мне не все фотографии, я ведь всегда чувствую ложь, помнишь? Ты заключила какой-то договор со священником, да? Ты надеешься, что он поможет тебе докопаться до истины в деле убийства Давида.

Сандра рассвирепела:

– Поэтому ты следил за мной: чтобы добраться до него.

– Я следил за тобой и затем, чтобы тебя защитить.

– Перестань. – Сандра говорила резким тоном, лицо ее выражало не только обиду, но и отвращение. – Не хочу больше слушать вранье.

– И все-таки кое-что ты выслушаешь. – Шалбер тоже не собирался ее щадить. – Твоего мужа убил пенитенциарий.

Сандра была потрясена, но не хотела это показывать:

– Теперь тебе ничто не мешает это утверждать. Думаешь, я тебе поверю?

– Ты не задавалась вопросом, почему Ватикан в какой-то момент решил распустить орден пенитенциариев? Что-то крайне серьезное подвигло папу на то, чтобы принять такое решение, ты не находишь? Что-то, до сих пор хранящееся под спудом. Что-то вроде… побочного эффекта их деятельности.

Сандра молчала, ожидая продолжения.

– АрхивPaenitentiaria Apostolica– место, где с незапамятных пор зло изучалось, разбиралось на части, анализировалось. Но существует правило, согласно которому каждый пенитенциарий имеет доступ только к одной части документации. Это не только для поддержания секретности, но и потому, что никто не может вынести знания зла в таком количестве. – Убедившись, что Сандра слушает его со всем вниманием, Шалбер продолжал: – Пенитенциарии тешили себя иллюзией, будто, собрав возможно более полную казуистику всех грехов, они смогут осмыслить проявления зла в истории человечества. Но как ни старались священники его классифицировать, подгонять под определенные категории, зло находило способ ускользать от какой бы то ни было схемы, его никак нельзя было предугадать. Всегда находилисьаномалии, мелкие несовершенства, за которые, однако, можно было зацепиться. Так пенитенциарии из простых исследователей и архивистов превратились в следователей, принимая непосредственное участие в отправлении правосудия. Самый великий урок, преподанный архивом, урок, для этих священников драгоценный, заключается в том, чтозло, единожды порожденное, порождает другое зло.Порой оно заражает безудержно, всех без разбора. Но вот о чем не подумали пенитенциарии: они сами, будучи людьми, могут быть вовлечены в этот процесс.

– Ты хочешь сказать, что со временем зло совратило их с пути истинного?

Шалбер кивнул.

– Нельзя жить в тесном контакте с такой темной силой и не испытывать ее влияния. Если каждому пенитенциарию был прегражден доступ к большей части архива, на то была причина, которая, однако, забылась с течением веков. – Шалбер заговорил более сердечным тоном: – Подумай, Сандра: ведь ты служишь в полиции. Удается ли тебе удерживать за пределами твоей жизни все то, что ты видишь на местах преступлений, то, что ты снимаешь на свой фотоаппарат? Или частица той боли, того страдания, того зла следует за тобой и проникает в твой дом?

Сандра вспомнила зеленый, как ящерица, галстук Давида. И осознала, что Шалбер, наверное, прав.

– Сколько коллег на твоих глазах сломались по этой причине? Сколько их перешло на другую сторону баррикады? Агентов с безупречным послужным списком вдруг подкупает наркоторговец. Полицейские, которым ты доверила бы свою жизнь, забыв, какую роль они должны играть, зверски избивают подозреваемого, якобы понуждая его заговорить. Злоупотребление властью, коррупция: люди, которые сдались, поняли, что сделать ничего нельзя. Как ни пытались они выпрямлять кривду, зло всегда побеждало.

– Это – исключения.

– Знаю, я сам сыскарь. Но ведь это может случиться и случается.

– Случается и с пенитенциариями?

– Отец Девок не мог примириться с этой мыслью. Он продолжал вербовать священников. Был убежден, что сможет контролировать ситуацию, но заплатил жизнью за свою наивность.

– Поэтому ты не знаешь точно, кто убил Давида. Это мог быть и священник со шрамом на виске.

– Я мог бы сказать тебе – да, но, если честно, просто не знаю.

Сандра пристально вгляделась в него, пытаясь понять, насколько искренни его слова. Потом склонила голову, заулыбалась:

– Ну и дура, чуть было не повелась опять.

– Ты не веришь мне?

Сандра взглянула на него с ненавистью:

– Насколько я понимаю, ты и сам мог убить моего мужа. – Последние слова она произнесла с напором, подчеркивая разницу между ним и Давидом, хотя и не придавала особого значения ночи, которую они провели вместе.

– Как мне убедить тебя в обратном? Хочешь, помогу тебе найти убийцу?

– Хватит с меня обещаний. И потом, есть более простой способ.

– Хорошо, какой?

– Ты пойдешь со мной к комиссару, которому я доверяю, по имени Камуссо. Мы все ему расскажем, пусть предоставит нам помощь.

Шалбер остался невозмутимым, но какое-то время молча размышлял.

– Конечно, почему нет? Пойдем прямо сейчас?

– Зачем медлить? Но ты пойдешь впереди, пока мы не выберемся отсюда.

– Если тебя это успокоит. – И он пошел по нефу.

Базилика закрывалась, и прихожане разом устремились к главному выходу. Сандра следовала метрах в двух позади интерполовца. Тот время от времени оборачивался, искал ее взглядом. Шел не спеша, чтобы она поспевала. Вскоре его поглотила небольшая толпа, скопившаяся перед дверями. Но Сандра пока могла его разглядеть. Шалбер еще раз обернулся, махнул рукой, показывая, что ничего не может поделать. Сандра тоже попала в людской водоворот. Она видела, как впереди маячит голова Шалбера. Потом кто-то упал. Поднялся крик негодования: упавшего, видимо, толкнули. Сандра поняла, что случилось, стала пробиваться к выходу. Затылок Шалбера больше не мелькал впереди. Отчаянно работая локтями, она выскочила на церковный двор. Огляделась.

Шалбер исчез.

20:34

Достаточно оказалось одного телефонного звонка, чтобы заставить Камиллу Рокку действовать. Без каких-либо доводов и доказательств.

Ей наконец сообщили имя, Астор Гояш, и этого хватило.

Отель «Экседра» стоял на площади, которая когда-то так и называлась, площадь Экседра, «полукруглая», ибо повторяла контуры обширных терм Диоклетиана, чьими руинами и до сих пор можно полюбоваться неподалеку. С пятидесятых годов она стала называться площадью Республики. Но римляне никогда не любили перемен и даже по прошествии лет называли площадь по-прежнему.

Отель класса люкс был расположен перед роскошным фонтаном Наяд с левой стороны площади. С автострады, где он подловил Мартини, Маркус доехал до места за полчаса, в надежде перехватить Камиллу и не дать ей совершить непоправимое.

Маркус все еще не знал, что его ожидает. Ему так и не удалось выяснить, отчего умер маленький Филиппо. На этот раз истину, к которой подталкивал пенитенциарий, было не так-то просто найти. «Ты не хуже его. Ты – такой же, как он», – твердил Клементе. Но это неправда. Он никогда не задавался вопросом, где может скрываться теперь его предшественник. Но был уверен, что тот за ним наблюдает, с безопасного расстояния оценивает каждый его поступок. Он объявится, сказал себе Маркус. В конце концов они наверняка встретятся. И тогда все станет ясно.

Маркус прошел в отель, миновав привратника в цилиндре и ливрее. Отблески хрустальных люстр отражались в драгоценном мраморе, обстановка поражала роскошью. Он подошел к стойке под видом обычного клиента и спросил, как найти Камиллу.

С того места, где он стоял, Маркус видел толпу молодежи в вечерних платьях и костюмах. Он затаился. Пока он раздумывал, что делать дальше, к стойке приблизился рассыльный, держа в руках пакет, перевязанный большим красным бантом:

– Это для Астора Гояша.

Консьерж показал в глубину зала:

– День рождения празднуют на террасе.

Маркус наконец понял, как в доме Камиллы Рокки оказался подарочный пакет и зачем она купила новое платье: все это было нужно для того, чтобы попасть в «Экседру», не бросаясь в глаза.

Он увидел, как рассыльный вместе с другими приглашенными встает в очередь к лифту, доставлявшему гостей прямо на крышу. За посадкой наблюдали двое бесноватых, от которых он спасался после визита в кабинет хирурга Канестрари, а потом и в клинике.

Этим вечером Астор Гояш наверняка находится здесь. И все же при такой сильной охране приблизиться к нему невозможно. Но таинственный пенитенциарий предоставил Камилле шанс.

Маркус должен был добраться до номера 303 раньше, чем женщина.

Двери отеля распахнулись, и в холл вошла сплоченная группа телохранителей – они окружали невысокого мужчину лет под семьдесят: волосы с проседью, лицо загорелое, изборожденное морщинами, ледяные глаза.

Астор Гояш.

Маркус в страхе огляделся, ему казалось, что с минуты на минуту откуда ни возьмись появится Камилла. Но этого не случилось. Гояша проводили к другому лифту. Когда дверцы закрылись, Маркус понял, что времени терять нельзя. Еще немного, и его присутствие обнаружат камеры видеонаблюдения; тогда сотрудники охранной службы отеля ненавязчиво подойдут к нему, чтобы осведомиться, что он тут делает. Он обратился к консьержу и справился относительно номера, который заказал незадолго до того по сотовому Бруно Мартини. У него спросили документы, и Маркус показал фальшивый дипломатический паспорт с гербом Ватикана, которым Клементе снабдил его в самом начале обучения.

– Синьора Камилла Рокка уже прибыла?

Консьерж пристально вгляделся в него, решая, стоит ли делиться с ним информацией. Маркус выдержал его взгляд, и консьерж наконец признал, что синьора заняла свой номер час тому назад. Маркусу этого хватило. Он поблагодарил консьержа, и тот вручил ему электронный ключ; его номер располагался на втором этаже. Он направился к другим лифтам, возле которых не дежурили люди Гояша. Но, войдя в кабину, нажал кнопку третьего этажа.

Двери открылись: перед ним простирался длинный коридор. Он огляделся, охранников нигде не было видно. Это сразу показалось странным. Сориентировался по номерам на дверях и направился к комнате 303. Завернул за угол, прошел с десяток метров и очутился перед нужной дверью. Никто не охранял ее, это тоже показалось аномалией. Может, охранники внутри, вместе с Гояшем. На электронном замке горело табло «Не беспокоить». Маркус, не зная, что предпринять, постучал. Секунд через двадцать женский голос спросил, кто там.

– Охранная служба отеля. Прошу прощения за беспокойство, но в вашем номере сработали датчики дыма.

Щелкнул замок, дверь отворилась. К своему великому удивлению, Маркус увидел перед собой светловолосую девчурку лет четырнадцати, не больше. Полуголая, обернутая в простыню, с затуманенным наркотиками взглядом.

– Я выкурила сигарету, не думала, что это так страшно, – начала она оправдываться.

– Страшного ничего нет, но я должен проверить. – Не дожидаясь приглашения, Маркус отодвинул ее от двери и вошел.

Это был номер люкс. Сначала – гостиная с темным паркетом на полу. Телевизор с гигантским плазменным экраном, передвижной бар. В углу громоздились коробки с подарками. Маркус огляделся, – похоже, кроме девушки, тут никого не было.

– Синьор Гояш здесь?

– Он в ванной, если хотите, я его позову.

Маркус, будто не слыша, направился в соседнюю комнату.

Девушка побежала за ним, возмущенная, позабыв закрыть дверь:

– Эй, куда это вы?

Огромная неприбранная постель. На столике – зеркало с дорожками кокаина и свернутая банкнота. Телевизор был включен на полную громкость, на экране мелькали музыкальные клипы.

– Уходите сейчас же, – разозлилась девчонка.

Маркус прикрыл ей рот рукою и схватил так, чтобы она поняла – возмущаться бесполезно. Девушка вроде бы затихла, явно перепуганная. Маркус подошел к двери ванной и показал на нее. Девушка закивала. Гояш был там, внутри. Из-за орущего телевизора он не мог слышать, что происходит за дверью.

– У него есть оружие?

Девчонка замотала головой. Маркус понял, что именно из-за этой несовершеннолетней старый делец-болгарин отделался от своей свиты. Подарочек на день рождения в виде секса и коки перед большими торжествами.

Он уже хотел выпроводить девчонку, но тут обернулся и увидел на пороге номера Камиллу Рокку. У ее ног лежала разорванная подарочная упаковка. В руках был пистолет. В глазах – темное пламя ненависти.

Маркус инстинктивно протянул руку, будто пытаясь ее остановить. Девчонка испустила вопль, который затерялся среди оглушительных аккордов рока. Маркус отпихнул ее, и малолетка, насмерть перепуганная, забилась в постель.

Камилла глубоко дышала, собираясь с духом:

– Астор Гояш?

Очевидно, она ожидала встретиться с семидесятилетним стариком.

Маркус, стараясь сохранять спокойствие, пытался привести ее в разум:

– Мне известна твоя история, но таким образом ты ничего не решишь.

Женщина заметила, что из-под двери ванной пробивается свет.

– Кто там внутри? – Она наставила на дверь пистолет.

Маркус знал, что, как только дверь откроется, женщина выстрелит.

– Послушай меня. Подумай о другом твоем малыше. Как его зовут? – Он пытался выгадать время, отвлечь ее, зародить в ней нерешимость, хотя бы колебания. Но Камилла не отвечала, не сводила глаз с двери. Маркус попробовал еще раз: – Подумай о муже. Не можешь же и ты их бросить.

На глаза Камиллы навернулись первые слезы.

– Филиппо был такой ласковый.

Маркус решил не щадить ее:

– Как ты думаешь, что случится, когда ты спустишь курок? Как, по-твоему, ты будешь после этого себя чувствовать? Я тебе скажу: ничего не изменится, все останется так же, как сейчас. Ты не почувствуешь никакого облегчения. Станет только еще труднее. И чего ты добьешься?

– Нет другого способа восстановить справедливость.

Маркус знал, что женщина права. Не было никаких доказательств, ничто не связывало Астора Гояша и Альберто Канестрари с Филиппо. Единственную улику – кость, которую Маркус нашел в клинике, забрали люди болгарина.

– Справедливости не бывает, – изрек он твердо, но с состраданием, в котором таилась толика отрешенности, ибо священник понимал, что не сможет помешать свершиться худшему. – Месть – не единственное, что остается тебе.

Он узнавал этот взгляд: так же глядел Раффаэле Альтьери перед тем, как застрелить отца, которого всегда подозревал. Та же решимость владела Пьетро Дзини, когда он казнил Федерико Нони вместо того, чтобы выдать его полиции. Так что и в этот раз все бесполезно, дверь ванной откроется, и Камилла выстрелит.

Они увидели, как опускается дверная ручка. Свет в ванной погас, дверь распахнулась. Девчонка на постели завизжала. Цель появилась в дверном проеме. Человек в белоснежном халате взглянул на дуло пистолета с каким-то недоумением, и его ледяной взгляд мгновенно растаял. Но то не был семидесятилетний старик.

Это был мальчик пятнадцати лет.

Все были одинаково смущены и растеряны. Маркус глядел на Камиллу, а та глаз не сводила с парня.

– Где Астор Гояш?

Мальчишка пропищал что-то неразборчивое.

– Где Астор Гояш? – Камилла направила на него пистолет.

Мальчишка отвечал:

– Это я.

– Нет, это не ты, – отмахнулась женщина, словно не желая верить очевидному.

– Ну, тогда… может, мой дед… Наверху празднуют мой день рождения, он сейчас там.

Камилла осознала свою ошибку и покачнулась. Маркус воспользовался этим, быстро подошел к ней, положил руку на пистолет и медленно пригнул его к полу. Угасший взгляд женщины тоже потупился.

– Пойдем отсюда, – сказал Маркус. – Здесь больше нечего делать. Не хочешь же ты убить мальчика только потому, что его дед по какой-то неясной причине замешан в гибели твоего сына? Это уже не месть, а ненужная жестокость. И я знаю, что ты на такое не способна.

Камилла задумалась. Она уже почти послушалась, но вдруг замерла. Она что-то заметила.

Маркус проследил за ее взглядом и увидел, что она опять пристально смотрит на мальчика. Глаз не сводит с того места, где расходится ворот халата, открывая грудь. Она подошла ближе, а парень попятился, уперся спиной в стену. Камилла бережно развела в стороны махровую ткань, обнажая длинный шрам вдоль грудины.

* * *

Маркус вздрогнул, надолго затаил дыхание. Боже мой, что они натворили.

Три года назад внук Астора Гояша был ровесником Филиппо Рокки. Альберто Канестрари был хирургом. Он убил по заказу, чтобы заполучить сердце.

Но Камилла не могла знать этой правды, сказал себе Маркус. И все-таки что-то – наитие, материнский инстинкт, шестое чувство – подвигло ее на этот жест. Хотя женщина, казалось, не понимала до конца, зачем она это делает.

Она положила руку на грудь мальчика. Тот не сдвинулся с места. Стоял и слушал мерное биение чужого сердца. Звук, происходящий из другого тела, из другой жизни.

Камилла и мальчик глядели друг на друга. Может быть, в глубине его глаз эта мать искала какой-то отблеск, какую-то память о своем сыне? Или ждала откровения, была готова поверить, что и Филиппо каким-то образом мог видеть ее в эту минуту?

Этого Маркус не знал, но зато понимал, что единственная улика, связывающая старого Астора Гояша со смертью ребенка, скрыта в груди его внука. Достаточно было бы провести биопсию и сравнить ДНК пересаженного сердца с ДНК родителей Филиппо, чтобы осудить старика. Но Маркус не был уверен, что такое правосудие утешит несчастную мать в ее горе. Нет, боль еще усилится, станет невыносимой; поэтому он решил молчать. Нужно только увести Камиллу из этой комнаты, у нее есть еще ребенок, следует подумать о нем.

Он набрался смелости, чтобы прервать контакт между ней и юным Гояшем. Обнял ее за плечи, повлек к двери.

Камилла медленно отняла ладонь от груди мальчика, словно приласкав на прощание.

Потом вместе с Маркусом направилась к двери. Они шли по коридору к лифту. Неожиданно Камилла повернулась к своему спасителю и уставилась на него так, будто видит впервые:

– Я тебя знаю. Ты священник, правда?

Маркус, изумленный, не знал, что сказать. Только кивнул, ожидая дальнейшего.

– Он мне говорил о тебе, – продолжала женщина.

Маркус понял, что речь идет о таинственном пенитенциарии, и затаил дыхание.

– Неделю назад он мне звонил по телефону и предупредил, что я тебя встречу здесь. – Откинув голову, Камилла смотрела на него со странным выражением: казалось, женщина за него боится. – Он попросил сказать тебе, что вы встретитесь там, где все началось.Но на этот раз ты должен будешь искать самого дьявола.

22:07

На 52-й автобус Сандра села на кольце, на площади Сан-Сильвестро, и вышла на улице Паизьелло. Оттуда на 911-м доехала до площади Эуклиде. Села на поезд, идущий из Витербо в Рим, последний участок пути он проходил под землей, соединяя северные районы города с центром. Конечная остановка: площадь Фламинио, железнодорожный вокзал. Там она спустилась в метро, на линию А, до «Ананьины». На станции «Фурио-Камилло» поднялась наверх и взяла такси.

Каждая пересадка занимала несколько секунд, а маршрут был выбран наобум, чтобы отделаться от возможной слежки.

Сандра не доверяла Шалберу. Агент Интерпола с чрезвычайной прозорливостью предвидел все ее шаги. Хотя ему и удалось ускользнуть на выходе из Святой Марии над Минервой, Сандра была уверена, что он притаился где-то неподалеку и снова готов таскаться за ней по пятам. Но уловок, к которым она прибегла, по идее, должно хватить, чтобы Шалбер потерял след. Ведь этим вечером ей нужно было сделать еще одно дело перед тем, как вернуться в гостиницу.

Навестить нового знакомого.

Она вышла из такси у главного входа в огромную клинику. Дальше пошла пешком, глядя на указатели. Наконец добралась до здания, где располагался корпус осложненной хирургии.

Всем, однако, кто работал в больнице Джемелли, он был известен какпредел.

Сандра прошла через раздвижную дверь в зал ожидания, где стояли четыре ряда пластмассовых стульев, скрепленных между собой, таких же синих, как стены. Синими были и батареи центрального отопления, и халаты врачей и медсестер, и даже кулер. Непонятно, зачем было добиваться такого цветового единообразия.

Вторая дверь была под защитой. Чтобы пробраться в сердце корпуса – отделение интенсивной терапии, нужно было приложить к электронному замку соответствующий чип. Кроме того, возле двери стоял на посту полицейский. Пост скорее формальный: не стоит все-таки забывать, что в отделении лежит опасный субъект, хотя и лишенный уже возможности кому-либо навредить. Сандра показала коллеге удостоверение, и медсестра стала готовить ее к визиту. Заставила надеть бахилы, стерильный халат, убрать волосы под шапочку. Потом приложила чип к замку и впустила ее.

Длинный коридор, уходящий вдаль, напомнил Сандре аквариум. Вроде того, в Генуе, куда они с Давидом ходили пару раз. Сандра обожала рыб, могла часами как зачарованная наблюдать за ними. Сейчас перед ней предстал ряд стеклянных стен, за которыми, правда, виднелись не бассейны, а палаты реанимации. Свет был притушен, всюду царила странная тишина. Если вслушаться, можно было обнаружить, что она состоит из звуков. Приглушенных, еле слышных, как дыхание, ритмичных, постоянных, как подспудное биение сердца.

Сонное царство.

Сандра прошла по линолеуму мимо клетушки, где две медсестры сидели в полумраке перед пультом управления: на их лица ложились отблески от мониторов, отслеживавших показатели жизненно важных функций у пациентов, которые наблюдались в отделении. За ними молодой доктор что-то писал за столом из нержавейки.

Две медсестры и врач: персонал, необходимый для ночного дежурства. Сандра представилась, спросила дорогу, ей показали, куда идти.

И она двинулась вперед, между бассейнами для людей-рыб, которые, лежа неподвижно в своих постелях, все-таки плавали в этом море тишины.

Сандра направлялась к последнему отсеку. Подойдя ближе, заметила, что кто-то смотрит на нее изнутри. Девушка, миниатюрная, в белом халате, скорее всего сверстница Сандры. Дверь открылась. В палате было шесть коек, но только одна занята. Там лежал Джеремия Смит. Он был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, его грудь поднималась и опускалась с равными интервалами. Он выглядел куда старше своих пятидесяти лет.

Только теперь девушка обернулась. Заглянув ей в лицо, Сандра испытала ощущение дежавю. Через секунду она уже вспомнила, где видела эту девушку, и содрогнулась. У изголовья монстра сидел призрак одной из его жертв.

– Тереза, – проговорила Сандра.

Девушка улыбнулась:

– Я Моника, мы близнецы.

Девушка, сидящая перед Сандрой, была не только сестрой одной из несчастных, убитых Джеремией, но и врачом, который спас ему жизнь, приехав по вызову на машине скорой помощи.

– Меня зовут Сандра Вега, я из полиции. – Она протянула руку в знак приветствия.

Девушка ответила на рукопожатие:

– Ты здесь впервые?

– Что, заметно?

– Ты так на него смотришь.

Сандра еще раз взглянула на Джеремию Смита:

– И как я на него смотрю?

– Сама не знаю. Так, наверное, смотрят на золотую рыбку в аквариуме.

Сандра улыбнулась, покачала головой.

– Я сказала что-то не то?

– Нет, все нормально. Не беспокойся.

– Зато я прихожу сюда каждый вечер. Перед ночной сменой и после дневной. Провожу здесь пятнадцать минут, потом ухожу. Сама не знаю, зачем это делаю. Мне так хочется, и все тут.

Мужество Моники восхищало Сандру.

– Почему ты его спасла?

– Почему вы все спрашиваете одно и то же? – Девушка, однако, вовсе не казалась рассерженной. – Правильнее было бы спросить: почему я не оставила его умирать? Это разные вещи, ты не находишь?

Об этом Сандра не задумывалась.

– Если ты спросишь, хочу ли я его убить сейчас, я отвечу, что охотно сделала бы это, если бы не боялась последствий. Но нет смысла в том, чтобы отказать ему в помощи и оставить умирать. Так, как умирает, угасая естественным образом, любой нормальный человек, достигший конца своей жизни. Он не такой, как другие. Он этого не заслужил. Моя сестра не так закончила жизнь.

Сандра невольно задумалась. Она искала убийцу Давида, мысленно повторяя, что делает это исключительно для того, чтобы восстановить истину и чтобы гибель мужа обрела хоть какой-то смысл. Чтобы справедливость восторжествовала. Но как бы она повела себя на месте Моники?

Девушка тем временем продолжала:

– Нет, моя самая безжалостная месть заключается в том, что я его вижу на этой койке. Ни суда, ни присяжных. Ни законов, ни крючкотворства. Ни психиатрического освидетельствования, ни смягчающих обстоятельств. Подлинное возмездие – знать, что он так и останется заключенным в собственном неподвижном теле. Из этой тюрьмы ему уж точно не выйти. А я смогу навещать его каждый вечер, смотреть ему в лицо и говорить себе, что правосудие свершилось. – Она повернулась к Сандре. – Кто из потерявших любимое существо по чьей-то злой воле может похвастаться таким подарком судьбы?

– Да, правда.

– Я лично делала ему массаж сердца, упиралась руками в грудь, в эту самую татуировку…Убей меня. – Моника едва преодолела отвращение. – Моя одежда пропиталась запахом его испражнений, его мочи; я испачкала пальцы в его слюне. – Она помолчала. – При моей работе насмотришься всякого. Болезнь уравнивает всех. Правда в том, что мы, врачи, никого не спасаем. Каждый спасается сам. Выбирает верный путь в жизни, лучшую стезю. Для всех наступает момент, когда тело исторгает из себя экскременты и мочу. Печально, если только в этот момент человек понимает, кто он есть.

Столь мудрые слова ошеломили Сандру. Ведь девушка – ее сверстница и такая хрупкая на вид. Она бы слушала еще и еще.

Моника посмотрела на часы:

– Извини, что заболтала тебя. Я, пожалуй, пойду, скоро моя смена.

– Было приятно с тобой познакомиться. Сегодня вечером ты меня многому научила.

Девушка улыбнулась:

– Оплеухи тоже помогают расти, как говорит мой отец.

Сандра смотрела, как она удаляется по безлюдному коридору. Снова пришла в голову одна навязчивая мысль. Сандра раз за разом пыталась ее отогнать. Она была уверена в том, что Шалбер убил ее мужа. А она с Шалбером спала. Но ей были просто необходимы эти ласки. Давид бы понял.

* * *

Она подошла к двери в реанимационную палату. Взяла из контейнера маску, надела ее. И переступила порог крохотного ада с одной-единственной проклятой душой внутри. Двигаясь к постели Джеремии Смита, считала шаги. Шесть. Нет, семь. Вгляделась пристально. Золотая рыбка на расстоянии вытянутой руки. Лежит с закрытыми глазами, в коконе холодного безразличия. Уже не в состоянии вызывать никаких чувств. Ни страха, ни сострадания.

Рядом с постелью стояло креслице. Сандра присела. Поставила локти на колени, сплела пальцы, склонилась к больному. Уметь бы читать в его сердце, понять бы, что заставило его совершить столько зла. Вообще говоря, именно в этом – ремесло пенитенциариев. Исследовать души людей, искать глубинные причины каждого поступка. Она же, фотограф-криминалист, наблюдает внешние знаки, раны, которые зло наносит миру.

Сандре пришла на память темная фотография с пленки, которую она извлекла из «лейки».

Вот мой предел, сказала она себе. Без изображения, безвозвратно утраченного, может быть из-за ошибки при съемке, она не в состоянии идти дальше по пути, указанному Давидом.

Кто знает, что там было, на этой фотографии.

Внешняя сторона вещей доставляла ей знание о мире, но также и служила преградой. Сандра поняла, как хорошо было бы хоть один разок заглянуть внутрь себя. Потом все извлечь наружу и попытаться найти путь к прощению. Возможно, исповедь принесла бы облегчение. Поэтому она вдруг заговорила с Джеремией Смитом:

– Хочу рассказать тебе историю о галстуке, зеленом, как ящерица. – Она не знала, почему начала с этого, слова вырвались сами. – Все случилось за несколько недель до того, как кто-то убил моего мужа. Давид вернулся из рабочей поездки. В тот вечер все было так, как всегда, когда мы встречались после долгой разлуки. Мы устраивали праздник для нас двоих, оставив весь мир за стенами дома, чувствуя себя так, будто мы единственные принадлежим к человеческому роду. Понимаешь ли ты, что я имею в виду, испытывал ли ты сам что-нибудь подобное? – Сандра с усмешкой покачала головой. – Разумеется, нет. Тем не менее в тот вечер, впервые с тех пор, как мы познакомились, мне пришлось притворяться в любви. Давид задал мне обычный вопрос, простая рутина: «Ну как ты, все хорошо?» Этот вопрос мы задавали друг другу тысячу раз на дню и вовсе не ждали услышать в ответ какие-то откровения. Но когда в тот раз я ответила, что все хорошо, это была не просто расхожая фраза, это была ложь… Несколько дней назад я ходила в больницу делать аборт. – Сандра с трудом сдерживала слезы. – У нас были все условия, чтобы стать фантастически прекрасными родителями: мы любили друг друга, мы друг другу доверяли. Но он был репортером, он вечно разъезжал по миру и фотографировал войны, революции и побоища. Я – эксперт-криминалист, работаю в полиции. Ты не можешь произвести на свет сына, если твоя работа заставляет тебя рисковать жизнью, как это было с Давидом. И не можешь себе это позволить, если тебе приходится ежедневно видеть то, что видела я на местах преступлений. Слишком много насилия, слишком много страха, это для ребенка нехорошо. – Сандра говорила убежденно, в словах ее не ощущалось раскаяния. – Вот мой грех. Я буду нести его в себе, пока живу. Но не могу простить себе, что не предоставила Давиду право голоса. Воспользовалась его отсутствием и все решила сама. – На губах Сандры мелькнула грустная улыбка. – Вернувшись домой после аборта, я нашла в ванной тест на беременность, который прошла накануне сама, не обращаясь к врачу. Мой ребенок – или что там из меня извлекли, не знаю, что оно представляет собой на едва ли месячном сроке, – остался в больнице. Я чувствовала, как он умирает внутри меня, а потом оставила его там. Это ужасно, ты не находишь? Так или иначе, я подумала, что это создание заслуживает хотя бы похорон. Я взяла коробку и положила туда тест, а также какие-то вещи, принадлежащие маме и папе. В том числе единственный галстук Давида. Зеленый, как ящерица. Потом из Милана поехала на машине в Телларо, городок в Лигурии, где мы проводили отпуск. И бросила все это в море. – Сандра перевела дыхание. – Я никому никогда об этом не говорила. И то, что я сейчас рассказываю тебе мою историю, ужасно нелепо. Но самое главное впереди. Ведь я была уверена, что все последствия того, что я совершила, падут на меня. Но я, о том не ведая, причинила непоправимый вред, разрушила все, что можно. Потом я это поняла, но было слишком поздно. Вместе с любовью, которую я могла бы подарить моему ребенку, я выбросила в море и любовь к Давиду. – Сандра смахнула слезу. – Тут ничем не поможешь: я целовала его, ласкала, занималась с ним любовью и ничего не чувствовала. Норка, которую ребенок начал рыть во мне, чтобы выжить, обернулась пустотой. Я снова полюбила моего мужа только после того, как он погиб.

Сандра скрестила руки на груди, понурилась, опустила плечи. И, застыв в такой неудобной позе, разрыдалась. Слезы текли рекой, неудержимо, но это приносило облегчение. Ей было никак не остановиться. Это длилось несколько минут, потом, сморкаясь, приводя себя в порядок, Сандра посмеялась над собой. Она выбилась из сил. Но, удивительное дело, стала чувствовать себя лучше. Еще пять минут, сказала она себе. Пять минут, не больше. Мерное «бип-бип» кардиографа, подсоединенного к грудной клетке Джеремии Смита, ритм дыхательного аппарата, который поддерживал в нем жизнь, заворожили ее, заставили расслабиться. Сандра на минутку закрыла глаза и незаметно уснула. Во сне увидела Давида. Его улыбку. Растрепанные волосы. Добрый взгляд. Гримасу, которую он корчил каждый раз, когда заставал ее немного печальной или задумчивой: склонял голову набок и выпячивал нижнюю губу. Давид обнял ее, привлек к себе и поцеловал крепко-крепко, как он один умел это делать. «Все в порядке, Джинджер». Ей стало так легко, так спокойно. Потом муж помахал рукой и удалился, отбивая чечетку и напевая их песенку,Cheek to cheek. Казалось, то был голос Давида, и Сандра во сне не могла догадаться, что на самом деле он принадлежал другому человеку. И все происходило наяву.

В палате кто-то напевал.

22:17

Увидев воочию, как Камилла Рокка совершенно непредсказуемым жестом положила руку на грудь мальчика, который унаследовал сердце ее сына, Маркус впервые догадался, что в его существование вмешиваются какие-то невидимые милосердные силы. Мы так мало значим в безбрежной вселенной, что, на первый взгляд, и не заслуживаем Бога, который бы интересовался нами, так он твердил себе раньше. Но теперь начинал думать по-иному.

Встретимся там, где все началось.

Теперь он узнает своего противника. Теперь он получит свою награду: спасение Лары.

А началось все на вилле Джеремии Смита.

Маркус остановил «панду» перед центральными воротами. Полицейской патрульной машины там уже не было, и эксперты-криминалисты тоже удалились какое-то время назад. Место выглядело унылым и печальным; такой вид оно имело и до того, как раскрылись все его тайны. Маркус направился к дому. С кромешной тьмой боролась одна только полная луна.

Деревья на главной аллее слегка качались под свежим ночным ветерком. Листва шелестела, будто кто-то издевательски хихикал, и эти смешки сопровождали Маркуса, а потом стихли за его спиной. Статуи, украшавшие запущенный сад, пристально глядели на него пустыми глазами.

Он подошел к вилле. Двери и окна были опечатаны. На самом деле Маркус и не надеялся, что пенитенциарий ждет его там. Ему было передано ясное указание.

Но на этот раз ты должен будешь искать самого дьявола.

Его ждет последнее испытание. И взамен он получит ответы.

Что за вызов ему брошен, должен ли он дожидаться какого-то сверхъестественного знамения? Но, напомнил себе Маркус, пенитенциариев не интересовала демонология, наоборот, они единственные из всей Церкви сомневались в существовании Сатаны. Всегда считали его удобным предлогом, который люди выдумали, чтобы снять с себя ответственность за собственную вину и оправдать изъяны собственной природы.

Дьявол существует только потому, что люди творят зло.

Маркус сорвал с двери листок с печатью и вошел в дом. Лунный свет не последовал за ним внутрь, остановился на пороге. Нигде не раздавалось ни звука, никто не обнаруживал своего присутствия.

Маркус вынул из кармана фонарик и пошел по коридору с темными стенами. Припомнил тот первый визит, когда пришлось заниматься каббалой, идти следом за цифрами, обозначенными на изнанке картин. И все-таки что-то Маркус упустил, раз пенитенциарий пожелал, чтобы он вернулся. Он прошел в ту комнату, где Джеремия Смит был найден при смерти.

Дьявол здесь больше не живет, сказал себе Маркус.

Что-то изменилось с предыдущего раза. Опрокинутый столик, осколки чашки с молоком, крошки печенья – все это увезли эксперты-криминалисты. Исчезли и средства – стерильные перчатки, куски марли, шприцы, канюли, – с помощью которых бригада скорой помощи пыталась оживить Джеремию. Пропали фетиши – лента для волос, коралловый браслет, розовый шарф и роликовый конек, – глядя на них, монстр вызывал призраки убитых им девушек, чтобы те составляли ему компанию в долгие одинокие вечера.

Предметы исчезли, но вопросы остались.

Как Джеремии Смиту, человеку ограниченному, необщительному, лишенному какой бы то ни было привлекательности, удавалось втереться в доверие к девушкам? Где, в каком месте он держал их в заточении целый месяц, прежде чем убить? Где сейчас Лара?

Вопроса о том, жива ли она, Маркус избегал. Он выполнил задание с максимальной отдачей и просто не примет другого исхода.

Он огляделся вокруг.Аномалии.Нет, не сверхъестественное знамение, сказал он себе. Но такой знак, который только человекверыможет распознать. Маркус боялся, что на этот раз следовало проявить талант, которым он не обладает в достаточной степени.

Он обвел взглядом комнату в поисках чего-то такого, что нарушало бы нормальный ход вещей. Крохотной расщелины, ведущей в иное измерение. Прохода, через который зло вторгается в мир и распространяется в нем.

«Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек… Я – страж, призванный охранять эту границу. Но время от времени что-то прорывается в наш мир».

Взгляд его остановился на окне. Полная луна за стеклом указывала ему на что-то.

Кто-то смотрел в его сторону, развернув крылья. Каменный ангел призывал его.

Он стоял в саду, там же, где прочие статуи. В Писании сказано, что Люцифер был ангелом до падения. Любимцем Господа. Все это промелькнуло у Маркуса в уме, и он бросился прочь из дома.

* * *

Он застыл перед монументальной фигурой, озаренной мертвенным светом луны.

Полицейские ничего не заметили, сказал себе Маркус, осматривая почву у ног ангела. Если там, внизу, что-то есть, полицейские собаки должны были это унюхать. Но из-за дождей, которые лили и лили последние дни, запахи, поднимавшиеся от земли, должно быть, отбили нюх у животных.

Маркус уперся руками в пьедестал, надавил, и ангел сдвинулся, а под ним обнаружился люк с металлической крышкой. Он не был заперт. Оставалось только дернуть за ручку.

Из темного отверстия, словно несвежее дыхание, вырвался затхлый запах сырости. Маркус посветил фонариком: шесть ступенек вели в пропасть. Но оттуда не доносилось ни звука.

– Лара, – позвал Маркус. Потом еще три раза произнес ее имя. Потом попробовал еще раз. Никто не откликнулся.

Хватаясь руками за ступеньки, он начал спускаться.

Луч фонарика скользил по тесному помещению: низкий потолок, выложенный плитками пол, который внезапно обрывался, уходил вниз. В былые времена здесь, наверное, был бассейн, но кто-то устроил вместо него тайную комнату.

Фонарик шарил в поисках следов, говорящих о присутствии человека. Маркус уже боялся, что обнаружит всего лишь безгласное тело. Но Лары тут не было.

Только стул.

Еще и поэтому собаки ничего не унюхали, сказал он себе. Но именно сюда Джеремия притаскивал девушек. В этой берлоге он их держал месяц, а потом убивал. Здесь не было ни цепей, вделанных в стену, чтобы насладиться мучениями жертвы, ни хитроумных приспособлений, чтобы дать выход садистическим склонностям, ни постели, где можно предаваться плотским утехам. Никаких зверств, никакого насилия, напомнил себе Маркус: Джеремия не трогал девушек. Ничего, кроме этого стула, веревки, которой он их связывал, и подноса, где лежал нож длиной сантиметров в двадцать, которым он потом перерезал девушкам горло. Вот и все, на что оказалась способна извращенная фантазия монстра.

Маркус подошел к стулу и увидел, что на сиденье лежит запечатанный конверт. Он взял его в руки, вскрыл. На старинных планах, лежавших внутри, изображалась квартира Лары, вместе с люком, спрятанным под плиткой в ванной комнате. Заметки о передвижениях девушки, ее распорядок дня. Примечания, в которых излагалось намерение подсыпать наркотик в сахарницу. Наконец, фотография улыбающейся студентки. Через все лицо – красный вопросительный знак. Ты играешь со мной, сказал Маркус про себя, обращаясь к пенитенциарию. В конверте содержались доказательства того, что именно Джеремия похитил девушку.

Но самой Лары – ни следа. Как и таинственного собрата, который направил Маркуса сюда.

Маркус весь кипел от ярости. Пенитенциарий не выполнил обещания. Маркус проклинал его, проклинал самого себя. Можно ли стерпеть такое издевательство: он не останется здесь ни минуты. Маркус повернулся, чтобы уйти, но тут фонарик выскользнул у него из рук. И, падая, высветил что-то за его спиной.

Там, в углу, кто-то стоял.

Стоял и наблюдал за происходящим. Не двигался с места. В луче света показался лишь абрис руки. Черный рукав. Маркус нагнулся, поднял фонарик и медленно направил его на незнакомца.

Там никого не было, просто на плечиках висела сутана священника.

Все мгновенно прояснилось. Вот так Джеремия Смит и приближался к своим жертвам. Девушки не боялись его, видя перед собой служителя Церкви, а не монстра.

Один из карманов оттопыривался. Маркус подошел, сунул туда руку. Вытащил аптечный пузырек и шприц для подкожных инъекций –сукцинилхолин.

Он не ошибался. Но предметы, извлеченные из кармана, рассказывали нечто иное.

Джеремия все сделал сам.

Он знал, что сестра одной из убитых девушек дежурит в тот вечер и поедет с группой скорой помощи, если вызову будет присвоен красный код. И, набрав нужный номер, описал симптомы сердечного приступа. Услышав, как подъезжает машина, вколол себе смертоносный раствор. Шприц бросил в угол, да хоть бы и под стол: персонал скорой помощи в суматохе ничего не заметит, а криминалисты не отличат его от тех, которые расшвыряет повсюду бригада медиков, пытаясь сохранить пациенту жизнь.

Он не переодевался священником. Он на самом деле священник.

Он начал действовать где-то с неделю тому назад, когда разослал анонимные письма всем, кто был замешан в убийстве Валерии Альтьери. Потом отправил имейл, в котором просветил Пьетро Дзини относительно дела Фигаро. После этого позвонил Камилле Рокке и сообщил заранее, что Астор Гояш прибудет в отель «Экседра» через несколько дней.

Он – пенитенциарий.

Он все время маячил у них перед глазами, а они и не знали, кто он на самом деле. Как хирург Альберто Канестрари, Джеремия симулировал естественную смерть с помощью сукцинилхолина. Никакой токсикологический анализ не обнаружит его. Достаточно одного миллиграмма, чтобы парализовать дыхательную систему. Через несколько минут наступит смерть от удушья, как это случилось с Канестрари. Яд моментально сковывает мышцы всего тела, так что передумать уже невозможно.

Но Канестрари не предполагал, что к нему приедет скорая помощь. А Джеремия Смит ее вызвал.

Что видит полиция? Серийного убийцу, который больше не представляет опасности. Что видят врачи? Пациента в коме. Что видит Маркус?

Аномалии.

Рано или поздно действие сукцинилхолина закончится. С минуты на минуту Джеремия Смит очнется.

23:59

Рывок вперед. Остановка. Возврат. И снова: вперед, остановка, возврат.

В синем зале ожидания отделения интенсивной терапии слышался только этот навязчивый, беспрестанно повторяющийся шелестящий звук. Маркус огляделся. Никого. Он осторожно направился к источнику шума.

Створки раздвижной двери, ведущей в отделение, сходились, потом вдруг останавливались, потом расходились обратно. Что-то блокировало механизм и не давало двери закрыться. Маркус подошел ближе. Нога.

Агент полиции, поставленный для охраны, лежал ничком на полу. Маркус осмотрел тело: руки, синий мундир, ботинки на резиновой подошве – чего-то недоставало. Головы, труп был безголовым. Череп разлетелся на куски от выстрела в упор.

Это только начало, подумал Маркус.

Нагнулся над полицейским и увидел, что кобура у пояса пуста. Наскоро прочитал молитву, выпрямился. Зашагал по линолеуму, не торопясь, оглядывая реанимационные палаты справа и слева по коридору. Пациенты лежали на спине, погруженные в ничем не нарушимый, ко всему безразличный сон. Даже дышали за них механизмы. На первый взгляд все было как всегда.

Маркус брел наугад посреди отрешенного от реальности сна. Таким должен быть ад, подумал он. Место шаткого равновесия, где жизнь уже не жизнь, но еще не смерть. Только надежда поддерживает равновесие. Цирковой номер, трюк иллюзиониста. В глубине иллюзии – вопрос, возникающий при взгляде на этих людей. Где они сейчас? Зачем они здесь – или не здесь?

Дойдя до клетушки для персонала, Маркус увидел, что троим сотрудникам клиники повезло меньше, чем пациентам, за которыми они ухаживали. Или больше, это как посмотреть.

Первая медсестра упала на пульт контроля. Мониторы были забрызганы кровью, на шее женщины зияла глубокая рана. Вторая лежала, вытянувшись, у двери. Она пыталась бежать, но безуспешно: пуля настигла ее, вонзилась в грудь, отбросила назад. В глубине комнатки мужчина в белом халате распростерся на стуле, свесив руки, запрокинув голову, уставив невидящий взгляд в потолок.

Палата, куда поместили Джеремию Смита, была последней по коридору. Туда и направился Маркус, уверенный, что найдет койку пустой.

– Входи. – Хриплый, низкий голос человека, трое суток пролежавшего с трубкой в трахее. – Ты пенитенциарий, да?

На несколько секунд Маркус застыл, не в силах пошевелиться. Потом медленно двинулся к ожидавшей его распахнутой двери. Идя вдоль стеклянной перегородки, заметил, что занавески задернуты. Все-таки разглядел какую-то тень посередине палаты. Встал перед входом, под прикрытием стены.

– Заходи. Не бойся.

– Ты вооружен, – отозвался Маркус. – Я знаю, я осмотрел полицейского.

Молчание. Потом что-то скользнуло к его ногам через открытую дверь. Пистолет.

– Можешь проверить: он заряжен.

Сбитый с толку, Маркус не знал, как быть. Почему противник бросил ему оружие? Непохоже, чтобы решил сдаться. Он играет по своим правилам, напомнил себе Маркус. А у меня нет выбора, я должен вступить в игру.

– Это значит, что теперь ты безоружен?

Прогремел выстрел. Красноречивый ответ. Противник вооружен тоже.

– Где гарантия, что ты меня не застрелишь, как только я переступлю порог?

– Только так ты сможешь ее спасти, если захочешь.

– Скажи мне, где Лара.

Взрыв хохота.

– На самом деле я говорю не о ней.

Маркус похолодел. Кто там с убийцей? На мгновение высунул голову, взглянул. И сразу вошел.

Джеремия Смит сидел на постели в больничной рубахе, слишком короткой. Редкие нечесаные волосы стояли дыбом. Вид шутовской, как у любого, кто едва проснулся. Одной рукой он чесал себе ляжку, а другой держал пистолет у затылка женщины, стоявшей перед ним на коленях.

Здесь с ним – та сотрудница полиции из Милана.

Поняв, откуда взялся второй пистолет, Маркус пошел вперед.

* * *

Запястья Сандры были скованы наручниками, которые Джеремия забрал у коллеги, стоявшего на посту, застрелив его. Она заснула как последняя дура. Разбудили ее три выстрела, прозвучавшие один за другим. При этих знакомых звуках она открыла глаза. Тут же потянулась к кобуре, но пистолет исчез.

Только тогда она заметила, что кровать пуста.

После четвертого выстрела вся сцена предстала перед ее глазами так, будто она проводила съемку своим «рефлексом». Джеремия встает, вытаскивает у нее пистолет. Проходит мимо клетушки и укладывает наповал медсестер и врача ночной смены. Полицейский у входа слышит выстрелы. Пока он возится с электронным замком, Джеремия уже подскакивает к двери. Едва полицейский открывает ее, как Джеремия стреляет в упор.

Сандра побежала за ним: вдруг получится его задержать, хотя бы и без оружия. В этом не было смысла, но она в какой-то степени винила себя: поддалась усталости, потеряла бдительность. Но, может быть, ею двигало что-то еще.

Почему Джеремия оставил меня в живых?

В коридоре – никого. Сандра бросилась к выходу, но, пробегая мимо комнаты, где хранились лекарства, заметила его там. Джеремия стоял и смотрел на нее с гадкой улыбочкой. Она растерялась. А Джеремия наставил на нее пистолет и бросил ей наручники:

– Давай надевай, еще немного, и пойдет потеха.

Она послушалась, и оба стали ждать.

Теперь, склоненная к полу, Сандра повернула голову к священнику со шрамом на виске и показала взглядом, что с ней все хорошо и волноваться не надо. Он кивнул, давая понять, что уловил суть послания.

Джеремия снова захихикал:

– Ну что? Рад меня видеть? Я давно хотел познакомиться еще с каким-нибудь пенитенциарием. Долгое время мне казалось, будто я один такой. Полагаю, и ты тоже про себя так думал. Как тебя зовут?

Маркус, однако, не желал идти на уступки.

– Ну же, – настаивал Джеремия. – Мое имя ты знаешь. Будет справедливо, если и я познакомлюсь с человеком, который так ловко меня раскрыл.

– Маркус, – проговорил тот и тут же пожалел об этом. – Отпусти женщину.

Джеремия посуровел:

– Извини, друг мой Маркус. Она – часть плана.

– Какого плана?

– По правде говоря, ее визит – приятная неожиданность. Я предполагал взять в заложницы одну из медсестер, но раз уж она пришла… Как мы теперь это называем? – Он приложил к губам указательный палец и закатил глаза к потолку, делая вид, будто припоминает. – Ах да: аномалии.

Маркус молчал, не желая поддерживать беседу.

– Присутствие здесь этой молодой особы подтверждает, что тезис сформулирован верно.

– Какой тезис?

– «Зло, единожды порожденное, порождает другое зло».Тебе никто об этом не говорил? – Джеремия недовольно поморщился. – Видишь ли, я и не рассчитывал встретиться с ней. Когда-то, однако, я был знаком с ее мужем.

Сандра подняла на него взгляд.

Джеремия продолжал:

– Давид Леони был классным репортером, что тут говорить. Он докопался до этой истории с пенитенциариями. Я следил за ним на расстоянии и многое о нем узнал. Было… поучительно постигать в подробностях его частную жизнь. – Потом, глядя на Сандру, он добавил: – Пока твой муж был в Риме, я приехал в Милан, чтобы собрать о тебе сведения: я проник в ваш дом, копался в ваших вещах, а ты так ничего и не заметила.

Сандра вспомнила песенкуCheek to cheek, которую напел убийца на диктофон Давида. Интересно, каким образом этот монстр выведал настолько личные детали.

Словно прочитав ее мысли, Джеремия кивнул:

– Да, дорогая. Это я назначил твоему мужу встречу на заброшенной стройке. Он, дурачок, кое-как подстраховался, но в глубине души все-таки мне доверял, полагаясь на то, что священники, в общем и целом, добрые. Сдается мне, он уже так не думал перед тем, как разбиться об асфальт.

Сандра подозревала Шалбера, и правда потрясла ее. Убийца говорил о смерти Давида с такой неуместной иронией, будто отмахиваясь от нее, и кровь у нее вскипела. Мало того, совсем недавно она доверила убийце мужа свою самую интимную тайну. Он вышел из комы, он слышал историю аборта и угрызений совести. И теперь в распоряжении того, кто все отнял у нее, находилась еще и какая-то часть их с Давидом совместной жизни.

– Он вышел на архив пенитенциариев. Ты же понимаешь, Маркус: я не мог оставить его в живых, – объяснил Джеремия.

Теперь Сандре был ясен мотив, и, коль скоро человек, направивший дуло пистолета ей в затылок, пенитенциарий, значит, Шалбер был прав: один из них убил Давида, а она не верила. Со временем зло развратило их.

– Так или иначе, его жена приехала в Рим, чтобы отомстить. Хотя никогда в этом не признается. Верно, Сандра?

Та метнула на него взгляд, полный ненависти.

– Я мог бы уверить тебя в том, что это был несчастный случай, – сказал Джеремия. – Но я позволил тебе узнать правду и найти меня.

– Где Лара? – перебил его Маркус. – С ней все в порядке? Она жива?

– Строя свои планы, я так и думал, что, отыскав мой тайник на вилле, ты явишься сюда, чтобы задать именно этот вопрос. – Он помолчал, потом проговорил с улыбкой: – Потому что я знаю, где девушка.

– Так скажи мне.

– Все в свое время, дружище. В противном случае, если бы ты не разгадал мой план до сегодняшнего вечера, я счел бы себя вправе подняться с этой койки и исчезнуть навсегда.

– Я разгадал твой план, я оказался на высоте. Так почему бы тебе не отпустить эту женщину и не отдать мне Лару?

– Потому что не так все просто: ты должен сделать выбор.

– Какой?

– У меня есть оружие, у тебя тоже. Тебе решать, кто умрет сегодня ночью. – Он погладил Сандру по голове дулом пистолета. – Я застрелю агента Вегу. Если ты позволишь мне это сделать, я тебе расскажу о Ларе. А если ты убьешь меня, то спасешь жизнь агента, но никогда не узнаешь, что случилось со студенткой.

– Почему ты хочешь, чтобы я тебя убил?

– Разве ты до сих пор не понял, Маркус?

В тоне голоса и во взгляде читалось, как ни удивительно, неподдельное страдание. Джеремия вроде бы хотел дать понять, что Маркусу все это должно быть хорошо известно.

– Расскажи мне, – потребовал Маркус.

– Отец Девок, этот старый безумец, хорошо усвоил урок пенитенциариев: он верил, что зло можно остановить лишь злом. Ты только подумай: какая самоуверенность! Чтобы познать зло, нам приходилось проникать в его темные пределы, постигать его изнутри, сливаться с ним. И некоторые из нас не нашли дороги обратно.

– Как раз это случилось с тобой.

– И с другими до меня, – подхватил Джеремия. – Я до сих пор помню тот день, когда Девок завербовал меня. Родители у меня были очень религиозны, отсюда мое призвание. Мне было восемнадцать лет, я учился в семинарии. Отец Девок приблизил меня к себе, научил видеть мир через призму зла. Потом стер мою личность, отправив в вечное плавание по океану теней. – Слеза скатилась у него по щеке.

– Почему ты начал убивать?

– Я всегда думал, что сражаюсь на стороне добра. Поэтому могу считать себя лучше других. – Теперь он принял саркастический тон. – Но в какой-то момент уверился, что это наносное, что я так не чувствую в глубине души. Оставалось только подвергнуть себя испытанию. Я похитил первую девушку, доставил ее в потайное место. Ты его видел: там нет орудий пыток, мне вовсе не доставляло удовольствия то, что я делал. Я не садист. – Он как-то погрустнел, потерял задор. – Я оставил девушку в живых и искал какую-нибудь весомую причину, чтобы ее отпустить. Но каждый день все откладывал и откладывал. Девушка плакала, впадала в отчаяние, умоляла освободить ее. Я дал себе месяц, чтобы решиться. И в конце концов понял, что не испытываю ни малейшего сострадания. Тогда я ее убил.

Терезу. Сандра вспомнила, как звали сестру Моники, врача, которая, наоборот, спасла жизнь убийце.

– Но этим я не удовлетворился. Как пенитенциарий, я продолжал выполнять задания, обнаруживать преступления, находить преступников, и отец Девок так ничего и не заподозрил. Я пребывал одновременно по обе стороны: правосудия и греха. Немного погодя я повторил испытание, похитив вторую девушку. Потом третью и четвертую. Забирал у них какую-нибудь вещь, вроде сувенира, надеясь, что со временем это поможет мне почувствовать вину в содеянном. Но результат был всегда одним и тем же: никакого милосердия. Я уже так свыкся со злом, что не отличал то, которое я расследую, от того, которое творю сам. Хочешь ли знать абсурдный итог всей истории? Чем больше зла я совершал, тем успешнее его обнаруживал. В те времена я спас десятки жизней, предотвратил многие преступления. – Он с горечью рассмеялся.

– Значит, убив тебя сейчас, я спасу жизнь этой женщине и потеряю Лару. – Маркус начинал понимать. – Если не стану стрелять, ты мне скажешь, где студентка, но убьешь сотрудницу полиции. В том и в другом случае мне конец. Я – твоя настоящая жертва. На самом деле оба варианта равноценны: ты хочешь доказать мне, что, лишь творя зло, можно сотворить добро.

– За добро всегда нужно платить, Маркус. Зло творится безвозмездно.

Сандра была вне себя. Но ей вовсе не улыбалось просто наблюдать со стороны, как развивается эта абсурдная ситуация.

– Пусть этот говнюк убивает меня, – крикнула она. – Заставь его сказать, где Лара. Она беременна.

Джеремия ударил ее рукояткой пистолета.

– Не трогай ее, – проговорил Маркус с угрозой.

– Браво, таким ты мне нравишься. Хочу видеть твою реакцию. Ярость – только первый шаг.

Маркус не знал, что Лара беременна. Открытие потрясло его.

Джеремия это заметил.

– Что хуже: видеть, как кого-то убивают на твоих глазах, или знать, что кто-то умирает вдали отсюда? Агент полиции или Лара с ребенком, которого она носит во чреве? Решай.

Маркусу нужно было выгадать время. Он не знал, есть ли надежда на то, что приедет полиция. И что тогда произойдет? Ведь Джеремии терять нечего.

– Если я позволю тебе застрелить агента, кто гарантирует, что ты потом скажешь, где Лара? По правде говоря, с тебя станется убить обеих. Может быть, ты надеешься таким образом возбудить во мне гнев и принудить к мщению. Тогда победа за тобой.

Джеремия подмигнул:

– Мы с тобой проделали хорошую работу, тут и говорить нечего.

Маркус не понял:

– О чем ты?

– Подумай, Маркус: как ты добрался до меня?

– Сукцинилхолин, который ввел себе Альберто Канестрари: ты исходил из твоего последнего дела.

– Только это просветило тебя? Ты уверен?

Маркус невольно задумался.

– Ну же, не разочаровывай меня. Вспомни, что написано у меня на груди.

Убей меня. Что он пытается этим сказать?

– Я дам тебе маленькую подсказку: недавно я решил открыть секреты нашего архива родственникам или знакомым жертв преступлений, официально оставшихся нераскрытыми. Я утаил от начальства результаты расследований и практически передал их заинтересованным лицам. Но подумал при этом, что, поскольку и я виновен, следует предоставить такой же шанс тем, кто пострадал из-за меня. Отсюда мизансцена со скорой помощью и симуляцией инфаркта. Если бы вместо того, чтобы помогать мне, молодая докторша оставила меня умирать, я бы заплатил по счетам. Однако сестра Терезы предпочла сохранить мне жизнь.

Не такой уж и славный выбор, подумала Сандра. Моника отвергла зло, но оно все равно проявилось, пусть и другим способом. Они здесь потому, что та девушка оказалась слишком доброй. Абсурд.

– А ведь было так очевидно, что я все это подстроил. Даже надпись написал на самом себе, чтобы наверняка… Но никто не сумел ее прочесть. Что тебе это напоминает?

Маркус напряг память:

– Убийство Валерии Альтьери. Надпись кровью на спинке кровати. EVIL.

– Браво, – восхитился Джеремия. – Все читали EVIL, зло, а надо было – LIVE. Искали секту, обнаружив треугольный символ, вычерченный кровью жертв на паласе, и никто не подумал о видеокамере. Ответы все время перед глазами.Убей меня. Но их никто никогда не видит. Не хочет видеть.

Маркус догадывался, что лежит в основе такого чудовищного плана:

– Дело Федерико Нони. Все видели юношу в инвалидной коляске, и никто не мог вообразить, что он убил свою сестру, более того – что он может ходить. То же самое ты: больной, впавший в кому, по всей видимости, безобидный. Тебя охраняет всего один полицейский. Исключив инфаркт, врачи перестали понимать, что с тобой такое. А ты находился под воздействием сукцинилхолина, которое вот-вот должно было прекратиться.

– Нас губит сострадание, Маркус. Если бы Пьетро Дзини не сострадал Федерико Нони, он бы сразу арестовал мальчишку. Если бы агент Вега не сострадала мне, она бы не стала рассказывать, как избавилась от ребенка, сделав аборт. А теперь она волнуется оттого, что Лара беременна. – Он презрительно рассмеялся.

– Ублюдок, я нисколько не сострадала тебе. – Сандра уже давно стояла на коленях, согнувшись; у нее болела спина. Но она лихорадочно соображала, как выйти из положения. Улучить момент, когда Джеремия на что-нибудь отвлечется, и попробовать броситься на него. Тогда Маркус – так зовут пенитенциария, теперь она это знает – сможет выбить у него из рук пистолет. Потом станет пинать монстра ногами, пока тот не признается, где держит Лару.

– Я ничему у тебя не научился, – проговорил Маркус.

– Подсознательно ты усвоил все мои уроки и добрался сюда. Теперь решать тебе, пойдешь ли ты дальше. – Взгляд Джеремии стал пристальным, серьезным. – Убей меня.

– Я не убийца.

– Ты уверен? Чтобы распознавать зло, нужно иметь его в себе. Ты такой же, как я. Загляни в себя – и поймешь. – Джеремия плотнее прижал дуло пистолета к затылку Сандры, завел свободную руку за спину и выпятил грудь. Ни дать ни взять палач, приготовившийся к казни. – Считаю до трех. У тебя мало времени.

Маркус направил пистолет на Джеремию: превосходная цель, с такого расстояния не промахнешься. Но сперва Маркус взглянул на женщину: она явно собралась предпринять попытку как-то освободиться. Надо подождать, пока она начнет действовать, а потом ранить Джеремию, но не убивать его.

– Раз.

Сандра не дала ему времени продолжить счет: она резко вскочила, задев плечом пистолет в руке Джеремии. Но едва сделала шаг к Маркусу, как по спине ее прошла судорога. Ранена, подумала она, но все-таки добралась до Маркуса и спряталась за ним. И тут осознала, что не слышала выстрела. Завела руку за спину, нащупала что-то вонзившееся между позвонками. Догадалась, что это.

– Боже мой.

Шприц.

Джеремия заливался радостным смехом, присев на край постели, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Сукцинилхолин! – воскликнул он.

Этот удар убийца молниеносно нанес рукой, которую спрятал за спину. Он предвидел, что Сандра взбунтуется.

– Невероятно, правда? Чего только не найдешь в больнице! – заметил Джеремия.

Шприц он приготовил после того, как застрелил агента на посту, вот почему Сандра застала его возле комнаты, где хранились лекарства. Она поняла это слишком поздно. Сначала окаменели суставы, затем онемение быстро распространилось до горла. Сандра не могла повернуть голову, ноги подогнулись. Она упала на пол. Мышцы подергивались, выйдя из-под контроля. Потом она стала задыхаться так, будто в комнате больше не было воздуха. И впрямь как в аквариуме, подумала Сандра, вспомнив сравнение, пришедшее давеча ей на ум. Но никакой воды вокруг не было. Просто она не могла вдыхать кислород.

Маркус бросился к женщине: она жадно ловила воздух ртом, лицо посинело. Он не знал, как ей помочь.

Джеремия показал на резиновую трубку возле кровати:

– Чтобы спасти ее, ты должен ввести это ей в горло. Или нажать тревожную кнопку, но сначала придется убить меня, иначе ничего не выйдет: я не позволю.

Маркус взглянул на пистолет, который он положил на пол.

– Ей осталось жить минуты четыре, от силы пять. Через три минуты повреждение мозга станет необратимым. Вспомни, Маркус: граница между добром и злом – зеркало. Загляни в него – и постигнешь истину. Ведь и ты тоже…

Выстрел оборвал фразу. Джеремия завалился назад, раскинув руки, свесив голову с кровати.

Маркус даже не взглянул ни на него, ни на пистолет, который все еще сжимал в руке после того, как спустил курок, все свое внимание он обратил на женщину, распростертую на полу.

– Пожалуйста, потерпи.

Потом подошел к двери и вызвал пожарную команду, опустив рычаг. Так помощь прибудет быстрее всего.

Сандра уже не понимала, что происходит. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. В легких как будто горел огонь, она не могла пошевелиться, не могла закричать. Внешний мир отступил.

Маркус встал перед ней на колени, взял за руку. Бессильно наблюдал, как Сандра борется за жизнь.

– Отойдите, – сказал кто-то за его спиной решительным тоном.

Маркус подчинился, встал на ноги и увидел перед собой миниатюрную девушку в белом халате: та подхватила Сандру под руки и потащила к ближайшей кровати. Маркус помог ей, приподняв ноги Сандры. Вдвоем им удалось ее уложить.

На тележке с необходимым для экстренной помощи набором инструментов девушка нашла ларингоскоп. Ввела его в горло Сандры и совершенно спокойно протолкнула трубку, которую потом соединила с аппаратом искусственного дыхания. Приложила стетоскоп, прослушала легкие, сердце.

– Пульс выравнивается, – сказала она. – Возможно, мы успели вовремя.

Потом повернулась к безжизненному телу Джеремии Смита. Увидела пробитый висок. Потом поглядела на шрам Маркуса, изумившись такому странному совпадению.

Только теперь Маркус ее узнал. То была Моника, сестра Терезы. На этот раз она спасла жизнь агенту полиции.

– Уходите отсюда, – приказала она.

Маркус не сразу понял.

– Уходите, – повторила она. – Никто не поймет, почему вы его застрелили.

Маркус колебался.

– Я-то хорошо знаю почему, – добавила Моника.

Маркус повернулся к Сандре, лицо которой уже порозовело. Отметил живой блеск в широко раскрытых глазах. Все правильно. Он погладил Сандру по голове и удалился через черный ход.

Год назад. Припять

В Чернобыле закат багровел на горизонте, словно свежий шрам.

Атомная электростанция, раскинувшаяся на берегу реки, походила на спокойно спящий вулкан. Но то, что на первый взгляд казалось усмиренным и безопасным, на самом деле продолжало жить и сеять смерть: этой зловещей, увечащей силе не иссякнуть и за тысячелетия.

С автострады охотник мог видеть реакторы, среди них четвертый, из-за которого произошла величайшая в истории ядерная катастрофа, ныне облаченный в хрупкий саркофаг из свинца и бетона.

На асфальте было полно выбоин, и подвеска старого «вольво» жалобно стонала при каждом толчке. Охотник объезжал дикую местность, где пышно разрослись леса. Из-за радиоактивного ветра, который поднялся после аварии, деревья поменяли цвет. Местные жители, еще не зная, что на самом деле происходит, прозвали этот лес «красным».

Безмолвный апокалипсис начался 24 апреля 1986 года, в час двадцать три ночи.

Власти вначале не придали значения случившемуся, наивно пытаясь скрыть все что возможно. Их больше заботила секретность, чем здоровье людей. Эвакуация населения началась только через тридцать шесть часов после происшествия.

Город Припять находился неподалеку от реакторов. Охотник разглядел их призрачные контуры через ветровое стекло. Ни огонька, ни признака жизни в бетонных высотках, тесно стоявших вокруг АЭС. В год, когда жители покинули город, их насчитывалось 47 тысяч. Это был современный город: кафе, рестораны, кино, театры, стадионы и две больницы, оборудованные по последнему слову техники. Здесь жилось лучше, чем в целом по стране.

Нынешний город, казалось, сошел с мрачной черно-белой открытки.

Маленькая лисичка перебежала дорогу, охотнику пришлось нажать на тормоза, чтобы ее не задавить. Природе пошло на пользу отсутствие человека: многие виды животных и растений завладели этой средой обитания, парадоксальным образом превратив зараженную местность в некое подобие земного рая. Правда, никто не мог сказать, чем все это обернется в будущем, если иметь в виду эффект длительного воздействия радиации.

Охотник поставил на соседнее сиденье счетчик Гейгера, и тот ритмично постукивал, словно передавая послание из другого измерения. Охотника поджимало время. Ему пришлось подкупить украинского чиновника, чтобы получить пропуск в запретную зону. Она простиралась на тридцать километров вокруг уже бездействующей электростанции. Чтобы довести расследование до конца, охотник дожидался сумерек. И вот уже скоро стемнеет.

Стали попадаться военные машины, брошенные у обочин. Сотни машин. Настоящее кладбище грузовиков, вертолетов, бронетранспортеров и самых разных автомобилей. Их использовали воинские подразделения, посланные сюда, чтобы как-то сладить с чрезвычайной ситуацией, но, когда все завершилось, техника оказалась настолько зараженной, что было решено оставить ее здесь.

Проржавевший указатель с надписью кириллицей приветствовал путника на въезде в населенный пункт.

На окраине располагался парк аттракционов, где детишки вовсю развлекались на следующий день после катастрофы. Над этим местом в первую очередь нависло радиоактивное облако. Посреди парка высилось огромное колесо обозрения, вернее, его остов, изъеденный кислотными дождями.

Бетонные блоки стояли посреди дороги, преграждая путь в Припять. К колючей проволоке крепились знаки, предупреждающие об опасности. Охотник припарковался: дальше можно только пешком. Вытащил из багажника рюкзак, водрузил его на спину. Со счетчиком Гейгера в руке отважился войти в призрачный город.

* * *

Птицы приветствовали его щебетанием; их трели, как и шаги охотника, гулко отдавались в пустынных улицах, окруженных домами. Тусклый свет ненастного дня быстро угасал, становилось все холоднее. То и дело казалось, будто из заброшенных домов раздаются голоса. Слуховые галлюцинации или, может быть, звуки прошлого, навеки заточенные в месте, где время утратило смысл.

Среди развалин кружили волки. Он слышал их шаги, различал серые пятна. Пока звери держались поодаль, но не выпускали человека из виду.

Охотник сверился с планом, который имел при себе, и огляделся. На фасаде каждого здания белой масляной краской были выведены громадного размера номера. Его интересовал дом под номером 109.

Там, на одиннадцатом этаже, когда-то жили Дима Каролишин и его родители.

Охотникам это известно: нужно начинать расследование не с последнего убийства серии, а с первого. Убийца еще не приобрел опыт и наверняка наделал ошибок. Первая жертва – «пробный образец», с которого начинается нескончаемая цепь истребления: изучив его, можно многое узнать о серийном убийце.

Насколько было известно охотнику, Дима стал первой жертвой, в которую воплотился трансформист, всего восьми лет от роду, еще до того, как его отправили в Киев, в детский дом.

Пришлось подниматься по лестнице: без электричества лифт не работал. Но воздух был странным образом наэлектризован, возможно из-за радиации. Счетчик Гейгера зашкаливал. Охотник знал, что в закрытом помещении опаснее, чем снаружи. Радиоактивная пыль скапливалась на вещах.

Поднимаясь, он мог видеть то, что осталось от квартир, в которых жили люди. Какие-то вещи растащило зверье, но прочее являло взору сцены домашнего быта, прервавшиеся в самый момент эвакуации. Съеденный наполовину обед. Так и не законченная партия в шахматы. Одежда, которую повесили сушиться на батарею. Разобранная постель. Весь город – хранилище коллективной памяти, где каждый, кто бежал отсюда в одночасье, оставил в залог свои воспоминания. Альбомы с фотографиями, милые, дорогие сердцу вещи, семейные реликвии – все в ожидании возвращения, которое никогда не наступит. Каждая вещь как будто застыла. Так выглядит пустая сцена в конце спектакля, когда уходят актеры. Будто провал во времени. Грустная аллегория как жизни, так и смерти. Того, что было и больше не будет никогда.

Согласно экспертам, люди не смогут селиться в Припяти следующие сто тысяч лет.

Войдя в квартиру Каролишиных, охотник сразу отметил, что здесь почти все осталось в целости и сохранности. В узкий коридор выходили двери трех комнат, кухни и ванной. Обои во многих местах отклеились – сырость сделала свое дело. Все было покрыто пылью, словно прозрачным саваном. Охотник начал осматривать комнаты.

В спальне Константина и Ани царил порядок. В шкафу все еще висела одежда.

В комнатке Димы рядом с кроваткой была поставлена раскладушка.

Стол на кухне был накрыт на четверых.

В гостиной валялись пустые бутылки из-под водки. Охотнику было известно почему. Когда жители города узнали об аварии, санитарные службы распространили ложные слухи, будто алкоголь выводит радиацию. На самом деле это был коварный способ ослабить волю людей и предотвратить акции протеста. На столике охотник снова насчитал четыре стопки. Это число, все время повторяющееся, могло означать только одно.

Каролишины приютили гостя.

Охотник подошел к серванту, на котором красовалась семейная фотография в рамке. Женщина, мужчина, ребенок.

Но лица были затерты.

Вернувшись в коридор, охотник заметил, что у входной двери стоят четыре пары обуви. Мужская, женская. Две пары детских ботинок.

Соединив все детали, он заключил, что трансформист пришел в этот дом в первые часы после аварии на атомной электростанции. Каролишины, не зная, кто он такой, радушно приняли мальчонку. В то время, когда повсюду царили страх и смятение, у них не хватило духу препоручить властям заботу о потерявшемся перепуганном ребенке.

Они и вообразить не могли, какого монстра впустили в дом. Накормили его горячим ужином и уложили спать рядом с Димой. Потом, должно быть, что-то случилось. Наверное, ночью. Семья Каролишиных канула в небытие, а трансформист занял место Димы.

Куда девались трупы? А главное: кто был этот ребенок? Откуда он взялся?

Темнота уже надвигалась на город. Охотник вынул из кармана электрический фонарик, собираясь уходить. Он вернется завтра, в этот же час. Ночевать в таком месте не годится.

Уже спускаясь по лестнице, он вдруг задался вопросом.

Почему Каролишины?

Раньше такая мысль не приходила ему в голову. Была причина, по которой трансформист выбрал эту семью. Он не действовал наобум.

Онне пришел издалека, вот в чем дело. Не явился неизвестно откуда, а жил где-то неподалеку.

Охотник посветил фонариком на дверь квартиры, смежной с квартирой Каролишиных. Закрыта.

На латунной табличке значилось имя: Анатолий Петров.

Охотник посмотрел на часы. Уже стемнело, все равно придется ехать с потушенными фарами, чтобы не заметили украинские посты, охраняющие границы запретной зоны. Ничего страшного, если он еще немного задержится. Мысль о том, что он близок к разгадке, будоражила его, заставляя забывать об элементарных предосторожностях.

Он должен выяснить, верна ли его догадка насчет Анатолия Петрова.

Вчера

4:46

Мертвый плакал.

На этот раз он не включил лампу, стоявшую у кровати. Не нашарил фломастер, чтобы добавить к надписям на стене мансарды на улице Деи Серпенти новую деталь. Он лежал молча, в темноте, пытаясь осмыслить то, что видел во сне.

Выстроил в логическую цепочку последние штрихи картины, которая воссоздавалась каждую ночь; картины того, что произошло в Праге, в гостиничном номере.

Разбитое стекло. Три выстрела. Левша.

Расположив их в обратном порядке, наконец разгадал тайну. Последними словами Джеремии Смита были: «Граница между добром и злом – зеркало. Загляни в него – и постигнешь истину».

Вот почему он терпеть не может смотреться в зеркало. Два выстрела: один в него, другой в Девока. Но убийца не был левшой. Он отражался в зеркале. Первая пуля попала туда.

Третьего не существовало. Они были вдвоем.

Маркус догадался об этом после того, что случилось в отделении интенсивной терапии больницы Джемелли, когда он выстрелил без малейших колебаний. Но уверенность пришла во сне, когда он снова увидел, чем все кончилось. Он не знал, зачем приехал в Прагу и почему там оказался его учитель. Не помнил, о чем они говорили и что сказали друг другу.

Маркус знал одно: несколько часов назад он убил Джеремию Смита. Но и прежде он совершил нечто подобное: застрелил Девока.

* * *

На рассвете дождь снова обрушился на Рим, очищая улицы от ночной тьмы.

Маркус, блуждавший по улочкам квартала Регола, укрылся под портиком. Посмотрел на небо: непохоже, что дождь скоро прекратится. Маркус поднял воротник плаща и отправился дальше.

Дойдя до улицы Джулия, вошел в церковь. Он никогда здесь не был. Клементе назначил ему свидание в крипте. Спускаясь по каменным ступеням, Маркус вдруг понял, что это место особенное. Подземное кладбище, катакомбы.

До того как Наполеон своим декретом постановил, что, из соображений гигиены, мертвецов должно хоронить вдали от живых, при каждой церкви имелось кладбище. Но то, где сейчас находился Маркус, отличалось от прочих. Вся утварь – канделябры, украшения и скульптуры – была сделана из человеческих костей. Прихожан, погружавших пальцы в святую воду, встречал вделанный в стену скелет. Кости были рассортированы в анатомическом порядке и аккуратно разложены по нишам. Тысячи и тысячи костей. Но место это производило не столько зловещее, сколько гротескное впечатление.

Клементе, заложив руки за спину, склонился к надписи под грудой черепов.

– Почему здесь?

Товарищ повернулся к нему:

– Я прослушал сообщение, которое ты оставил вечером в голосовом почтовом ящике, и это место показалось мне наиболее подходящим.

Маркус обвел рукой помещение:

– Где мы?

– В конце шестнадцатого столетия Братство молитвы и смерти предприняло благочестивый труд. Оно поставило перед собой цель обеспечить достойное погребение безымянным телам, подобранным на улицах Рима или за чертою города либо же выловленным из Тибра. Самоубийцам, жертвам разбоя или просто умершим от лишений. Их сюда вместилось около восьми тысяч.

Клементе был чересчур спокоен. В послании Маркус вкратце рассказал о том, что произошло ночью, но товарища, казалось, вовсе не смутило такое завершение событий.

– Почему, спрашивается, у меня складывается впечатление, будто тебе не интересно то, что я должен рассказать?

– Потому что мы уже обо всем узнали.

Снисходительный тон взбесил Маркуса.

– Кто? Ты говоришь «мы», но не хочешь открыть мне, кого имеешь в виду. Кто стоит над тобой? Я имею право знать.

– Ты же знаешь, я не могу ответить. Но они очень довольны тобой.

Маркус расстроился:

– Чем они довольны? Мне пришлось убить Джеремию, Лара пропала, и сегодня ночью, после года полной потери памяти, я восстановил мое первое воспоминание… Это я стрелял в Девока.

Клементе помолчал.

– Один человек, приговоренный к смертной казни, сидит в тюрьме особого режима: он запятнал себя ужасным преступлением и ждет исполнения приговора уже двадцать лет. Пять лет назад у него обнаружили рак мозга. Опухоль удалили, но он потерял память. Ему пришлось все постигать заново. После операции он удивился, что сидит в камере, осужденный за преступление, которого не помнит. Уверяет, что теперь он другой человек, ничего общего не имеющий с убийцей, на счету у которого несколько жертв; напротив того, клянется, что не способен отнять жизнь у кого бы то ни было. Он подал прошение о помиловании, утверждая, что иначе казнят невиновного. Психиатры полагают, что он искренне в этом убежден, а не притворяется, чтобы избежать смертного приговора. Но проблема в другом. Если индивидуум отвечает за свои действия, то где коренится вина? В теле, в душе либо в самосознании?

Внезапно Маркусу все стало ясно.

– Вы знали, что я сотворил в Праге.

Клементе кивнул:

– Убив Девока, ты совершил смертный грех. Но раз ты не помнил этого, то и не мог исповедаться. А раз ты не исповедался, то не мог получить отпущение. Но по тем же самым причинам ты как будто бы его и не совершал. Вот почему тебя простили.

– И поэтому ты все от меня скрывал.

– Что все время повторяют пенитенциарии?

Маркус вспомнил выученную наизусть литанию:

– «Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Мы – стражи, призванные охранять эту границу. Но время от времени что-то прорывается в наш мир. Я должен изловить это и отправить обратно во мрак».

– Опасно пребывать постоянно на этой линии, некоторые пенитенциарии сделали роковой шаг: тьма поглотила их, и они никогда не вернулись.

– Ты хочешь сказать – то, что случилось с Джеремией, случилось и со мной, прежде чем я потерял память?

– Не с тобой. С Девоком.

Маркус онемел.

– Это Девок принес пистолет в тот гостиничный номер. Ты просто разоружил его, пытался защищаться. Вы боролись, потом были сделаны выстрелы.

– Откуда вы знаете, что случилось? Никого из вас там не было, – возразил Маркус.

– Перед тем как ехать в Прагу, Девок исповедался.Смертный грех 785–34–15: неподчинение приказу папы, измена Церкви. Тогда он признался в том, что орден пенитенциариев продолжает подпольно существовать. Наверное, он уже заподозрил неладное: в архив кто-то проник, четыре девушки похищены и зарезаны, следствие все время направляется по ложному пути. Отец Девок начал приглядываться к своим людям.

– Сколько всего пенитенциариев?

Клементе вздохнул:

– Мы этого не знаем. Но надеемся, что рано или поздно кто-то еще обнаружит себя. Во время исповеди Девок не захотел назвать имена. Сказал только: «Я совершил ошибку и должен ее исправить».

– Зачем он пришел ко мне?

– Предположим, что он хотел всех вас убить. Начиная с тебя.

Маркус представил себе ход событий, но поверить до конца не мог:

– Девок хотел меня убить?

Клементе положил ему руку на плечо:

– Мне очень жаль. Я надеялся, что ты никогда об этом не узнаешь.

Маркус вгляделся в пустые глазницы одного из множества черепов, нагроможденных в крипте. Кем был этот человек? Как его звали, как он выглядел? Любил ли его кто-нибудь? Как он умер и почему? Добрым он был или злым?

Такими вопросами кто-то мог бы задаваться, если бы Девоку удалось его убить. Ведь он, как все пенитенциарии, оставался безликим.

Я не существую.

– Перед смертью Джеремия Смит сказал: «Чем больше зла я совершал, тем успешнее его обнаруживал». И я спрашиваю себя: почему я не помню голоса моей матери, зато прекрасно знаю, как обнаружить зло? Почему забыл обо всем, кроме моего таланта? Являются ли добро и зло врожденными для каждого из нас или зависят от того, как складывается жизнь? – Маркус поднял взгляд на товарища. – Какой я человек: добрый или злой?

– Теперь ты знаешь, что совершил смертный грех, убив Девока, а потом Джеремию. В этом ты должен исповедаться и выслушать приговор Судилища душ. Но я уверен, что ты получишь отпущение, ведь, когда имеешь дело со злом, случается запятнать себя.

– А Лара? Джеремия унес с собой эту тайну. Что станется с бедной девушкой?

– Твоя задача на этом кончается, Маркус.

– Она беременна.

– Мы не в силах спасти ее.

– И у ее ребенка не будет ни единого шанса. Нет, я не могу этого принять.

– Взгляни на это место. – Клементе показал на груды костей. – Оно порождено состраданием. Желанием предоставить христианское погребение человеку без имени, независимо от того, кем он был и что совершил за время своего земного существования. Я пожелал встретиться с тобой здесь, чтобы ты испытал хоть немного сострадания к самому себе. Лара умрет, но не по твоей вине. Так что перестань терзаться. Отпущение, которое дарует тебе Судилище душ, не поможет, если сначала ты сам не отпустишь себе свои грехи.

– Значит, теперь я свободен? Я не так это себе представлял. Думал, сильнее обрадуюсь.

– У меня для тебя еще одно поручение, – улыбнулся Клементе. – Может быть, от этого тебе станет легче. – Клементе вручил ему архивную папку.

Маркус взял ее и прочел на обложке:с. г. 294–21–12.

– Ты не спас Лару. Но, может быть, еще получится спасти эту женщину.

9:02

Отделение интенсивной терапии представляло собой некую сюрреалистическую сцену. Полицейские и эксперты-криминалисты, как обычно, занимались съемкой, собирали улики, восстанавливая динамику бойни. Но все это происходило рядом с пациентами в коме, которых не так-то просто было сдвинуть с места. Никто не опасался, что они помешают расследованию, поэтому их оставили как есть. Вследствие чего, хотя это и с трудом поддавалось объяснению, агенты ходили на цыпочках, переговаривались вполголоса, словно боясь кого-нибудь разбудить.

Сидя в коридоре на стуле и наблюдая за коллегами, Сандра качала головой и спрашивала себя, только ли ей это кажется верхом идиотизма. Врачи настаивали на дальнейшем обследовании, но она отказалась, под расписку. Не то чтобы она чувствовала себя хорошо, но хотелось вернуться в Милан, зажить своей жизнью. Попробовать начать все сначала.

Маркус, пришло на память имя пенитенциария со шрамом на виске. Вот бы поговорить с ним еще раз, попытаться понять. Когда Сандра задыхалась, пенитенциарий крепко стиснул ее, вселяя мужество, помогая выстоять.

Джеремию Смита вынесли в черном мешке для трупов. Процессия прошла мимо Сандры, и она обнаружила, что ничего не чувствует по отношению к этому человеку. Ночью она на себе испытала, что такое смерть. Этого оказалось достаточно, чтобы избавиться от ненависти, обиды, желания отомстить. Потому что в те минуты она ощутила, как близко Давид.

Моника вытащила ее с того света своим умением и отвагой. Потом вызвала полицию, взяв на себя роль Маркуса и его вину: она призналась, что выстрелила в Джеремию. Додумалась стереть отпечатки пальцев с пистолета и оставить свои. Не месть, а законная самозащита. По всей видимости, ей поверят.

Сандра увидела, как она идет по коридору, выдержав очередной допрос. Моника не казалась изнуренной, наоборот, весело подмигнула Сандре:

– Ну, как ты?

– Хорошо, – ответила Сандра, прочищая горло. Голос еще звучал хрипло из-за трубки, которую вставляли ей в горло, и болели все мышцы. Но по крайней мере прошло ужасное ощущение паралича. Анестезиолог помог ей постепенно избавиться от воздействия сукцинилхолина. Она словно воскресла. – Если не ошибаюсь, твой отец говорил, что оплеухи тоже помогают расти.

Обе рассмеялись. После своего обычного вечернего визита Моника вернулась в отделение интенсивной терапии чисто случайно. Сандра не спрашивала почему, но Моника сама призналась, что не знает, какая сила ее подтолкнула.

– Может быть, наш вечерний разговор… трудно сказать.

Сандра не знала, благодарить ли за счастливое совпадение ее, или же судьбу, или кого-то еще, кто, взирая сверху, время от времени вмешивается и наводит порядок. Бог ли это или ее муж, для Сандры не было разницы.

Моника склонилась к Сандре, обняла ее. Слов не требовалось. Несколько мгновений длилось это объятие, потом Моника распрощалась, поцеловав Сандру в щеку.

Та отвлеклась, провожая ее взглядом, и не заметила, как подошел комиссар Камуссо.

– Вы молодец, – изрек он.

Сандра посмотрела на него. Он был одет в синее с ног до головы. Пиджак, брюки, рубашка и галстук одинакового цвета. Можно было биться об заклад, что и носки подобраны в тон. Исключение составляли только белые мокасины. Если бы не туфли и голова, Камуссо слился бы с мебелью и стенами отделения интенсивной терапии, стал бы невидимым, будто хамелеон.

– Я говорил с вашим шефом, инспектором Де Микелисом. Он едет за вами из Милана.

– Нет, черт возьми. Почему вы его не остановили? Я собиралась уезжать сегодня вечером.

– Он рассказал мне замечательную историю о вас.

Сандра струхнула.

– Насколько можно судить, вы были правы, агент Вега. Поздравляю.

Она оторопела:

– В чем права?

– В той истории насчет газовой плитки и угарного газа. Муж застрелил жену и сына, выйдя из душа, потом вернулся в ванную, потерял сознание, ударился головой и скончался.

Дело изложено отлично, однако неясно, чем все завершилось.

– Значит, судмедэксперт согласился с моим предположением?

– Не только согласился, но и подтвердил.

Сандре не верилось. Тут, конечно, уже ничего не исправишь. Но правда всегда утешает. Как и в случае с Давидом, подумалось ей. Теперь, зная, кто убил мужа, она сбросила с себя бремя, да и Давиду могла позволить уйти.

– Вам известно, что во всех отделениях клиники установлены камеры слежения?

Камуссо задал вопрос неожиданно, будто наобум, и Сандра похолодела: об этом они не подумали. Версия событий, которую преподнесла Моника, а она подтвердила, находится под угрозой. Маркус находится под угрозой.

– И что, вам удалось просмотреть пленки?

Комиссар скривился:

– Похоже, пост видеонаблюдения вышел из строя во время позавчерашней грозы. Так что нет никаких записей того, что здесь случилось. Не повезло, правда?

Сандра старалась не выказать облегчения.

Но Камуссо приберег для нее еще кое-что:

– Вам, наверное, известно, что больница Джемелли принадлежит Ватикану?

Это была не случайная констатация факта, в ней таился намек, который Сандра решила проигнорировать.

– Зачем вы мне об этом говорите?

Полицейский пожал плечами, искоса взглянул на нее, но не стал углубляться в тему:

– Так, просто любопытно.

Не дожидаясь продолжения, Сандра поднялась со стула:

– Вы не могли бы попросить кого-нибудь отвезти меня в гостиницу?

– Я сам вас отвезу, – предложил Камуссо. – Здесь мне больше нечего делать.

Сандра скрыла разочарование под на редкость фальшивой улыбкой:

– Хорошо, только сначала мне нужно заехать еще в одно место.

* * *

У комиссара была старая «ланча-фульвия», которую он поддерживал в отличном состоянии. Когда Сандра села в машину, ей показалось, что она вернулась в прошлое. Внутри пахло так, будто автомобиль только что вышел из салона. Дождь лил не переставая, но корпус выглядел невероятно чистым.

Камуссо повез Сандру по адресу, который та указала. По дороге слушали радиостанцию, которая передавала только хиты шестидесятых. Они ехали по улице Венето, и Сандре показалось, будто она попала в эпоху, когда снималась «Сладкая жизнь».

Ностальгическое турне завершилось у дома, где располагалась гостевая квартира Интерпола.

Поднимаясь по лестнице, Сандра от всего сердца надеялась встретить Шалбера. Она не была уверена, что найдет его здесь, но попробовать стоило. Ей столько нужно было ему рассказать, а главное, Сандра ожидала, что и он что-нибудь да скажет. К примеру, что рад ее чудесному избавлению, хотя и глупо было с ее стороны исчезать бесследно: если бы вечером он отправился за ней в больницу Джемелли, все могло бы повернуться по-другому. Шалбер, в конечном итоге, просто пытался ее защитить.

Но больше всего Сандра хотела от него услышать, что, возможно, было бы здорово встретиться еще раз. Они любили друг друга, ей было хорошо. Сандра не хотела его терять. Сама себе в этом не признаваясь, Сандра начинала влюбляться.

Дойдя до площадки, она увидела, что дверь открыта. Полная надежды, без колебаний переступила порог. Услышала на кухне какой-то шум и направилась туда. Но, войдя, обнаружила там совершенно другого мужчину, в синем элегантном костюме.

– Привет, – только и удалось ей выдавить из себя.

Мужчина уставился на нее в изумлении:

– Вы пришли одна, без супруга?

Сандра не поняла, но попыталась тотчас же разъяснить недоразумение:

– По правде говоря, я ищу Томаса Шалбера.

Мужчина задумался:

– Наверное, предыдущий жилец?

– Думаю, он ваш коллега. Вы с ним знакомы?

– Насколько мне известно, продажей этой квартиры занимается только наше агентство. Но у нас нет сотрудника с таким именем.

Сандра начинала понимать, хотя и не до конца:

– Вы представляете агентство недвижимости?

– Вы разве не видели наше объявление на парадной двери? – спросил мужчина елейным тоном. – Квартира выставлена на продажу.

Сандра не знала, печалиться ей или дивиться:

– С какого времени?

Продавец совсем растерялся:

– Уже полгода с лишним здесь никто не живет.

Сандра не знала, что сказать. Перебирала в уме разные варианты, но не могла найти убедительного объяснения.

Мужчина подошел к ней, заговорил любезно:

– Я ждал покупателей. Но если вы тоже хотите осмотреть квартиру…

– Нет, спасибо, – ответила Сандра. – Я ошиблась, извините. – Она повернулась, чтобы уйти, но продавец настаивал:

– Если вам не нравится мебель, не обязательно ее брать. Мы можем снизить цену.

Сандра сбежала по лестнице так быстро, что на первом этаже пришлось опереться о стену: закружилась голова. Постояв так несколько минут, она вышла на улицу и села в машину Камуссо.

– Отчего вы так побледнели? Хотите, отвезу вас обратно в больницу?

– Со мной все в порядке. – Это было не так. Она разозлилась. Еще один обман Шалбера. Может быть, интерполовец лгал от начала до конца? А как же ночь, проведенная вместе?

– Кого вы искали в этом доме? – спросил комиссар.

– Приятеля, который работает на Интерпол. Но его там нет, и я не знаю, где он.

– Я могу найти его, если хотите. Позвоню в их отделение в Риме, я там всех знаю, мне это не составит труда.

Сандра почувствовала, что ей необходимо довести дело до конца. Не могла она вернуться в Милан, раздираемая сомнениями: как знать, не испытывает ли Шалбер хотя бы в малейшей степени то же самое, что и она.

– Позвоните, это для меня важно.

13:55

Бруно Мартини укрылся в одном из гаражей, расположенных во дворе дома, где он жил. Мартини переоборудовал помещение в некое подобие мастерской. Он занимался мелким ремонтом. Чинил домашние электроприборы, но также и столярничал, и собирал механизмы. Когда Маркус увидел его за поднятой металлической шторкой, Мартини возился с мотором «веспы».

Отец Аличе не заметил, как Маркус подошел. Дождь лился с неба плотными прямыми струями, напоминая театральный занавес, который раздвинулся, только когда пенитенциарий оказался совсем близко.

Мартини, стоявший на коленях возле мотоцикла, поднял взгляд и узнал его.

– Чего вам еще от меня надо? – огрызнулся он.

Человек-гора развил сильную мускулатуру, чтобы выстоять перед превратностями жизни, но исчезновение дочери выбило его из колеи. Задиристый характер – вот и вся защита, единственное, что поддерживало его. Поэтому Маркус его не осуждал.

– Можно поговорить?

Мартини немного подумал.

– Заходи. Ты весь промок.

Маркус подошел ближе, а Мартини встал, вытирая руки о замасленную спецовку.

– Я говорил с Камиллой Роккой сегодня утром, – сообщил он. – Бедняжка совсем расстроена: теперь она знает, что правосудие никогда не свершится.

– Я пришел не затем. Мне жаль, но я больше ничего не могу сделать для вас.

– Иногда лучше и не знать, что на самом деле произошло.

Услышав такое от Мартини, Маркус изумился. И это – отец, который неустанно разыскивал дочь, который нелегально приобрел оружие и, вопреки всем официальным инстанциям, провозгласил себя вершителем правосудия. Маркус даже усомнился, правильно ли он сделал, что пришел сюда.

– А ты-то сам все еще хочешь узнать правду о том, что случилось с Аличе?

– Три года я ищу ее, будто она жива, и оплакиваю, считая мертвой.

– Это не ответ, – возразил Маркус довольно резко, и ему показалось, что Мартини слегка потупил взгляд.

– Знаешь, каково это, когда не можешь умереть? То есть продолжать жить насильно, словно ты бессмертен. Ты не думал, какое это наказание? Так вот, я не могу умереть, не выяснив, что случилось с Аличе. Я должен продолжать жить и мучиться.

– Почему ты так себя ненавидишь?

– Три года назад я был заядлым курильщиком.

Маркус не понимал, какая тут связь, но дал ему договорить.

– В тот день в парке я отошел покурить, и Аличе тем временем пропала. Там и ее мать тоже гуляла, но следить за девочкой должен был я. Я отец, это моя забота. А я отвлекся.

Такой ответ Маркуса вполне устроил. Он сунул руку в карман и вытащил папочку, которую ему дал Клементе.

С. г. 294–21–12.

Открыл ее, вынул один лист:

– Я кое-что сообщу тебе при одном условии: ты не станешь у меня спрашивать, откуда я это знаю, и никому не скажешь, что узнал это от меня. Согласен?

Мартини, ошеломленный, взглянул на него:

– Да, хорошо. – В его голосе появилась какая-то новая нотка. Надежда.

Маркус продолжал:

– Предупреждаю: то, что ты услышишь, не утешит тебя. Ты к этому готов?

– Да, – сдавленно прошептал Мартини.

Маркус приступил, стараясь быть как можно более деликатным:

– Три года назад один мужчина похитил Аличе и увез ее за границу.

– Как это?

– Это психопат: он думает, что его умершая жена воплотилась в твоей дочери. Поэтому он взял ее с собой.

– Но тогда… – Мартини никак не мог поверить.

– Да, она до сих пор жива.

Глаза Мартини наполнились слезами, – казалось, человек-гора вот-вот рухнет.

Маркус отдал ему листок, который держал в руке:

– Здесь все необходимое для того, чтобы найти ее. Но пообещай, что не станешь искать в одиночку.

– Обещаю.

– Внизу записан телефон специалиста по розыску без вести пропавших, в особенности детей. Это женщина, обратись к ней. Кажется, она хороший сыщик. Ее зовут Мила Васкес.

Мартини взял листок и уставился в него, не зная, что сказать.

– Теперь я, пожалуй, пойду.

– Погоди.

Маркус остановился, но понял, что великан не в состоянии говорить. Грудь его сотрясалась от безмолвных рыданий. Маркус знал, какие мысли проносятся сейчас у Мартини в голове, и не все они посвящены Аличе. Впервые Маркус мог надеяться, что ему удастся вновь соединить распавшуюся семью. Жена, которая ушла из-за бурной реакции мужа на исчезновение дочери, вернется, а вместе с ней и другое дитя. И все они снова будут любить друг друга, как в прежние времена.

– Не хочу, чтобы Камилла Рокка об этом узнала, – заявил Мартини. – По крайней мере, не сейчас. Для нее будет ужасно узнать, что у Аличе еще есть надежда, а ее сын Филиппо не вернется никогда.

– Я и не собирался ей об этом сообщать. И потом, у нее как-никак есть семья.

Мартини поднял голову и уставился на Маркуса в изумлении:

– Какая семья? Муж бросил ее два года назад, начал жизнь заново, с другой женщиной, у них даже есть ребенок. Поэтому-то мы с ней и сошлись.

Маркусу невольно припомнилась записка, которую он видел в доме Камиллы, прикрепленная к холодильнику магнитиком в форме краба.

Увидимся через десять дней. Люблю тебя.

Кто знает, сколько времени она провисела там. Но что-то еще не давало ему покоя, хотя он и сам не знал, что именно.

– Я должен идти, – сказал он Мартини. И прежде чем тот успел его поблагодарить, повернулся и снова раздвинул полотнище дождя.

* * *

Он ехал до Остии почти два часа: движение замедлилось из-за ливня. Автобус остановился на набережной перед ротондой; дальше Маркус пошел пешком.

Малолитражка Камиллы Рокки не стояла на дорожке, ведущей к дому. Но Маркус помедлил немного под дождем, наблюдая за особнячком: надо было убедиться, что там никого нет. Потом направился к входной двери и снова проник в дом.

Со времени прошлого визита там ничего не изменилось. Обстановка в моряцком стиле, под ногами хрустит песок. Разве что кран над кухонной раковиной был плохо прикручен, из него капало. Но такие мелкие детали поглощала тишина, заглушал дождь, шуршащий за окнами.

Маркус направился в спальню. На подушках разложены две пижамы. Нет, он не ошибся, он все помнил правильно. Одна – женская, другая – мужская. Безделушки на комоде и все прочее – в таком же порядке. Зайдя сюда в первый раз, Маркус подумал, что такой незыблемый порядок спасает от страхов, от хаоса, порожденного исчезновением сына. Все расставлено по местам, нигде ни единого изъяна. Аномалии, напомнил он себе: их-то и нужно искать.

Улыбающийся Филиппо наблюдал за ним с комода, как будто указывал путь. На тумбочке с той стороны кровати, где спала Камилла, стоял детский монитор, с помощью которого мать могла следить за тем, как спит ее новорожденное дитя. Это заставило Маркуса вспомнить о соседней комнате.

Он переступил порог бывшей комнаты Филиппо, теперь разделенной на две равные части. Маркуса интересовала та, где стоял пеленальный столик, высилась гора плюшевых игрушек и бросалась в глаза колыбель.

Где этот ребенок, которого я будто видел собственными глазами? Для чего эта мизансцена, что за обман она призвана скрыть?

Маркус припомнил слова Бруно Мартини: «Муж бросил ее два года назад, начал жизнь заново, с другой женщиной, у них даже есть ребенок».

На долю Камиллы выпало новое страдание. Мужчина, которого она избрала, которого полюбила, покинул ее. Но предательство заключалось не в том, что он стал жить с другой женщиной, а в том, что он подарил той, другой, ребенка. Малыша, который заменил ему Филиппо.

Настоящее страдание – не в утрате ребенка, подумал Маркус. А в том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Но Камилла Рокка хотела остаться матерью во что бы то ни стало.

Додумавшись до правды, Маркус тотчас же обнаружил аномалию. На этот раз она не присутствовала. Наоборот, касалась того, что отсутствовало.

Возле колыбели не было детского монитора.

Если приемник находился в комнате Камиллы, то где был передатчик?

Маркус вернулся, присел на супружескую постель рядом с тумбочкой. Потянулся к рукоятке монитора. Включил прибор.

Сплошной беспрерывный треск. Невнятный лепет тьмы. Маркус пригнулся, прислушался. Ничего. Поставил максимальную громкость. Шум помех заполнил комнату. Маркус ждал, напрягая слух. Протекали секунды, а он все измерял глубину этого моря шепотов, шелестов, надеясь найти малейшую вариацию, хоть какую-то ноту, отличающуюся от прочих.

Потом он услышал. Что-то пробилось сквозь серую пыль, излетающую из динамиков. Звук иной природы. Ритмичный. Не искусственный,живой. Дыхание.

Маркус схватил монитор и, держа его в руках, прошелся по особнячку в поисках источника сигнала. Это не может быть далеко, твердил он себе. Такие приборы имеют радиус действия в несколько метров. Так где же?

Он распахнул все двери, проверил все комнаты. Дошел до задней двери, и сквозь сетку от комаров перед ним предстала нечеткая картина запущенного сада и сарая, где хранились инструменты.

Выходя, он прежде всего заметил, что соседние дома стоят поодаль, а участок окружен высокими соснами, словно ширмой. Место – лучше не придумаешь. По гравиевой дорожке Маркус направился к строению из листового железа. Ноги разъезжались на гравии, насквозь промокшем, струи дождя лупили без передышки, ветер задувал в лицо, словно все, что ни есть, темные силы, сговорившись, строили ему препоны. Но он все-таки дошел. На двери висел тяжелый замок.

Маркус огляделся и тут же нашел то, что нужно: чугунный колышек, вбитый в землю, к которому крепилась поливальная установка. Отложив монитор, он схватился за колышек обеими руками и, поднатужившись, вырвал его. Вернулся к двери и решительно, даже с какой-то яростью, начал срывать замок. Наконец стальная цепь соскочила, дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Маркус, недолго думая, распахнул ее настежь.

Тусклый дневной свет проник в тесную каморку, обнаружив плотный слой мусора и электрический обогреватель. Второй детский монитор стоял рядом с брошенным на пол матрасом, на который сверху была накидана куча тряпья… и в ней вдруг наметилось какое-то движение.

– Лара… – позвал Маркус и умолк, дожидаясь ответа. Ответа не было, и он позвал еще раз, погромче: – Лара?

– Да, – раздался полный недоверия голос.

Маркус бросился к ней. Она лежала, скорчившись, под заскорузлыми одеялами. Изможденная, грязная, она все же была жива.

– Спокойно, я пришел за тобой.

– Помоги мне, пожалуйста, – взмолилась она со слезами, даже не осознавая, что ей уже помогают.

Она все твердила и твердила эту фразу, даже когда Маркус взял ее на руки, вышел с ней вместе под дождь, пронес ее по гравиевой дорожке и они вместе переступили порог особнячка. Тут Маркус остановился.

В коридоре стояла Камилла Рокка, промокшая насквозь. В руках она держала связку ключей и пакеты с покупками. Сотрудница социальной службы застыла как вкопанная:

– Он забрал ее для меня. Он сказал, что я могу оставить себе ее ребенка…

Маркус понял, что она имеет в виду Джеремию Смита.

Женщина пристально посмотрела на Маркуса, потом перевела взгляд на Лару:

– Она его не хотела.

Зло, единожды порожденное, порождает другое зло, – слова Джеремии Смита. Жизнь не пощадила Камиллу. Но именно то, что она испытала, сделало ее такой. Она приняла дар монстра. Маркус даже понял, почему этой женщине удалось его обмануть. Она создала для себя параллельный мир, почитая его реальным. Она вела себя естественно, а не играла роль.

Маркус продолжил путь, прошел мимо нее с Ларой на руках. Не взглянув, не сказав ни слова, вырвал у нее из рук ключи от малолитражки.

Камилла проводила их взглядом, потом опустилась на пол. Бормотала себе под нос, еле слышно повторяя снова и снова одну и ту же фразу:

– Она его не хотела…

22:56

Инспектор Де Микелис скармливал монеты кофейному автомату. Сандра смотрела как завороженная, насколько ловко это у него получается. Она и вообразить не могла, что так скоро вернется в больницу Джемелли.

Камуссо позвонил час назад, когда она собирала чемодан перед тем, как оставить гостиницу и сесть на поезд до Милана вместе с шефом, который приехал за ней. Сандра сперва подумала, что у комиссара есть какие-то новости о Шалбере, но, заверив ее, что этим делом занимается Интерпол, Камуссо сообщил о неожиданном повороте, какой напоследок приняло дело Джеремии Смита. После чего они с Де Микелисом ринулись в больницу, собственными глазами убедиться, что это правда.

Лара жива.

Ее нашли при неясных обстоятельствах. Студентка факультета архитектуры обнаружилась в малолитражке, оставленной на парковке возле торгового центра «Порта ди Рома». В полицию поступил анонимный звонок. Информация пока была фрагментарной и не просачивалась за пределы отделения скорой помощи, куда Лару поместили для обследования.

Сандра знала только, что комиссар Камуссо со своими людьми отправился в Остию, чтобы произвести арест: Лара направила их по следу, а кроме того, подозрительный автомобиль был зарегистрирован по адресу, находящемуся в этом приморском городке. Сандра спрашивала себя, каким образом тут замешан Джеремия Смит, но была абсолютно убеждена, что дело распутал Маркус.

Да, это он, он, не иначе как он. Девушка наверняка рассказала о таинственном спасителе со шрамом на виске, и не исключено, что следователям удастся выйти на пенитенциария. Сандра надеялась, что этого не случится.

Едва только весть о чудесном избавлении распространилась, как СМИ осадили больницу. Журналисты, операторы, фотографы расположились в парке напротив. Родители Лары еще не приехали, с юга путь неблизкий. А вот друзья начали потихоньку приходить, справляться о ее здоровье. Среди них Сандра узнала Кристиана Лорьери, ассистента по истории искусств, он же отец ребенка, которого Лара носит в чреве. Они обменялись взглядом, мимолетным, но более красноречивым, чем тысячи слов. Раз искусствовед явился сюда, значит их беседа в университете пошла ему на пользу.

До сих пор был предан гласности только один медицинский бюллетень. В нем скупо сообщалось, что студентка чувствует себя хорошо и плод тоже, несмотря на перенесенный стресс.

Дуя на кофе в пластиковом стаканчике, Де Микелис подошел к Сандре:

– Тебе не кажется, что пора кое-что объяснить?

– Ты прав, но предупреждаю: одного кофе тебе не хватит.

– Ну и ладно, все равно нам до утра не уехать, и сдается мне, что ночь придется коротать тут.

Сандра взяла его за руку:

– Я бы хотела поговорить об этой истории с другом, но не с полицейским. Ты как, согласен?

– Что, сыщики тебе разонравились? – пошутил он. Но, видя, насколько Сандра серьезна, сменил тон. – Я не был рядом с тобой, когда погиб Давид. Самое меньшее, что я могу сейчас сделать, – это выслушать тебя.

Целых два часа без перерыва Сандра излагала свою историю человеку, чья высокая мораль всегда служила ей примером. Закончив, она почувствовала невероятное облегчение.

– Пенитенциарии, ты сказала?

– Да, – подтвердила Сандра. – Неужели ты никогда о них не слышал?

Де Микелис пожал плечами:

– В моей работе я столько всего навидался, что меня уже ничем не удивишь. Случалось, что дела распутывались путем подсказки или какого-то необъяснимого везения. Но мне никогда не приходило в голову связать это с тем, что кто-то проводит следствие параллельно с полицией. Я верующий, ты знаешь. Мне нравится думать, что существует нечто иррациональное и в то же время прекрасное, на что я могу опереться, когда уже не в силах вынести той грязи, которую вижу каждый день.

Де Микелис погладил ее по голове, точно так же, как Маркус, перед тем как исчезнуть из реанимационной палаты и из ее жизни. Из-за плеча инспектора Сандра увидела двоих мужчин в пиджаках и при галстуках: они обратились к полицейскому, а тот в свою очередь указал на нее и Де Микелиса. Те двое подошли.

– Вы Сандра Вега? – спросил один из них.

– Да, я, – подтвердила Сандра.

– Можно с вами поговорить? – спросил второй.

– Разумеется.

Они дали понять, что разговор конфиденциальный, и, пока отходили в сторону, показали свои служебные удостоверения.

– Мы из Интерпола.

– В чем дело?

Заговорил тот, что постарше:

– Днем комиссар Камуссо позвонил нам и запросил информацию о нашем агенте, сославшись на то, что это нужно вам. Имя агента Томас Шалбер. Вы подтверждаете, что знакомы с ним?

– Да.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Вчера.

Агенты переглянулись. Потом молодой спросил:

– Вы уверены?

Сандра начинала терять терпение:

– Конечно уверена.

– И вы встречались вот с этим человеком?

Ей показали фотографию с удостоверения личности, и Сандра наклонилась, чтобы лучше рассмотреть:

– Сходство есть, даже заметное, но я не знаю, кто этот человек.

Двое снова переглянулись, на этот раз с тревогой.

– Вы не могли бы описать человека, которого видели, нашему специалисту по составлению фотороботов?

Сандре это надоело, она хотела знать, что происходит.

– Ладно, ребята. Кто из вас скажет мне, в чем дело? Потому что я чего-то недопонимаю.

Тот, что помоложе, взглядом спросил позволения у старшего. Тот кивнул, и молодой решился заговорить:

– Когда Томас Шалбер в последний раз выходил с нами на связь, он работал под прикрытием.

– Почему – «работал»?

– Потому что он бесследно исчез, вот уже больше года мы ничего о нем не знаем.

Новость ошеломила Сандру. Она не знала, что думать.

– Простите, но если человек на фотографии – ваш агент и вы не знаете, что с ним случилось, тогда с кем была знакома я?

Год назад. Припять

Стаи волков бродили по пустынным улицам, выли на черное небо. Теперь в Припяти хозяйничали они.

Охотник слышал их с площадки одиннадцатого этажа дома 109, пока пытался взломать дверь Анатолия Петрова.

Волки знали, что пришелец не покинул город, и теперь искали его.

Ему и не удастся уехать до восхода солнца. Руки окоченели от холода, никак не получалось попасть отмычкой в замок. Но в конце концов дверь открылась.

По размеру квартира была точно такой же, как соседняя. Все здесь осталось нетронутым.

Окна были заделаны тряпками и клейкой лентой, во избежание сквозняков. Эту меру предосторожности Анатолий наверняка принял сразу после аварии на атомной электростанции, чтобы не проникала радиация.

На висевшей в прихожей униформе сотрудника АЭС охотник увидел бейдж с фотографией. Мужчина лет тридцати пяти. Прямые светлые волосы, челка закрывает лоб. Под выпуклыми стеклами очков в тяжелой оправе – пустые голубые глаза. Над тонкими губами – светлый пушок. Должность: «техник по эксплуатации турбин».

Охотник огляделся. Обстановка скромная. В гостиной – велюровый диван в цветочек и телевизор. В углу два пустых стеклянных контейнера. У стены книжный шкаф. Охотник подошел поближе, присмотрелся к корешкам. Книги по зоологии, антропологии, много трудов по этологии. Авторы: Дарвин, Лоренц, Моррис и Докинз. Исследования по научению животных, по приспособлению видов к окружающей среде, трактаты о связи между инстинктами и внешними стимулами. Круг чтения, никак не сочетающийся с работой техника по эксплуатации турбин. На нижней полке лежали тетради, штук двадцать, все пронумерованные.

Охотник не знал, что и думать. Но самым значимым заключением было то, что Анатолий Петров жил один. Нигде ни следа семьи. И ребенка.

Его вдруг охватило уныние. Теперь придется ночевать здесь. Разводить огонь нельзя: горение усилит эффект радиации. Еды с собой нет, только вода. Нужно отыскать одеяла и какие-нибудь консервы. Шаря повсюду, он обнаружил, что в стоящем в спальне шкафу нет никакой одежды и на полках в кладовке тоже не осталось ничего. Все наводило на мысль, что Анатолий предусмотрительно покинул Припять сразу после аварии на реакторе в Чернобыле, но еще до массовой эвакуации. Он не бросил все в спешке, как остальные. Скорее всего, не поверил заявлениям властей, которые перед лицом катастрофы не уставали твердить жителям, чтобы те не покидали домов.

Охотник приготовил себе кое-какую постель из диванных подушек и пары стеганых одеял. Решил отлить немного воды, которую захватил с собой, чтобы сполоснуть лицо и руки и хоть немного смыть радиоактивную пыль. Вместе с флягой из рюкзака выпал плюшевый зайчик, когда-то принадлежавший лже-Диме. Охотник посадил его между счетчиком Гейгера и фонариком: какое-никакое общество, если учесть абсурдность ситуации. Улыбнулся:

– Может быть, ты, дружок, поможешь мне.

Но зайчик смотрел на него единственным глазом, только и всего. Как глупо, подумал охотник.

Взгляд его случайно упал на кипу тетрадей в книжном шкафу. Он вытащил одну наугад – номер шестой – и взял с собой в постель, полистать перед сном.

Заглавия не было, записи велись от руки, кириллицей, почерк четкий и аккуратный. Охотник прочел первую страницу. Это был дневник.

14 февраля

Я намереваюсь повторить опыт номер 68, но на этот раз применив другой метод воздействия. Цель – доказать, что окружающая среда влияет на поведение, извращая динамику запечатления. Для этого я сегодня купил на рынке двух особей белых кроликов…

Охотник невольно взглянул на плюшевого зайца. Странное совпадение. А совпадения ему никогда не нравились.

22 февраля

Особи содержались раздельно и достигли достаточной зрелости. Сегодня приступлю к изменению привычного поведения одной из них…

Охотник посмотрел на стеклянные контейнеры. В них Анатолий Петров держал подопытных животных, превратив гостиную в некое подобие вивария.

5 марта

Отсутствие пищи и применение электродов сделало одного из кроликов более агрессивным. Его мирная природа постепенно изменяется, возвращаясь к первичному инстинкту.

Охотник не понимал. Что пытался доказать Анатолий? Почему столь самоотверженно трудился над этими исследованиями?

12 марта

Я поместил обе особи в одну клетку. Голод и приобретенная агрессивность принесли свои плоды. Один кролик напал на другого и насмерть загрыз его…

Ужаснувшись, охотник вылез из постели, взял из шкафа другие тетради. Кое-где были даже вклеены фотографии, снабженные развернутыми пояснениями. Подопытные животные силой склонялись к поведению, противоречащему их природе. Их надолго оставляли без пищи или без воды, в темноте или на ярком свету, применяли несильные электрические разряды или психотропные средства. В глазах животных запечатлелся страх, граничащий с безумием. Каждый эксперимент заканчивался жестокой расправой: одна особь убивала другую или сам Анатолий избавлялся от обеих.

Охотник заметил, что в последней, девятой, тетради имелись ссылки на следующие, которых, однако, на полке не было. Наверное, Анатолий Петров забрал их с собой, оставив те, которые считал наименее ценными.

Запись карандашом на последней странице особенно поразила его.

…Все живые существа убивают, следуя своей природе. Только человек делает это по необходимости или из чистого садизма, когда, причиняя страдание, испытывает наслаждение. Добро и зло – не только нравственные категории. За эти годы я доказал, что можно привить яростную волю к убийству любому животному, сведя к нулю видовую предрасположенность. Почему человек должен быть исключением?..

Прочтя эти слова, охотник содрогнулся. Неотвязный взгляд плюшевого зайца стал вдруг раздражать его. Протянув руку, чтобы убрать игрушку, он случайно задел флягу: та упала, и вода заструилась по полу. Поднимая флягу, охотник заметил, что часть воды затекла под шкаф и впиталась в плинтус. Охотник плеснул еще немного. Вода опять исчезла.

Он осмотрел стену, оценил пропорции комнаты и догадался, что за шкафом имеется какая-то полость, возможно воздушный зазор.

Кроме того, охотник заметил на полу перед книжным шкафом полукруглую борозду. Нагнулся, рассмотрел поближе. Опираясь на руки, сдул пыль, накопившуюся за годы. Потом встал и снова взглянул на четкий след. Он представлял собой совершенную дугу в сто восемьдесят градусов.

Книжный шкаф был дверью, которую постоянно открывали и закрывали, так что на полу осталась борозда.

Охотник схватился за одну из полок и потянул на себя. Слишком тяжело. Надо вытащить книги. Несколько минут он снимал тома и складывал их на пол. Потом снова дернул и почувствовал, как книжный шкаф поворачивается на петлях. Еще немного, и дверь отворилась.

За ней обнаружилась вторая дверца, закрытая на два засова.

Посередине – глазок, рядом – выключатель, от которого, при отсутствии электричества, было мало проку. Охотник все равно попытался заглянуть внутрь, но безуспешно. Значит, нужно преодолеть и эту преграду. Засовы, проржавевшие со временем, поддавались с трудом.

Когда дверца открылась, его глазам предстала тесная дыра. Вонь заставила его отшатнуться. Потом, прикрыв рукою рот, он взял фонарик и осветил закуток.

Каморка площадью в пару квадратных метров, потолок высотой метра полтора.

Дверца изнутри и стены были обиты мягким материалом темного цвета, вроде пенопласта, который используют для звукоизоляции. С потолка свисала маломощная лампочка, защищенная металлической сеткой. В углу валялись две миски. Обивка стен была вся исцарапана, будто тут держали взаперти какого-то зверя.

В глубине каморки под лучом фонарика что-то блеснуло. Охотник нагнулся, поднял мелкий предмет и рассмотрел его.

Синий пластмассовый браслетик.

Нет, не зверь содержался тут, подумал охотник с ужасом.

На браслете было выбито кириллицей:

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БОЛЬНИЦА КИЕВА

Родильное отделение

Охотник выпрямился, оставаться дольше в каморке было невмоготу. Содрогаясь от приступов рвоты, он бросился в коридор. В темноте прислонился к стене, боясь лишиться чувств. Постарался успокоиться и вскоре сумел перевести дыхание. Тем временем в уме обретало форму объяснение происходящего. То, что для всей истории находилось ясное и рациональное обоснование, было отвратительно. И все-таки нельзя было не понять.

Анатолий Петров не был ученым. Он был больным, садистом, психопатом. В основе его экспериментов лежала навязчивая идея. Так дети забрасывают камнями ящерицу. На самом деле для них это не просто игра. Ими владеет странное любопытство, влечение к насильственной смерти. Сами того не зная, они впервые испытывают наслаждение жестокостью. Они осознают, что отнимают жизнь у бесполезного существа и никто не станет их за это бранить. Но Анатолию Петрову вскоре надоели кролики.

Поэтому он похитил новорожденного младенца.

Он растил ребенка в неволе, ставил над ним опыты. Годами подвергал его испытаниям всякого рода, выковывая особый характер. Взрастил в нем инстинкт убийцы. Добрыми или злыми рождаются или становятся? Вот вопрос, на который он пытался ответить.

Вот кто такой трансформист: продукт эксперимента.

После взрыва реактора Анатолий поспешил оставить город. Он был техником по эксплуатации турбин, он понимал, что положение серьезное. Но он не мог взять с собой ребенка.

Может быть, подумывал о том, чтобы убить его, рассуждал охотник. Но что-то заставило его поменять планы. Возможно, мысль о том, что с этого момента его созданию предстоит помериться силами с миром. Если творение выживет, это и станет подлинным триумфом творца.

Тогда он решил отпустить на волю подопытное животное, то есть мальчика, которому уже исполнилось восемь лет. Ребенок бродил по дому, пока его не приютили соседи, которые понятия не имели, кто он такой, поскольку кое о чем Анатолий Петров не позаботился: он забыл снабдить личностью своего воспитанника. Попытки трансформиста понять, кто он такой, начались с Димы и не прекращаются до сих пор.

Тут охотник снова ощутил на душе тяжесть. Его добычу лишили какой бы то ни было эмпатии, с корнем вырвали самые элементарные человеческие чувства. Это существо обладало необычайными способностями к обучению. Но в конечном итоге было всего лишь чистым листом, пустой оболочкой, бессмысленным зеркалом. Один только инстинкт и вел его.

Темная каморка за книжным шкафом – ее так никто и не обнаружил в квартире, окруженной другими такими же, в доме, битком набитом людьми, – служила ему колыбелью.

Погрузившись в свои мысли, охотник потупил взгляд. Глаза его привыкли к темноте, и теперь он мог различить темные пятна на полу прямо перед входной дверью.

И на этот раз то была кровь. Мелкие капли крови. Охотник нагнулся, потрогал их, как в киевском детском доме, а до того в Париже.

Но на этот раз кровь была свежая.

Сегодня

В гостинице, укладывая в чемодан вещи, которые не успела уложить накануне, Сандра вспоминала вечер, проведенный с человеком, который убедил ее в том, что он Томас Шалбер, в квартире, якобы принадлежащей Интерполу. Ужин, который он для нее приготовил, доверительную беседу, которая завязалась между ними. Он даже извлек из бумажника фотографию девочки, уверив Сандру, что это – его дочь Мария, с которой он не может видеться так часто, как ему хотелось бы.

Он ей показался… подлинным, настоящим.

В присутствии двух несомненных агентов Интерпола Сандра недоумевала, с кем же вообще она встречалась в эти дни. Но в голове у нее в то же самое время вертелся совсем другой вопрос: «С кем я занималась любовью той ночью?»

Ответа не было, что вызывало досаду. Этому человеку удалось внедриться в ее жизнь, исполняя разные роли. Вначале то был доводящий до бешенства голос по телефону, будоражащий, вселяющий сомнения относительно мужа. Потом он предстал в амплуа героя, который спас ей жизнь, буквально вынес в последний момент с линии огня. После этого во всем ей потакал, пытался соблазнить, чтобы завоевать доверие. Наконец, обманул ее, забрав фотографии из «лейки».

Джеремия Смит утверждал, будто Давиду удалось добраться до тайного архива пенитенциариев. Поэтому его пришлось убить.

Может, и лже-Шалбер тоже искал архив? И вынужден был отступиться, обнаружив последний, темный, снимок, в котором, возможно, и заключалась разгадка, – но изображение не проявилось.

И тут, как Сандра и боялась, он стал выслеживать Маркуса, ведь снимок пенитенциария, который Давиду удалось сделать, оставался единственной зацепкой.

Но вот он вновь появился в базилике Святой Марии над Минервой, перед алтарем Святого Раймондо из Пеньяфорта, только затем, чтобы объяснить ей, почему он действует такими способами, а потом опять исчезнуть. По правде говоря, он мог этого и не делать.

Какую цель он преследовал?

Она силилась найти логическую связь между эпизодами, но чем больше над этим думала, тем более смутным виделся смысл каждого отдельного действия. Сандра даже не знала, другом его считать или врагом.

Хорошим или плохим?

Давид, произнесла она про себя. Может быть, он понял, с кем имеет дело. У Давида был номер его телефона, ведь именно Давид указал ей недостающие цифры на снимке, сделанном «лейкой» перед зеркалом ванной комнаты этого самого гостиничного номера. Этому человеку муж доверял недостаточно, чтобы предоставить ему все подсказки, но все же хотел, чтобы Сандра с ним встретилась. Почему?

Размышляя, она все больше впадала в замешательство. Наконец, оставив чемодан, села на кровать и задумалась. В чем ошибка? Сандра хотела поскорее забыть всю историю, она должна это сделать, чтобы не поставить под удар проект новой жизни, который она замыслила. Но знала, что не сможет ужиться с такой чередой вопросов. Так и с ума сойти недолго.

Давид мог бы ответить, в этом Сандра была уверена. Почему муж вообще ввязался в такое дело? Он был отличным фоторепортером, но данная история, на первый взгляд, совершенно его не касалась. Он, еврей, в отличие от Сандры почти никогда не заговаривал о Боге. Его дед чудом выжил в нацистском концлагере, и Давид считал, что ужасы геноцида были задуманы не для того, чтобы уничтожить его народ, а для того, чтобы заставить его потерять веру. Евреи получат доказательство того, что Бога не существует, и этого будет достаточно, чтобы стереть их с лица земли.

Единственный раз они более-менее серьезно подняли религиозную тему через какое-то время после женитьбы.

Однажды, принимая душ, Сандра нащупала у себя какой-то узелок. Реакция Давида оказалась чисто еврейской: он принялся по этому поводу шутить.

Она полагала, что в основе такой линии поведения лежала слабохарактерность: проблемы со здоровьем высмеивались, обращались в шутку только потому, что Давид был не в состоянии их решить и чувствовал свою вину. Это могло растрогать, но ничем не могло помочь. Так, Давид водил ее по врачам, не переставая зубоскалить. Сандра позволяла ему верить, будто шуточки и правда снимают напряжение. Но на самом деле ей было очень плохо, она хотела одного: чтобы муж прекратил шутить. Но таков был его способ противостоять бедам, и Сандра не была уверена, что критика пойдет на пользу. Рано или поздно об этом придется поговорить, и она предвидела, что разговор закончится ссорой.

Всю неделю, пока они ждали результаты анализов, Давид продолжал вести себя в той же несносной манере. Сандра даже думала, опережая события, поставить вопрос ребром, но боялась взорваться.

Перед тем как идти за результатами, она проснулась среди ночи и протянула руку, ища Давида. Но его не оказалось рядом. Тогда Сандра встала и обнаружила, что нигде в квартире не горит свет. Недоумевая, куда он делся, Сандра ступила на порог кухни и увидела мужа. Он сидел к ней спиной, сгорбившись. Бормотал, раскачиваясь, непонятные слова. Давид не заметил ее, иначе прекратил бы молитву. Она вернулась в постель и расплакалась.

К счастью, узелок оказался доброкачественным. Но Сандра ощущала необходимость прояснить с Давидом эту историю, расставить акценты раз и навсегда. Им в супружеской жизни наверняка выпадут другие тяжелые испытания, и потребуется нечто большее, чем ирония, чтобы их преодолеть. Сандра заговорила о ночной молитве, и Давид, немного стесняясь, признался все-таки, как сильно страшила его мысль о том, что он может потерять жену. Сам он не боялся смерти, его работа на переднем крае автоматически заставляла его отметать такую возможность. Но когда дело коснулось Сандры, он просто не знал, как быть. Единственное, что пришло ему на ум, – обратиться к Богу, которого он всегда обходил стороной.

«Когда тебе уже не к кому обратиться, последнее, что остается, – уповать на Бога, в которого не веришь».

Сандра расценила это как объяснение в неизбывной любви. Но теперь в гостиничном номере, сидя на постели рядом с наполовину собранным чемоданом, она спрашивала себя, как муж, предчувствуя, что может погибнуть в Риме, решился отправить ей в качестве прощального послания подсказки, чтобы начать расследование. Именно фотографии, потому что – и тут причина кроется в общем их ремесле – они оба владели этим языком. Почему, например, не снял видео, чтобы она поняла, какую важную роль играла в его жизни? Не написал письма, даже записки, ничего. Если Давид так любил ее, почему последняя его мысль была посвящена не ей?

Давид не хотел, чтобы я оставалась к нему привязана в случае его смерти, сказала себе Сандра. Мысль возникла как откровение.

Он подарил мне мою оставшуюся жизнь. Возможность снова влюбиться, завести семью, детей. Судьбу, отличную от вдовьей доли. И не по прошествии лет. Сразу.

Надо найти способ сказать ему «прощай». Вернувшись домой, в Милан, отринуть воспоминания, вытащить его одежду из шкафа, истребить его запах – сигариллы с анисовой отдушкой и уцененный лосьон после бритья.

Можно сейчас и начать. С последнего послания Давида, которое она сохранила в памяти сотового и которое привело ее в Рим. Но сначала ей захотелось еще раз его прослушать. Услышать голос мужа в последний раз.

«Привет, я тебе все время звоню, но попадаю на автоответчик… Я тороплюсь, поэтому сразу перечислю, чего мне не хватает… Твоих холодных ног, которыми ты в меня тычешься под одеялом, когда ложишься спать. Когда даешь мне пробовать продукты из холодильника, чтобы определить, испортились они или нет. Или когда будишь меня в три часа ночи, вопя благим матом, что у тебя судороги. И хочешь верь, хочешь нет – даже когда ты без спроса бреешь ноги моей бритвой… Вообще говоря, здесь, в Осло, собачий холод, и я жду не дождусь, когда можно будет вернуться. Люблю тебя, Джинджер».

Сандра вызвала клавиатуру и без колебаний нажала кнопку «стереть». Любовь моя, мне будет тебя не хватать. Слезы струились по ее щекам. Впервые за столько лет она не назвала его Фредом.

Потом собрала копии фотографий из «лейки», поскольку оригиналы так и остались у лже-Шалбера. Перетасовала их, положив наверх ту, темную. Уже готова была разорвать их на клочки и забыть, но остановилась.

Среди кадров, снятых Давидом, не было снимка капеллы Святого Раймондо из Пеньяфорта. А ведь доминиканский монах в свое время был пенитенциарием. Шалбер направил ее в базилику, подложив ей под дверь открытку с изображением святого. До сих пор от Сандры ускользала эта деталь. Почему ее должны были обманом завлечь в это место?

Темный кадр.

Если Шалбер думал, что в этом кадре заключается разгадка тайны архива пенитенциариев, тогда он спрятан в той бедной капелле, воскликнула Сандра про себя. Вот только Шалбер не догадался, как добраться до него.

Сандра еще раз вгляделась в фотографию. Пленка не была засвечена по небрежности, как ей сперва показалось. Давид намеренно сделал кадр темным.

«Когда тебе уже не к кому обратиться, последнее, что остается, – уповать на Бога, в которого не веришь».

Прежде чем ехать в Милан, она должна вернуться в базилику Святой Марии над Минервой.

Последняя подсказка Давида – доказательство веры.

Год назад. Припять

Охотник был не один. Кто-то еще обитал в городе-призраке.

Он здесь.

Чтобы скрыться, трансформист выбрал самое негостеприимное место на земле. Никому бы и в голову не пришло искать его здесь.

Он вернулся домой.

Охотник ощущал его присутствие. Капли крови на полу еще не свернулись.

Он близко.

Думать, скорее думать. В гостиной рядом с лампой лежит рюкзак, а в нем – специальный пистолет, заряженный наркотическим веществом. Но идти за ним нет времени.

Он с самого начала наблюдал за мной.

Единственное, что остается, – бежать из квартиры Анатолия Петрова. Только так можно спастись. «Вольво» припаркован перед бетонными блоками, поставленными посреди улицы, чтобы автомобили не могли проехать в город. Путь неблизкий. К черту волков, может, получится добежать. Иного ничего не придумаешь, надо уносить ноги.

Охотник бросился к входной двери, потом вниз по ступенькам. Он так стремился вперед, что даже не чувствовал их под ногами. В темноте было легко оступиться. Падение означало конец. Мысль о том, что он застрянет со сломанной ногой в недрах многоквартирного дома, беспомощно ожидая, когда появится враг, не только не заставляла его быть осмотрительным, но и подвигала на риск. Время от времени он прыгал через несколько ступенек, стараясь не попасть в груды отбросов. Он запыхался, по спине струился холодный пот. Шаги его гулко отдавались в лестничной клетке.

Одиннадцать этажей на пределе дыхания, и вот наконец улица.

Вокруг – только тени. Здания уставили на него тысячи пустых глазниц, автомобили выстроились, словно саркофаги, готовые его поглотить; хрупкие скелеты деревьев протянули костистые руки, чтобы схватить его. Асфальт крошился на каждом шагу так, будто рушился мир. Смертная тоска сжимала грудь, легкие горели. Каждый вдох отзывался острой болью. Значит, вот как чувствует себя тот, кто удирает от врага, замыслившего зло.

Охотник превратился в добычу.

Где же ты? Знаю: ты здесь, ты глядишь на меня. Смеешься над моим отчаянием. И готовишься к нападению.

Завернув за угол, он очутился на широком проспекте. И вдруг осознал, что не помнит, как шел к дому. Заблудился. Согнувшись вдвое, остановился передохнуть, подумать. Потом разглядел проржавевшие остовы аттракционов и понял, что впереди парк. Значит, «вольво» метрах в пятистах отсюда. Все должно получиться.

Все получится.

Он ринулся вперед с новыми силами, невзирая на боль и усталость, холод и страх. Но вот краем глаза различил первого волка.

Зверь догнал его и бежал рядом. Вскоре появился второй. И третий. Волки окружили его, сохраняя пока дистанцию. Охотник знал, что стоит ему замедлить бег, как стая набросится на него.

И он не щадил себя.Если бы я только успел забрать из рюкзака пистолет, заряженный снотворным…

Охотник увидел «вольво» на том самом месте, где его оставил. Мимолетное облегчение: еще неизвестно, в порядке ли машина, не трогал ли ее кто-нибудь. Последняя насмешка судьбы. Но сдаваться нельзя. За несколько метров до автомобиля один из волков попытался прыгнуть. Пинок, хотя и не очень сильный, заставил зверя отскочить.

Машина – не мираж, она настоящая.

Охотник подумал, что, если он выберется отсюда, изменится многое. Он вдруг осознал, насколько дорога ему жизнь. Не смерть страшила его, но мысль о том, что он погибнет в таком месте, а как это произойдет, даже и вообразить невозможно.

Нет, только не так, молю тебя.

Он добежал до машины, сам тому не веря. Распахнув дверцу, увидел, что волки остановились. Поняли, что ничего не выйдет, и готовились снова скрыться во мраке. Охотник стал лихорадочно шарить по приборной доске в поисках ключей. Нашел, но все же боялся, что машина не заведется. Однако мотор заурчал. Охотник рассмеялся, все еще не веря себе. Развернул машину, чтобы ехать прочь от города. Все работало как нельзя лучше. Еще ощущался выброс адреналина, но усталость уже давала о себе знать. Из-за избытка молочной кислоты болели мышцы, ломило суставы. Он начинал расслабляться.

Последний взгляд в зеркало заднего вида: его еще испуганные глаза и удаляющийся город-призрак. И тень, поднимающаяся с заднего сиденья.

Но прежде чем охотник успел осмыслить происходящее, на него обрушилась боль, а вслед за нею – тьма.

* * *

Плеск воды привел его в чувство. Капля за каплей сочились с каменного свода. Он мог представить себе подобное место, даже не открывая глаз. Он не хотел смотреть. Но в конце концов глянул.

Он лежал на деревянном столе. Тусклый свет давали три лампочки, подвешенные к потолку. Нити накаливания трепетали при перепадах напряжения. Он слышал гудение электрогенератора, поддерживавшего в них жизнь.

Он был связан и не мог пошевелиться. Но двигаться и не хотелось. Было удобно и так.

Пещера? Нет, подвал. Помещение пропахло плесенью. И еще чем-то. Запах запаянного металла. Цинка. И миазмы смерти, которые ни с чем не спутаешь.

Он с трудом повернул голову, осмотрелся получше. Склеп. На стенах нечто вроде мозаики, четкой, упорядоченной. Было в ней что-то прекрасное и вместе с тем зловещее.

Она состояла из костей.

Поставленные рядом, вдавленные одна в другую. Бедренные и локтевые кости, лопатки. Сплавленные с цинком, покрывавшим гробы, они защищали помещение от радиации.

Ничто иное он и не мог использовать, чтобы обустроить свою нору. Хитро задумано. В насквозь зараженной местности только мертвецы не содержали в себе радиоактивной отравы. Должно быть, он разрыл могилы и построил себе убежище из костей.

Три черепа взирали из полутьмы пустыми глазницами: охотник узнал их. Двое взрослых и ребенок. Настоящий Дима и его родители.

Он приближался, охотник чувствовал это. Поворачиваться необязательно. И так все ясно.

Услышал дыхание, спокойное, размеренное. Рука легла на его лоб, отвела волосы, слипшиеся от пота. Ласково, нежно. Потом человек встал перед ним, поймал его взгляд. Военный камуфляж, драный красный свитер с воротником под горло. Голова сплошь закрыта шапкой-балаклавой, видны только глаза без всякого выражения и клочки нечесаной бороды.

На лице, на той малой части его, какая была открыта, не отражалось никакого чувства. Человек просто проявлял любопытство. Склонил голову, как делают дети, когда пытаются что-то понять. Во взгляде читался вопрос. Глядя на него, охотник понял, что спасения нет.

Человек не ведал сострадания. Не потому, что был злым. Просто никто не научил его этому.

Он держал в руках плюшевого зайца, в рассеянности поглаживая его по голове. Потом отошел. Охотник проследил за ним взглядом. В углу виднелось жалкое ложе из одеял и тряпья. Человек положил туда зайчика, сам уселся, скрестив ноги, и снова уставился на пленника.

Охотник хотел о многом его расспросить. О своей судьбе он догадывался: живым ему отсюда не выйти. Но больше всего его огорчало то, что он так и не узнает ответов. Он вложил в охоту столько сил, он заслужил это. Последние почести, отданные побежденному противнику.

Как происходит метаморфоза? Почему трансформисту необходимо оставлять капли своей крови –что-то вроде собственноручной подписи– всякий раз, когда он крадет чью-то личность?

– Поговори со мной, прошу.

– Поговори со мной, прошу, – повторил тот.

– Скажи что-нибудь.

– Скажи что-нибудь.

Охотник расхохотался.

Тот расхохотался тоже.

– Не шути со мной.

– Не шути со мной.

Тогда охотник понял. Тот не шутил.Он тренировался.

Охотник увидел, как тот встает и одновременно вытаскивает что-то из кармана камуфляжных штанов. Что-то длинное, блестящее. Охотник сначала не понял, что это. Но пока тот приближался, различил остро отточенный клинок.

Человек приложил ланцет к щеке пленника, медленно обвел контур, очертил линии, по которым в скором времени пройдется глубже. Смертельно опасная щекотка. Приятное, но и леденящее ощущение.

Есть только один ад, подумал охотник. И это – здесь.

Трансформист не просто хотел убить его:очень скоро преследуемый превратится в охотника.

Но прежде чем это произошло, кое-что прояснилось. Был получен ответ. Трансформист снял шлем, и охотник впервые разглядел как следует его лицо. Они никогда еще настолько не приближались друг к другу. В конечном итоге можно сказать, что охотник добился своего. Достиг своей цели.

Но кое-что показалось на лице трансформиста, чего он сам вроде бы даже не замечал.

Охотник наконец понял, откуда берется эта самаяподпись.

На самом деле то был признак слабости. Охотник понял, что перед ним – не монстр, а человеческое существо. И как у всех человеческих существ, у трансформиста была отличительная черта, которая делала его уникальным, хотя он отлично умел менять маски, укрываться в многочисленных личностях.

Охотнику суждено было вскоре умереть, но в тот момент он почувствовал облегчение.

Врага еще можно остановить.

Сейчас

Дождь звенит над Римом траурным ноктюрном. Нельзя понять, уже стемнело или еще длится день.

Сандра переступает порог здания с безликим фасадом, за которым, чего никак нельзя заподозрить, скрывается единственная в Риме готическая церковь. Роскошное мраморное убранство, своды, устремленные ввысь, великолепные фрески: безлюдная базилика Святой Марии над Минервой встречает ее.

Эхо разносит звук ее шагов по правому нефу. Она направляется к последнему алтарю. Самому маленькому, самому невзрачному.

Святой Раймондо из Пеньяфорта ждет ее давно. Только раньше она этого не знала. Теперь же словно бы излагает свое дело передИисусом Судией между двумя ангелами.

Судилище душ.

Перед фреской, как всегда, теснятся свечи, зажженные прихожанами; на пол капает воск. В отличие от других капелл базилики, только в этой, самой бедной, такое обилие свечей. Усердные огоньки при малейшем сквозняке в унисон склоняют головы, а затем выпрямляются.

Кто знает, во искупление каких грехов их ставят, прежде спрашивала себя Сандра. Теперь она знает ответ. Во искупление грехов всех людей.

Она вынимает из сумки последний снимок, сделанный «лейкой», смотрит на него. Тьма, запечатленная на этом черном снимке, – доказательство веры. Последняя подсказка Давида, самая таинственная, но и самая красноречивая.

Решение следует искать не во внешнем мире, а внутри себя.

Последние пять месяцев она задавалась вопросом, где сейчас Давид и чему послужила его гибель. Сомнения захлестнули ее, она себя чувствовала совсем потерянной. Она – криминальный фотограф, она ищет смерть в деталях, она убеждена, что только так можно все объяснить.

Я вижу вещи через объектив фотоаппарата. Я доверяюсь частностям, они раскрывают для меня ход событий. Но для пенитенциариев существует нечто за пределами того, что у нас перед глазами. Нечто столь же реальное, но недоступное для фотоаппарата, который не все способен запечатлеть. Поэтому я должна усвоить, что порой следует предаться таинству. И принять тот факт, что нам не все дано понять.

Перед великими вопросами бытия человек науки терзает себя, человек веры останавливается. И в это мгновение, в этой базилике Сандра чувствует, что подошла к границе. Не случайно ей приходят на ум слова пенитенциария: «Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко».

Маркус ясно изложил это. Но Сандра поняла только теперь. Истинная опасность таится не в сумерках, а в промежуточной зоне, где свет обманчив. Где добро и зло перепутаны так, что их не различить.

Зло – не во тьме.Оно в тени.

Там-то ему и удается исказить вещи. Монстров не существует, напоминает она себе. Только обычные люди, которые совершают жуткие злодеяния. Поэтому весь секрет заключается в том, чтобы не бояться тьмы, думает Сандра. Ибо все решения – в ее глубинах.

Держа в руках темную фотографию, Сандра склоняется над зажженными свечами. Дует на них, гасит. Их десятки, это занимает какое-то время. По мере того как свечи гаснут, темнота наступает, словно прилив. Все вокруг исчезает.

Закончив, Сандра делает шаг назад. Она больше ничего не видит, она боится, но повторяет себе, что нужно только подождать, и она наконец узнает. Так и в детстве, когда она лежала в постели, перед тем как заснуть, тьма таила в себе угрозу, но стоило глазам привыкнуть, как все возникало вновь, словно по волшебству, – комнатка, игры, куклы – и можно было спать спокойно. Мало-помалу зрение Сандры приспосабливается. Смеркается память о свете, и внезапно она начинает что-то различать снова.

Фигуры вокруг нее понемногу выступают из тьмы. За алтарем новым светом сияет святой Раймондо из Пеньяфорта. Иисус Судия и два ангела тоже облекаются в иной, нестерпимый блеск. На шероховатой стене, серой от копоти, проступают контуры. Это фрески. Сцены благочестия и покаяния, но также и прощения.

Чудо свершается перед ее глазами, и Сандра не верит себе. Самая бедная капелла, где нет ни мрамора, ни украшений, становится прекрасней всех других.

Новый свет скользит по голым стенам, покрывая их бирюзовыми инкрустациями, которые, лучась, поднимаются к сводам. Искрящиеся нити вьются вдоль колонн, которые казались нагими. Всюду – синева, напоминающая о покое океанских глубин.

Сандра улыбается.Фосфоресцирующий лак.

Пусть существует логическое объяснение, шаг, который она совершила внутри себя по дороге к чуду, не диктовался разумом. Она погрузилась в самозабвение, приняла как данность свою ограниченность, радостно отдалась на волю неизмеримого, непостижимого. Не разум вел ее, но вера.

Вот последний подарок Давида. Послание любви. Прими мою смерть, не спрашивай, почему такая судьба выпала именно нам. Только так ты сможешь снова быть счастлива.

Сандра смотрит ввысь и благодарит его.

– Нет здесь никакого архива. Единственная тайна – красота.

За ее спиной слышатся шаги. Сандра оборачивается. Перед ней стоит Маркус.

– Секрет свечения относится к семнадцатому веку, его открыл сапожник из Болоньи, который растолок какие-то камешки и нагрел их, смешав с углем. Обнаружился странный феномен: побыв под воздействием дневного света, они на протяжении нескольких часов продолжали испускать сияние в темноте. – Маркус обвел рукой капеллу. – То, что ты видишь, через несколько десятков лет сотворил, применив состав сапожника, безымянный художник, расписывавший капеллу. Представь себе изумление людей той эпохи, никогда не видевших ничего подобного. Сейчас это не так удивляет нас, поскольку мы знаем причину явления. Во всяком случае, каждый волен выбирать, видит ли он перед собой очередную достопримечательность Рима или же некое подобие чуда.

– Хотела бы я увидеть чудо, серьезно, хотела бы, – с грустью призналась Сандра. – Но разум берет свое. Тот же разум, который говорит мне, что Бога нет и что Давид – не в раю, где вечная жизнь и нерушимое счастье. Но как мне хотелось бы ошибиться.

Маркуса это не смутило.

– Понимаю. Когда один человек впервые привел меня сюда, он сказал, что здесь я найду ответ на вопрос, которым я задавался с тех самых пор, как после амнезии мне поведали, что я священник. – Он дотрагивается до шрама на виске. – Я спрашивал себя: если я и правда священник, где же моя вера?

– И каков же был ответ?

– Что это – не простой дар. Веру нужно все время искать. – Он опускает глаза. – Я ищу ее среди зла.

– Что за странная судьба объединяет нас. Ты должен разобраться с пустотой в памяти, я – с обилием воспоминаний о Давиде. Я вынуждена помнить, ты приговорен к беспамятству. – Сандра умолкает, глядя на него. – И что теперь, ты будешь продолжать?

– Я еще не знаю. Но если ты спрашиваешь, не боюсь ли я, что однажды чему-то удастся совратить меня с пути, я могу только ответить: «Да, боюсь».

Сандра кивает, но чувствует, что сказала не все.

– Я должна тебе кое-что сообщить. – Она надолго умолкает, ей не найти нужных слов. – Один человек тебя ищет. Я думала, что ему нужен архив, но после того, что увидела здесь, поняла: у него другая цель.

Маркус взволнован:

– С чего ты взяла?

– Сама не знаю, но он мне лгал. Выдал себя за сотрудника Интерпола, но это неправда. Не знаю, кто он такой на самом деле, но боюсь, что он опасен.

– У него не получится меня найти.

– Нет, получится. У него есть твоя фотография.

Маркус думает.

– А если и найдет, что он может мне сделать?

– Убить тебя.

Уверенность Сандры не производит на него впечатления.

– Откуда ты знаешь?

– Если он не полицейский и не собирается арестовать тебя, остается одно.

Маркус улыбается:

– Я уже один раз умирал. Теперь мне не страшно.

Сандру убеждает безмятежность священника, он внушает ей доверие. Она до сих пор помнит, как Маркус в больнице погладил ее по волосам. Ей было приятно.

– Я согрешила и не могу простить себя.

– Можно простить все, даже смертный грех. Но просить об этом недостаточно. Нужно поделиться с кем-то своей виной, обнаружить ее – это первый шаг к избавлению.

Тогда Сандра склоняет голову, закрывает глаза и чистосердечно во всем признается. Аборт; любовь, утраченная и обретенная; наказание, какое она избрала для себя. Все происходит совершенно естественно, слова выплескиваются из самых глубин. Ей казалось, что она сбросит с себя тяжелый груз. Но ничуть не бывало: все уплотняется. Пустота, которую оставил в ней так и не рожденный ребенок, зарастает. От тоски, терзавшей ее последние месяцы, остается один только шрам. Сандра чувствует в себе перемены, она обновляется, становится другой.

– И на моей совести лежит тяжкий грех, – говорит под конец Маркус. – И я отнимал жизни, точно так же, как ты. Но разве этого достаточно, чтобы сделать нас убийцами? Иногда убиваешь потому, что так надо: чтобы защитить кого-то или из страха. В таких случаях правосудие должно воздавать иной мерой.

От этих слов Сандре стало легче.

– В тысяча триста четырнадцатом году в области Ардеш на юге Франции чума косила людей. Воспользовавшись эпидемией, банда разбойников терроризировала жителей: грабила, насиловала, убивала. Люди, и без того на грани выживания, были смертельно напуганы. Тогда священники с гор, без вооружения, без боевого опыта, объединились, чтобы оказать сопротивление злодеям. И в конце концов победили. Божьи люди, пролившие кровь: кто бы мог им простить? Когда прелаты вернулись в свои церкви, жители славили их как избавителей. Благодаря этой их защите в области Ардеш больше не совершалось преступлений. И люди стали называть тех священниковизгоняющими тьму. – Маркус берет свечу, зажигает ее спичкой и протягивает Сандре. – Вот почему наши действия надлежит судить не нам… Мы можем только молить о прощении.

В свою очередь Сандра берет свечу и зажигает ее от свечи Маркуса. Потом они вдвоем зажигают все свечи, выставленные у ног Христа Судии. По мере того как возрождается к жизни единое пламя, Сандра чувствует себя освобожденной, как и предрек ей пенитенциарий. Воск снова капает на тусклый мраморный пол. Сандра умиротворена, довольна: она готова к возвращению домой. Свечение на стенах слабеет. Исчезают сияющие фрески, блистающие узоры. Мало-помалу капелла снова становится бедной, безликой. Продолжая зажигать свечи, Сандра случайно опускает глаза и замечает, что некоторые капли – красные.

Маленький венец из темных пятен. Но это не воск. Это – кровь.

Она поднимает взгляд на Маркуса: у того течет кровь из носа.

– Смотри-ка, – показывает она, потому что Маркус ничего не замечает.

Он подносит руку к лицу, глядит на испачканные пальцы:

– Такое бывает иногда. Это пройдет. Всегда проходит.

Порывшись в сумке, Сандра извлекает бумажные платочки, чтобы остановить кровь. Маркус берет платочек, прижимает к носу.

– Во мне есть много такого, чего я не знаю, – говорит он, запрокидывая голову. – Обнаруживая что-то новое, удивляюсь; раньше это внушало мне страх. Например, кровотечение из носа. Не знаю, откуда оно взялось, но это – часть меня. И я говорю себе: может быть, однажды это поможет мне вспомнить, кем я был раньше.

Сандра бросается к Маркусу, обнимает его:

– Счастливо тебе.

– Прощай, – отвечает он.

Год назад. Прага

Он оставался в Припяти еще несколько месяцев, хотел убедиться, что никто больше не приедет за ним туда. Над своей последней жертвой он трудился долго и старательно. Не то что с другими, которые после двух-трех часов пытки выкладывали все. Понадобилось несколько дней, чтобы заставить жертву заговорить и рассказать о себе каждую подробность, передать ему свою личность. Странное дело: труднее всего оказалось вырвать у испытуемого имя.

Трансформист погляделся в зеркало.

– Маркус, – произнес он. Имя ему нравилось.

Он приехал в город три дня назад и снял номер в гостинице. Здание старинное, из окна можно любоваться черными крышами Праги.

Он имел при себе много денег, изъятых за долгие годы у людей, уступивших ему свое существование. И дипломатический паспорт Ватикана, отобранный у последней жертвы: оставалось только переклеить фотографию. Документ и так был фальшивый, выписанный на человека, обстоятельства жизни которого не совпадали с теми, что он вырвал у пленника. Это объяснялось просто.

Охотник не существовал.

Идеальный вариант для трансформиста. Стать человеком, которого никто не знает, значит окончательно избавиться от риска, что тебя рано или поздно разоблачат. Но он еще не мог быть до конца уверен. Нужно подождать, вот почему он здесь.

Он пролистывал записи, которые сделал в Припяти: краткое жизнеописание его новой личности. Только самые главные сведения, остальное он затвердил наизусть.

В эту минуту дверь в номер отворилась.

На пороге показался старик в темной одежде, с изможденным лицом. У него был усталый вид. В руке – пистолет. Но он не стал стрелять сразу. Вошел и закрыл за собой дверь. Его черты выражали спокойную решимость.

– Я нашел тебя, – сказал старик. – Я совершил ошибку и явился ее исправить.

Трансформист молчал. Он ничуть не смутился. Положил на столик листки, которые просматривал, придал лицу непроницаемое выражение. Он не испытывал страха – не знал, что это такое, его этому не научили, – им всего лишь владело любопытство. Почему у старика на глазах слезы?

– Я отправил самого способного своего ученика охотиться за тобой. Но раз ты здесь, значит Маркус умер. По моей вине.

Пистолет был нацелен на него. Трансформист никогда не был так близок к смерти. По самой своей природе он всегда боролся за выживание. И теперь не хотел, чтобы его убили.

– Погоди, – произнес он. – Ты не можешь этого сделать. Это несправедливо, Девок.

Старик замер. Изумление застыло на его лице. Не слова остановили его и даже не то, что незнакомец назвал его по имени. Но сами звуки.

Трансформист говорил голосом Маркуса.

Старик растерялся.

– Кто ты? – спросил он в испуге.

– Как это – кто? Ты не узнаешь меня? – В голосе звучала чуть ли не мольба. Ведь оружием трансформиста – единственным, какое ему требовалось, и самым действенным – была иллюзия.

На глазах у старика происходило нечто необъяснимое. Он присутствовал при своего рода преображении.

– Неправда. Ты – не он.

Хотя он точно знал, что прав, что-то останавливало его. Он испытывал к своему ученику самые теплые чувства. И был не в силах спустить курок.

– Ты был моим учителем, моим наставником. Всем, что знаю, я обязан тебе. И теперь ты хочешь меня убить? – Продолжая говорить, он подходил все ближе и ближе. Шаг за шагом.

– Я не знаю тебя.

– «Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Мы – стражи, призванные охранять эту границу. Но время от времени что-то прорывается в наш мир. Я должен изловить это и отправить обратно во мрак».

Старик вздрогнул, он поддавался. Трансформист подошел уже совсем близко и мог вырвать оружие у него из рук, когда заметил первую каплю, упавшую на палас. Понял, что кровь течет у него из носа. Носовые кровотечения – единственное, чего он не мог изменить. Уникальное, врожденное качество: все остальные взяты взаймы. Его подлинная личность, погребенная под десятками других, вся заключалась в этой характерной черте.

Иллюзия развеялась, старик воочию увидел обман:

– Будь ты проклят.

Трансформист бросился на него, схватил за руку, в которой было оружие. Старик завалился назад, и трансформист наставил на него пистолет.

Лежащий на паласе старик расхохотался, вытирая о рубашку запачканную кровью ладонь. У трансформиста все лицо было в кровавых потеках.

– Почему ты смеешься? Тебе не страшно?

– Перед тем как идти сюда, я исповедался в грехах. Я свободен, готов к смерти. Но вот что забавно: ты думаешь, что, убив меня, покончишь со всеми проблемами, а на самом деле они только начинаются.

Трасформист подумал, что это ловушка и он в нее не попадется.

– Может, лучше помолчать, а? Уйти без последних слов. В этом больше достоинства, ты не находишь? Все, кого я убивал, умудрялись запятнать свой конец плоскими, банальными фразами. Просили пощады, умоляли. Не знали, что тем самым подтверждают, что больше им нечего мне сказать.

Старик покачал головой:

– Несчастный глупец. Священник более умелый, чем я, уже охотится за тобой. У него тот же талант, что у тебя: он может превращаться в кого угодно. Только он – не трансформист и никого не убивает. Но прекрасно умеет воплощать личности пропавших без вести. В настоящее время он – сотрудник Интерпола и имеет доступ к материалам всех полицейских расследований. Скоро он тебя найдет.

– Вот и хорошо, а теперь ты назовешь его имя.

Старик снова захохотал, издевательски, грубо:

– Ты можешь замучить меня до смерти, это тебе не поможет. У пенитенциариев нет имен. Они не существуют, ты это должен знать.

Пока трансформист раздумывал, не блеф ли это, старик, воспользовавшись замешательством противника, собрал все силы и бросился на него с пола. Вцепился в пистолет, пригнул его с неожиданной сноровкой. Началась борьба. И на этот раз старик уступать не собирался.

Он выстрелил в зеркало, и трансформист увидел, как его лицо рассыпается на куски. С великим усилием он направил ствол в противника и спустил курок. Старик замер, лицо ужасно исказилось, глаза вылезли из орбит, рот раскрылся. Пуля пронзила ему сердце. Но вместо того чтобы, обмякнув, завалиться на спину, он рухнул вперед и увлек за собой убийцу. Оба упали на пол, от удара пистолет выстрелил в третий раз. У трансформиста возникло впечатление, будто он видит пулю, мелькнувшую мимолетной тенью перед его глазами прежде, чем вонзиться в висок.

Лежа на паласе, ожидая конца, он смотрел на свое отражение в тысяче осколков вдребезги разбитого зеркала. Там были все его личности, все лица, которые он украл. Словно рана в висок высвободила их, выпустила на волю из темницы сознания.

Лица смотрели на него. Текли мгновения, и он мало-помалу забывал их.

И перед смертью уже не знал, кто он такой.

7:37

Мертвый открыл глаза.

Послесловие автора

Эта история родилась из двух особенных встреч, таких, которые не забываются.

Первая, с необычным священником, произошла в Риме одним майским днем. С отцом Джонатаном мы договорились встретиться на площади Пяти Лун в час заката. Излишне говорить, что он назначил и место, и время, а когда я попросил несколько уточнить, что значит «час заката», безмятежно ответствовал: «Это когда наступает вечер». Не зная, что еще сказать, я решил явиться пораньше.

Он уже был там.

Следующие два часа отец Джонатан рассказывал мне об Апостольской пенитенциарии, об архиве грехов и о роли пенитенциариев в миру. Все время я не уставал удивляться: невероятно, что никому до сих пор не пришло в голову рассказать эту историю. Наша прогулка по улочкам Рима закончилась в церкви Сан-Луиджи деи Франчези, перед «Мученичеством святого Матфея» Караваджо, первым испытательным стендом для обучения священников-профайлеров.

Священнослужители во многих случаях сотрудничают с силами правопорядка. В Италии с 1999 года существует подразделение по борьбе с сектами – S. a. S., – в котором духовные лица работают бок о бок с полицейскими, помогая лучше понять преступления, связанные с так называемым сатанизмом. Не затем, чтобы выманить какого-то «демона», но для того, чтобы распознать особый, демонический смысл, какой отдельные преступники, чаще всего убийцы, придают своим действиям. Расшифровать этот смысл – значит прояснить мотивы зверских злодеяний и создать базу данных, незаменимую для следствия.

За два месяца, последовавшие за нашей первой встречей, отец Джонатанпросветилменя, наглядно показав, как функционирует его особенное министерство, и открыв передо мной тайны магических мест Рима, которые мы вместе осматривали (у меня то и дело захватывало дух) и которые я описал в романе. Он читал мне лекции обо всем на свете, знания его простирались от криминальных случаев до искусства, архитектуры, истории, вплоть до происхождения фосфоресцирующего лака.

Что до вопросов веры и религии, он с добродушной терпимостью относился к моим недоумениям и охотно вступал со мной в открытую дискуссию. К концу нашего общения я осознал, что невольно проделал некий духовный путь, и это помогло мне понять, как лучше построить мое повествование.

В современном обществе над духовной жизнью часто подшучивают, или считают, что она подходит только для необразованных масс, или же сводят к практикам new age.[20]Люди попросту утратили способность к элементарному различению добра и зла. В результате они уступили Бога интегралистам, экстремистам, карикатуристам (ведь фанатики атеизма не так уж и отличаются от религиозных фанатиков).

Вот почему люди потеряли способность заглянуть в себя и за пределами категорий этики и морали – тем более такого произвольного понятия, как «политическая корректность», – найти исконную дихотомию, которая позволяет определять и оценивать любой поступок.

Добро и зло, инь и ян.

В один прекрасный день отец Джонатан сообщил мне, что теперь я готов рассказать мою историю, пожелал мне «оставаться всегда на стороне света» и распрощался, пообещав, что мы еще свидимся. До сих пор этого не произошло. Я искал его, но безуспешно и надеюсь, что этот роман сведет нас снова. Хотя что-то заставляет меня подозревать, что этого не случится, ибо все, что мы должны были сказать друг другу, было уже сказано.

Вторая встреча была с N. N., жившим в девятнадцатом – начале двадцатого века.

Первый (и до сих пор единственный) серийный убийца-трансформист в истории представляет собой один из самых интересных случаев в криминологии.

N. N. – не инициалы, а сокращенное латинское Nomen Nescio,[21]которым принято обозначать людей, чью личность невозможно идентифицировать (в англосаксонском мире этому соответствует вымышленное имя John Doe).

В 1916 году труп мужчины возрастом около тридцати пяти лет был найден на берегу моря близ Остенде в Бельгии. Мужчина захлебнулся и утонул. По одежде и документам можно было предположить, что это государственный служащий из Ливерпуля, пропавший без вести два года назад. Когда местные власти предъявили тело родственникам, специально прибывшим из Англии, те его не опознали, настаивая на том, что произошла ошибка.

Однако, если судить по фотографиям, которые предъявили родственники, можно было усмотреть невероятное сходство между N. N. и английским служащим. И не только это сближало их. Оба страшно любили пудинг и предпочитали рыжеволосых проституток. Оба принимали лекарство от болезни печени и, что очень важно, слегка прихрамывали на правую ногу (в случае утопленника судебный врач заметил, что специфически сношена подошва правого ботинка, а на правой стопе сбоку имеется мозоль, указывающая, что вес тела падал на эту сторону из-за дефекта походки).

Помимо этих сходных черт, были обнаружены и другие доказательства: в последнем жилище N. N. полицейские наткнулись на целую коллекцию документов и личных вещей, принадлежавших гражданам разных европейских государств. Проведенное следствие показало, что все они в свое время бесследно исчезали. Мало того, исчезновения можно было упорядочить по возрасту жертв, который постоянно возрастал.

Отсюда вывод, что N. N. выбирал жертв, имея в виду занять их место.

Тела не были найдены, но легко предположить, что N. N. убивал этих людей, прежде чем присвоить их личности.

Дело, слабо подкрепленное достоверными доказательствами по причине неразвитости научных методов в тогдашней криминалистике, было передано в архив, но вновь привлекло к себе внимание в тридцатые годы, когда психиатры Курбон и Фейл опубликовали первые исследования по синдрому Фреголи – по имени знаменитого итальянского комика-трансформиста – и появились статьи о неврологическом расстройстве, известном как синдром Капгра. Обе патологии представляют собой феномен, противоположный N. N.: страдающий ими убежден в том, что видит трансформации в окружающих людях. Но описание этих состояний положило начало целой серии научных исследований, в ходе которых выявились и другие синдромы, например синдром хамелеона, который достаточно близок к бельгийскому случаю (этим феноменом совершенной адаптации был вдохновлен «Зелиг», великолепный фильм Вуди Аллена).

Дело N. N. лежит в основе новой отрасли юридических наук – судебной нейробиологии, которая изучает преступления исходя из генетических или физиологических карт. Такие методы позволяют по-иному осмыслить и квалифицировать некоторые преступления. К примеру, уменьшить срок убийце с нарушениями в лобных долях и с генетической картой, показывающей предрасположенность к насилию, или доказать, что мужчина, заколовший ножом свою невесту, совершил это под воздействием недостатка витамина В_12, вызванного веганской диетой, которой он придерживался на протяжении двадцати пяти лет.

Так или иначе, талант N. N. до сих пор остается уникальным, если не считать случая «девушки в зеркале», который я пересказал в романе. Молодая мексиканка существовала на самом деле, хотя, в отличие от N. N., никого не убивала. Из этических соображений я изменил ее имя и назвал ее Анхелиной.

N. N. был похоронен на маленьком кладбище вблизи моря. На могильной плите выбита эпитафия: «Тело неопознанного утопленника. Остенде – 1916».

Донато Карризи

Благодарности

Стефано Маури, моему издателю. За страсть, которую он вкладывает в свое дело, и дружбу, которая делает мне честь.

Благодарю также издательство «Лонганези» и все издательские дома, которые публиковали мои книги за рубежом. За потраченное время и силы, употребленные на то, чтобы мои истории достигли своей цели.

Луиджи, Даниэле и Джиневре Бернабо. За советы, заботу и любовь, которую они ко мне питают. Как прекрасно быть членом вашей команды.

Фабрицио Кокко – человеку, постигшему тайны моих историй, – за тихую преданность и за то, что он настолько нуар.

Джузеппе Страццери, за то, что он вложил свой пыл и свой взгляд в это издательское предприятие.

Валентине Фортикьяри, за напористость и теплые чувства (не знаю, как бы я справился без).

Елене Паванетто, за улыбчивые идеи.

Кристине Фоскини, за ее светоносное присутствие.

Джузеппе Соменци, за его страсть к путешествиям с книгами.

Книгопродавцам, за усердие, с которым они вручают книги читателям. За волшебство, какое они дарят миру.

Эта история родилась также благодаря невольному – часто даже неосознанному – участию людей, которых я упоминаю в совершенно произвольном порядке:

Стефано и Томмазо, потому что они есть. Клара и Гайя, за радость, которую они дарят мне. Вито Ло Ре, за его невероятную музыку и за то, что он нашел Барбару. Оттавио Маттуччи, за его доброкачественный цинизм. Джованни «Нанни» Серио, потому что он – Шалбер! Валентина, которая пробуждает во мне чувство дома и семьи. Франческо «Чиччо» Понцоне, человек великой души. Флавио, злодей с нежным сердцем. Мауро, за то, что мы снова нашли друг друга. Марта, никогда себя не щадящая. Антонио Падовано, за уроки наслаждения жизнью. Тетушка Франка, за то, что она всегда рядом. Мария, «та самая», за великолепный день на холме Квиринале. Микеле и Барбара, Анджела и Пино, Тициана, Роландо, Донато и Даниэла, Адзурра, Мариана. Элизабетта, потому что в этой истории много от нее.

Кьяра, которой я горжусь. Мои родители, которым я обязан всем лучшим.

Леонардо Пальмизано, один из моих героев. Никогда не заговорю о тебе в прошедшем времени и никогда тебя не забуду.

Акилле Мандзотти, который в 1999 году дал мне возможность проявить себя в этом необычном ремесле, попросив написать историю священника по имени дон Марко. То, что я выбрал имя «Маркус» для главного героя, – дань уважения гению этого великого продюсера, его безумствам, а главное, его нюху на сценаристов.

Содержание

Пять дней назад 9

Год назад. Париж 61

Четыре дня назад 70

Год назад. Город Мехико 149

Три дня назад 158

Год назад. Киев 255

Два дня назад 263

Год назад. Припять 380

Вчера 386

Год назад. Припять 408

Сегодня 415

Год назад. Припять 420

Сейчас 426

Год назад. Прага 433

Послесловие автора 439

Благодарности 444

Донато Карризи

Охотник за тенью

© А. Миролюбова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него.

Евангелие от Луки, 8: 29–30

Мы для богов – что мухи для мальчишек:

Им наша смерть – забава.

Шекспир. Король Лир

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник

Пролог

Охотник за тенью

Мы приходим в мир и умираем в беспамятстве.

То же случилось и с ним. Он родился во второй раз, но сначала должен был умереть. И заплатил за это свою цену: забыл, кто он такой.

«Я не существую», – твердил он снова и снова, ибо то была единственная доступная ему истина.

Пуля, пронзившая ему висок, унесла с собой его прошлое, а вместе с тем его личность. Но не затронула общую память и речевые центры: странное дело, но он говорил на многих языках.

Эти редкие лингвистические способности – единственное, что было в нем определенного.

Лежа в Праге на больничной койке, он ждал, когда поймет наконец, кто он такой, и вот однажды проснулся ночью и увидел у своего изголовья мужчину, кроткого на вид, с черными волосами, причесанными на косой пробор, с мальчишеским выражением лица.

– Я знаю, кто ты.

Эти слова должны были принести облегчение, но оказались лишь прелюдией к очередной тайне, ибо человек в темной одежде тотчас же положил перед ним два запечатанных конверта.

В одном, объяснил он, находится чек на предъявителя на двадцать тысяч евро и паспорт на вымышленное имя, куда остается только вклеить фотографию.

Во втором – истина.

Посетитель сказал, что он сам должен решить, но торопиться не нужно, времени предостаточно. Ведь узнать о себе все не всегда благо, так что ему предоставляется вторая возможность.

– Подумай хорошенько, – посоветовал он. – Знаешь, сколько людей хотели бы оказаться на твоем месте? Сколько людей мечтают, чтобы амнезия навсегда стерла из памяти все ошибки и падения, всю боль прошлого и можно было бы начать сначала, с чистого листа? Если ты выберешь этот путь, послушайся меня и выбрось второй конверт, даже не открывая.

Чтобы облегчить ему решение, гость рассказал, что там, снаружи, никто не ищет его и не ждет. Нет у него ни привязанностей, ни семьи.

И посетитель удалился, унося с собой свои тайны.

А он все смотрел на конверты, смотрел до рассвета и в последующие дни. Что-то подсказывало ему: тот человек знал, что он в итоге выберет.

Проблема была в том, что он сам этого не знал.

То странное ночное предложение подразумевало, что содержимое второго конверта ему вряд ли понравится. «Я не знаю, кто я такой», – твердил он себе, но вскоре понял, что какую-то часть своей личности в состоянии постигнуть: прожить остаток жизни в сомнениях ему не под силу.

Поэтому в вечер перед выпиской из больницы он выбросил конверт с чеком и паспортом на вымышленное имя – чтобы не передумать. Потом вскрыл тот, где таилась разгадка.

В конверте лежал билет на поезд до Рима, немного денег и адрес церкви.

Сан-Луиджи деи Франчези.

Целый день он искал эту церковь. Отыскав, уселся на скамью в глубине центрального нефа и несколько часов любовался шедевром архитектуры, совершенным слиянием ренессанса и барокко. Туристы, толпившиеся у алтаря, не обращали на него внимания. Его самого ошеломила такая красота. Среди образов, какими питалась его девственная память, ничего подобного, скорее всего, не было: творения, окружавшие его сейчас, вряд ли можно было с легкостью забыть.

И он пока не знал, какое отношение имеет к нему все это.

Когда поздним вечером посетители потянулись прочь из церкви, подгоняемые близящейся грозой, он спрятался в одной из исповедален. Просто не знал, куда ему еще идти.

Массивные двери заперли, свет выключили, только свечи мерцали в темноте. Снаружи полил дождь. От раскатов грома вздрагивало пламя свечей.

И тогда раздался голос, гулко прозвучавший в пустом здании:

– Маркус, иди посмотри.

Значит, вот как его зовут. Он услышал свое имя, но это не произвело ожидаемого эффекта. Просто набор звуков, ни о чем не говорящий.

Маркус выбрался из укрытия и пошел искать человека, которого видел один-единственный раз, в Праге. Нашел его за колонной: он стоял перед одним из боковых приделов. Стоял спиной к проходу, не двигаясь с места.

– Кто я?

Человек не ответил. По-прежнему смотрел прямо перед собой: на стене маленькой капеллы висели три картины крупного формата.

– Караваджо создал эти полотна между 1599 и 1602 годом. «Призвание», «Вдохновение» и «Мученичество святого Матфея». Мое любимое – последнее. – Он указал на картину, висевшую справа. Потом обернулся к Маркусу. – Согласно христианским преданиям, святой Матфей, апостол и евангелист, был убит.

Святой на картине сбит с ног, и его убийца занес меч, готовясь нанести смертельный удар. Свидетели в ужасе разбегаются, предвидя то, что должно случиться, давая свершиться злу, которое вот-вот восторжествует. Матфей, вместо того чтобы покориться судьбе, протягивает руку, словно пытаясь остановить острие, избежать мученичества, которое сделает его святым, подарит вечное блаженство.

– Караваджо вел рассеянную жизнь, посещал самые злачные места Рима, и на тот или иной сюжетный ход в картине его частенько наталкивало то, что он видел на улице. В данном случае – насилие. Поэтому попробуй представить себе, что в этой сцене нет ничего святого или душеспасительного, что в ней участвуют обычные люди… Что ты видишь?

Маркус задумался на мгновение:

– Убийство.

Собеседник медленно кивнул и прибавил:

– Кто-то выстрелил тебе в голову в том гостиничном номере в Праге.

Дождь зашумел сильнее, гулким эхом отдаваясь в церкви. Маркус подумал, что ему неспроста показали картину. Ему предлагалось задаться вопросом: кем он сам мог быть в этой сцене? Жертвой или палачом?

– Другие, глядя на эту картину, видят спасение, а я различаю только зло, – признался Маркус. – Почему?

Молния сверкнула за окнами, высветив витражи. Человек улыбнулся:

– Меня зовут Клементе. Мы с тобой священники.

Это открытие Маркуса глубоко потрясло.

– Часть тебя, которую ты забыл, различает признаки зла. Аномалии.

Маркус не мог поверить, что обладает таким талантом.

Тут Клементе положил ему руку на плечо:

– Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Ты был стражем, призванным охранять эту границу. Ибо время от времени что-то прорывается в наш мир. Твоей задачей было изловить это и отправить обратно во мрак.

Последнюю фразу священника заглушил раскат грома.

– Много лет назад ты произнес клятву: никто не должен знать о твоем существовании. Никто и никогда. Только в миг между тем, как сверкнет молния, и тем, как ударит гром, ты можешь назвать себя.

В миг между молнией и громом…

– Так кто же я? – Маркус силился понять.

– Последний представитель священного ордена. Пенитенциарий. Ты забыл о мире, однако и мир забыл обо всех вас. Но когда-то люди называли вас охотниками во мраке.

Ватикан – самое маленькое суверенное государство в мире.

Оно занимает не больше половины квадратного километра в центре Рима, за базиликой Святого Петра. Его пределы ограждены крепкими стенами.

Некогда весь Вечный Город принадлежал папе. Но когда в 1870 году Рим был присоединен к новосозданному королевству Италии, понтифик укрылся внутри этого крохотного анклава и оттуда осуществляет свою власть.

Как независимое государство, Ватикан имеет территорию, население и правительственные структуры. Его граждане разделяются на лиц духовных и светских, в зависимости от того, приняли они обеты или же нет. Некоторые живут внутри стен, иные – за их пределами, на итальянской территории, и каждый день мотаются к месту работы, в одно из множества управлений и ведомств, проходя в какие-то из пяти врат, через которые только и можно проникнуть в Ватикан.

За стенами имеется вся инфраструктура и службы. Супермаркет, почтовое отделение, небольшая больница, аптека, судебная палата, действующая на основе канонического права, и маленькая электростанция. А еще – посадочная площадка для вертолетов и даже железнодорожная станция, правда исключительно для передвижений понтифика.

Государственный язык – латынь.

Кроме базилики, папской резиденции и правительственных зданий, на территории этого маленького города расположены обширнейшие сады и музеи Ватикана; последние ежедневно посещают тысячи туристов со всего мира, которые напоследок восхищаются, задрав носы, великолепным потолком Сикстинской капеллы и фреской Микеланджело «Страшный суд».

Там и случилось чрезвычайное происшествие.

Около четырех, за два часа до официального закрытия музеев, охрана принялась вежливо выпроваживать посетителей, не предлагая никаких объяснений. В то же самое время на остальной территории маленького государства светскому персоналу было предложено удалиться в свои жилища, внутри стен или за их пределами. Те, кто жил внутри, должны были оставаться у себя вплоть до дальнейших распоряжений. Приказ касался и духовных лиц, которым было велено вернуться в квартиры или удалиться в кельи ватиканских монастырей.

Швейцарская гвардия, корпус папских наемников, которых с 1506 года набирают исключительно в католических кантонах Швейцарии, получила приказ закрыть все входы в город, начиная с ворот Святой Анны. Городской телефон отключили, сотовую связь заблокировали.

К шести часам этого холодного зимнего дня крепость оказалась совершенно отрезана от мира. Никто не мог ни войти, ни выйти, ни связаться с кем-либо.

Кроме двоих человек, которые прошли по двору Святого Дамасо и Лоджиям Рафаэля.

На всей обширной территории садов была прекращена подача электричества. Шаги их гулко отдавались в абсолютной тишине.

– Быстрее, у нас только полчаса, – поторопил Клементе.

Маркус понимал, что полная изоляция долго не продлится, рано или поздно у кого-то снаружи возникнут подозрения. Друг сообщил ему, что для средств массовой информации наскоро приготовили версию: карантин якобы введен ради проверки нового плана эвакуации в случае угрозы.

Однако настоящую причину следовало держать в строгом секрете.

Оба священника, зайдя в сады, включили фонарики. Сады эти занимают двадцать три гектара, половину всей территории Ватикана. Есть там сад итальянский, английский и французский; там собраны образцы флоры со всего света. Сады эти – гордость понтификов. Многие папы прогуливались, размышляли, молились среди цветущих растений.

Маркус и Клементе прошли по аллеям, обсаженным кустами букса, которым садовники придали форму, не уступающую мраморным скульптурам. Скользнули в тень высоких пальм и ливанских кедров, под плеск сотен фонтанов, украшающих парк. Попали в розарий, устроенный Иоанном XXIII, где весной расцветали розы, носящие теперь имя святого понтифика.

Из-за высоких стен с римских улиц с их хаотическим движением доносился беспорядочный гвалт. Но там, где они очутились, царила абсолютная тишина и ничто не нарушало покой.

Но мира здесь все-таки нет, подумал Маркус. Больше нет. Мир нарушен тем, что случилось сегодня днем, когда обнаружили произошедшее.

Там, куда направились пенитенциарии, природу, в отличие от других садов, никто не приручал. В самом центре зеленых легких столицы располагалась зона, где деревья и кусты могут произрастать свободно. Лес площадью в два гектара.

Единственное, что там делали, – это периодически подбирали валежник. Чем, собственно, и занимался садовник, забивший тревогу.

Маркус и Клементе поднялись на холм. С его вершины посветили фонариками вниз, на полянку, в центре которой представители корпуса жандармерии[22]желтой лентой огородили небольшой участок. Агенты уже исследовали место происшествия, собрали все вещдоки, а потом получили приказ удалиться.

Чтобы смогли прийти мы, сказал себе Маркус. Подошел к натянутой ленте, посветил фонариком и увидел.

Человеческий торс.

Обнаженный. Ему тут же пришел на память Бельведерский торс, изувеченная статуя Геркулеса, которой вдохновлялся Микеланджело, выставленная как раз в музеях Ватикана. Но не было ничего, напоминающего о высоком искусстве, в останках женщины, с которой так зверски расправились.

Кто-то отрубил ей голову, ноги и руки. Части тела были разбросаны на расстоянии нескольких метров, вместе с лоскутами темной одежды.

– Известно, кто она такая?

– Монахиня, – ответил Клементе. – Здесь есть небольшая обитель, очень строгих правил, сразу за лесом. – Он показал рукой вперед. – Имя женщины держат в тайне, это одно из правил ордена, в который она вступила. Но не думаю, чтобы в этом случае имя нам чем-то помогло.

Маркус нагнулся, чтобы лучше рассмотреть. Белая кожа, маленькие груди, пах, бесстыдно выставленный напоказ. Белокурые волосы, очень коротко остриженные, обычно покрытые платом, виднелись теперь на отрубленной голове. Голубые глаза воздеты к небу, словно в молитве. «Кто ты?» – взглядом вопросил ее пенитенциарий. Ведь есть судьба хуже смерти: умереть безымянной. «Кто это сделал с тобой?»

– Время от времени сестры гуляли в лесу, – продолжал Клементе. – Сюда почти никто не заходит, никто не мешает им молиться.

Жертва избрала затворничество, подумал Маркус. Приняла постриг, чтобы вместе с сестрами жить вдали от человечества. Никто не должен был больше увидеть ее лицо. Но вместо этого ее тело послужило непристойной демонстрацией чьей-то злобы.

– Выбор этих сестер понять нелегко, многие считают, что лучше творить добро среди людей, чем затворяться в стенах монастыря, – рассуждал Клементе, будто читая мысли товарища. – Но моя бабушка всегда говорила: «Ты не представляешь, сколько раз эти сестры спасали мир своими молитвами».

Маркус не знал, во что ему верить. Насколько он понимал, перед лицом такой смерти мир вряд ли что-то могло спасти.

– За многие века здесь не случалось ничего подобного, – прибавил друг. – Мы к этому совсем не подготовлены. Жандармерия проведет внутреннее расследование, но она не располагает необходимыми техническими средствами. Нет ни судмедэксперта, ни криминалистов. Не будет ни вскрытия, ни проверки отпечатков пальцев, ни анализа ДНК.

Маркус повернулся к нему:

– Тогда почему не попросить помощи у итальянских властей?

В соответствии с договорами, заключенными между двумя государствами, Ватикан мог в случае необходимости прибегнуть к помощи итальянской полиции. Но помощь эта требовалась только для того, чтобы следить за толпами паломников, наводнявших базилику, или предотвращать мелкие кражи на площади перед ней. Полномочия итальянской полиции заканчивались у подножия лестницы, ведущей к Святому Петру. Во всяком случае, если не было специального обращения.

– Этого не будет, все уже решено, – отрезал Клементе.

– Как же мне проводить расследование внутри Ватикана – ведь меня заметят и, хуже того, узнают, кто я такой?

– Но ты и не станешь проводить его здесь. Кто бы это ни сделал, он явился извне.

Маркус ничего не понимал.

– Откуда тебе это известно?

– Мы знаем его в лицо.

Такой ответ ошеломил пенитенциария.

– Тело лежит здесь по меньшей мере восемь-десять часов, – продолжал Клементе. – Этим утром, очень рано, камеры видеонаблюдения зафиксировали в зоне садов подозрительного человека. Он был одет как служитель, но, похоже, униформа была украдена.

– Почему он?

– Сам посмотри.

Клементе протянул ему распечатку фотограммы. Человек, одетый в форму садовника, лицо частично скрыто под козырьком кепки. Европеоидной расы, возраст неопределенный, но, скорее всего, за пятьдесят. Серая сумка через плечо, на дне – пятно более темного оттенка.

– Жандармы уверены, что в этой сумке лежал топорик или нечто подобное. Его недавно использовали: пятно, которое ты видишь, скорее всего, кровь.

– Почему топорик?

– Только такое оружие он мог бы здесь найти. Извне через кордоны, охрану, металлодетекторы он пронести ничего не мог, это исключено.

– Но он все-таки унес орудие преступления с собой, чтобы замести следы, в случае если жандармы обратятся к итальянской полиции.

– На выходе все гораздо проще, там нет контроля. И потом, чтобы уйти, не бросаясь в глаза, достаточно смешаться с толпой паломников или туристов.

– Садовый инвентарь…

– Сейчас как раз проверяют, все ли на месте.

Маркус снова взглянул на останки молодой монахини. Непроизвольно стиснул медальон, который носил на шее: архангел Михаил с огненным мечом. Покровитель пенитенциариев.

– Нам пора, – объявил Клементе. – Время вышло.

Тут из леса донеслись шорохи. Кто-то двигался по направлению к поляне. Маркус поднял глаза и увидел, что в темноте обозначилась вереница теней. У некоторых в руках были свечи. При слабом свете этих огоньков он распознал фигуры с покрытыми головами. Лица занавешены темной тканью.

– Это сестры, – шепнул Клементе. – Пришли забрать тело.

При жизни только они могли видеть ее лицо. После смерти они единственные могли позаботиться о погребении. Таково правило.

Клементе и Маркус отошли в сторону. Сестры молча окружили жалкие останки. Каждая из них знала, что ей делать. Кто-то расстелил белое полотно, другие стали подбирать с земли фрагменты тела.

Только тогда Маркус расслышал звуки. Согласный гул, происходящий из-под ткани, закрывающей лица. Литания. Они молились на латыни.

Клементе схватил Маркуса за руку и потащил прочь, но в этот момент одна из сестер прошла рядом. И он отчетливо расслышал фразу:

– Hic est diabolus.

Дьявол здесь.

Часть первая

Соляной мальчик

1

У ног Клементе лежал холодный ночной Рим.

Никто бы не сказал, что человек в темной одежде, прижавшийся к балюстраде, – священник. Дворцы и купола простирались под ним, базилика Святого Петра выше прочих. Величественная панорама, открывающаяся с холма Пинчо, неизменная в веках, на фоне которой всегда кишела жизнь, крохотная и бренная.

Клементе смотрел на город, не оборачиваясь на звук шагов, раздававшихся за его спиной.

– Ну, что скажешь? – спросил он, не дожидаясь, пока Маркус подойдет.

– Ничего.

Клементе кивнул, нисколько не удивившись, потом повернулся к другу-пенитенциарию. У Маркуса был измученный вид, на лице многодневная щетина.

– Сегодня исполняется год.

Клементе молча заглянул ему в глаза. Он знал, о чем речь: исполнился год с того момента, как в садах Ватикана нашли расчлененный труп монахини. За этот немалый срок расследование пенитенциария ни к чему не привело.

Никаких следов, никаких улик, даже ни единого подозрения.Ничего.

– Думаешь отступиться? – спросил он Маркуса.

– А что, разве я могу? – вскинулся тот. Убийство монахини явилось для него суровым испытанием. Охота за человеком, запечатленным на фотограмме с камер видеонаблюдения, – европеоидной расы, за пятьдесят – оказалась безуспешной. – Никто его не опознал, никто его не видел. Мы знаем его в лицо, вот что меня больше всего бесит. – Маркус помолчал, глядя на друга. – Нужно перепроверить всех мирян, работающих в Ватикане. А если опять ничего не всплывет, приняться за священников.

– Никто из них не похож на фотографию – к чему терять время?

– Кто может поручиться, что убийце никто не помогал? Не покрывал его? – Маркус никак не мог успокоиться. – Ответ – там, в стенах Ватикана; там я и должен вести расследование.

– Ты же знаешь, существует запрет. Тебе туда нельзя по причине секретности.

Маркус знал, что секретность – отговорка. Просто в Ватикане боялись, что, сунув нос в дела церкви, он обнаружит нечто вовсе не относящееся к данной истории.

– Я заинтересован только в том, чтобы поймать убийцу. – Он встал лицом к другу. – Ты должен убедить прелатов снять запрет.

Клементе махнул рукой, с ходу отметая это предложение как несусветную глупость.

– Я даже не знаю, кто обладает достаточной властью, чтобы это сделать.

Под ними на площади дель Пополо роились туристы, выехавшие на ночную экскурсию по достопримечательностям Рима. Знают ли они, что именно там когда-то росло ореховое дерево, под которым похоронили императора Нерона, «монстра», приказавшего, как о том твердили его враги, в 64 году после Рождества Христова поджечь Рим? Римляне верили, что это место населено злыми духами. Поэтому в XI веке понтифик Пасхалий II повелел сжечь ореховое дерево вместе с откопанным прахом императора. Потом там построили церковь Санта-Мария дель Пополо, где до сих пор на главном алтаре можно увидеть барельеф, изображающий, как папа римский собирается рубить дерево Нерона.

Вот он, Рим, пронеслось в голове у Маркуса. Место, где за любым фасадом скрывается очередная тайна. Весь город окутан легендой. И никто не смеет по-настоящему проникнуть в скрытый смысл вещей. Все, что угодно, только не возмутить душевный покой этих людей. Мизерных, ничтожных созданий, не ведающих, какая война постоянно скрытно ведется вокруг них.

– Придется так или иначе смириться с тем, что мы никогда его не поймаем, – сказал Клементе.

Но Маркус не желал сдаваться.

– Кто бы ни был этот человек, он знал, как вести себя внутри стен. Он изучил местность, процедуры контроля: ему удалось обмануть службу безопасности.

То, что он сделал с монахиней, – зверство, скотство. Но то, как он это сделал, выдает некую логику, продуманный план.

– Я понял одну вещь, – с уверенностью проговорил пенитенциарий. – Выбор места, жертвы, способа казни – все это послание.

– Кому?

Hic est diabolus, подумал Маркус. Дьявол вторгся в Ватикан.

– Кто-то хочет сообщить, что в Ватикане обитает нечто ужасное. Это доказательство, понимаешь? Некий тест… Он предвидел дальнейшее: возникнут затруднения и расследование застопорится. В высоких сферах предпочтут оставить нас во власти сомнений, только бы не докопаться до правды, ведь неизвестно, что может выйти на свет. Может, очередная погребенная истина.

– Это серьезное обвинение, ты не находишь?

– Разве ты не понимаешь, что именно этого и хотел убийца? – упрямо гнул свое Маркус.

– Почему ты так в этом уверен?

– Иначе он убил бы снова. Но не убил: ему достаточно знать, что сомнение пустило корни и что зверское убийство несчастной монахини – ничто перед лицом более ужасных тайн, которые любой ценой следует хранить.

Клементе заговорил в своем обычном примирительном тоне:

– У тебя нет доказательств. Это только теория, плод твоих размышлений.

Но Маркус не отступал.

– Прошу тебя: дай мне поговорить с ними, я постараюсь их убедить. – Он имел в виду церковных иерархов, от которых друг получал инструкции и задания.

С тех самых пор, как три года назад Клементе нашел его, потерявшего память, полного страхов, на больничной койке в Праге, Маркус ни разу не слышал от него лжи. Часто он дожидался подходящего момента, чтобы раскрыть другу глаза, но не солгал ни разу.

Поэтому Маркус ему доверял.

Можно даже сказать, что Клементе заменял ему семью. В эти три года, за редким исключением, он представлял собой единственную связь пенитенциария с человеческим родом.

«Никто не должен знать о тебе и о том, что ты делаешь, – постоянно твердил он. – На карту поставлено само существование того, что мы представляем, и исполнение задачи, которая нам доверена».

Его наставник всегда говорил, что высшим кругам известно только то, что он существует.

Один Клементе знает его в лицо.

Когда Маркус спросил, к чему такая секретность, друг ответил ему: «Так ты сможешь защитить их от них самих. Разве не понятно? Если все прочие меры окажутся бесполезными, если барьеры рухнут, кто-то должен стоять на страже. Ты – последняя линия обороны».

И Маркус все время задавался вопросом: если он – самая нижняя ступень этой лестницы, человек для тайных поручений, преданный слуга, которого призывают, когда надо погрузить руки в материю тьмы, выпачкать их, а Клементе – всего лишь связной, то кто находится на вершине?

В эти три года он старался как мог, стремился выглядеть верным вассалом в глазах того, кто – в этом Маркус был уверен – оценивал с высоты все, что он делает. Надеялся, что это позволит ему пробиться в высшие сферы, познакомиться с кем-то, кто объяснит наконец, чему служит столь неблагодарная миссия. И по какой причине именно его избрали для ее выполнения. Утратив память, он не мог сказать, насколько давним было такое решение, играл ли он, Маркус, до Праги какую-то иную роль.

Ничего подобного.

Клементе передавал ему приказы и поручения, исходившие, по-видимому, от Церкви в ее неизменной и порой неизреченной мудрости. И все-таки за каждым поручением просматривалась чья-то тень.

Всякий раз, когда он хотел узнать больше, Клементе закрывал тему, произнося одну и ту же фразу, терпеливо, с кротким, добродушным выражением на лице. Чтобы обуздать претензии Маркуса, он и сейчас, на террасе, перед блеском, скрывающим тайны города, произнес эти слова:

– Нам не подобает спрашивать, нам не подобает знать. Нам подобает лишь повиноваться.

2

Три года назад врачи сказали, что он родился во второй раз.

Неправда.

Он умер, и все. А удел мертвых – исчезнуть навсегда или остаться призраком в предыдущей жизни, будто в заточении.

Таким он себя ощущал.Я не существую.

Печален удел призрака. Он наблюдает за серыми буднями живых, за их страданиями, за их стремлением угнаться за временем, за тем, как они впадают в бешенство по пустякам. Смотрит, как они борются с проблемами, которые судьба перед ними ставит каждый день. И завидует им.

Обиженный призрак, сказал он себе. Вот кто я такой. Ведь живые всегда будут иметь перед ним преимущество. У них есть выход: они еще могут умереть.

Маркус бродил по улочкам старого города, люди шли мимо, его не замечая. В толпе он обычно замедлял шаг. Ему нравилось, когда прохожие второпях задевали его. Эти мимолетные прикосновения только и позволяли ощущать, что он еще принадлежит к человеческому роду. Но умри он здесь и сейчас, его тело подобрали бы с мостовой, отвезли в морг, а поскольку никто бы не явился затребовать труп, похоронили бы в безымянной могиле.

Такова цена служения. Дань, выражающаяся в безмолвии и самоотречении. Но порой стоило труда это принять.

Район Трастевере всегда был сердцем народного Рима. Чуждый благородному величию дворцов в историческом центре, он обладал особым очарованием. Смену эпох наглядно выражала архитектура – средневековые строения соседствовали с особняками восемнадцатого века: история сгладила противоречия. Сампьетрини – бруски из темного порфира, которыми со времен папы Сикста V мостили улицы Рима, – казались покровом из черного бархата, наброшенным на узкие, извилистые улочки, и шаги прохожих, ступавших по камням, отдавались гулким, ни с чем не сравнимым звуком. Эхом старины. Так что у любого, кто забредал в эти места, складывалось впечатление, будто он переместился в прошлое.

Маркус замедлил шаг, остановился на углу улицы делла Ренелла. Людской поток, каждый вечер захлестывавший квартал, мирно продолжал струиться перед ним под музыку и гомон, долетавшие из ресторанчиков, которые привлекали в Трастевере молодых туристов из половины мира. Люди эти, какими бы они ни были разными, в глазах Маркуса ничем не отличались друг от друга.

Стайкой промчались двадцатилетние американки в слишком коротких шортах, насквозь промокшие: они, наверное, ошибочно полагали, будто в Риме всегда стоит лето. С ногами, посиневшими от холода, они ускоряли шаг, кутаясь в толстовки с логотипом колледжа, высматривая бар, где можно укрыться от дождя и пропустить стаканчик, чтобы согреться.

Влюбленная пара лет сорока вышла из траттории. Помедлила в дверях. Она смеялась, он обнимал ее за талию. Женщина чуть откинулась назад, положив руку на плечо партнера. Тот внял призыву и поцеловал ее. Бенгалец, торгующий вразнос розами и спичками, заметил это и остановился, дожидаясь, пока закончится изъявление пылких чувств, в надежде, что пара захочет ознаменовать встречу покупкой цветка или им просто захочется покурить.

Трое парней слонялись, держа руки в карманах, озираясь вокруг. Маркус был уверен, что они ищут кого-то, кто им продаст наркотики. Они еще этого не знали, но с другой стороны улицы к ним шел алжирец, готовый удовлетворить их запросы.

Благодаря своей способности оставаться невидимым, Маркус невозбранно наблюдал за людьми и их маленькими слабостями. Но это мог проделывать любой наблюдатель, умеющий концентрировать внимание. Его дар – его проклятие – заключался в другом.

Он видел то, чего не видели другие. Видел зло.

Он умел различать его в деталях, ваномалиях. Крохотных прорехах в ткани обыденности. Инфразвук, исходящий из хаоса.

С ним это случалось постоянно. Он обладал этим даром против своего желания.

Сначала он увидел девчушку. Она кралась вдоль стен, темное пятно, скользящее по облупленной штукатурке фасадов. Шла сгорбившись, потупив взгляд, сунув руки в карманы кожаной куртки. Пряди ярко-розовых волос закрывали лицо. Ботинки на каблуках прибавляли ей росту.

Маркус заметил мужчину, шедшего впереди, только потому, что тот замедлил шаг и обернулся, чтобы проверить, идет ли она следом. Бросил на нее такой взгляд, будто дернул за ошейник. Мужчине явно было за пятьдесят. Светлое кашемировое пальто, коричневые ботинки, дорогие, начищенные до блеска.

Неопытному наблюдателю могло показаться, будто это отец и дочь. Он, менеджер или специалист с именем, забрал из злачного места строптивую девчонку и ведет ее домой. Но все было не так просто.

Когда они добрались до двери, мужчина пропустил девушку вперед, но потом сделал нечто выбивающееся из сюжета: прежде чем в свою очередь переступить порог, огляделся, дабы убедиться, что никто не следит за ним.

Аномалия.

Зло проходило перед ним ежедневно, и Маркус знал, что решения нет. Никто не в силах исправить все несовершенства мира. И, хоть и скрепя сердце, он усвоил новый урок.

Чтобы пережить зло, иногда нужно сделать вид, будто его не замечаешь.

Чей-то голос отвлек его от созерцания закрывающейся двери.

– Спасибо, что подвезла, – говорила подруге блондинка, выходя из автомобиля.

Маркус забился в угол, и она прошла мимо, глаз не сводя с экранчика сотового, который сжимала в руке. В другой руке она несла большую сумку.

Маркус часто приходил сюда только затем, чтобы на нее посмотреть.

Они встречались раза четыре, не больше, когда эта женщина, почти три года назад, приехала из Милана в Рим, чтобы выяснить, как погиб ее муж. Маркус хорошо помнил все, что они друг другу сказали, вплоть до последнего слова, и ее лицо, до малейшей черты. Одно из благодатных последствий амнезии: новая память, готовая пополняться.

Сандра Вега была единственной женщиной, с кем он общался все это время. И единственным посторонним человеком, кому открыл, кто он такой.

Он помнил слова Клементе. В прежней своей жизни Маркус принес клятву: никто не должен знать о его существовании. Он невидим для всех. Пенитенциарий мог показать себя, выдать свою истинную сущностьтолько в миг между тем, как сверкнет молния, и тем, как ударит гром. Хрупкий отрезок времени, который может продлиться миг, или маленькую вечность, кто знает. Все возможно на гребне волны, когда воздух насыщен волшебной энергией, трепещет ожиданием, – там все постижимо. В этот момент, ненадежный, нечеткий, призраки вновь приобретают человеческие очертания. И являются живым.

Это случилось и с ним – во время мощной грозы, на пороге ризницы. Сандра спросила, кто он такой, и он ответил: «Я – священник». Он рисковал. Сам даже точно не знал почему. Или знал, но только сейчас смог себе признаться.

Он испытывал к этой женщине странное чувство. Было между ними что-то общее. Кроме того, Маркус ее уважал, ведь ей удалось оставить боль позади. Она выбрала этот город, чтобы начать все сначала. Попросила перевести ее в другое отделение, сняла маленькую квартирку в Трастевере. Завела новых друзей, обрела новые интересы. Снова стала улыбаться.

Маркуса всегда изумляли перемены. Наверное, потому, что ему измениться было невозможно.

Ему были известны передвижения Сандры, ее расписание, ее маленькие привычки. Он знал, куда она ходит за продуктами, где любит покупать одежду, в какой пиццерии обедает по воскресеньям после похода в кино. Иногда, как сегодня вечером, она поздно возвращалась домой. Но не казалась расстроенной, только усталой: допустимый осадок напряженно проживаемой жизни, состояние, которое снимается горячим душем и спокойным сном. Окалина счастья.

Порой, в один из тех вечеров, когда он поджидал ее, стоя под окнами ее дома, Маркус думал, что было бы, если бы он вышел из тени ей навстречу. Возможно, она его и не узнала бы вовсе.

Но Маркус ни разу так не поступил.

Вспоминала ли о нем Сандра? Или оставила его позади вместе с болью? От одной этой мысли на душе кошки скребли. Как и от той, что, имей он даже мужество к ней подойти, это было бы бесполезно, ведь продолжения не могло последовать.

И все-таки он не мог отказаться от привычки искать ее.

Он смотрел, как Сандра входит в дом и, через окна парадной, как она поднимается по лестнице до своей квартиры. Вот остановилась у двери, роется в сумке, ищет ключи. Но дверь отворилась, и на пороге возник мужчина.

Сандра улыбнулась ему, а он наклонился и поцеловал ее.

Маркус хотел бы отвести взгляд, но не сделал этого. Смотрел, как они вошли в квартиру и закрыли за собой дверь. Оставили снаружи прошлое, призраков вроде него и все зло мира.

Звуки электроники. Мужчина, голый, растянулся лицом вверх на супружеском ложе. В ожидании играет в игру на сотовом телефоне. Поставил паузу, поднял голову над выступающим животом.

– Эй, ты, поторопись, – окликнул он девчонку с ярко-розовыми волосами, которая в ванной вкалывала себе в руку дозу героина. Потом вернулся к игре.

Вдруг на лицо ему опустилось что-то мягкое, приятное на ощупь. Но ощущение от кашемира продлилось всего миг, потом мужчина стал задыхаться.

Кто-то с силой прижимал ему к лицу его собственное пальто.

Он инстинктивно замолотил ногами, задвигал руками, ища, за что бы уцепиться: он захлебывался, но не в воде. Схватил за руки незнакомца, прижавшего его к кровати, пытаясь высвободиться, но тот, кто бы он ни был, оказался сильней. Хотел завопить, но из горла вышли только жалкие булькающие хрипы. Потом услышал, как кто-то шепчет ему на ухо:

– Ты веришь в привидения?

Он был не в состоянии говорить. И даже если бы смог, не знал бы, что ответить.

– Что ты за монстр такой: оборотень, вампир?

Он захрипел. Цветные точечки, плясавшие перед глазами, превратились в сверкающие огни.

– Должен ли я выстрелить в тебя серебряной пулей или вонзить в сердце осиновый кол? Знаешь, почему осиновый, а не из какого-то другого дерева? Потому что крест, на котором распяли Христа, был сделан из осины.

Сила отчаяния только и могла ему помочь, поскольку организм уже поддавался удушью. Ему пришли на память объяснения инструктора по подводному плаванию, во время поездки на Мальдивы с женой и детьми два года назад. Все, что советовал он делать при первых симптомах кислородного голодания. Сейчас это не спасло бы его, но он все равно вспомнил. Для развлечения они ныряли у коралловых рифов, мальчишкам нравилось. Хороший выдался отпуск.

– Я хочу, чтобы ты родился заново. Но сначала ты должен умереть, – заявил незнакомец.

Мысль о том, что он захлебнется, утонет в себе самом, привела его в ужас. Не сейчас, не теперь, беззвучно взмолился он. Я еще не готов. Тем временем силы иссякали. Пальцы его разжались, он отпустил противника и только бессмысленно махал руками.

– Я знаю, каково это, умирать. Еще немного, и все будет кончено, сам увидишь.

Руки мужчины вытянулись вдоль тела, он дышал с трудом, воздуха не хватало. Я хочу позвонить, подумал он. Всего один звонок. Попрощаться.

– Ты теряешь сознание. Когда очнешься –еслиочнешься, – ты вернешься к семье, друзьям, всем, кто хоть немного любит тебя в этом гнусном мире. И ты станешь другим. Они никогда ни о чем не узнают, но ты-то будешь знать. И если тебе повезет, ты забудешь об этой ночи, этой девчонке и о других таких же, как она. Но обо мне ты никогда не забудешь. И я не забуду о тебе. Потому что, послушай… Я спасаю тебе жизнь. – И он произнес четко, по слогам: – Постарайся быть этого достойным.

Мужчина больше не шевелился.

– Он мертв?

Девчонка смотрела, стоя у изножья кровати. Она была голая и слегка покачивалась. На руках синяки от многочисленных инъекций.

– Нет, – сказал Маркус, убирая с лица мужчины кашемировое пальто.

– Кто ты такой? – Одурманенная наркотиком, она щурилась: вся сцена, видимо, расплывалась у нее перед глазами.

Маркус заметил на тумбочке бумажник. Взял его, вынул оттуда все деньги. Встал и двинулся к девчонке, которая инстинктивно отпрянула, рискуя потерять равновесие. Он схватил ее за руку и вложил деньги в ладонь. И приказал строго:

– Убирайся отсюда.

Девчонка долго пыталась осмыслить услышанное, скользя взглядом по лицу Маркуса. Потом нагнулась, подобрала вещи и стала одеваться, одновременно пятясь к двери. Открыла ее, но перед тем, как уйти, обернулась, будто о чем-то забыла.

И показала на свое лицо.

Инстинктивно Маркус тоже поднял руку и нащупал что-то липкое у себя в ноздрях.

Кровотечение.

У него всегда шла носом кровь, когда он решался забыть на время недавно усвоенный урок: нужно сделать вид, будто не замечаешь зло, чтобы его пережить.

– Спасибо, – сказал он, будто эта девочка спасла его, а не наоборот.

– Не за что.

3

То было их пятое свидание.

Они встречались уже около трех недель. Познакомились в спортивном зале. Ходили туда в одни и те же часы. Девушка подозревала, что парень нарочно так подгадал, и это ей льстило.

– Привет, я – Джорджо.

– Диана.

Ему исполнилось двадцать четыре года, она была тремя годами моложе. Он учился в университете, уже писал диплом. По экономике. Диану сводили с ума его кудрявые волосы и зеленые глаза. И улыбка, открывавшая безупречные зубы, разве что немного выступал левый резец. Эта выбивающаяся из ряда деталь ей невероятно нравилась. Ведь избыток совершенства утомляет.

Диана знала, что она хорошенькая. Невысокая, но фигурка ладная, все на месте; карие глаза и прекрасные черные волосы. Закончив среднюю школу, она не стала дальше учиться, а поступила продавщицей в парфюмерный магазин. Платили там немного, но ей нравилось давать клиентам советы. К тому же хозяйка магазина была к ней очень расположена. Но на самом деле она хотела одного: встретить хорошего парня и выйти замуж. Вряд ли можно сказать, что она слишком многого требует от жизни. А Джорджо как раз и мог оказаться «тем самым».

Они поцеловались уже в первую встречу, потом продолжили, но до конца так и не дошли. Пребывали в приятном возбуждении, от которого все вокруг казалось прекрасным.

В то утро ей на мобильник пришло сообщение:

Заеду за тобой в девять? Люблю тебя.

Эсэмэска неожиданно придала ей невероятную энергию. Много раз она спрашивала себя, из чего состоит счастье. Теперь она знала, что счастье – тайна, которую невозможно открыть окружающим. Будто бы кто-то создает это ощущение специально для тебя.

Счастье исключительно.

Счастье Дианы воплощалось в каждой ее улыбке, в каждом слове в течение всего дня, когда она всех заражала весельем. Наверное, клиенты и другие продавцы заметили это. Конечно заметили. Она наслаждалась ожиданием, и сердце то и дело принималось биться сильнее, напоминая, что свидание приближается.

В девять часов, когда она спускалась по лестнице к Джорджо, который ждал внизу, это счастье, уже не связанное с ожиданием, приобрело другую форму. Диана была благодарна за этот день. И если бы не скрытое в нем обещание будущего, она бы хотела, чтобы день этот никогда не кончался.

Диана подумала о последней эсэмэске Джорджо. Она в ответ написала только «Да» и поставила улыбающуюся мордочку. Даже не повторила «Люблю тебя», рассчитывая сказать эти слова сегодня же вечером, лицом к лицу.

Да, он – «тот самый», ему это можно сказать.

Джорджо повез ее к морю, в Остию, поужинать в ресторанчике, о котором рассказывал в их первую встречу. Казалось, прошла целая вечность с того вечера, когда они болтали и болтали, боясь, возможно, что даже короткая пауза заставит их усомниться в том, что у них все получится. За ужином пили шипучее белое вино. Опьянев, Диана начала подавать своему спутнику недвусмысленные знаки.

Около одиннадцати они сели в машину и направились в Рим.

Ей было холодно в юбчонке, и Джорджо включил обогрев на максимальную мощность. Но Диана все равно жалась к нему, прислонялась к его плечу, поднимала глаза, заглядывая в лицо. Никто из двоих не проронил ни слова.

Из стереомагнитофона доносилась композиция «Сигур Роус»[23].

Привстав на цыпочки, Диана сбросила туфли. Одна, затем другая с легким стуком упали на коврик. Она теперь его девушка, она может себе позволить некоторые вольности.

Не сводя глаз с дороги, Джорджо протянул руку, чтобы погладить ее колено. Она прижалась теснее, чуть не мурлыкая. Потом почувствовала, как его ладонь скользит по колготкам, залезает под юбку. Она это позволила и, ощутив, что пальцы его добрались до центра, чуть раздвинула ноги. Даже сквозь колготки и трусики он мог прощупать, какой силы достигло уже ее желание.

Она прикрыла глаза, поняв, что машина замедлила ход, чтобы съехать с автострады и по проселочным дорогам добраться до обширного соснового леса.

Диана ожидала, что это произойдет.

Несколько сотен метров они проехали на малой скорости по дороге, окруженной высоченными соснами. Иголки, скопившиеся на асфальте, скрипели под шинами. Потом Джорджо свернул налево, в самую чащу.

Как бы медленно они ни ехали, машина подпрыгивала на ухабах. Чтобы избежать толчков, Диана свернулась калачиком на сиденье.

Вскоре Джорджо остановил машину и выключил мотор. Музыка тоже смолкла. Слышался только затихающий рокот двигателя, да все громче и громче ветер шумел в ветвях. Раньше им не было слышно ветра, и теперь казалось, будто в этом шорохе скрыта какая-то тайна.

Джорджо откинул сиденье, обнял ее. Поцеловал. Диана ощутила, как нежно проскользнул его язык между ее раздвинутых губ. Она ответила на поцелуй. Он завозился с мелкими пуговичками на ее блузке, задрал майку, нащупал бюстгальтер. С минуту помедлил, ища крючки. Потом просунул под него пальцы, приподнял и освободил грудь, которую тут же стиснул.

Неповторимое ощущение, когда кто-то открывает тебя впервые, подумала Диана. Поддаешься ему и в то же время представляешь себе, что испытывает он. Чувствуешь его возбуждение, его удивление.

Она протянула руки, чтобы вытащить ремень и расстегнуть на нем брюки, а он тем временем пытался стащить с нее юбку вместе с колготками. При этом губы их не переставали сближаться, словно без поцелуев обоим не хватало воздуха.

В какой-то момент Диана бросила взгляд на приборную доску, посмотреть, который час, надеясь, что еще не слишком поздно, испугавшись вдруг, что вот-вот запиликает мобильник: мать позвонит и разрушит все очарование.

Движения их сделались более торопливыми, ласки более глубокими. Очень скоро они сняли с себя всю одежду и созерцали друг друга в редкие моменты между поцелуями, когда открывали глаза. Но смотреть было необязательно, они учились познавать друг друга иными чувствами.

Потом он погладил ее по щеке, и она поняла, что момент настал. Немного отодвинулась: сейчас, наверное, Джорджо спросит почему, боясь, что она передумала. И тогда она скажет: «Люблю тебя», слова, которые приберегала для него весь этот день. Но, не обращая на нее внимания, Джорджо медленно повернулся к ветровому стеклу. Это задело ее самолюбие: с чего вдруг любимый отвернулся. Хотела было потребовать объяснений, но осеклась. В ошеломленном взгляде Джорджо читался вопрос. Тогда приподнялась и Диана.

Перед капотом кто-то стоял. И пристально смотрел на них.

4

С постели ее сорвал телефонный звонок.

Поступил приказ немедленно отправляться в сосновый лес вблизи Остии, без дальнейших объяснений.

По-быстрому надевая форму, тихонько, чтобы не разбудить Макса, Сандра старалась от всего отрешиться. Такие звонки случались редко. Но когда случались, это было как выброс адреналина, приступ страха, удар ниже пояса.

Поэтому надо приготовиться к худшему.

Сколько сцен преступления посетила она со своим фотоаппаратом? Сколько трупов дожидалось ее? Изуродованных, оскверненных или просто неподвижно застывших в нелепой позе. Перед Сандрой Вегой стояла неблагодарная задача запечатлеть этих людей в последний раз.

Кому сегодня предстоит получить снимок на память о собственной смерти?

Найти нужное место оказалось нелегко. Еще не поставили полицейское ограждение, за которое могут заходить только те, кто имеет на это право. Не мигал проблесковый маячок. Не толпились сотрудники, не громоздились технические средства. Когда Сандра подъехала, основная часть группы находилась еще в пути, да и нужны они все были только для солидности. Для средств массовой информации, для властей, для того, чтобы люди чувствовали: их хорошо охраняют.

В самом деле, в тот момент только один патруль стоял у въезда на дорогу, уводившую в лес. Чуть впереди – фургон и пара машин. Никакого парада в честь двоих новопреставленных. Пора зрелищного развертывания сил еще не наступила.

Но войско прибывало на поле битвы, заранее потерпев поражение.

Поэтому люди, по-настоящему необходимые для расследования, уже были здесь, сбившиеся в жалкую кучку. Прежде чем присоединиться к группе, Сандра вынула из багажника сумку с оборудованием и, не зная еще, что ее ожидает, надела белый комбинезон с капюшоном, чтобы не загрязнить место преступления.

Комиссар Креспи шагнул ей навстречу. Обозначил ситуацию одной скупой фразой:

– Тебе не понравится.

Потом они вдвоем углубились в чащу.

Прежде чем эксперты примутся за поиски улик и вещдоков. Прежде чем коллеги-полицейские зададутся вопросом, что здесь случилось и почему. Прежде чем ритуал расследования начнется официально, дело было за ней.

И все стояли вокруг в ожидании. Сандра чувствовала себя так, будто опоздала на торжественное мероприятие. Люди вполголоса переговаривались, искоса поглядывали на нее, когда она проходила мимо, надеясь, что фотограф поторопится и они смогут приступить к работе. Двое полицейских допрашивали бегуна, который во время утренней тренировки наткнулся на этот ужас, приведший их всех сюда. Спортсмен сидел на бревне, сжав голову руками.

Сандра шла следом за Креспи. Неправдоподобную тишину соснового леса нарушал шелест иголок под их подошвами, но еще более – приглушенное дребезжание мобильника. На этот звук Сандра почти не обратила внимания, сосредоточившись на сцене, которая понемногу вставала перед ней.

Коллеги ограничились тем, что натянули по периметру красно-белую ленту. В центре стоял автомобиль, все дверцы которого были распахнуты настежь. Согласно протоколу, единственный, кто к этому моменту проник за ограждение, был судмедэксперт.

– Астольфи только что засвидетельствовал смерть, – объявил комиссар Креспи.

Сандра разглядела хилого, маленького человечка, который был похож скорее на кабинетного работника. Завершив свое дело, он вылез из-под ленты и теперь машинально курил, собирая пепел в ладонь. Но глаз не сводил с машины, словно ему не давала покоя какая-то мысль.

Когда Сандра и Креспи подошли, он заговорил, не отрывая взгляда от сцены преступления:

– Для отчета мне понадобится по меньшей мере два снимка с каждого ранения.

Только в эту минуту Сандра поняла, что привлекало внимание судмедэксперта.

Отдаленное дребезжание мобильника.

И поняла также, почему никто не мог прекратить этот звук. Он доносился из машины.

– Мобильник девушки, – пояснил Креспи, хотя Сандра и не спрашивала. – Он в сумочке, на заднем сиденье.

Кто-то беспокоился из-за того, что она ночью не вернулась домой. И теперь искал ее.

Кто знает, сколько времени мобильник звонил. И полицейские ничего не могли поделать. Спектакль должен идти по сценарию, еще слишком рано для финальной сцены. И ей придется заниматься фотосъемкой под этот душераздирающий аккомпанемент.

– Глаза открыты или закрыты? – спросила она.

Такой вопрос могли понять только те, кто привык посещать места преступлений. Иногда убийцы, даже самые жестокие, закрывали жертвам глаза. От стыда, не из милосердия.

– Глаза открыты, – ответил судмедэксперт.

Этот убийца как раз хотел, чтобы на него смотрели.

Мобильник, безразличный ко всему, повторял и повторял свой громкий призыв.

Задача Сандры состояла в том, чтобы сцена застыла до того, как непогода и поиски ответов исказят ее. Фотоаппарат служил ей ширмой, отделял ее от ужаса, от боли. Но из-за этого звона эмоции грозились просочиться сквозь защитный барьер и заставить ее страдать.

Она прикрылась рутиной ремесла, правилами, усвоенными много лет назад, во время обучения. Если она проведет фотосъемку по заданной схеме, все скоро закончится и, может быть, она успеет еще вернуться домой, снова залезть в постель, к Максу, прижаться к его теплому телу и сделать вид, будто этот холодный зимний день вовсе не начинался.

От общего к частному: она взяла «рефлекс» и начала снимать.

Вспышка за вспышкой волнами накатывали на лицо девушки, растворяясь затем в холодном ненужном свете зари. Сандра стояла перед капотом, но, сделав с дюжину снимков машины, поставила камеру ниже.

Девушка пристально смотрела на нее через ветровое стекло.

В ее ремесле существовало неписаное правило. И она, и ее коллеги неукоснительно следовали ему.

Если глаза трупа открыты, сделать так, чтобы они не смотрели прямо в объектив.

Это чтобы избежать тягостного впечатления «фотосессии с мертвой моделью». Девушку напоследок, сказала себе Сандра. Она решила начать со второго тела.

Труп находился в нескольких метрах от машины. Опрокинут на землю, лицом в сосновые иглы, руки протянуты вперед. Голый.

– Мужчина, приблизительный возраст от двадцати до двадцати пяти лет, – наговаривала Сандра в микрофон с наушниками, соединенный с записывающим устройством, которое лежало в кармане комбинезона. – Огнестрельное ранение в затылок.

Волосы вокруг входного отверстия были явно обожжены, значит убийца стрелял с очень близкого расстояния.

Сандра поискала в объектив отпечатки следов парня. Обнаружила пару на влажной земле. Отпечаток пятки такой же глубокий, как носка. Он не бежал, а шел.

Не удирал, подумала Сандра.

– Убийца заставил юношу выйти из машины и встал за его спиной. Потом выстрелил.

Казнь.

Она нашла еще отпечатки. На этот раз – обуви.

– Следы идут по кругу.

Они принадлежали убийце. Сандра последовала за оставшимися на земле отпечатками, предварительно фотографируя их: камера послушно вбирала в себя изображения, которые затем перейдут в компьютерную память. Подошла к дереву. У его подножия разглядела небольшой квадрат, очищенный от иголок. Надиктовала координаты.

– В трех метрах к юго-востоку поверхностное нарушение целостности почвы. Место как будто расчищено.

Отсюда все началось, подумала она. Здесь он устроил засаду. Сандра подняла объектив, определяя поле обзора убийцы. Отсюда, из леса, можно было хорошо разглядеть машину молодой пары, при этом оставаясь невидимым.

Ты насладился зрелищем, да? Или оно тебя взбесило? Сколько времени ты стоял здесь, наблюдая за ними?

Отсюда она продолжила съемку в обратном направлении, следуя к автомобилю по наикратчайшей диагонали, повторяющей путь убийцы. Снова очутившись перед капотом, Сандра опять почувствовала на себе взгляд девушки с переднего сиденья, как будто искавший именно ее.

И она во второй раз этот взгляд проигнорировала, занявшись автомобилем.

Она двинулась к заднему сиденью. Там валялась вперемешку одежда обеих жертв. У Сандры сжалось сердце. Она представила себе, как влюбленные готовятся к свиданию, как волнуются, стоя перед шкафом, раздумывая, что бы такое надеть, как понравиться другому, привлечь его: наслаждение, построенное на любви к ближнему.

Они уже были голые, когда монстр их застиг, или он их заставил раздеться? Смотрел, как они занимаются любовью, или вмешался и прервал их? Сандра выкинула из головы эти мысли: не ее дело давать ответы, лучше сосредоточиться на деталях.

Среди одежды лежала черная сумочка, откуда доносились звонки мобильника. К счастью, сейчас он молчал, давая им всем передышку, но скоро затрезвонит снова. Сандра ускорила процесс. Здесь дремал источник боли, и ей не хотелось в самый неприятный момент оказаться слишком близко к этой штуковине.

Дверца, распахнутая со стороны пассажира, открывала нагое тело девушки. Сандра нагнулась к ней.

– Женщина, приблизительно двадцать лет. На трупе нет одежды.

Руки девушки прижаты к бокам; веревкой, какую используют альпинисты, она привязана к сиденью, наклоненному под углом примерно в сто двадцать градусов. Шея отдельно примотана к подголовнику: веревка душила ее при малейшем движении.

В этот спутанный клубок был воткнут большой охотничий нож. Рукоятка торчала из груди. Удар был нанесен с такой силой, что убийца не смог извлечь оружие, пришлось оставить его здесь, заключила Сандра.

«Рефлекс» увековечил полосу запекшейся крови, которая стекла по животу жертвы, а потом, пропитав сиденье, собралась небольшой лужицей между босых ступней и пары туфель на каблуке. Изящных туфель на каблуке, мысленно поправилась Сандра. Перед ней предстал воочию романтический вечер.

Наконец, набравшись храбрости, она принялась снимать лицо крупным планом.

Голова слегка склонилась влево, черные волосы встрепаны. Сандре неудержимо захотелось причесать их, пригладить, как младшей сестричке. Она заметила, что девушка очень хорошенькая, с такими тонкими чертами, какие только юность умеет изваять. Там, где ее не смыли слезы, виднелись следы косметики. Наложенной умело, чтобы прибавить красоты и подчеркнуть ее: похоже, девушка разбиралась в таких вещах.

Работала визажисткой или продавщицей в парфюмерном магазине, подумала Сандра.

Уголки рта, однако, были как-то неестественно опущены. Губы покрывала яркая помада.

Сандру пронзило странное ощущение. Что-то здесь было неправильно, однако в тот момент ей не удалось угадать, что именно.

Она просунулась в салон, чтобы лучше заснять лицо. Следуя правилу фотографов-криминалистов, выбирала ракурсы, позволявшие избежать прямого взгляда в камеру мертвого лица. Ей и самой не хотелось глядеть в эти неживые зрачки, более того, не хотелось, чтобы они смотрели на нее так пристально.

Мобильник снова заверещал.

Вопреки всем усвоенным правилам, Сандра невольно закрыла глаза: пусть «рефлекс» сам дощелкает последние кадры. Ей пришлось подумать о тех, кто незримо присутствовал при этой сцене, хотя физически их и не было тут. О матери и отце девушки, о том, как они жаждут ответа, чтобы избавиться наконец от мучительной тревоги. О родителях юноши, которые, может быть, еще и не знают, что их сын сегодня ночью не вернулся домой. О том, кто причинил столько боли и теперь, за километры отсюда, наслаждается тайной радостью убийц, садистской щекоткой в сердце и похваляется тем, что невидим.

Сандра Вега дождалась, пока «рефлекс» завершит работу, и вылезла из тесного салона, где пахло мочой и слишком молодой кровью.

«Кто он?»

Вопрос этот вертелся на языке у всех присутствующих. Кто сотворил это? Чья злая воля?

Когда монстра нельзя опознать в лицо, сойти за него может любой. Каждый смотрит на другого с подозрением, спрашивая себя, что таится под видимостью, и осознает, что за ним самим наблюдают с тем же вопросом во взгляде.

Если человек запятнал себя ужасным злодеянием, под сомнение ставятся не только отдельные люди, но и весь человеческий род, к которому принадлежит злодей.

Поэтому даже полицейские этим утром избегали смотреть друг на друга. Только арест виновного избавит их от проклятия подозрений.

За неимением преступника, оставалось выяснить личности жертв.

Девушка пока оставалась безымянной. И это было благом для Сандры. Она не хотела знать это имя. Зато по номеру машины выяснили имя юноши.

– Его звали Джорджо Монтефьори, – сообщил Креспи судмедэксперту.

Астольфи вписал имя в один из бланков, лежавших у него в прозрачной папочке. При этом он прислонился к фургону из морга, который только что прибыл, чтобы забрать тела.

– Я бы хотел сразу произвести вскрытие, – заявил патологоанатом.

Сандра подумала, что такая спешка связана с тем, что он хочет внести свой вклад в расследование, но вынуждена была от этой мысли отказаться, услышав дальнейшие разъяснения.

– Сегодня мне еще нужно заняться автомобильной аварией и подготовить заключение для суда, – перечислял он без тени сострадания.

Канцелярская крыса, подумала Сандра. Ее возмутило такое отношение к погибшим: неужели они не заслужили больше сочувствия?

Тем временем эксперты-криминалисты завладели местом преступления и начали сбор улик и вещественных доказательств. И как раз в тот момент, когда можно уже было забрать мобильник девушки, аппарат снова смолк.

Сандра перестала следить за разговором судмедэксперта с комиссаром и перевела взгляд на одного из криминалистов, который, вынув мобильник из сумочки, направлялся к красно-белой ленте, чтобы вручить его сотруднице.

Как только прозвучит новый звонок, ей предстоит ответить. Сандра не завидовала коллеге.

– Ты за утро управишься?

Сандра отвлеклась и не слышала, что ей говорил Креспи.

– Что?

– Я спросил, сможешь ли ты предоставить материалы сегодня утром, – повторил комиссар, показывая на «рефлекс», лежащий в фургоне для оборудования.

– О да, конечно, – поспешила успокоить его Сандра.

– Может быть, прямо сейчас?

Ей бы хотелось удрать и заняться работой в квестуре. Но раз начальник настаивает, делать нечего.

– Хорошо.

Она открыла ноутбук, чтобы подсоединить фотоаппарат и сохранить кадры из карты памяти. Потом она пошлет их по электронной почте и наконец-то выйдет из этого кошмара.

Сандра первой приходила на место преступления, но первой и уходила с него. На этом ее работа заканчивалась. В отличие от коллег, она могла обо всем забыть.

Пока она подсоединяла фотоаппарат, другой полицейский принес Креспи бумажник погибшей девушки. Комиссар открыл его, чтобы проверить, нет ли там документов. Сандра узнала фотографию на удостоверении личности.

– Диана Дельгаудио, – прочел Креспи внезапно севшим голосом. – Двадцать лет, проклятье.

Все ненадолго смолкли.

Не сводя глаз с документа, комиссар перекрестился. Он был верующий. Сандра мало знала его, Креспи был не из тех, кто выставляет себя напоказ. В квестуре его уважали скорее за выслугу лет, чем за особые достижения. Но наверное, для такого преступления он подходил как нельзя лучше. Человек, способный расследовать ужас, не пытаясь поживиться за счет сенсации или продвинуться по службе.

Для двух погибших ребят богобоязненный полицейский мог оказаться великим благом.

Креспи повернулся к полицейскому, который принес бумажник, и вернул его. Глубоко вдохнул и выдохнул.

– Ладно, пойдем сообщим родителям.

И они удалились, оставив Сандру с ее снимками. Тем временем кадры замелькали по экрану ноутбука, скачиваясь из одной памяти в другую. Глядя на них, Сандра быстро прошлась по своей утренней работе. Кадров было почти четыре сотни. Один за другим: фотограммы немого фильма.

Ее отвлек звонок мобильника, которого все ждали. Она повернулась к коллеге. Та прочла на дисплее имя звонящего. Провела рукой по лбу и наконец ответила:

– Здравствуйте, синьора Дельгаудио, с вами говорят из полиции.

Сандра не могла уловить, что говорит мать на другом конце связи, но могла представить себе, что она почувствовала, услышав чужой голос и слово «полиция». То, что до сих пор было всего лишь дурным предчувствием, превращалось в чудовищную боль.

– Патрульные выехали к вам, чтобы объяснить ситуацию, – попыталась успокоить ее коллега.

Сандра не могла больше это слушать. Она снова сосредоточилась на кадрах, мелькавших на компьютере, надеясь, что программа быстро загрузит их. Сандра давно приняла решение не иметь детей, поскольку больше всего боялась, что они попадут на такие же фотографии, как те, которые проходили перед ней в этот момент. Лицо Дианы. Отсутствующее выражение. Встрепанные черные волосы. Косметика, расплывшаяся от слез. Губы, изогнутые в некоем подобии грустной улыбки. Взгляд, устремленный в пустоту.

Компьютерная программа почти завершила операцию по скачиванию файлов, когда по экрану пробежал крупный план, не похожий на все остальные.

Сандра инстинктивно нажала на клавишу, останавливая процесс. С сильно бьющимся сердцем вручную вернула кадр, чтобы проверить догадку. Все, что творилось вокруг, внезапно исчезло, словно его утянуло в черную дыру. Осталось только изображение на экране. Как же она не заметила?

Лицо девушки на фотографии оставалось неподвижным.

Сандра стремительно повернулась к месту преступления, ограниченному красно-белой лентой. Потом бросилась бежать.

Глаза Дианы Дельгаудио следовали за объективом.

5

– Можно узнать, как такое могло случиться?

Вопли начальника полицейского управления, отдаваясь от расписанных фресками сводов актового зала, разносились по третьему этажу старинного дворца на улице Сан-Витале, где располагалось полицейское управление.

Все шишки сыпались на тех, кто этим утром присутствовал при осмотре места преступления.

Диана Дельгаудио выжила. Но поскольку ей не была вовремя оказана помощь, девушка сейчас сражалась со смертью на операционном столе.

Инвективы начальника полицейского управления были в первую очередь адресованы судмедэксперту. Доктор Астольфи сидел на стуле, сгорбившись, под прицелом множества взглядов. Он первым произвел осмотр и засвидетельствовал две смерти, ему и отвечать за допущенную халатность.

По его словам, у девушки не было пульса. Низкие ночные температуры, влиянию которых подверглось обнаженное тело, вкупе с тяжестью полученных ран – все это было несовместимо с жизнью.

– В таких случаях достаточно поверхностного осмотра, чтобы признать бесполезность дальнейших усилий, – защищался Астольфи.

– Но ведь она выжила, несмотря ни на что! – кричал начальник полицейского управления, все более входя в раж.

Имело место «благоприятное стечение обстоятельств». В первую очередь – нож, поразивший грудь. Лезвие застряло между ребер, и убийца даже не попытался извлечь его, так и оставил в ране. Поэтому жертва потеряла не слишком много крови. Кроме того, клинок не перерезал ни одной артерии. А еще – полная неподвижность, обусловленная тем фактом, что тело было опутано веревками, спасла девушке жизнь. Отсутствие движений способствовало стабилизации внутренних кровоизлияний, которые иначе привели бы к летальному исходу.

– Таким образом, и переохлаждение превратилось в благоприятный фактор, – заключил судмедэксперт. – Оно позволило сохранить жизненные функции организма.

Сандра не видела ничего «благоприятного» в таком стечении обстоятельств. Клиническая картина Дианы Дельгаудио оставалась все-таки крайне тяжелой. Даже если срочное хирургическое вмешательство приведет к положительным результатам, никто не в силах предугадать, что за жизнь ожидает ее.

– Мы успели сообщить отцу и матери о том, что их дочь скончалась! – выпалил начальник, давая присутствующим понять, до какой степени полиция потеряла лицо вследствие медицинской ошибки.

Сандра обвела взглядом зал. Некоторые коллеги наверняка думают, что родителям девушки, по крайней мере, дарована надежда. Очевидно, что так считает комиссар Креспи. Но в его случае благочестивый католик имеет преимущество перед полицейским. Для верующего Бог действует согласно своим неизреченным замыслам, и в любом явлении, даже самом скорбном, всегда таится послание, доказательство или поучение. Но Сандра в это не верила. Даже была убеждена, что очень скоро судьба снова постучится в двери семьи Дельгаудио, словно посыльный, который по ошибке вручил им пакет с подарком, а теперь явился его забрать.

Частично Сандра испытывала тайное облегчение оттого, что все указывали на Астольфи как на виновника утреннего провала.

Но и ей было в чем себя упрекнуть.

Если бы под конец круговой фотосъемки она не закрыла глаза, в то время как «рефлекс» отщелкивал последние кадры, она бы сама уловила движение взгляда Дианы. Безмолвную, отчаянную мольбу о помощи.

Да, ее отвлекал звон мобильника девушки, но это не оправдание. Мысль о том, что могло бы случиться, если бы она обнаружила это через несколько часов в полицейской лаборатории или вернувшись домой, мучила ее.

Тогда она стала бы сообщницей ночного убийцы. «Я ее спасла? Неужели я?» – спрашивала себя Сандра. По правде говоря, Диана спаслась сама. И будет несправедливо, если Сандра припишет эту заслугу себе. И потом, лучше смолчать, чтобы полиция сохранила лицо. Поэтому ей не хотелось возлагать всю вину на судмедэксперта.

Тем временем начальник закончил распекать подчиненных:

– Ладно, катитесь отсюда.

Все поднялись с мест, но Астольфи первым покинул зал.

– Вы останьтесь, агент Вега.

Сандра обернулась к начальнику: интересно, зачем ему понадобилось задерживать ее? Но тот сразу же обратился к Креспи:

– И вы, комиссар, задержитесь тоже.

Сандра заметила, что в дверях, откуда пулей вылетали сослуживцы, скопилась другая группа, готовая занять места в зале.

То были сотрудники ЦОС, Центральной оперативной службы. Эта особая структура занималась организованной преступностью, операциями под прикрытием, охотой за скрывающимися от правосудия, серийными преступлениями и убийствами с особой жестокостью.

Пока они рассаживались, Сандра узнала комиссара Моро.

Этот полицейский был молод, но уже завоевал славу опытнейшего сыщика. Он изловил мафиозного босса, которого разыскивали тридцать лет. Моро так упорно преследовал его, отказавшись от личной жизни и разрушив свой брак, что преступник даже поздравил полицейского, когда тот надевал на него наручники.

Его очень уважали. Все хотели попасть в команду Моро. В элиту элиты государственной полиции. Но комиссар почти всегда работал с одними и теми же людьми, числом около пятнадцати. Людьми доверенными, с которыми он делил труды и лишения. Людьми, привыкшими выходить утром из дому, не зная, когда вновь увидятся с любимыми, если увидятся вообще. Моро предпочитал включать в бригаду неженатых, говорил, что не любит объясняться с вдовами и сиротами. Его люди и были семьей друг для друга. Даже вне работы держались вместе. В единстве заключалась их сила.

В глазах Сандры они представляли собой нечто вроде монахов дзен. Они были связаны неким обетом, который значил больше, чем мундир, который они носили.

– Он убьет снова.

Моро объявил это, стоя спиной к собравшимся. Он выключил в зале свет. Информация обрушилась на присутствующих вместе с темнотой. Воцарившаяся тишина заставила Сандру вздрогнуть. На какое-то мгновение ей показалось, будто она растворяется во мраке. Но вот засверкал радужный луч видеопроектора, и окружающий мир вернулся на место.

На экране появилась одна из фотографий места преступления, которую сама Сандра и сняла тем утром.

Машина с распахнутыми дверцами, девушка с ножом, вонзенным в грудь.

Никто из присутствующих не ужаснулся, не отвел глаза. То были люди, готовые ко всему, но верно также и то, что по прошествии времени жалость и отвращение уступают место другому чувству. Сандра, фотограф-криминалист, называла это иллюзией расстояния. Это не равнодушие, а привычка.

– Он только-только начал, – снова заговорил Моро. – Через день, через месяц, через десять лет – но он повторит, будьте уверены. Поэтому мы должны его остановить. У нас нет выбора. – Он передвинулся к центру экрана. Изображение теперь ложилось и на него, скрадывая черты, сливая их с кошмаром. – Мы просеиваем сквозь мелкое сито жизни этих ребят, чтобы выяснить, мог ли кто-нибудь питать ненависть или обиду по отношению к ним или к их семьям: бывшие жених или невеста, получившие отставку; любовники или любовницы; родственники, имеющие мотив; впавшие в бешенство кредиторы или должники; связи с преступным миром; стычка с человеком, которого не стоило задевать… Хотя полной уверенности пока нет, лично я убежден, что мы сразу можем отбросить эти версии. – Комиссар протянул руку к экрану. – Но сейчас я не стану рассказывать вам о расследовании, вещдоках, уликах и modus operandi[24]. Оставим пока полицейскую работу, забудем о процедуре. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на этих изображениях. Взгляните хорошенько. – Моро умолк, только с пульта дистанционного управления менял кадры. – Во всем этом имеется метод, вам не кажется? Этот человек не импровизирует: он все изучил заранее. Хоть вам это и покажется странным, но в его действиях ненависти нет. Он прилежен, педантичен. Сообразите, наконец: это его работа, и он ее делает чертовски хорошо.

То, как Моро подошел к проблеме, поразило Сандру. Комиссар отверг традиционные методы, потому что хотел добиться эмоциональной реакции.

– Я прошу вас хорошенько запомнить эти фотографии, ибо, если мы будем искать разумное объяснение, мы никогда не поймаем преступника. Нет: мы должны испытать то, что испытал он. Сперва нам будет сильно не по себе, но, поверьте, это единственный способ.

Показались крупные планы мертвого парня. Рана на затылке, кровь; бледное нагое тело, выставленное напоказ: ни дать ни взять театральная постановка. У иных коллег подобные сцены вызывали усмешку. Сандра не раз наблюдала такое, это не отсутствие уважения, не цинизм. Просто способ защиты. Разум отвергает реальность так же, как отрицает нелепицу, высмеивая ее. Моро стремился всего этого избежать. Ему была нужна ярость.

Комиссар слал на экран все новые и новые фотографии.

– Пусть вас не вводит в заблуждение хаотичность расправы: это всего лишь видимость, убийца ничего не оставил на волю случая. Он все продумал, спроектировал и осуществил. Он не сумасшедший. Весьма вероятно даже, что он социально интегрирован.

Человеку непосвященному такие слова, продиктованные искренним восхищением, могли показаться вопиющими. Но Моро просто пытался избежать ошибки, в которую впадали многие полицейские: недооценки противника.

Комиссар вышел из луча проектора и обратился к присутствующим:

– Это убийство на сексуальной почве, поскольку он выбрал парочку, которая занималась любовью, хотя жертв он и не насиловал. Врачи уверяют, что девушка не подверглась насилию, а предварительные результаты вскрытия исключают это и для юноши тоже. Так что нашим злодеем, когда он убивает, движет не инстинкт или непреодолимое стремление достигнуть оргазма. Он не мастурбирует на трупы, если вы подумали об этом. Он наносит удар, исчезает и, главное, наблюдает: с сегодняшнего дня он станет наблюдать за нами, полицейскими. Он уже скрылся, затаился; он знает, что не может позволить себе совершить ошибку. Но мы расследуем дело, а он исследует нас. Победит не тот, кто реально лучше, а тот, кто наилучшим образом сумеет воспользоваться промахами противника. И у него перед нами преимущество… – Комиссар вывернул руку, показывая залу часы. – Время. Мы должны догнать ублюдка и обогнать его. Но это не значит, что нужно спешить, спешка – плохой союзник. Нет: мы должны вести себя непредсказуемо, так же как он. Только так получится его остановить. Потому что, будьте уверены, у него уже есть новый замысел. – Он прервал череду сменяющих друг друга кадров как раз на последнем.

На крупном плане Дианы Дельгаудио.

Сандра вообразила отчаяние девушки, когда она, парализованная, почти лишившаяся чувств, пыталась дать понять, что еще жива. Однако, глядя на ее застывшее лицо, Сандра вспомнила ощущение, которое испытала, когда делала эту фотографию. Косметика, аккуратно наложенная, хотя и размытая слезами. Тени, пудра, губная помада.

Да, что-то здесь было неправильно.

– Взгляните на нее хорошенько, – продолжил комиссар, оторвав Сандру от размышлений. – Вот что делает убийца только потому, что ему нравится это делать. Если Диана Дельгаудио каким-то чудом выживет, у нас будет свидетель, способный опознать преступника.

Никто никак не отреагировал на сказанное, даже не кивнул. Робкая надежда, только и всего: говорить не о чем.

Неожиданно Моро обратился к Сандре:

– Агент Вега.

– Да, синьор.

– Вы хорошо поработали сегодня утром.

Эта похвала взволновала Сандру.

– Мы хотим взять вас к себе, агент Вега.

Этого-то Сандра и боялась. Любому из коллег польстило бы предложение поступить в команду Моро. Только не ей.

– Не думаю, что я этого достойна, синьор.

Комиссар попытался из полумглы испепелить ее взглядом.

– Не время скромничать.

– Я не скромничаю. Просто я никогда не занималась преступлениями такого рода.

Сандра заметила, что комиссар Креспи укоризненно качает головой.

Моро указал на дверь:

– Скажу по-другому: вы нужны не нам, в ЦОС, вы нужны какой-то молодой паре, которая гуляет где-то там, в городе, не ведая, что вскорости ее ожидает. Ведь это повторится. Я это знаю, и это знаете вы, агент Вега. Наша дискуссия уже и так отняла слишком много времени из того, что им осталось прожить.

Все было решено. Сандре недостало сил возразить, а Моро отвел от нее взгляд и перешел к другой теме.

– Наши уже заканчивают прочесывать сосновый лес под Остией, так что скоро мы сможем проанализировать вещдоки, восстановить динамику преступления и способ действия убийцы. А пока я хочу, чтобы вы прониклись проблемой до нутра, до мозга костей, до самых потайных и неисповедимых ваших уголков. Ступайте домой, выспитесь хорошенько. Завтра начнем изучать улики. И завтра чтобы не было ни следа эмоций, – предупредил он. – Завтра вы должны быть трезвыми и здравомыслящими. Собрание закончено.

Комиссар первым оказался в дверях, потом и остальные встали с мест и потянулись из зала. Но Сандра продолжала сидеть, не сводя глаз с фотографии Дианы на экране. Люди проходили мимо, а она все вглядывалась в изображение. Хоть бы кто-нибудь выключил проектор: бесполезно и жестоко выставлять напоказ бедную девочку.

Моро устроил им эмоциональную встряску, но назавтра хотел от них «трезвости и здравомыслия». Но уже и сейчас Диана Дельгаудио перестала быть двадцатилетней девушкой, о чем-то мечтавшей, к чему-то стремившейся, строившей какие-то планы. Она утратила личность. Превратилась в предмет расследования, перешла в обобщенную категорию «потерпевших», удостоилась преходящего звания «жертвы преступления». И это преображение свершилось здесь, на глазах у всех, на этом собрании.

Привычка, напомнила себе Сандра. Антитело, помогающее полицейским переживать зло. Поэтому, коль скоро никто не обращал внимания на фото Дианы, Сандра сочла своим долгом смотреть на него – по крайней мере, пока все не уйдут. И чем дольше вглядывалась она в этот крупный план, тем ярче осознавала: что-то здесь не так.

Какая-то деталь выбивается.

В расплывшейся косметике, покрывавшей лицо девушки, было что-то странное. Сандра наконец поняла, что именно.

Губная помада.

6

– Учитесь фотографировать пустоту.

Именно так говорил в академии инструктор по панорамной съемке. Сандре тогда едва исполнилось двадцать лет; и ей, и ее товарищам эти слова показались абсурдными. Очередная расхожая фраза из полицейского лексикона, преподносимая как жизненный урок или абсолютная догма вроде «учись у врага» или «товарищей не бросают». Для нее, такой самоуверенной, такой нахальной, подобные выражения являлись частью промывания мозгов, которому подвергали новобранцев, вместо того чтобы сказать им правду. А именно: что человеческий род отвратителен и, занимаясь такой работой, все они вскоре станут тяготиться своей принадлежностью к нему.

– Безразличие – ваш лучший союзник, ведь важно не то, что находится перед объективом, а то, чего там нет, – добавил инструктор и повторил: – Учитесь фотографировать пустоту.

Потом он по одному запускал их в комнату для практических занятий. Что-то вроде съемочной площадки: гостиная в обычной квартире, с обычной мебелью. Но каждому из них объявляли: здесь произошло преступление. Их задача – понять, какое именно.

Ни крови, ни трупов, ни оружия. Обычная обстановка.

Чтобы достигнуть цели, следовало научиться не обращать внимания на диван, весь в пятнах от детского питания, что указывает на присутствие в доме маленького ребенка. И на освежитель воздуха, явно выбранный заботливой хозяйкой. На кроссворд, лежащий в кресле, наполовину решенный: кто знает, доведется ли кому-то решить его до конца. Проспекты туристических фирм, разбросанные по столику, оставленные кем-то, кто воображал, будто впереди – счастливое будущее, не зная, что с ним вот-вот случится что-то плохое.

Детали внезапно прерванного существования. Но урок был понятен: эмпатия смущает. Чтобы фотографировать пустоту, нужно сначала создать ее внутри себя.

И у Сандры получилось, к ее вящему изумлению. Отринув всякое сочувствие, она отождествила себя с потенциальной жертвой. Использовала ее точку обзора, не свою собственную. Представив себе, что жертва, скорее всего, лежала ничком, тоже растянулась на полу. И обнаружила под стулом послание.

ФАБ

Сцена воспроизводила реальный случай, когда женщина, умирая, нашла в себе силы собственной кровью написать три первые буквы имени своего убийцы.

Фабрицио.Ее муж.

Так она выдала супруга.

Потом Сандра узнала, что двадцать пять лет эта женщина числилась в списках пропавших без вести, а муж прилюдно оплакивал ее и по телевидению взывал о помощи. И что правда, спрятанная под стулом, выплыла наружу только тогда, когда он решился продать дом со всей обстановкой. Буквы обнаружил новый жилец.

Мысль о том, что возможно посмертное воздаяние, утешила Сандру. Никогда и нигде убийца не может чувствовать себя в безопасности. И все-таки, хотя тайна и была разгадана, труп женщины так и не нашли.

– Учиться фотографировать пустоту, – повторила Сандра в тишине, сидя в собственной машине. По сути, того же требовал и комиссар Моро: как следует погрузиться в эмоции, а затем, вынырнув из них, обрести необходимое хладнокровие.

Сандра, однако, не вернулась домой, чтобы обдумать, как вести себя на завтрашнем собрании, которое официально положит начало охоте на монстра. Перед ней, за ветровым стеклом, простиралась сосновая роща под Остией, освещенная прожекторами. Рокот дизельных генераторов и яркий свет галогеновых ламп приводили на память деревенские праздники, танцы на лоне природы. Но до лета далеко, и музыка не заиграет. Стоит суровая зима, и в лесу слышны лишь голоса полицейских: одетые в белые комбинезоны, они снуют по месту преступления, словно исполняя какой-то призрачный танец.

Они прочесывали местность целый день. Сандра вернулась сюда к концу дежурства и со стороны наблюдала за работой коллег. Никто не спросил, зачем она приехала, зачем дожидается, пока все уйдут. Но у нее была причина.

Догадка насчет губной помады Дианы.

Девушка работала в парфюмерном магазине. Сандра не ошиблась, когда, увидев косметику на ее лице, предположила, что Диана в этом разбирается. Но то, что Сандра проникла в такую сторону ее жизни, сократило между ними дистанцию. А это не к добру. Никогда не следует чересчур вовлекаться. Это опасно.

Сандра испытала это на своей шкуре два года назад, когда погиб ее муж и ей пришлось в одиночку расследовать дело, моментально признанное несчастным случаем и тут же закрытое. Чтобы отделить от ярости и скорби разумные соображения, потребовалось немало здравого смысла. И все же она сильно рисковала. Но тогда она была одна и могла себе это позволить.

Теперь появился Макс.

Он как нельзя лучше вписывался в жизнь, которую Сандра для себя избрала. Переезд в Рим, квартира в Трастевере, другие лица, другие коллеги. Нужное место, нужное время для того, чтобы посеять новые воспоминания. И Макс идеально подходил для того, чтобы разделить их.

Он преподавал историю в лицее и жил своими книгами. Часами читал, укрывшись в кабинете. Если бы не она, полагала Сандра, Макс забывал бы питаться и ходить в туалет. Он, как никто, был далек от работы полицейского. Единственный ужас, который мог его ожидать, – это плохие результаты экзамена у учеников.

Кто посвящает жизнь словам, того не касается скверна мира.

Макс приходил в восторг, когда Сандра просила его рассказать что-нибудь связанное с его предметом. Он вещал вдохновенно, бурно жестикулируя, со сверкающими глазами. Макс родился в Ноттингеме, но жил в Италии уже двадцать лет. «Для преподавателя истории существует только одно место в мире, – уверял он, – и это Рим».

Сандра не хотела лишать его иллюзий, рассказывая, сколько зла творится в этом городе. Поэтому никогда не говорила с ним о своей работе. Но на этот раз она даже решилась солгать. Набрала номер и стала дожидаться ответа.

– Вега, ты уже давно должна быть дома, – заявил он шутливо.

Макс называл ее по фамилии, прямо как коллеги на работе.

– У нас крупное дело, меня попросили сделать дополнительную серию снимков, – сказала Сандра, придерживаясь избранной версии.

– Ладно, тогда поужинаем позже.

– Думаю, мне к ужину не успеть, здесь много дела.

– А-а, – только и произнес Макс, услышав новость.

Он не злился, просто недоумевал. Сандра впервые так надолго задерживалась на сверхурочной работе.

Она зажмурилась, чувствуя себя последней дрянью. Нужно было нарушить молчание, заставить его поверить в выдумку.

– Представляешь, какая тоска. На фотографов просто мор напал: все заболели гриппом, или не знаю уж чем.

– Ты достаточно тепло одета? Я смотрел прогноз, ночью будет холодно.

Оттого что Макс так за нее переживает, Сандре сделалось еще хуже.

– Да, конечно.

– Хочешь, я дождусь тебя?

– Не надо, – поспешила сказать она. – Серьезно: ложись-ка спать. Может быть, я быстро управлюсь.

– Хорошо, только разбуди меня, когда вернешься.

Сандра прервала связь. Чувство вины не заставило ее передумать. Она вбила себе в голову, что утром плохо выполнила работу, потому что, как и судмедэксперт, хотела поскорее уйти с места преступления. То, что она обнаружила в конце и что так подняло ее в глазах коллег и комиссара Моро, получилось случайно. Если бы она строго следовала протоколу панорамной съемки, то заботилась бы об уликах, а не о собственном самочувствии. Вместо того чтобы с помощью камеры исследовать место преступления, прикрывалась ею, словно ширмой.

Она должна все исправить. Единственный способ – повторить процедуру, увериться, что больше она ничего не упустила.

В сосновом лесу коллеги-полицейские и эксперты-криминалисты начинали потихоньку сматывать удочки. Скоро она останется одна. И выполнит свою миссию.

Сфотографирует пустоту.

Машину, в которой сюда приехала пара, убрали; полицейскую аппаратуру тоже унесли. Забыли только снять красно-белую ленту ограждения. Она колыхалась на ветру, как и ветви сосен, но теперь огораживала пустое пространство.

Сандра посмотрела на часы: уже за полночь. Подумала, достаточно ли будет припарковаться в трехстах метрах. Не хотелось, чтобы кто-то заметил ее машину.

Из-за тонкого слоя облаков лунный свет казался матовым. Сандра не могла включить фонарь: не ровен час, кто-нибудь заметит, да и луч исказит картину. Когда она начнет фотографировать, инфракрасный видоискатель «рефлекса» поможет сориентироваться на местности, а пока пусть глаза привыкают к бледному свету луны.

Сандра выбралась из машины и направилась туда, где все произошло. Пока она шла по лесу, в голову закралась мысль, не глупо ли то, что она задумала. Она подвергает себя опасности. Никто не знает, что она здесь, а ей неизвестны намерения убийцы. Что, если он вернется посмотреть, как тут идут дела? Или чтобы оживить в памяти ощущения, испытанные прошлой ночью, создать себе этакий «Амаркорд» ужаса? Иные убийцы так поступают.

Сандра понимала, что на самом деле загадывать худшее – часть ритуала, оберегающего от сглаза. Накручиваешь себя, воображаешь всякие ужасы только затем, чтобы обмануться. Но как раз в этот момент лунный луч пробился сквозь скопление облаков и скользнул в чащу.

И тут Сандра заметила, как среди деревьев, где-то в сотне метров от нее, мелькнул темный силуэт.

Насторожившись, она замедлила шаг, но не смогла сразу остановиться. Страх завладел телом, и она невольно, по инерции, двигалась дальше; иглы скрипели под подошвами.

Тем временем тень уже двигалась по месту, где совершилось преступление, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Сандра застыла как вкопанная. Но уловила неожиданный жест.

Человек перекрестился.

На какой-то миг у Сандры отлегло от сердца: верующий. Но в следующую секунду перед мысленным взором явилось только что увиденное, как при замедленной съемке.

Человек крестился наоборот –справа налево, снизу вверх.

– Сюда.

Шепот раздался из темноты, в нескольких метрах от нее. Сандра вздрогнула, будто очнувшись, а на самом деле переходя из одного кошмара в другой. Она хотела было закричать, но сказавший «сюда» вышел вперед: у него был шрам на виске, и он жестом велел ей спрятаться за дерево. Сандре он был знаком, но только через несколько секунд она поняла, кто это.

Маркус, пенитенциарий, которого она встретила два года назад.

Он снова сделал ей знак пригнуться, потом подошел, взял за руку и бережно усадил. Сандра повиновалась, потом уставилась на него, не веря своим глазам. Но он глядел прямо перед собой.

Туда, где незнакомец, ползая на коленях, ощупывал землю, будто что-то искал.

– Что он делает? – спросила Сандра вполголоса, все еще с бешено колотящимся сердцем.

Пенитенциарий не ответил.

– Мы должны вмешаться, – высказала она тогда то ли вопрос, то ли утверждение – Сандра в тот момент сама не знала, что делать.

– У тебя есть оружие?

– Нет, – призналась она.

Маркус покачал головой, словно говоря: нет, рисковать не стоит.

– Ты дашь ему уйти? – Сандра не могла в это поверить.

Тем временем незнакомец встал. Постоял какое-то время на месте. Потом исчез в темноте, направляясь в сторону, противоположную той, где они затаились.

Сандра бросилась вперед.

– Подожди. – Маркус пытался удержать ее.

– Номера, – проговорила Сандра, имея в виду автомобиль, на котором, возможно, приехал сюда неизвестный.

Незнакомец ускорил шаг, хотя и не замечал погони. Сандра старалась не отставать, но проклятые иголки скрипели под ногами, выдавая ее, так что пришлось сбавить темп.

Именно благодаря этому ей бросилось в глаза что-то знакомое. Может быть, походка незнакомца или его силуэт. Ощущение было мимолетным и исчезло через миг.

Незнакомец перевалил через холм и скрылся из поля зрения. Недоумевая, куда он мог подеваться, Сандра услышала, как хлопнула дверца и завелся мотор.

Она пустилась бежать со всех ног. Споткнулась о ветку, но удержала равновесие. Превозмогая боль в лодыжке, одолела подъем: незнакомца нужно догнать. В памяти всплыли образы убитых ребят. Если это и впрямь убийца, нельзя его упустить. Нет, она не допустит, чтобы злодей сбежал.

Но, выбежав из леса, Сандра увидела машину, которая удалялась с потушенными фарами. В слабом свете луны номеров было не разобрать.

– Дерьмо, – выругалась Сандра. Маркус остановился в нескольких шагах. – Кто это был? – спросила она.

– Не знаю.

Она рассчитывала получить другой ответ. Ее поразила такая невозмутимость. Казалось, пенитенциарию безразлично, что они упустили возможность посмотреть монстру в лицо, узнать его имя. А может, он просто более практичен.

– Ты здесь из-за него, правда? Ты тоже охотишься за ним?

– Да.

Маркус не хотел признаваться, что он здесь из-за нее. Что часто стоит под окнами ее дома или ждет, когда она закончит работу, чтобы тайком следовать за ней. Что ему нравится наблюдать за ней издалека. И что сегодня вечером, когда она после дежурства не вернулась в свою квартиру, он решил проследить за ней от квестуры.

Но Сандру слишком захватило происходящее, чтобы распознать ложь в его словах.

– Мы подобрались к нему так близко.

Он спокойно, пристально глядел на нее. Потом вдруг развернулся:

– Пошли.

– Куда?

– Может быть, он что-то зарыл, когда ползал там на коленях.

7

При свете смартфона Сандры они принялись искать место, где незнакомец копался в земле.

– Вот оно, – объявил Маркус.

Оба склонились над кучкой только что разрытой земли.

Пенитенциарий вынул из кармана куртки латексную перчатку и натянул ее. Потом стал просеивать землю неторопливо и тщательно. Сандра наблюдала за операцией, изнывая от нетерпения, подсвечивая мобильником разрытое место. Вскоре Маркус остановился.

– Почему ты не продолжаешь? – спросила Сандра.

– Здесь ничего нет.

– Но ты сказал, что…

– Сказал, – спокойно перебил он ее. – Сам не понимаю: ведь здесь копали, ты сама видишь.

Выпрямившись, они какое-то время стояли молча. Маркус боялся, что Сандра опять спросит, что он тут делает. Чтобы у нее не возникло подозрений, он решил схитрить:

– Что ты знаешь об этом деле?

Сандра молчала, явно не зная, как поступить.

– Ты не обязана рассказывать. Но возможно, я смогу помочь.

– Каким образом? – спросила Сандра с подозрением.

– Обмен информацией.

Сандра взвесила предложение. Она видела пенитенциария в деле два года назад, знала, что он – мастер своего дела и видит вещи по-другому, не так, как полицейские. Вряд ли бы у него получилось «сфотографировать пустоту», это задача для ее «рефлекса», но ему удавалось обнаружить невидимые следы, какие зло оставляло на самых простых вещах. Она решила довериться и начала рассказывать о паре влюбленных и о невероятном эпилоге этого утра, когда выяснилось, что Диана Дельгаудио выжила, несмотря на глубокую рану и холод зимней ночи.

– Можно взглянуть на фотографии? – попросил Маркус.

Сандра снова насторожилась.

– Если хочешь понять, что произошло той ночью и что здесь делал этот тип, ты должна показать мне снимки с места преступления.

Сандра сходила к машине и скоро вернулась с парой фонарей и планшетом. Маркус протянул руку. Но прежде чем передать ему сведения, Сандра решила расставить все по местам.

– Это против правил, даже против закона. – И вручила ему планшет вместе с фонарем.

Пенитенциарий просмотрел первые фотографии. Дерево, за которым стоял убийца.

– Оттуда он следил за ребятами, – пояснила Сандра.

– Покажи мне место.

Сандра отвела его. На земле, сплошь покрытой сосновыми иглами, еще виднелась проплешина. Сандра не знала, что будет дальше. Методы Маркуса разительно отличались от тех, каким следовали полицейские профайлеры[25].

Маркус поглядел вниз, потом наверх и наконец стал смотреть прямо перед собой.

– Хорошо, начнем.

Прежде всего пенитенциарий перекрестился, но сделал это правильно, не так, как недавно незнакомец. Сандра уловила, как меняется лицо Маркуса. Незначительные, незаметные изменения. Морщины вокруг глаз разгладились, дыхание стало ровным, глубоким. Он не просто сосредоточился: что-то зарождалось в нем.

– Сколько времени я здесь стоял? – спросил он, начав отождествлять себя с монстром. – Десять, пятнадцать минут? Я хорошо изучил их, предвкушая момент моего вступления в игру.

Знаю, что ты испытывал, говорил себе Маркус. Адреналин поднимается, ты весь напряжен, на взводе. Возбуждение, смешанное с беспокойством. Так бывало в детстве, когда ты играл в прятки. Холодок в затылке, по телу пробегает дрожь, поднимающая волоски на руках.

Сандра начинала понимать, что происходит: влезть в душу убийцы никому не дано, однако пенитенциарий обладал способностью выманить зло, таившееся в ней. Она решила подыграть и обратилась к нему как к настоящему убийце:

– Ты выследил их, приехал за ними сюда? Может быть, ты знал девушку, она тебе нравилась, ты преследовал ее.

– Нет. Я их ждал здесь. Мне они незнакомы. Я выбираю не добычу, только охотничье угодье: осматриваю его, осуществляю приготовления.

Сосновый лес под Остией часто давал приют влюбленным, особенно летом. Зимой, однако, немногие отваживались поехать сюда. День за днем монстр шатался по лесу, выжидая. И был вознагражден.

– Зачем ты расчистил место?

Маркус посмотрел вниз:

– У меня сумка, может, рюкзак: не хочу, чтобы на ткань налипли сосновые иголки. Эта вещь мне дорога, там все мои трюки, все фокусы. Я ведь маг, волшебник.

Выждав нужный момент, он не спеша приближается к жертвам, подумал Маркус. Рассчитывает застать их врасплох: первый номер мага-фокусника.

Маркус оторвался от дерева и направился к центру сцены, туда, где все произошло. Сандра шла следом, чуть отступив, изумленная тем, как на ее глазах вершится реконструкция событий.

– Я незаметно подкрался к машине. – Маркус проглядел следующие фотографии. Голые жертвы.

– Они уже были раздеты или ты заставил их снять одежду? Уже совершили акт или только готовились?

– Я выбираю парочки потому, что не умею общаться. У меня ни с кем нет отношений, ни дружеских, ни сексуальных. Что-то во мне отталкивает людей. Я действую из зависти. Да, я завидую… Поэтому мне нравится смотреть. Потом я их убиваю, чтобы наказать за счастье.

Он произнес это так бесстрастно, что Сандра похолодела. Лишенный выражения взгляд пенитенциария внезапно испугал ее. В нем не было ярости, лишь трезвая отстраненность. Маркус не просто отождествлял себя с убийцей.

Он сам превратился в монстра.

Сандре стало нехорошо.

– Я несостоятелен в сексуальном плане, – продолжал пенитенциарий. – Мой возраст – между двадцати пятью и сорока пятью годами. Обычно в таком промежутке происходит срыв, дает о себе знать фрустрация, связанная с отсутствием сексуального удовлетворения. Я не совершаю над жертвами насилия.

Действительно, никакого насилия не было, припомнила Сандра.

Пенитенциарий взглянул на фотографию машины и встал перед капотом.

– Я появился из ниоткуда и нацелил на них пистолет, чтобы они не завели машину и не удрали. Что вообще есть при мне?

– Пистолет, охотничий нож, альпинистская веревка, – перечислила Сандра.

– Я вручил веревку парню иубедилего привязать подругу к сиденью.

– Заставил, ты хочешь сказать.

– Я не угрожал. Не повышал голоса: я всегда вежлив, я – обольститель. – Не потребовалось даже сделать предупреждающий выстрел, показать, что это не шутка. Достаточно было заверить парня, что у него есть шанс спастись. Что если он будет слушаться и хорошо себя вести, то в конце получит награду. Парень, разумеется, сделал все, как я велел. Я внимательно следил за ним: надо было убедиться, что он связал девицу как следует.

Пенитенциарий прав, подумала Сандра. Люди часто не подозревают, каким убедительным аргументом является огнестрельное оружие. Все почему-то полагают, что в случае чего смогут справиться с ситуацией.

Пролистывая фотографии, Маркус дошел до кадра, изображавшего девушку с ножом в груди.

– Ты ударил ее ножом, но ей повезло. – Сандра тут же пожалела о своих словах: ничего себе везение. – Кровотечение остановилось только потому, что ты оставил нож в ране. Если бы ты вытащил его, чтобы унести с собой, она бы, скорее всего, не выжила.

Маркус покачал головой:

– Это не я убил девушку. Вот почему я оставил нож. Для вас, чтобы вы узнали.

Сандра не могла поверить.

– Я предложил обмен: его жизнь за жизнь девушки.

Это выбило Сандру из колеи.

– Что ты такое говоришь?

– Вот увидишь: на рукоятке ножа вы найдете отпечатки парня, не мои. – Убийца хотел принизить, растоптать их чувства, подумал он. – Доказательство любви.

– Но если он тебя послушался, почему ты убил и его тоже? В конце концов ты вывел его из машины и выстрелил в затылок, в упор. Казнил.

– Потому что мои обещания – ложь, как и любовь, в которой клянутся друг другу эти молодые пары. А доказав, что человеческое существо способно убить из чистого эгоизма, я и с себя снимаю всякую вину.

Ветер налетел, пригнув верхушки сосен. Один-единственный сильный порыв, просвистевший по лесу и умчавшийся во тьму. Сандре показалось, будто Маркус наслал этот безжизненный вихрь.

Маркус заметил ее волнение и, где бы он ни пребывал в эти минуты, внезапно вернулся назад. Когда он прочел в глазах женщины страх, ему стало стыдно. Он не хотел, чтобы Сандра так на него смотрела. Увидел, как она сделала маленький шаг назад, словно стремясь отойти на безопасное расстояние.

Сандра, смущенная, отвела взгляд. И все же после того, что она видела, скрыть неловкость не удавалось. Чтобы как-то выйти из положения, она взяла у Маркуса из рук планшет:

– Хочу тебе кое-что показать.

Пролистнув фотографии, она добралась до крупного плана Дианы Дельгаудио.

– Девушка работала в парфюмерном магазине, – сообщила она. – Косметика, там, где ее не смыло слезами, наложена тщательно. Губная помада тоже.

Маркус вгляделся в снимок. Он еще не пришел в себя, может, поэтому не сразу понял смысл уточнения.

Сандра попыталась объяснить:

– Когда я делала этот снимок, что-то мне показалось странным. Что-то было не так, но только потом я поняла, что именно. Ты утверждал недавно, что перед нами – убийца-вуайерист: он ждет, пока влюбленные приступят к акту, и только тогда появляется. Но если Диана и ее парень ласкали друг друга, готовясь приступить к сексу, каким образом у нее сохранилась помада на губах?

До Маркуса дошло:

– Помаду наложил он, после.

Сандра кивнула:

– Думаю, он ее фотографировал. Даже уверена в этом.

Пенитенциарий с интересом воспринял информацию. Он еще не знал, как связать ее с привычками убийцы, но был убежден, что эта деталь составляет определенную часть ритуала.

– Зло – очевидная для всех аномалия, на которую при этом никто не обращает внимания, – заметил он как бы про себя.

– Ты о чем?

Маркус пристально посмотрел на нее:

– Все ответы – здесь, и здесь ты должна искать. – Все как на картине «Мученичество святого Матфея» из Сан-Луиджи деи Франчези, надо только уметь наблюдать. – Убийца все еще здесь, хотя мы его и не видим. Охотиться за ним мы должны в этом месте, и ни в каком другом.

Сандра поняла:

– Ты говоришь о человеке, которого мы недавно видели. Ты не веришь, что он и есть монстр.

– Какой смысл возвращаться сюда через несколько часов? – признал Маркус. – С убийством и унижением жертв заряд нездоровой, разрушительной энергии иссякает. Инстинкт удовлетворен. Он – обольститель, помнишь? Он уже предвкушает новые победы.

Сандра была убеждена, что это не все, что Маркус скрывает от нее истинную причину. Объяснение казалось разумным, но по смущению пенитенциария она догадалась: есть нечто иное.

– Он не монстр еще и потому, что перекрестился, так?

Перекрестился наоборот: это и в самом деле поразило Маркуса.

– Кто же он тогда, по-твоему? – допытывалась Сандра.

– Ищите аномалию, агент Вега, не задерживайтесь на деталях. Зачем он сюда приходил?

Сандра мысленно вернулась к тому, что они видели.

– Он встал на колени, выкопал ямку. Но там ничего нет…

– Вот именно, – кивнул Маркус. – Он ничего не закапывал. Он что-то выкопал.

– Продолжим обучение: вот твой второй урок, – объявил Клементе.

Он устроил Маркуса в мансарде на улице деи Серпенти. Квартирка небольшая. Никакой мебели, только лампа да раскладушка у стены. Но из маленького окошка можно было любоваться единственным в своем роде видом на крыши Рима.

Маркус потрогал пластырь, все еще покрывавший рану на виске. Это стало чем-то вроде нервного тика, он это проделывал невольно, почти бессознательно. После потери памяти Маркусу стало казаться, будто все окружающее видится ему во сне или представляется в воображении. А этот жест помогал убедиться, что он сам существует на самом деле.

– Хорошо, я готов.

– Я стану твоим единственным связным. У тебя не будет других контактов: ты не узнаешь, кто отдает тебе приказы и поручает миссии. Кроме того, ты должен свести к минимуму общение с другими людьми. В прошлом ты принес обет одиночества. Но твой затвор – не в стенах монастыря, а в мире, который тебя окружает.

Маркус задумался, можно ли в самом деле выжить в таких условиях. Но что-то подсказывало ему: да, он без людей обойдется, он привык жить один.

– Некоторые категории преступлений привлекают внимание Церкви, – продолжал Клементе. – Они отличаются от других тем, что несут в себе аномалии. На протяжении веков такие аномалии определялись по-разному: абсолютное зло, смертный грех, дьявол. Но все это не более чем несовершенные попытки дать имя чему-то необъяснимому: злобе, лежащей в глубине человеческой природы. Такие характерные преступления Церковь всегда выискивала, анализировала, классифицировала. Для этой цели предназначен особый разряд священников: пенитенциарии, охотники во мраке.

– Этим я занимался раньше?

– Твоя задача – обнаружить зло во имя Церкви и ради ее пользы. Твоя подготовка ничем не будет отличаться от подготовки криминолога или полицейского профайлера, но ты научишься отмечать детали, для них неуловимые. – И он добавил: – Люди не хотят признавать некоторые вещи, не хотят их видеть.

Но он так и не мог пока целиком осознать смысл своей миссии.

– Почему я?

– Зло – это правило, Маркус. Добро – исключение.

Хотя Клементе и не ответил на вопрос, эти слова поразили Маркуса сильнее, чем какое бы то ни было объяснение. Смысл был ясен. Он – орудие. В отличие от прочих, он сознает, что зло – константа бытия. В жизни пенитенциария нет места для таких вещей, как любовь к женщине, друзья, семья. Радость отвлекает, и он должен примириться с тем, что придется без нее обойтись.

– Как я пойму, что уже готов?

– Поймешь. Но чтобы познать зло, ты должен сначала научиться действовать ради добра. – Тут Клементе вручил ему адрес и протянул какой-то предмет.

Ключ.

Маркус отправился на место, не зная, что его ожидает.

Это оказался двухэтажный домик на окраине. Подходя, Маркус заметил, что у подъезда скопилась кучка людей. К двери был прикреплен крест из лилового бархата: недвусмысленный знак того, что в доме покойник.

Маркус вошел, смешавшись с друзьями и родственниками, и никто не обратил на него внимания. Они переговаривались вполголоса; никто не плакал, но в доме царила атмосфера подлинной скорби.

Несчастье, обрушившееся на эту семью, заключалось в смерти молодой девушки. Маркус сразу узнал родителей: все в комнате стояли, сидели только они. На их лицах читалась скорее растерянность, чем боль.

На мгновение пенитенциарий встретился взглядом с отцом. Силач лет пятидесяти, из тех, что голыми руками гнут стальные прутья. Сейчас он казался разбитым: эмблема бессильной мощи.

Гроб стоял открытый, собравшиеся подходили попрощаться с покойницей. Маркус встроился в процессию. Увидев девушку, сразу понял, что смерть начала свою работу, еще когда она была жива. Уловив обрывок разговора, обнаружил, что ее болезнью была она сама.

Наркотики быстро покончили с ней.

Но Маркус не понимал, какое добро может он сотворить в подобных обстоятельствах. Утрата казалась непоправимой. Тогда он вытащил из кармана ключ, который вручил ему Клементе, и стал разглядывать его, держа на ладони.

Что он открывает?

Он прилежно приступил к единственному, что можно было предпринять: вложить ключ в замочную скважину каждой двери. И, стараясь не привлекать внимания, стал бродить по дому в поисках нужной двери. Безуспешно.

Он почти уже отчаялся, когда вдруг вспомнил о задней двери. В ней единственной не было замка. Маркус открыл ее, толкнув рукой. Она вела на лестницу. И, держась в полутьме за стены, Маркус спустился в подвал.

Старая мебель, ящик с инструментами для ремонта. Но, развернувшись, он обнаружил деревянную кабинку. Сауна.

Маркус подошел к двери со смотровым окошком. Попробовал заглянуть внутрь, но стекло было слишком плотным, и было слишком темно. И он решил попробовать ключ. К его великому удивлению, замок поддался.

Маркус отворил дверь, и его накрыло зловоние. Рвота, пот, экскременты. Он невольно отпрянул. Но после все же вошел.

На полу тесной кабинки лежал человек. Одежда разорвана, волосы спутаны, борода отросла. Его избивали долго и жестоко. Глаз совершенно заплыл, спекшаяся кровь скопилась под носом и в уголках рта, тело покрывали многочисленные синяки. На руках, почерневших от грязи, виднелись татуировки: кресты, черепа. На шее – свастика.

Из состояния, в каком он находился, Маркус заключил, что этот человек давно здесь заперт.

Повернувшись к вошедшему, он прикрыл рукой единственный целый глаз: даже такой слабый свет причинял ему боль. Во взгляде читался подлинный неприкрытый страх.

Через несколько секунд он понял, что Маркус – новый персонаж длящегося кошмара. Может, поэтому осмелился заговорить:

– Я не виноват… Эти юнцы приходят ко мне на все готовыми ради дозы… Она просила пустить ее в оборот, ей нужны были деньги… Я сделал, как она хотела, я тут ни при чем…

Пыл, с которым он начал свои излияния, мало-помалу угас, и вместе с ним надежда. Парень снова скорчился на полу, смирившись с неизбежным. Так пес бешено лает, пытаясь сорваться с цепи, но потом уходит в конуру, прекрасно зная, что его никогда не отпустят.

– Девушка умерла.

При этих словах парень потупил взгляд.

Маркус смотрел, задаваясь вопросом, зачем Клементе подверг его такому испытанию. Но вопрос следовало задать не так.

Что ему делать, как правильно поступить?

Перед ним – злодей. Символы на его татуировках ясно указывали, на чьей он стороне. Он заслуживал наказания, но не такого. Если Маркус его освободит, он наверняка продолжит свое дело и заставит страдать других людей. И часть вины падет на пенитенциария. Но, решившись оставить негодяя здесь, он станет соучастником жестокого деяния.

Где добро, где зло в таких обстоятельствах? Что он должен сделать? Освободить узника или запереть дверь и уйти?

Зло – правило, добро – исключение. Но в тот момент Маркус не мог отличить одно от другого.

8

Они использовали для связи голосовую почту.

Каждый раз, когда кому-то из двоих нужно было что-то сказать другому, он звонил по определенному номеру и оставлял сообщение. Номер периодически менялся, но не через какой-то установленный срок. То они пользовались номером несколько месяцев, то Клементе менял его через несколько дней. Маркус понимал, что это делается ради безопасности, но никогда не спрашивал, чем каждый раз бывало вызвано решение о смене. Но даже такая банальная проблема указывала на то, что существует целый мир, который друг от него утаивает. И пенитенциарий, которого не допускали в святая святых, уже начинал испытывать досаду. Пусть даже Клементе это делал из лучших побуждений, чтобы сохранить тайну, Маркус все равно чувствовал, что его используют вслепую. По этой причине в последнее время отношения между ними сделались напряженными.

После ночи, проведенной в сосновом лесу под Остией вместе с Сандрой, Маркус позвонил на голосовой ящик, чтобы попросить о встрече. Но, к его великому удивлению, друг его опередил.

Встреча была назначена на восемь часов в базилике Святого Аполлинария.

Пенитенциарий пересек площадь Навона, где в этот час художники, выставлявшие изображения самых красивых уголков Рима, собирались поужинать. Из баров выносили столики; зимой их ставили вокруг больших газовых горелок.

Базилика Святого Аполлинария располагалась неподалеку, на площади того же названия. Церковь не поражала взгляд, даже не была особо красивой, но ее простая архитектура хорошо сочеталась с гармоничными зданиями, ее окружавшими. Она составляла часть комплекса, где в свое время располагался Папский германско-венгерский коллегиум. Уже несколько лет там находился Папский университет Святого Креста.

Но с небольшой базиликой были связаны две истории, одна старинная, другая – ближе к нашим временам. В обеих шла речь о некоем скрытом присутствии.

Первая касалась образа Мадонны, восходящего к XV веку. Когда в 1494 году солдаты Карла V, короля Франции, разбили лагерь перед церковью, прихожане замазали святой лик, чтобы уберечь Пречистую Деву от нечестивцев. Но потом о существовании картины забыли на полтора столетия, и только при землетрясении 1647 года отвалился слой штукатурки, скрывавший ее.

Вторая история, гораздо ближе к нашим временам, касается странного погребения в церкви Энрико Де Педиса[26]по прозвищу Ренатино, члена кровавой банды из Мальяно, которая терроризировала Рим в середине семидесятых годов и была замешана в самых темных делах, какие творились в городе и в которых нередко принимал участие Ватикан. Банда вроде бы распалась: кого-то осудили, с кем-то расправились; но некоторые считают, что она до сих пор продолжает действовать в тени.

Маркусу всегда было непонятно, почему самый безжалостный из бандитов удостоился чести, которую в прошлом оказывали только людям святой жизни, или великим благотворителям Церкви, или уж папам, кардиналам и епископам. Пенитенциарий помнил, какой скандал разразился, когда кто-то поведал миру о столь двусмысленном захоронении, так что церковным властям пришлось перенести останки. Но перенесли их только после долгих, настойчивых протестов, которые натолкнулись на твердое и необъяснимое противодействие Церкви.

Иные сведущие люди поддерживали версию, будто вместе с преступником здесь захоронили юную девушку, которая много лет назад пропала без вести в нескольких шагах от церкви Святого Аполлинария. Эмануэлу Орланди, дочь сотрудника Ватикана, предположительно похитили, чтобы шантажировать папу. Но эксгумация останков Де Педиса показала, что это очередной ложный след в истории и без того достаточно темной.

Припомнив все факты, Маркус задался вопросом, почему Клементе выбрал именно это место для их встречи. Ему не понравилась их последняя стычка и то, как друг наотрез отказался свести его с вышестоящими, хотя это помогло бы расследовать убийство монахини, которую год назад разрубили на куски в садах Ватикана.

«Нам не подобает спрашивать, нам не подобает знать. Нам подобает лишь повиноваться».

Маркус надеялся, что Клементе позвал его, чтобы попросить прощения; сказать, что передумал. Поэтому, вступив на маленькую площадь Святого Аполлинария, пенитенциарий ускорил шаг.

Когда он вошел, церковь была пуста. Гулко звучали его шаги по мраморному полу центрального нефа, где на стенах были выбиты имена кардиналов и епископов.

Клементе уже сидел на одной из передних скамей. На коленях он держал черную кожаную сумку. Взглянув на Маркуса, невозмутимо указал на место рядом с собой.

– Полагаю, ты все еще злишься на меня.

– Ты позвал меня потому, что вышестоящие лица согласились сотрудничать?

– Нет, – чистосердечно признался Клементе.

Маркус был разочарован, но не хотел это показывать.

– Тогда что стряслось?

– Вчера ночью случилось нечто ужасное в сосновом лесу под Остией. Юноша убит, девушка, возможно, не выживет.

– Я читал об этом в газете, – соврал Маркус. На самом деле он уже все знал благодаря Сандре. Но разумеется, не мог признаться, что тайком следовал за женщиной, потому что, наверное, питал к ней какие-то чувства. Чувства, природы которых сам не знал.

Клементе взглянул на него пристально, будто заподозрил подвох.

– Ты должен этим заняться.

Задание обескуражило Маркуса. В конечном итоге полиция бросила на это дело свои лучшие силы и лучших людей: ЦОС располагала всеми средствами, чтобы остановить монстра.

– Почему?

Клементе никогда не вдавался в объяснения, почему им поручали то или иное расследование. Часто ссылался на стечение обстоятельств или на то, что раскрыть данное преступление – в интересах Церкви. Поэтому Маркус никогда не знал, что на самом деле кроется за тем или иным поручением. Но на этот раз друг предоставил ему объяснение.

– Над Римом нависла серьезная угроза. То, что случилось ночью, глубоко возмущает и ум, и совесть. – В голосе Клементе неожиданно зазвучала тревога. – Не преступление само по себе, но то, что оно представляет: злодеяние насыщено символикой.

Маркус мысленно воспроизвел мизансцену убийства: юношу заставили прикончить подругу ради спасения собственной жизни, потом хладнокровно казнили, выстрелив в затылок. Убийца знал, что после него эту сцену увидит полиция и станет задавать вопросы, которые останутся без ответа. Спектакль предназначался только для них.

И потом – секс. Хотя монстр и не насиловал жертв, сексуальная подоплека его действий была очевидна. Преступления такого рода вызывали особую озабоченность, поскольку пробуждали у публики болезненный интерес. Пусть многие это и отрицают, каждый чувствует их опасную притягательность, маскируя вовлеченность под презрение. Но есть и еще кое-что.

Вести о сексе всегда опасны.

Всякий раз, к примеру, когда сообщаются статистические данные об изнасилованиях, те в последующие дни возрастают в геометрической прогрессии. Вместо того чтобы вызвать возмущение, их число – особенно значительное – порождает подражателей. Будто бы насильникиin fieri[27], которым до сих пор удавалось сдерживать свои импульсы, внезапно чувствовали, что и им позволено перейти к действию, при поддержке безымянного большинства.

Преступление не кажется таким тяжким, если делишь вину с другими, напомнил себе Маркус. Поэтому полиция в половине стран мира уже не распространяет сведения о преступлениях на сексуальной почве. Но пенитенциарий был уверен: тут кроется что-то еще.

– Откуда такой внезапный интерес к тому, что случилось в лесу под Остией?

– Видишь ту исповедальню? – Клементе указал на второй придел по левой стороне. – Ни один священник никогда туда не заходит. И все-таки время от времени кто-то исповедуется там.

Маркусу было любопытно узнать, в чем дело.

– В прошлом преступники оставляли там послания для сил правопорядка. В исповедальне установлен магнитофон. Он включается, когда вошедший преклоняет колени. Мы изобрели такой способ, чтобы всякий, кому это нужно, мог поговорить с полицией, ничем не рискуя. Иногда в сообщениях содержалась ценная информация, а полицейские, в свою очередь, закрывали глаза на некоторые делишки. Хотя это и удивит тебя, через нас общались между собой враждующие стороны. Люди не должны об этом узнать, но наше посредничество спасло многие жизни.

С означенной договоренностью и связано то, что до недавнего времени здесь покоились останки такого преступника, как Де Педис. Теперь и Маркусу стало ясно, почему это погребение состоялось здесь: базилика Святого Аполлинария – вольный порт, безопасное укрытие.

– Ты сказал – в прошлом; то есть так больше не делается.

– Сейчас существуют более эффективные способы и средства связи, – сказал Клементе. – Посредничество Церкви больше не нужно или даже вызывает подозрения.

Маркус начинал понимать.

– Но магнитофон все-таки остался на месте…

– Мы решили поддерживать в рабочем состоянии это ценное средство связи, полагая, что в один прекрасный день оно снова может оказаться полезным. И не ошиблись. – Клементе открыл черную кожаную сумку, которую принес с собой, и вынул старый кассетный магнитофон. Вложил кассету в нужный отсек. – Пять дней назад – то есть до того, как на молодую пару напали в сосновом лесу под Остией, – кто-то преклонил колена в той исповедальне и произнес следующие слова…

Клементе нажал на пуск. Шорохи, разносимые эхом, заполнили главный неф. Качество записи было никудышным. Но вскоре из серой невидимой реки всплыл голос:

– …был… Случилось ночью… И все поняли, куда он всадил свой нож…

Похоже на отдаленный шепот. Голос ни мужской, ни женский. Он звучал будто из другого мира, другого измерения. Голос мертвеца, который пытается подражать живым, забыв, возможно, что значит быть мертвым. Иногда он пропадал в помехах, увлекая с собою части фраз.

– …пришло его время… дети умерли… лживые носители лживой любви… и он был безжалостен к ним… соляной мальчик… если его не остановят, он не остановится.

Больше голос ничего не сказал. Клементе выключил запись.

Маркусу сразу стало ясно, что запись неслучайна.

– Он говорит в третьем лице, но о себе.

Да, на пленке запечатлелся голос монстра. Его слова недвусмысленны, как и обида, вдохновившая их.

«…И все поняли, куда он всадил свой нож…»

Клементе молча глядел на него, а пенитенциарий начал анализировать сообщение.

– «Был», – повторил Маркус. – Фраза неполная: был – кто? И почему он говорит в прошедшем времени о том, что только должно произойти?

Помимо заявлений и угроз, обычного репертуара убийц-эксгибиционистов, были в послании места, которые привлекли его внимание.

– «Дети умерли», – повторил он вполголоса.

Выбор слова, «дети», вполне продуман. Это означает, что целью убийцы были и родители той пары из Остии. Он пролил кровь от крови их и неизбежно умертвил их самих тоже. Ненависть его распространялась вширь, наподобие подземных толчков. В эпицентре находилась молодая пара, но оттуда шла сейсмическая волна злобы, которая задела всех, кто был в их окружении, – родных, друзей, знакомых – и достигла наконец матерей и отцов, ничем не связанных с убитыми, но в эти часы с тревогой и болью переживавших все, что случилось в сосновом лесу, думая, что и их дети могли бы там оказаться.

– «Лживые носители лживой любви», – продолжил пенитенциарий и подумал об испытании, которому монстр подверг Джорджо Монтефьори, внушив иллюзию, будто он может выбирать между собственной смертью и смертью Дианы. Джорджо предпочел собственную жизнь и согласился вонзить нож в девушку, которая доверяла ему, верила в его любовь. – Мы должны передать кассету следственной группе, – убежденно проговорил Маркус. – Очевидно, что убийца хочет, чтобы его остановили, иначе он не объявил бы заранее о том, что собирается сделать. И если в прошлом исповедальня служила для связи с полицией, значит полиции и предназначалось послание.

– Нет, – оборвал его Клементе. – Ты должен действовать в одиночку.

– Почему?

– Так решено.

Опять таинственный высший уровень устанавливает правила, на основании ratio[28]неизреченного и, по-видимому, непостижимого.

– Что это за «соляной мальчик»?

– Единственная зацепка, которая у тебя есть.

9

Вернувшись той ночью домой, она разбудила Макса поцелуем, и они любили друг друга.

Странное дело. Это должно было от чего-то ее освободить, прогнать неприятное ощущение, угнездившееся внутри. Утомление от секса смыло грязь с души, но образ пенитенциария не исчез.

Потому что, занимаясь любовью с Максом, Сандра думала о нем.

Маркус воплотил в себе всю боль, которую она оставила за плечами. При встрече с ним всплыли на поверхность прошлые невзгоды, так болотная трясина со временем исторгает из себя все, что когда-то поглотила. И в самом деле, в жизнь Сандры вторглась старая мебель, полная воспоминаний, дома, в которых она жила, платья, которые перестала носить. Странная ностальгия. И, к ее великому удивлению, вовсе не по умершему мужу.

Маркус был тому причиной.

Проснувшись около семи, Сандра лежала в постели, погруженная в эти мысли. Макс уже встал, и она, прежде чем подняться самой, выжидала, когда он уйдет в школу. Ей не хотелось нарываться на вопросы: вдруг он что-то заподозрит и потребует объяснений.

Сандра прошла в душ, но сначала включила радио, послушать новости.

Горячая вода стекала по затылку, и Сандра, блаженно зажмурившись, млела от ласковых прикосновений. Диктор вещал о внешней политике.

Сандра не слушала. Пыталась осмыслить то, что случилось ночью. Увидев пенитенциария в действии, она испытала шок. Наблюдая за тем, как он движется по лабиринту сознания убийцы, чуть не поверила, что перед ней – настоящий монстр.

Это и восхищало, и ужасало ее.

«Ищите аномалию, агент Вега, не задерживайтесь на деталях». Вот что он сказал. «Зло – аномалия, очевидная для всех, которую при этом никто не замечает».

А что она заметила ночью? Человека, который бродил по сосновому лесу: смутную тень в лунном свете. Потом он нагнулся, выкопал ямку.

«Он ничего не закапывал. Он что-то выкопал», – уверенно заявил Маркус.

Выкопал – что?

Незнакомец перекрестился. Но –наоборот: справа налево, снизу вверх.

Что это значит?

Тут диктор перешел к хронике преступлений. Сандра выключила воду, чтобы послушать: так и стояла в душевой кабинке, вся мокрая, опершись о стену, покрытую кафелем.

Главной новостью было нападение на молодую пару. Тон обеспокоенный: влюбленным рекомендовалось не уединяться в пустынных местах. Полиция не пожалеет людей и средств ради обеспечения безопасности граждан. Чтобы отпугнуть убийцу, было объявлено о ночном патрулировании окраинных районов, пригородов и промышленной зоны. Но Сандра знала, что все это – чистой воды показуха: местность слишком обширна, никаких патрулей не хватит.

Рассказав, как силы правопорядка реагируют на чрезвычайную ситуацию, диктор перешел к сообщению о состоянии здоровья выжившей жертвы.

Диана Дельгаудио перенесла сложную операцию. Сейчас она погружена в искусственную кому, но врачи не дают никаких прогнозов. Практически они не в состоянии сказать, когда она очнется, а главное, очнется ли вообще.

Сандра стояла, потупив взгляд; слова, исходившие из радиоприемника, струились вместе с водой, что бурлила над сливом. Мысль о девушке причиняла боль. Если Диана не выйдет из комы, что за жизнь ее ожидает? Словно в насмешку: ведь она даже не сможет дать показания и помочь тем самым изловить того, кто ее искалечил. И Сандра заключила, что монстр добился-таки своей цели, ведь можно убить человека, даже оставив его в живых.

Диана не умерла, но все же убийце повезло.

Сандра сопоставляла события двух минувших ночей, и слишком многое не состыковывалось. Нападение на молодую пару, блуждание незнакомца при лунном свете. А если монстр нарочно оставил что-то на месте преступления? Но если он что-то зарыл, зачем кто-то другой пришел и вырыл это? Непонятно, зачем все это нужно, однако первый из двух вопросов имеет смысл.

Что бы там ни было, это зарыл не убийца. Кто-то другой это сделал позже. Спрятал какой-то предмет, чтобы потом спокойно забрать его. Кто-то, кто хотел, чтобы никто не узнал о находке.

Кто?

Когда Сандра гналась за ним по сосновому лесу, ей на мгновение почудилось в нем что-то знакомое. Она не могла определить, что именно, но то не был простой обман зрения.

Сандра только сейчас почувствовала, что вся застыла, точно как ночью, когда Маркус изображал убийцу. Но дело было не в том, что она добрых пять минут стояла мокрая в душевой кабинке, выключив воду. Нет, холод исходил изнутри. Его породила догадка. Опасная догадка, которая могла повлечь за собой серьезные последствия.

– Зло – аномалия, очевидная для всех, которую при этом никто не замечает, – повторила она вполголоса.

Аномалия – то, что девушка до сих пор жива.

Брифинг ЦОС был назначен на одиннадцать. Времени хватало. В данный момент она не собиралась никого посвящать в свои планы еще и потому, что не знала, чем подкрепить возникшую догадку.

Отделение судебной медицины располагалось в четырехэтажном здании постройки пятидесятых годов. Безликий фасад, единственная характерная деталь – высокие окна. В здание вела лестница с широким пандусом, чтобы автомобили могли подъезжать прямо к парадной двери. Для фургонов, перевозивших трупы, предназначался более скромный задний вход. Оттуда можно было быстро попасть в цокольный этаж, с холодильными камерами и залами для вскрытий.

Сандра выбрала главный вход и направилась к старому лифту. Она бывала здесь всего пару раз, но знала, что медики занимают последний этаж.

Коридоры пропахли дезинфицирующим средством и формалином. В отличие от расхожих представлений, люди сновали туда-сюда, всюду ощущалась нормальная рабочая атмосфера. Хотя предметом их занятий была смерть, сотрудников, кажется, это не слишком угнетало. За годы службы в полиции Сандра повидала многих судмедэкспертов. Все они обладали ярко выраженным чувством юмора и выработали в себе некий позитивный цинизм. Все, кроме одного.

Кабинет доктора Астольфи был последним по коридору справа.

Сандра издалека заметила, что дверь открыта. Остановившись на пороге, она увидела врача: тот сидел за столом, в белом халате и что-то писал. Перед ним лежала неизменная пачка сигарет и сверху зажигалка.

Сандра постучала по косяку, подождала. Прошло несколько секунд, прежде чем Астольфи оторвал взгляд от бумаг. Заметив ее, он, казалось, пришел в недоумение: с какой стати у него на пороге стоит агент в полицейской форме.

– Проходите.

– Добрый день, доктор. Я – агент Вега, помните меня?

– Да, я вас помню. – Он был, как всегда, уклончив. – В чем дело?

Сандра прошла в кабинет. С первого взгляда догадалась, что этот человек занимает его лет тридцать как минимум. Корешки книг, стоящих на полках, пожелтели, а кожаный диван знавал лучшие времена. Стены, на которых висели выцветшие аттестаты и дипломы, явно не мешало побелить. Надо всем царил застарелый запах табака.

– У вас не найдется для меня минутка? Мне нужно с вами поговорить.

Так и не положив ручку, Астольфи жестом пригласил ее сесть.

– Только недолго, мне некогда.

Сандра уселась перед столом.

– Вот что я хотела сказать: сожалею, что вчера вся вина за произошедшее пала на вас.

Врач искоса взглянул на нее:

– Что это значит? Вы-то тут при чем?

– Ну, я могла бы раньше заметить, что Диана Дельгаудио жива. Если бы я не избегала смотреть ей в глаза…

– Этого не заметили вы, но этого не заметили и ваши коллеги-криминалисты, которые явились сразу после вас. Вина моя, и только моя.

– По правде говоря, я пришла сказать, что у вас есть шанс реабилитироваться.

На лице Астольфи появилась гримаса недоверия.

– Меня отстранили, я больше не занимаюсь этим делом.

– Я думаю, что произошло нечто серьезное! – выпалила Сандра.

– Тогда почему бы вам не поговорить с вашим начальством?

– Потому что я пока не уверена.

Астольфи казался раздосадованным.

– Значит, я должен подкрепить вашу догадку?

– Возможно.

– Ну и о чем речь?

Сандра была довольна и тем, что он до сих пор еще не выставил ее за дверь.

– Просматривая фотографии, снятые в лесу, я обнаружила, что в панорамную съемку не попала одна деталь, – соврала она.

– Такое бывает, – утешил ее врач – исключительно затем, чтобы она скорее перешла к делу.

– Только потом я заметила, что рядом с машиной, где сидела пара, земля в одном месте раскопана.

Астольфи на этот раз ничего не сказал, но положил ручку на стол.

– Я предполагаю, что убийца мог что-то зарыть.

– Немного смелое предположение, вам не кажется?

Хорошо-хорошо, сказала себе Сандра: врач не спрашивает, с какой стати она выкладывает все это именно ему.

– Да, но позже я отправилась туда и проверила.

– И что?

Сандра пристально взглянула на него:

– Там ничего не было.

Астольфи не сразу отвел взгляд и не спросил, когда она ходила проверять.

– Агент Вега, у меня нет времени на разговоры.

– А если это был кто-то из наших? – выпалила Сандра единым духом, зная, что дошла до точки невозврата. Это тяжкое обвинение, если она ошибается, последствия могут быть серьезными. – Один из наших утаивает улику с места преступления. Уносить ее рискованно, и он ее зарывает в землю, чтобы потом прийти и забрать.

Астольфи, казалось, пришел в ужас:

– Вы говорите о сообщничестве, агент Вега. Я правильно понял вас?

– Да, доктор. – Сандра старалась, чтобы ее слова звучали как можно более убедительно.

– Агент-криминалист? Полицейский? Может быть, даже я. – Астольфи был вне себя. – Вы отдаете себе отчет, что ваша гипотеза чревата серьезнейшими обвинениями?

– Простите, но вы не уловили смысла происходящего: я тоже присутствовала на месте преступления и тоже могу быть замешана, так же как и остальные. Более того: упущение в моем отчете ставит меня во главе списка подозреваемых.

– Советую вам оставить все как есть ради вашего блага. У вас нет доказательств.

– А у вас – безупречный послужной список, – возразила Сандра. – Я проверила. Сколько лет вы занимаетесь этой работой? – Она не дала Астольфи ответить. – И вы в самом деле не поняли, что девушка еще жива? Как можно совершить такую ошибку?

– Вы с ума сошли, агент Вега.

– Если сцена преступления была в самом деле искажена, тогда и тот факт, что никто не заметил признаков жизни у Дианы Дельгаудио, предстает в ином свете. Не как простая небрежность, но как преднамеренное действие в интересах убийцы.

Астольфи вскочил, тыча в нее пальцем:

– Это все сплошные предположения! Если бы у вас были доказательства, вы не говорили бы тут со мной, а направились бы прямо к комиссару Моро.

Сандра не произнесла ни слова. Вместо этого медленно перекрестилась, но в обратном порядке –справа налево, снизу вверх.

По выражению лица Астольфи Сандра догадалась, что это он был в лесу прошлой ночью. И врач понял, что женщина видела его.

Сандра нарочно коснулась пояса, к которому была прицеплена кобура.

– Это вы убили молодую пару. Потом вернулись в лес в белом халате судмедэксперта, обнаружили, что Диана еще жива, и оставили ее умирать. Тем временем очистили место преступления от улик, которые могли вас выдать. Спрятали их и пришли забрать, когда в лесу уже никого не было.

– Нет, – возразил медик спокойно, но решительно. – Меня вызвали на работу, есть служебное распоряжение: я никак не мог сам это подстроить.

– Повезло, – хмыкнула Сандра: она в совпадения не верила. – Или это правда: не вы напали на них, но вы знаете, кто это сделал, и покрываете его.

Астольфи рухнул на стул:

– Ваше слово против моего. Но если вы запустите эту историю, мне конец.

Сандра молчала.

– Мне нужно покурить. – Не дожидаясь ее согласия, Астольфи вынул сигарету из пачки, зажег ее.

Они молча разглядывали друг друга, как два случайных попутчика в зале ожидания на вокзале. Врач был прав: у Сандры не было доказательств, чтобы подкрепить обвинение. Не в ее власти было арестовать его или доставить в ближайший комиссариат. Но несмотря ни на что, Астольфи не выпроводил ее.

Очевидно, что Астольфи искал способ как-то выпутаться из сложившейся ситуации, и не только потому, что рисковал карьерой. Сандра была уверена, что, если произвести у доктора обыск, обязательно всплывет что-нибудь компрометирующее. Может быть, даже улика, которую он изъял с места преступления, хотя, скорее всего, медик от нее уже избавился. Или нет?

Астольфи погасил сигарету в пепельнице и встал, не сводя глаз с агента. Направился к закрытой двери, которая, вероятно, вела в персональный туалет. Во взгляде доктора читался вызов.

Сандра не обладала достаточной властью, чтобы ему помешать.

Он закрыл за собой дверь, повернул ключ в замке. Вот дерьмо, подумала Сандра и вскочила – подслушать, чем он там занимается.

Долгое время не было слышно ни звука, потом Астольфи спустил воду в унитазе.

Вот дура, я должна была это предвидеть, злилась на себя Сандра. Но, ожидая, пока доктор выйдет из туалета, она как будто услышала крики. Уж не почудилось ли.

Кричали не в здании, а снаружи.

Сандра подошла к окну. Увидела, как люди бегут к дому. Дернула раму, высунулась наружу.

Четырьмя этажами ниже лежало тело судмедэксперта.

Сандра опешила на мгновение, потом снова повернулась к двери в туалет.

Нужно что-то делать.

Она попыталась высадить дверь плечом. Раз, второй. Замок наконец поддался. Сандра влетела внутрь. Из распахнутого окна, откуда выбросился судмедэксперт, задул сквозняк. Не обращая на это внимания, Сандра встала на четвереньки, склонилась над унитазом. Без колебаний сунула руку в прозрачную воду, надеясь, что вещь, которую Астольфи спустил, еще не успела уйти в трубу. Погрузила руку так глубоко, как могла, и что-то нащупала пальцами, потом схватила, потом снова выпустила. Наконец ей удалось подцепить эту штуку. Она попыталась подтянуть ее наверх и вытащить, но предмет ускользнул.

– Вот хрень! – выругалась Сандра.

Но тут же осознала, что пальцы запомнили форму: что-то круглое, с утолщениями по бокам, шершавое. Сначала она представила себе человеческий зародыш. Но тут же сообразила.

Что-то похожее на куклу.

10

Заведение называлось «СКС».

Вывески не было, только рядом с дверью – черная табличка с тремя золотыми буквами. Чтобы войти, следовало позвонить в домофон. Маркус нажал на кнопку и подождал. Он пришел сюда не по наитию, а просто констатируя факт: раз монстр выбрал исповедальню базилики Святого Аполлинария, чтобы сообщить о себе, значит он достаточно хорошо знаком с криминальным миром. Если это и вправду так, пенитенциарий пришел туда, куда надо.

Через пару минут ответил женский голос. За лаконичным «Да?» яростно грохотал на предельной громкости тяжелый рок.

– Космо Бардити, – произнес Маркус.

Женщина помедлила.

– Ты договаривался?

– Нет.

Голос исчез, словно поглощенный громыханием. Через несколько секунд сработал электронный замок.

Маркус толкнул дверь и очутился в коридоре с бетонными стенами. Освещала его только неоновая лампа, которая часто мигала: казалось, вот-вот перегорит.

В глубине коридора виднелась красная дверь.

Пенитенциарий направился туда. Слышался приглушенный гул басов. По мере того как Маркус продвигался, музыка становилась все громче. Дверь открылась прежде, чем он успел дойти, выпустив на волю злобные звуки, которые набросились на него, как демоны, вырвавшиеся из преисподней.

Появилась женщина, которая, по-видимому, и говорила с ним по домофону. На ней были туфли на головокружительно высоких шпильках, очень короткая кожаная юбка и серебристый топ с глубоким вырезом. Над левой грудью – татуировка в виде бабочки. Платиновая блондинка, чересчур накрашенная. Она ожидала Маркуса, опершись о косяк и жуя резинку. Смерив его взглядом с головы до ног, не сказала ни слова, только развернулась и пошла, явно предполагая, что гость за ней последует.

Маркус вошел в заведение. «СКС» означало «секс», с пропущенной буквой. В самом деле: можно было безошибочно угадать, что это за место. Все определенно указывало на садомазо.

Обширный зал с низким потолком. Черные стены. В центре – круглая эстрада с тремя шестами для стриптиза. Вокруг – диванчики, обитые красной кожей, и столики того же цвета. Свет приглушенный, на экранах мелькают кадры порнографических фильмов: причинение боли, телесные наказания.

На эстраде девушка с обнаженной грудью лениво исполняла какой-то номер с бензопилой под тяжелый рок. В песне назойливо повторялись слова: «Heaven is for those who kill gently»[29].

Следуя за платиновой блондинкой, Маркус насчитал каких-нибудь шесть клиентов, рассеянных по залу. Только мужчины. Ни черепов, ни гвоздиков в ушах, да и вид не такой зверский, как можно было ожидать. Просто безликие типы разных возрастов, в офисных костюмах, с несколько скучающей миной. Седьмой клиент мастурбировал в темном углу.

– Эй, ну-ка спрячь свою штучку! – набросилась на него провожатая Маркуса.

Мужчина ее проигнорировал. Блондинка возмущенно покачала головой, но этим и ограничилась. Они пересекли весь зал и оказались в узком коридоре, куда выходили двери отдельных кабинетов. Там же располагался мужской туалет, а за ним – дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен».

Женщина остановилась и посмотрела на Маркуса:

– Никто здесь не называет его настоящим именем. Поэтому Космо решил повидаться с тобой.

Она постучала и сделала Маркусу знак войти. Тот проследил, как она удалилась, потом переступил порог.

Постеры жестких фильмов семидесятых годов на стенах, барная стойка, на полочках – стереосистема, колонки, разные безделки. В комнате горела только настольная лампа, светящийся шар над черным письменным столом, очень аккуратным.

За столом сидел Космо Бардити.

Маркус закрыл за собой дверь, заглушив музыку, но какое-то время стоял на границе тени, разглядывая его.

На нос Бардити сползали очки для чтения, что не вязалось с наголо обритой головой и джинсовой рубашкой с закатанными рукавами. Пенитенциарий тут же узнал татуировки на руках: кресты и черепа. И свастику на шее.

– Так что ты за хрен такой? – спросил мужчина.

Маркус шагнул вперед, чтобы тот мог увидеть его лицо.

Космо долго пребывал в замешательстве, пытаясь вспомнить.

– Это ты, – выдохнул он наконец.

Парень, заточенный в кабинке сауны, узнал своего спасителя.

Пенитенциарий еще помнил испытание, которому его подверг Клементе, вручив ключ и направив в дом родителей, потерявших дочь и раздавленных болью.

Зло – правило, добро – исключение.

– Я думал, что после того, как я тебя выпустил, ты изменишь образ жизни.

Мужчина ухмыльнулся:

– Не знаю, известно ли тебе, что человека с моим прошлым никто не возьмет на постоянную работу.

Маркус обвел рукой комнату:

– Но почему именно это?

– Работа как работа, разве нет? Мои девочки все чистые, никаких наркотиков, никакого секса с клиентами: здесь только смотрят. – Он добавил серьезным тоном: – Я живу с женщиной, которая меня любит. У нас двухлетняя дочь. – Он явно хотел показать, что его не напрасно освободили.

– Рад за тебя, Космо. Рад за тебя, – отчетливо проговорил Маркус.

– Ты пришел предъявить счет?

– Нет, попросить об одолжении.

– Я даже не знаю, кто ты и что ты там делал в тот день.

– Это не важно.

Космо Бардити почесал в затылке:

– Что от меня требуется?

Маркус сделал еще шаг к письменному столу:

– Я ищу одного человека.

– Я его знаю или должен знать?

– Понятия не имею; однако не думаю, что знаешь. Но ты мог бы помочь мне найти его.

– Почему именно я?

Сколько раз Маркус задавал этот вопрос себе или Клементе? Ответ был всегда одним и тем же: судьба, или, для верующих, Провидение.

– Потому что у человека, которого я ищу, особые пристрастия в плане секса, и я думаю, что в прошлом он давал волю своим фантазиям в таких местах, как это.

Маркус знал, что насилию предшествует некий инкубационный период. Убийца еще не знает, что хочет убивать. Он подпитывает экстремальным сексом зверя, которого носит внутри, и тем самым постепенно опускается в самые дальние тайники своей природы.

Бардити вроде бы заинтересовался:

– Расскажи о нем подробнее.

– Он любит ножи и пистолеты; возможно, у него проблемы с сексом: только оружие может доставить ему удовлетворение. Он любит смотреть, как другие занимаются сексом: подкарауливает парочки, но, может быть, посещает также групповуху. Он любит фотографировать: думаю, он хранит все снимки парочек, какие сделал за эти годы.

Космо записывал, как прилежный студент. Потом поднял взгляд от исчерканного листочка:

– Что-нибудь еще?

– Да, очень важное: он чувствует свою неполноценность, и это его бесит. Чтобы доказать, что он не только не хуже, но даже и лучше других людей, он подвергает их испытанию.

– Какому?

Маркус вспомнил, как юноша был вынужден заколоть любимую девушку, уверовав в то, что тем самым спасет себе жизнь.

Лживые носители лживой любви.

Так назвал их монстр в сообщении, оставленном в базилике Святого Аполлинария.

– Что-то вроде игры без шанса выиграть, направленной только на то, чтобы унизить партнера.

Космо задумался.

– Это, случайно, не имеет отношения к тому, что произошло в Остии?

Пенитенциарий промолчал.

Космо хохотнул:

– Друг мой, здесь, у меня, насилие – всего лишь спектакль. Те, кто приходит ко мне, считая, что преступают все пределы, на самом деле никчемные людишки, которые и мухи не обидят. То, о чем ты говоришь, – дело серьезное, вряд ли на такое решился кто-то из моих бедолаг.

– Тогда где мне его искать?

Космо на мгновение отвел взгляд, как следует оценивая ситуацию, а главное, прикидывая, можно ли доверять собеседнику.

– Я уже не в теме, но все-таки слышал кое о чем… Есть группа людей, которые, когда в Риме происходит кровавое преступление, собираются, чтобы отпраздновать событие. Они говорят, что каждый раз, когда приносится невинная жертва, происходит выброс негативной энергии. На празднествах они воспроизводят произошедшее, но на самом деле это всего лишь предлог, чтобы накачаться наркотиками и заняться сексом.

– Кто туда ходит?

– По мне, так те, у кого не все дома. Но также и богачи. Ты не представляешь, сколько народу верит в эту фигню. Все анонимно, попасть туда можно только при определенных условиях: тайна личной жизни свято соблюдается. Сегодня вечером они будут праздновать по поводу того, что случилось в Остии.

– Можешь сделать так, чтобы меня впустили?

– Каждый раз они выбирают новое место для встречи. Не так-то легко его узнать. – Космо явно колебался: не хотел впутываться в такое дело, вероятно думая о безопасности женщины и девочки, которые ждали его дома. – Придется снова связаться со старыми приятелями, – заключил он скрепя сердце.

– Уверен, у тебя не будет проблем.

– Кое-кому позвоню, – пообещал Космо. – В места, где они собираются, нельзя попасть без приглашения. Но ты должен быть начеку, это опасные люди.

– Приму все меры предосторожности.

– А если я не смогу тебе помочь?

– Хочешь, чтобы на твоей совести появились еще трупы?

– Ладно-ладно, понял, сделаю все, что смогу.

Маркус подошел к столу, взял ручку и листок, на котором Космо делал пометки, и сам что-то записал.

– Как только выяснишь, как мне пройти на празднество, позвонишь на эту голосовую почту.

Вглядевшись в листок, Космо увидел, что рядом с номером написано что-то еще.

– Что это за «соляной мальчик»?

– Если ты, звоня кое-кому, случайно упомянешь также и это, буду тебе очень благодарен.

Космо задумчиво кивнул. Маркус покончил с делом и мог уже уходить. Но как раз когда он повернулся к двери, Бардити спросил:

– Почему ты тогда выпустил меня?

Пенитенциарий ответил, не оборачиваясь:

– Сам не знаю.

11

Батиста Эрриага в шестьдесят лет считал себя человеком осмотрительным.

Но он не всегда был таким. В юные годы, на Филиппинах, он понятия не имел о том, что такое осмотрительность. Наоборот, много раз испытывал судьбу – и саму смерть – из-за своего несносного нрава. Если рассудить хорошенько, от своего хулиганского поведения он не получал никаких выгод, всего лишь тешил тщеславие.

Ни денег, ни власти, ни, разумеется, уважения.

Но именно тщеславие послужило причиной несчастья. Событию этому суждено было определить всю его дальнейшую жизнь, хотя Батиста ни о чем таком и не догадывался.

В то время ему исполнилось шестнадцать лет, и он делал начес на макушке, чтобы казаться выше ростом. Он души не чаял в своей шевелюре цвета воронова крыла и похвалялся ею. Каждый вечер мыл голову и натирал кокосовым маслом. У него был гребешок из слоновой кости, который он стащил с лотка. Батиста носил его в заднем кармане брюк и время от времени вынимал, чтобы поправить плотный завиток на лбу.

Он важно шествовал по улочкам родной деревни в облегающих джинсах, которые мать пошила из полотнища старой палатки; кожаных сапогах, купленных у сапожника за гроши, потому что на самом деле они были стачаны из прессованного картона и намазаны гуталином; и в зеленой рубашке с круглым воротничком, тщательно выглаженной и всегда безупречно чистой.

В поселке его называли «Батиста-щеголек». Он гордился таким прозвищем, пока не обнаружил, что на самом деле над ним смеялись и за глаза называли сыном дрессированной обезьяны, поскольку его отец-алкоголик ради стаканчика был готов на все и часто развлекал завсегдатаев таверны, разыгрывая унизительные смешные сценки только ради того, чтобы ему налили стаканчик.

Батиста ненавидел отца. Ненавидел то, как он жил: гнул спину на плантациях, а потом попрошайничал, ублажая свои пороки. Норов он показывал только с женой, когда вечером возвращался пьяный и вымещал на ней все унижения, какие претерпел от других. Мать Батисты могла бы защитить себя и с легкостью его одолеть, поскольку пьяница едва держался на ногах. Но она терпеливо сносила удары, только чтобы лишний раз не унизить мужа. Ведь так или иначе он был ее мужчиной, она по-своему любила его и защищала. Поэтому Батиста ненавидел также и мать.

Из-за испанской фамилии Эрриага принадлежали в деревне к низшей касте. Прадед Батисты решил назваться так в далеком 1849 году, при генерал-губернаторе Нарсисо Клаверии. Клаверия обязал филиппинцев, которые изначально не имели фамилий, выбрать себе какую-нибудь по собственному усмотрению. Многие позаимствовали фамилии у колонизаторов, рассчитывая на их благоволение, не зная, что таким образом запятнают не только себя, но и своих потомков: их презирали испанцы, не желавшие иметь с ними ничего общего, и ненавидели филиппинцы, сохранившие собственные традиции.

Тяготило Батисту также и имя, выбранное матерью, чтобы подчеркнуть их приверженность католической вере.

Только один человек, кажется, не обращал на все это ровно никакого внимания. Его звали Мин, и он был лучшим другом Батисты Эрриаги. Был он высокий, плотный – настоящий великан. С первого взгляда он внушал страх, но в действительности никому не мог причинить зла. Он был не то что тупым, но очень наивным. Этот великий труженик мечтал стать священником.

Батиста и Мин проводили много времени вместе; между ними была заметная разница в возрасте, другу перевалило за тридцать, но это их не волновало. Даже можно было сказать, что Мин заменил Батисте отца. Защищал его, давал ценные советы. Поэтому Батиста ничего не сказал ему о том, что задумал.

Действительно, на неделе, когда случилось событие, изменившее всю его жизнь, юный Эрриага добился того, что его приняли в банду «Солдаты дьявола». Несколько месяцев Батиста обхаживал их. Все они были более-менее его сверстниками. Самому старшему, который и был главарем, исполнилось девятнадцать.

Чтобы вступить в банду, Батиста должен был пройти испытания: застрелить свинью, перепрыгнуть через костер из горящих шин, обокрасть дом. Он отлично справился и заслужил кожаный браслет, символ принадлежности к банде. Этот отличительный знак предоставлял членам банды целый ряд привилегий: им задаром наливали спиртное в барах, проститутки шли с ними без всякой платы, и все без исключения уступали им дорогу на улицах. На самом деле никто им не предоставлял таких прав, юнцы присвоили их себе в силу собственной наглости.

Батиста, вступив в банду, чувствовал себя вольготно. Наконец-то он обелил свое имя от отцовской трусости. Никто больше не посмеет оскорбить его, никто не назовет сыном дрессированной обезьяны.

Но вот однажды вечером, гуляя с новыми приятелями, он встретил Мина.

Видя, как он выпендривается, шагая вместе с бандой в этом смехотворном кожаном браслете, друг стал подсмеиваться над ним. Даже назвал его дрессированной обезьяной, такой же, как его отец.

Мин это делал из самых лучших побуждений; Батиста знал, что, по сути, друг всего лишь хотел дать ему понять, что он совершает ошибку. Но его слова, его ужимки не оставили Батисте выбора. Он толкнул Мина, ударил его, будучи уверен, что друг не даст сдачи. В самом деле, он только громче расхохотался.

Батиста так никогда и не смог внятно изложить, что было дальше, откуда он взял палку, когда нанес первый удар. Он ничего не помнил. Позже он словно очнулся ото сна, весь в поту и в крови, а приятели испарились, оставив его наедине с трупом лучшего друга: тот, с проломленным черепом, продолжал улыбаться.

Следующие пятнадцать лет Батиста Эрриага провел в тюрьме. Мать его тяжело заболела, а в деревне, где он родился и вырос, его больше не удостаивали даже презрительной клички.

Но смерть Мина, великана, который хотел стать священником, несмотря ни на что, принесла добрые плоды.

Через много лет Батиста Эрриага вспоминал об этом, летя на самолете из Манилы в Рим.

Узнав о том, что случилось в сосновом лесу под Остией, он взял билеты на первый подвернувшийся рейс. Он летел туристическим классом, в простецкой одежде, в кепке с козырьком, ничем не отличаясь от соотечественников, которые направлялись в Италию, чтобы наняться в прислуги. Весь полет Батиста ни с кем не разговаривал из опасения, что его могут узнать. Зато хватило времени на размышления.

Приехав в город, он снял номер в скромной туристической гостинице, расположенной в центре.

И теперь сидел на заскорузлом покрывале и смотрел по телевизору новости, чтобы узнать больше подробностей о том, кого уже окрестили Римским монстром.

Это в самом деле случилось, сказал он себе. Мысль не давала покоя. Но может быть, делу еще можно помочь.

Эрриага выключил в телевизоре звук и подошел к столику, куда положил свой планшет. Нажал на кнопку, включая запись.

…был… Случилось ночью… И все поняли, куда он всадил свой нож…

…пришло его время… дети умерли… лживые носители лживой любви… и он был безжалостен к ним… соляной мальчик… если его не остановят, он не остановится.

Несколько фраз туманного послания, оставленного в исповедальне базилики Святого Аполлинария, которой некогда пользовались преступники для связи с полицией.

Эрриага повернулся к немому экрану телевизора. Римский монстр, повторил он про себя. Бедные дурачки, они и не знают, какая опасность в самом деле нависла над ними.

Пультом дистанционного управления он выключил телевизор. Ему предстояла кое-какая работа, но следовало вести себя осмотрительно.

Никто не должен знать, что Батиста Эрриага находится в Риме.

12

– Кукла?

– Именно.

Комиссар Моро хотел удостовериться, что правильно понял. Сандра вначале была в этом достаточно уверена, но с течением времени засомневалась.

Узнав о самоубийстве судмедэксперта, а главное, о том, что он похитил улику с места преступления, был разоблачен и поэтому решился на такой отчаянный шаг, Моро обеспечил все меры секретности, заявив, что только он и ЦОС будут заниматься расследованием.

Отныне и впредь ничего из имеющего отношение к делу не могло быть передано или выброшено, вплоть до случайной записи на листке бумаги. Им выделили помещение для оперативной работы, с компьютерной сетью, подсоединенной к отдельному серверу, не имеющему отношения к квестуре. Чтобы избежать утечки информации, исходящие и входящие звонки регистрировались. За мобильной связью проследить было невозможно, но все, кто участвовал в расследовании, подписали обязательство не распространять добытые сведения под угрозой увольнения из органов и обвинения в пособничестве преступнику.

Но больше всего комиссар боялся, что были уничтожены еще какие-то улики.

Насколько Сандре было известно, пока они беседовали в новом оперативном штабе, специально вызванные эксперты-криминалисты обследовали сточные трубы в отделении судебной медицины. Она боялась даже представить себе, в каких условиях вынуждены работать эти люди, но инфраструктура в здании была старая, и имелась надежда, что выброшенная Астольфи кукла, которую ей вроде бы удалось нащупать в унитазе, все еще не ушла в коллектор.

– Итак, ночью вы вернулись в лес, чтобы проверить, была ли панорамная съемка выполнена со всем тщанием. – Моро подался вперед.

– Да, верно, – отвечала Сандра, пытаясь скрыть неловкость.

– И заметили мужчину, который что-то выкапывал. Вам показалось, что это доктор Астольфи, и поэтому утром вы отправились с ним переговорить. – Глава ЦОС повторял версию, которую она только что ему изложила, но, кажется, делал это только затем, чтобы Сандра сама осознала, насколько абсурдно все это звучит.

– Я подумала: прежде чем кому-то сообщить, нужно предоставить судмедэксперту возможность объясниться, – выпалила Сандра, стараясь казаться искренней. – Я плохо поступила?

Моро задумался на мгновение.

– Да нет, я сделал бы то же самое.

– Я, разумеется, не могла предвидеть, что он, прижатый в угол, решится покончить с собой.

Комиссар постукивал карандашом по столу и не сводил с нее глаз. Сандра чувствовала, что ее прессуют. Она, конечно, ни слова не сказала о пенитенциарии.

– Как по-вашему, агент Вега, Астольфи знал монстра?

Обследовались не только трубы в отделении судебной медицины: сотрудники ЦОС перетряхивали всю жизнь судмедэксперта. В кабинете и в квартире был проведен тщательный обыск. Проверены телефонные звонки, компьютер, электронная почта. Проанализированы банковские счета, расходы. Восстанавливали всю его жизнь в обратном порядке, проверяя всех и вся: родственников, друзей, коллег по работе, даже случайных знакомых. Моро был убежден: что-нибудь да выйдет наружу, какая-то мельчайшая деталь, которая поможет понять, что побудило Астольфи похитить улику с места преступления и устроить так, чтобы Диана Дельгаудио не выжила. И то и другое медику практически не удалось. Или, вернее сказать, почти удалось. Но хотя на выполнение этой задачи было брошено столько людей и техники, Моро хотел, чтобы его уверенность была подкреплена чьим-то независимым мнением. Поэтому он задал Сандре этот вопрос.

– Астольфи поставил под угрозу свою репутацию, карьеру, свободу, – отвечала та. – Человек не рискует всем, если его не понуждают к тому веские причины. Поэтому – да, я думаю, он знал, кто убийца. Доказательство: он предпочел умереть, но не выдать преступника.

– Кто-то очень близкий: сын, родственник, друг. – Моро помолчал. – Но у доктора никого не было. Ни жены, ни детей: совершенно одинокий человек.

Сандра догадалась, что пристальная проверка, какой подверглась вся жизнь судмедэксперта, не принесла ожидаемых результатов.

– Как Астольфи попал на место преступления? Чисто случайно или за этим что-то кроется? Честно говоря, мне кажется невероятным тот факт, что врач знал убийцу и притом по не зависящему от него стечению обстоятельств явился составлять протокол.

– Судмедэксперты работают по скользящему графику, который меняется каждую неделю. Астольфи не обладал даром ясновидения, который помог бы ему выбрать именно это дежурство. Более того: тем утром он и не дежурил вовсе, его вызвали как лучшего в Риме эксперта по насильственным преступлениям.

– Значит, судьба.

– В этом-то все и дело. – Моро сам начал сомневаться. – Имея в виду его особую компетенцию, было естественно предположить, что вызовут именно его. Сам Астольфи это прекрасно знал. – Комиссар вскочил с места и направился в другой конец кабинета. – Он определенно сыграл какую-то роль в преступлении. Кого-то покрыл. Может быть, узнал способ действий убийцы, потому что в прошлом встречался с чем-то подобным; поэтому мы проверяем старые дела, в которых Астольфи был задействован.

Сандра пошла следом за ним.

– Синьор Моро, как вы считаете, не стоит ли подумать над моей гипотезой насчет того, что убийца нанес косметику на лицо Дианы Дельгаудио? Я все больше убеждаюсь в том, что он ее фотографировал. Иначе зачем брать на себя труд?

Моро остановился перед одним из рабочих столов. Нагнулся, чтобы заглянуть в монитор, и ответил, не глядя на Сандру:

– А, история с губной помадой… Да, я подумал: полагаю, вы правы. Я это добавил в список. – Моро показал на стену, у которой они стояли.

Там висела необъятных размеров доска, на которую заносились все данные по делу, извлеченные из отчетов экспертов-криминалистов и патологоанатомов. На основании этих данных был составлен список.

Предметы: рюкзак, альпинистская веревка, охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Отпечатки пальцев юноши на веревке и на ноже, оставленном в грудной клетке девушки: преступник обещает сохранить ему жизнь, если он свяжет девушку и ударит ее ножом.

Потом убивает юношу выстрелом в затылок.

Подкрашивает помадой губы девушки (чтобы сфотографировать ее?).

Баллистическая экспертиза определила тип огнестрельного оружия убийцы: «ругер». Но больше всего Сандру удивило то, что Моро понял: монстр заставил Джорджо убить Диану. Пришел к тем же выводам, что и пенитенциарий. Но если комиссар добился таких результатов с помощью научных технологий, то Маркус догадался обо всем, просто просмотрев фотографии сцены преступления и обследовав место, где оно совершилось.

– Идемте со мной, – прервал Моро течение ее мыслей. – Я хочу вам кое-что показать.

Он привел Сандру в соседнюю комнату, узкую, без окон. Не было даже лампы, только посередине стоял стол с подсветкой. Внимание Сандры тотчас же привлекли стены вокруг него, полностью увешанные фотографиями с места преступления. Общие планы, детали. Панорамная съемка, которую сделала она, и кадры, отснятые коллегами из криминалистического отдела: анализы, замеры, исследования разного типа.

– Я люблю размышлять здесь, – сказал Моро.

И Сандре вспомнились слова Маркуса о том, что виновного нужно искать на месте преступления. «Убийца все еще здесь, хотя мы его и не видим. Охотиться за ним мы должны в этом месте, и ни в каком другом» – вот что сказал пенитенциарий.

– Здесь мы и поймаем его, агент Вега. В этой комнате.

Сандра на мгновение оторвала взгляд от фотографий на стене и повернулась к Моро. Только теперь она заметила, что на столе с подсветкой лежат два полиэтиленовых пакета вроде тех, что используют в прачечных. Внутри – одежда. Сандра узнала ее. Она принадлежала Диане Дельгаудио и Джорджо Монтефьори. Эту одежду они выбрали для свидания, и она же валялась в беспорядке на заднем сиденье автомобиля, когда на молодую пару напали.

Сандра смотрела на вещи с чувством щемящей тоски. Будто бы юноша с девушкой лежат рядом на этом столе.

Элегантные призраки молодоженов.

Стирать эти вещи не требовалось, на них не было пятен крови. Они не представляли собой вещественных доказательств.

– Мы вернем одежду родным, – и впрямь заявил Моро. – Мать Джорджо Монтефьори уже не раз приходила, просила, чтобы ей отдали личные вещи сына. Не знаю, зачем это ей. Бесполезные, бессмысленные хлопоты. Но каждый по-своему переживает горе. Особенно родители. Иногда несчастье их сводит с ума. И тогда они являются к нам с абсурдными претензиями.

– Я слышала, что Диане Дельгаудио стало лучше, может, она и вправду сможет нам помочь.

Моро покачал головой и горестно улыбнулся:

– Если вы о сообщениях в прессе, то лучше бы девушка не пережила хирургического вмешательства.

Сандра не ожидала такого ответа.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что она превратится в овощ. – Моро подошел так близко, что Сандра чуть ли не ощущала теплоту его дыхания. – Когда все закончится и мы посмотрим в лицо убийце, мы почувствуем себя круглыми дураками, агент Вега. Мы разглядим его хорошенько и обнаружим, что он совсем не такой, каким мы его представляли. Прежде всего убедимся, что он никакой не монстр, а нормальный человек, такой же, как мы. Даже похожий на нас. Покопаемся в его маленькой жизни обычного человека и не найдем ничего, кроме скуки, посредственности и обиды. Обнаружим, что ему нравится убивать людей, но он, возможно, ненавидит тех, кто мучает животных, и обожает собак. Что у него есть дети, семья, даже кто-то, кто его искренне любит. Мы перестанем его бояться и поразимся, как долго умудрялось водить нас за нос такое банальное человеческое существо.

Слова комиссара ошеломили Сандру. Она все еще спрашивала себя, зачем Моро ее сюда привел.

– До сих пор вы отлично выполняли свою работу, агент Вега.

– Благодарю вас.

– Но впредь не смейте что-то утаивать от меня, как в этом деле с Астольфи. Я должен быть в курсе не только того, что делают мои сотрудники, но даже и того, о чем они думают.

Комиссар выговаривал ей таким ровным тоном и притом так жестко, что Сандра смутилась и потупила взгляд:

– Хорошо, синьор.

Моро долго молчал, потом заговорил о другом:

– Вы привлекательная женщина.

Сандра зарделась от такого неожиданного комплимента. Она ощущала неловкость, ей казалось неуместным, что начальник обращается к ней с такими речами.

– Как давно вы не держали в руках оружия?

Вопрос настолько не вязался с предыдущим замечанием Моро, что это выбило Сандру из колеи. Тем не менее она попыталась ответить:

– Раз в месяц я хожу на стрельбище, согласно уставу, но никогда не несла действительной службы.

– У меня есть план, – заявил Моро. – Я решил выманить монстра из норы, поймать его на живца: самые обычные машины, в них – парочки, на самом деле – полицейские в штатском. С этой ночи они станут разъезжать по окраинам города, каждый час перебираясь на другое место. Я назвал это операция «Щит».

– Лжепарочки.

– Вот именно. Однако нам не хватает агентов-женщин, поэтому я спросил, владеете ли вы оружием.

– Синьор Моро, я не уверена.

– Сегодня я вас освобождаю от ночного дежурства, но хочу, чтобы с завтрашней ночи вы тоже принимали участие в операции. Нам потребуются все ресурсы, чтобы… – Сигнал сотового прервал его. Он ответил, не обращая внимания на Сандру, которая стояла столбом, не зная, куда деваться.

Моро отвечал собеседнику сухо и односложно, по-видимому просто принимая к сведению его слова. Разговор не продлился долго, и, нажав на сброс, Моро снова обратился к Сандре:

– Только что закончили исследовать сточные трубы отделения судебной медицины. Мне жаль, агент Вега, но там не нашли никакой куклы, даже ничего похожего.

Сандра смутилась еще сильнее. Она надеялась, что хорошая новость хоть в какой-то степени вернет ей уважение начальства.

– Как такое возможно? Уверяю вас, синьор, я коснулась чего-то кончиками пальцев, мне это не почудилось, – настаивала она с пылом.

Моро немного помолчал.

– Думаю, вам это может показаться маловажным… но когда вы мне рассказали о том, что врач, перед тем как покончить с собой, избавился от какого-то предмета, спустив его в унитаз, я попросил экспертов исследовать руки покойного. Как знать, вдруг да повезет.

Сандра в везение не верила, но сейчас очень на него надеялась.

– На одной руке нашли следы сульфата алюминия-калия. – Моро сделал очередную паузу. – Вот почему мы не нашли предмет, которого вы коснулись, агент Вега: он при спуске растворился в воде. Что бы это ни была за штука, она была сделана из соли.

13

В основании Рима лежит убийство.

Согласно преданию, Ромул убил своего брата Рема, присвоил городу свое имя и стал в нем первым царем.

Но это явилось лишь началом целого ряда кровавых событий. Эпопею Вечного Города пятнают убийства, и зачастую невозможно определить, какие из них – плод воображения, миф, а какие – истинные дети истории. Величие Рима, если говорить начистоту, взращено на крови. И даже папство на протяжении веков прилагало к этому руку.

Поэтому нет ничего удивительного, что и сегодня в городе тайно празднуют насильственную смерть.

Космо Бардити сдержал слово: помог Маркусу попасть на закрытую вечеринку, которая должна была состояться этой ночью в честь мрачного преступления, совершенного близ Остии. Пенитенциарий не знал, чего ему ожидать, но позвонил на голосовую почту из телефона-автомата на автобусной станции «Тибуртина» и внимательно выслушал послание, оставленное информатором.

«У каждого приглашенного – свой код, состоящий из букв и цифр. Свой ты должен выучить наизусть, записывать ни в коем случае нельзя».

Это не проблема, пенитенциарии никогда ничего не записывали, чтобы не оставлять следов своего существования.

«689А473CS43».

Маркус мысленно повторил код.

«Встреча назначена в полночь».

Потом Космо продиктовал адрес на Аппиевой дороге. Маркус запомнил и его тоже.

«Вот послушай еще: у меня, кажется, наметился многообещающий след… Но не хочу опережать события: нужно проверить источник».

Интересно, подумал Маркус, что это может быть такое. Во всяком случае, довольный тон Космо вселял надежду.

Послание заканчивалось наставлением:«Решившись войти на виллу, ты уже не сможешь передумать. Тому, кто войдет внутрь, обратной дороги нет».

Аппиева дорога носит имя римского цензора и консула Аппия Клавдия Цека, по распоряжению которого она была проложена в 312 году до Рождества Христова.

Латиняне называли ееregina viarum[30]потому, что в отличие от других дорог эта представляла собой подлинный шедевр инженерной мысли, передовой для того времени. Она была вымощена тесаным камнем, что позволяло передвигаться по ней на любом виде транспорта и при любых погодных условиях. В случае дождя работала дренажная система, – и колеса не увязали в грязи. Первоначально ширина дороги составляла более четырех метров, что позволяло повозкам двигаться в обе стороны; кроме того, вдоль нее проходили тротуары для тех, кто путешествовал пешком.

Технология настолько опередила свое время, что значительные отрезки Аппиевой дороги великолепно сохранились до сих пор. Рядом с руинами римских зданий выросли роскошные виллы, где поселились богачи из привилегированных классов.

Вилла, интересовавшая Маркуса, стояла на самом отшибе.

Фасад в стиле либерти был наполовину затянут плющом, чьи голые ветви напоминали скелет гигантской доисторической змеи. Над западным крылом возвышалась башня-обсерватория. Темнели широкие окна. Время от времени проезжавшие мимо автомобили подсвечивали их фарами, обнаруживая разноцветные изображения огромных орхидей, магнолий, павлинов и попугаев.

Через колоссальные чугунные ворота, настоящее переплетение ветвей и цветов, можно было попасть на подъездную дорожку, вдоль которой росли пинии высотой метров пятнадцать, а то и больше: на удлиненных, чуть склоненных стволах покоились полукруглые, чуть сплющенные кроны – ни дать ни взять старушки в шляпках, надетых ради воскресного дня.

Казалось, в доме никто не жил десятилетиями. Однако чтобы обнаружить чье-то присутствие, на столбе была установлена камера слежения, которая время от времени поворачивалась, охватывая проезд перед домом, освещенный единственным фонарем, испускавшим оранжеватые лучи.

Маркус явился на место гораздо раньше намеченного часа. Устроился метрах в тридцати от входа, там, где обвалилась стена, окружавшая сад. Оттуда, дожидаясь полуночи, он внимательно следил за тем, что происходит на вилле.

Здесь, за городом, сильно подморозило: казалось, все, даже звуки, замерзло и как бы зависло в неподвижном воздухе. Пенитенциария охватило глубокое чувство одиночества: так бывает, когда пытаешься проникнуть за предел, в тайну собственной смерти. В нескольких метрах – вход в потаенный мир, скрытый от глаз обычных людей.

Не в первый раз он ощущал, насколько близок вход в преисподнюю.

Такое случилось, например, во время чартерного рейса, который отправлялся из Чампино по вторникам в два часа ночи; летели на нем исключительно мужчины. Свет в салоне притушен, чтобы не было так неловко встречаться глазами, хотя все и собрались в самолете ради одной цели. Проходя между кресел, он вглядывался в лица этих нормальных людей, пытаясь понять, как они живут при солнечном свете: уважаемые чиновники, отцы семейства, друзья, с которыми хорошо сходить поболеть на стадион. Официально они купили тур в тропики, а на самом деле отправлялись в страну третьего мира, чтобы купить юные жизни, чтобы удовлетворить извращенное желание, о котором матери, жены, невесты, знакомые и коллеги не подозревали и подозревать не могли.

Такая же тоска накатила на Маркуса при виде потухших, отрешенных глаз нигерийских проституток, которых заманили на Запад обещанием работы и которые очутились в темном подвале, где ими торговали по сходной цене, что не исключало жестокого обращения.

Маркусу не забыть чувства смятения и ужаса, какое испытал он, погрузившись в параллельное измерение экстремальной порнографии, выложенной в Интернете. Сеть, спрятанная внутри сети. Место, где дети больше не были детьми, а насилие становилось орудием наслаждения. Место, где каждый, под защитой собственного дома, мог найти выход своим самым постыдным тайным инстинктам, возможно даже удобно устроившись перед монитором в тапочках и пижаме.

Что теперь найдет он на этой вилле, куда так спешит войти?

Пока он размышлял, наступила полночь. Пунктуальные гости начали съезжаться на праздник.

Они выходили из такси или автомобилей с шофером. Машины тут же отъезжали. Иные приходили пешком неизвестно откуда. Парами или поодиночке. Под пальто и шубами – вечерние костюмы и платья. Лица скрыты шляпами или шарфами. Либо воротник поднимался так, чтобы человека невозможно было узнать.

Все подвергались одной и той же проверке. Позвонив у ворот в колокольчик, дожидались ответа – короткой музыкальной фразы. Потом называли код, состоящий из букв и цифр. Замок срабатывал, и они могли войти.

Маркус выждал почти до часу ночи и насчитал по меньшей мере сотню человек. Потом вышел из укрытия и направился к воротам.

– 689А473CS43, – произнес он в домофон, когда отзвучала музыкальная фраза.

Замок щелкнул, ворота открылись.

Его встретил накачанный тип, определенно охранник, и, не сказав ни слова, повел по коридору. Они были одни, ни следа людей, которые на глазах Маркуса недавно заходили в дом. Но больше всего его поразило то, что на вилле не было слышно ни звука.

Качок завел его в какую-то комнату, вошел следом и встал за его спиной. Пенитенциарий оказался перед столом красного дерева, за которым сидела женщина в пурпурном вечернем платье с оголенным левым плечом. У нее были точеные руки и зеленые кошачьи глаза. Черные волосы изящно уложены. Рядом на столе стоял серебряный поднос, на нем – кувшин с водой и несколько бокалов.

– Добро пожаловать, – произнесла она заговорщическим тоном. – Вы в первый раз?

Маркус кивнул.

– Правило здесь одно и очень простое: позволено все, если другой согласен. Но если другой говорит «нет», это значит «нет».

– Я понял.

– У вас есть с собой мобильник?

– Нет.

– Оружие, предметы, которыми можно причинить вред?

– Нет.

– Мы все равно должны обыскать вас. Вы согласны?

Маркус знал, что у него нет выбора. Он расставил руки, а мужчина, стоявший у него за спиной, проделал необходимые процедуры. Закончив, вернулся на место.

Тут женщина наполнила один из бокалов, стоявших перед ней. Потом открыла ящик стола, снова закрыла его и положила перед Маркусом блестящую черную пилюлю.

Маркус заколебался.

– Это ключ, – бодрым тоном заявила она, протягивая ему таблетку. – Вы должны это выпить, иначе не сможете войти.

Пенитенциарий взял таблетку двумя пальцами и проглотил ее, запив полным бокалом воды.

Не успел он поставить пустой бокал, как горячая волна неожиданно поднялась изнутри, разлилась по всему телу и брызнула пеной в глаза. Очертания всего, что его окружало, начали расплываться. Маркус испугался, что вот-вот лишится чувств, но мощные руки подхватили его.

Он отчетливо услышал звонкий хрустальный смех.

– Через пару секунд привыкнете. А пока дайте таблетке действовать, не сопротивляйтесь. – Женщина явно забавлялась. – Вы будете под кайфом около трех часов.

Маркус попытался последовать совету… Через короткое время, сам не зная как, он очутился у стены какого-то зала, звеневшего от голосов. Будто кричали птицы, запертые в вольере. Все было погружено во мглу, которая мало-помалу рассеивалась. Маркус понял, что его глаза попросту приспосабливаются к другому освещению.

Почувствовав, что достаточно твердо стоит на ногах, он двинулся вперед. Комнату заполняла нежная, изысканная музыка – может быть, Бах. Приглушенный свет казался отблеском далекого сияния. Пахло свечным воском, но ощущался также и пронзительный запах секса.

Вокруг находились другие люди. Он не мог их отчетливо разглядеть, но ощущал их присутствие.

Вероятно, он принял какой-то гипнотический препарат, от которого ощущения становились ярче, но в то же время невозможно было что-либо удержать в памяти. Он вглядывался в чье-то лицо и тут же забывал его. С этой целью и давался наркотик: за стенами виллы никто никого не узнает.

Люди проходили мимо, скользили по нему взглядами, даже улыбались. Какая-то женщина ласково прикоснулась к нему, потом отошла. Некоторые были раздеты догола.

На диване копошились безликие тела. Только груди, руки, ноги. И уста, раскрытые, ищущие другие уста, алчущие наслаждения. Все мелькало перед Маркусом, как некий фильм, запущенный с ускорением, ускользающий.

Но если он не мог разглядеть этих людей, незачем было проникать сюда. Нужно было придумать какой-нибудь способ. Он обнаружил, что общая картина расплывается, но детали видятся ясно. Надо сосредоточиться на них. Опустив глаза, видишь четче. Не все выветривается из памяти.

Обувь.

У Маркуса получалось запоминать обувь. Туфли на каблуках, ботинки со шнурками. Черные, лаковые, красные. Он бродил между ними наобум. Пока они не зашагали все вместе. Потоком прихлынули к центру зала, привлеченные чем-то. Пенитенциарий тоже стал пробиваться туда. Поверх загораживавших спин он разглядел нагое тело, лежащее ничком на полу. Из затылка как будто струилась кровь.

Джорджо Монтефьори, тут же сообразил Маркус. Две женщины стояли рядом на коленях и ласкали его.

«Пришло его время… дети умерли…» – наговорил монстр на ту кассету в базилике Святого Аполлинария.

Чуть поодаль – автомобильное сиденье, к которому привязана голая девушка: груди стиснуты грубой веревкой для альпинизма. На ней картонная маска, улыбающееся лицо Дианы Дельгаудио, похищенное с фотографии из газеты или из Сети.

«…лживые носители лживой любви…»

Верхом на ней сидел могучий мужчина. Его скульптурное тело было умащено маслом. На голове – черный кожаный капюшон. В руке серебрилось лезвие ножа.

«…и он был безжалостен к ним… соляной мальчик…»

Сцена, изображающая молодую пару, убитую в сосновом лесу под Остией, была зловещим центром притяжения, главной целью сборища. Время от времени какие-то зрители отрывались от толпы и уходили вместе, удовлетворить возникшее желание.

«…если его не остановят, он не остановится».

Маркуса вдруг затошнило. Он развернулся и, яростно работая руками, выбрался из толпы, забился в темный угол. Стоял там, опершись о стену и глубоко дыша. Хорошо бы его вырвало, тогда он хотя бы частично освободится от наркотика и сможет уйти. Но он знал также, что его организм не в состоянии быстро избавиться от этого калейдоскопического транса. И потом, ему не пристало отступать, особенно сейчас. Он должен идти до конца, другого способа нет.

В эту критическую минуту, подняв голову, он заметил тень: какой-то человек наблюдал за зрелищем, стоя в сторонке. На нем был халат, или плащ, или слишком широкий пиджак. Но Маркуса поразил странный черный предмет, который виднелся из-под полы этой одежды. Человек пытался этот предмет прикрыть. Похоже на пистолет.

Интересно, как он пронес пистолет на вечеринку, спросил себя Маркус. Разве его не обыскали при входе? Но потом понял, что это вовсе не оружие.

Это фотоаппарат.

Маркус вспомнил слова Сандры, заметившей, что монстр нанес помаду на губы Дианы Дельгаудио.

«Думаю, он ее фотографировал. Даже уверена в этом».

Он пришел сюда сделать снимок на память, сказал себе пенитенциарий. Потом оторвался от стены и пошел навстречу тени. Подойдя ближе, изо всех сил попытался вглядеться в черты лица. Все равно что смотреть на мираж: чем ближе Маркус подходил, тем больше они расплывались.

Тень заметила его, развернулась, взглянула в упор.

Маркус ощутил на себе все могущество взгляда этих черных глаз, колючих, словно острия булавок: он мог пригвоздить несчастного к месту, словно мотылька, распятого на доске. Взяв себя в руки, пенитенциарий попытался двинуться дальше, но тень отступила. Маркус ускорил шаг, но идти быстро было невозможно: он будто тонул в океане, среди волн и вязкого песка.

Тень удалялась, время от времени оглядываясь – удостовериться, что преследователь отстал.

Маркус пытался ее нагнать, но каждый шаг давался с трудом. Он даже протянул руку в надежде ухватиться за развевающийся балахон. Но сам запыхался так, будто одолел невероятно крутой подъем. Тут ему в голову пришла мысль. Он остановился и подождал, пока тень оглянется в очередной раз.

Дождавшись, перекрестился наоборот.

Тень помедлила, будто пытаясь понять смысл жеста. Потом продолжила путь.

Маркус пошел следом и увидел, как она скользнула в стеклянную дверь, ведущую наружу. Может, через эту дверь она и проникла в дом, избежав контроля при входе. В скором времени и Маркус переступил порог, с блаженством ощущая, как ночной холод ударяет в лицо, на миг пробуждая чувства, притупленные наркотиком.

Тень направлялась к лесу и была уже далеко. Маркус не собирался упускать ее.

«…если его не остановят, он не остановится».

Но как раз когда Маркус начал понемногу приходить в себя, что-то тяжелое обрушилось ему на затылок. Боль молнией пронзила тело. Кто-то, подкравшись сзади, нанес ему удар. Падая, он терял сознание. Теряя сознание, успел разглядеть в нескольких сантиметрах от своего лицасиние башмакина ногах напавшего на него человека.

Часть вторая

Человек с головой волка

1

Ветер задувал порывами. Потом стихал.

Метеорологический прогноз предсказывал на эту ночь грозные атмосферные явления. Между деревьев сквозили набухшие влагой молочного цвета небеса. Сильно похолодало, что тоже не предвещало ничего хорошего.

А на ней была надета проклятая мини-юбка.

– Говорят, мы должны целоваться?

– Иди в задницу, Стефано, – огрызнулась она.

Надо же было, чтобы из всех коллег, назначенных в патрули, ей достался этот кретин Карбони.

Они остановились посреди поля в белом «Фиате-500». От них требовалось изобразить парочку, съехавшую с большой дороги в поисках укромного местечка, но на душе у агента Пии Римонти было неспокойно. Сам замысел операции «Щит» не нравился ей, она это считала напрасной тратой людских ресурсов и технических средств. Невозможно покрыть все окрестности Рима, имея каких-нибудь сорок машин в качестве приманки.

Поймать монстра с помощью такого приема – все равно что выиграть в лотерею, купив один-единственный билет.

А еще – в том, почему ее назначили на задание, проявилось немало сексизма.

Как и других агентов-женщин, ее выбрали за привлекательную внешность. Доказательством того, что к их партнерам применялся другой критерий, служил Стефано Карбони, самый невзрачный и притом самый похотливый мужчина в квестуре.

Завтра надо будет поговорить с другими коллегами, занятыми в ночном патрулировании. В случае чего обратиться в профсоюз.

Но имелась другая истина, в которой Пия Римонти не желала себе признаваться. А именно: она боялась. И дрожь пробегала по ногам не только из-за мини-юбки.

Время от времени рука ее скользила в кармашек на дверце, нащупывала рукоятку пистолета. Пия знала, что оружие там, но когда до него дотрагиваешься, становится как-то спокойнее.

Зато Карбони, кажется, от души забавлялся. Ему не верилось, что он сидит в машине наедине с агентом-женщиной, за которой ухлестывал больше двух с половиной лет. Он что, правда вбил себе в голову, что может добиться своего? Идиот. И все же он продолжал провоцировать Пию, отпуская двусмысленные шутки.

– Нет, ты только подумай! Я теперь могу сказать, что мы вместе провели ночь, – захихикал нахал.

– Может, прекратишь изгаляться и подумаешь о работе?

– О какой работе? – фыркнул Карбони, разводя руками. – Мы здесь посреди чиста поля, никто сюда не придет. Этот индюк Моро ни хрена не петрит, поверь. Но раз уж я вынужден тут торчать, – он с ухмылкой придвинулся ближе, – почему не воспользоваться случаем?

Пия отпихнула его:

– Не знаю, понравится ли тебе, если я расскажу Ивану.

Иван, ее парень, был страшно ревнив. Но возможно, как все ревнивцы, он обвинил бы ее саму в сложившейся ситуации. Заявил бы, что она могла избежать неприятностей, попросив назначить другого напарника. Бросил бы в лицо, что ей, как всем женщинам, втайне льстит, когда ее домогаются. В итоге она же и окажется виноватой. Бесполезно объяснять ему, что, вдобавок к другим трудностям профессии, женщина, служащая в полиции, должна постоянно доказывать, что она ни в чем не уступает коллегам-мужчинам. Поэтому она не может ходить к начальству и причитать каждый раз, когда ей не оказывают королевских почестей. Нет, Ивана лучше не посвящать в такие дела.

Стефано Карбони – мудак и завтра будет хвастаться перед коллегами, даже ничего не добившись за ночь. Ну и пусть болтает, главное – держать его на расстоянии до конца дежурства.

Но подлинной проблемой обернулось то, что ей хотелось писать.

Она терпела уже больше часа и чувствовала, что мочевой пузырь вот-вот лопнет. Виной всему – холод и нервное напряжение. Но она продолжала терпеть, скрестив ноги, откинувшись на левый бок.

– Какого черта ты делаешь?

– Музыку врубаю – ты как?

Карбони включил радио, но Пия почти тотчас же выключила его.

– Если кто-то подкрадется к машине, я бы хотела расслышать это.

Полицейский в штатском хмыкнул:

– Ну же, Римонти, расслабься. Мне кажется, будто ты – моя невеста.

– У тебя вообще девушка есть?

– Конечно есть, – обиделся он.

Пие как-то не верилось.

– Вот, погляди. – Карбони вынул мобильник и показал фотографию, которая служила заставкой. Он на море, в обнимку с девушкой.

Хорошенькая, отметила Пия. Потом подумала: бедняжка.

– Она бы не обиделась, если бы узнала, как ты ко мне подкатываешь? – поддразнила его Пия.

– Ну, мужчина должен делать то, что должен, – начал оправдываться Карбони. – Какой был бы из меня мужчина, если бы в такой ситуации, как эта, я бы не закинул удочку. Не думаю, что моя девушка обрадовалась бы, узнав, что рядом с ней не мужчина, а полный лох.

Пия покачала головой. Вот так логика: чистый абсурд. Но вместо того чтобы рассмеяться, она вспомнила о Диане Дельгаудио. Парень, с которым она в вечер нападения поехала в сосновый лес под Остией, не защитил ее. Наоборот: ради спасения собственной жизни согласился вонзить нож ей в грудь. Какой из него мужчина? И как повел бы себя Иван на его месте?

А Стефано Карбони?

На самом деле в этом и заключался вопрос, которого она всю ночь избегала. Если монстр и вправду на них нападет, сможет ли коллега ее защитить? Или тот же самый мужчина, который вот уже больше двух часов неуклюже клеится к ней, согласится стать пособником убийцы?

Пока эти мысли проносились у нее в голове, из радиопередатчика раздался голос:

– Римонти, Карбони, у вас все в порядке?

Их вызывал оперативный центр. Оттуда каждый час связывались с патрулями, расположившимися по окраинам Рима, узнавая, как у них дела. Пия вышла на связь:

– Подтверждаю: здесь ничего не происходит.

– Будьте начеку, ребята: впереди еще долгая ночь.

Пия прервала связь и увидела, что часы на приборной доске показывают всего лишь час ночи. Еще бы не долгая, подумала она. Тут Карбони положил ей руку на колено. Пия сперва метнула в него яростный взгляд, потом стукнула по плечу.

– Эй, – запротестовал он.

Пию взбесил не столько сам жест, сколько то, что ей пришлось поменять позу. Теперь желание помочиться сделалось невыносимым. Она схватила коллегу за воротник:

– Послушай, я сейчас выйду и поищу кустики.

– Зачем?

Пие просто не верилось, что можно быть таким тупым. Не ответив, она продолжала:

– Ты стоишь рядом с машиной и не двигаешься с места, пока я не закончу. Ясно?

Карбони кивнул.

Пия вышла из машины с пистолетом в руке, Карбони сделал то же самое.

– Будь спокойна, подруга. Я на посту.

Покачав головой, Пия пошла вперед. Оставшийся позади Карбони принялся посвистывать, потом послышалось, как струя ударяет о землю. Ему тоже пришла пора помочиться.

– Нам, мужчинам, повезло: мы можем это делать где угодно и когда угодно, – похвастался он во весь голос, потом засвистел опять.

Зато Пие было трудно идти по пересеченной местности. Мочевой пузырь разрывался, проклятая мини-юбка сковывала движения. И чертов ветер невидимыми пальцами хватал за одежду.

Она взяла с собой пистолет и мобильник. Подсвечивая себе дисплеем, пыталась найти подходящее место. Наконец заметила дерево и ускорила шаг.

Подойдя ближе, оглянулась. Положила на землю пистолет и мобильник. Потом, немного стесняясь, спустила колготки и трусики, задрала юбку и присела на корточки.

Ей было неудобно, да и поддувало в поясницу. Но несмотря на настоятельную необходимость, облегчиться не получалось. Будто заколодило.

– Ну давай-давай-давай-давай, – шептала она – но моча никак не выходила.

От страха.

Пия схватила пистолет, прижала его к животу. Свист Карбони доносился издалека, разливался по лесу, и это ее успокаивало. Но каждый порыв ветра заглушал этот свист. И внезапно воцарилась тишина.

– О, пожалуйста, свисти, не умолкай! – невольно взмолилась она.

– Ладно! – крикнул тот и снова начал свистеть.

Наконец-то мочевой пузырь раскрылся. Пия зажмурилась от удовольствия. Теплая жидкость изливалась из нее бурным потоком.

Карбони опять перестал свистеть.

– Вот козел, – тихо выругалась она – но свист возобновился.

Она уже почти заканчивала, когда особенно сильный порыв ветра заставил ее пошатнуться. Тут она и услышала хлопок.

Пия похолодела. Что это было? Да было ли это на самом деле, или ей послышалось? Все произошло слишком быстро, и ветер заглушил звуки. Теперь коллега лучше бы прекратил свистеть, ведь за этим свистом ничего не расслышишь.

Ее охватил панический страх. Она поднялась, кое-как натянула колготки. Сжимая в руках мобильник и пистолет, бросилась бежать в мини-юбке, задравшейся до пупка. Зрелище не слишком красивое, но ей было не до того.

Спотыкаясь, чуть не падая, она неслась вперед, на свист Карбони.

Умоляю тебя, не прекращай.

Ей показалось, будто кто-то преследует ее. Может, разыгралось воображение; все это не важно. Главное – добежать до машины.

Выбежав наконец на место, где они припарковались, Пия увидела, что коллега сидит в машине, а дверца открыта. Она бросилась туда.

– Стефано, прекрати свистеть, здесь кто-то есть! – крикнула она в страхе.

Но свист не прекратился. Добежав до машины, Пия хотела было отхлестать кретина по щекам, но замерла при виде его вытаращенных глаз, разинутого рта. В груди Карбоне зияла рана, из которой вытекала черная, вязкая кровь. Хлопок был выстрелом.

А свист все звучал со всех сторон, приближаясь к ней.

2

На заре его разбудили птицы.

Маркус открыл глаза и услышал трели. Но виски тотчас же пронзило болью. Он попробовал понять, откуда происходит боль, но болело везде.

И было холодно.

Он лежал ничком, в неудобной позе. Правая щека на голой земле, руки вдоль тела, одна нога вытянута, другая резко согнута в колене.

Видимо, он рухнул всей тяжестью лицом вниз, даже не выставив вперед руки.

Сначала он попробовал приподнять поясницу. Потом, опершись на локти, встал на четвереньки. Голова кружилась. Он боролся с искушением снова закрыть глаза. Страх снова лишиться чувств оказался сильнее дурноты.

Он наконец сел, по-прежнему не поднимая глаз. На земле, покрытой утренней изморозью, выделялся его темный силуэт. Он чувствовал влагу на себе: на спине, руках, ногах, затылке.

Затылок, подумал он. Вот откуда прежде всего происходит боль.

Маркус пощупал больное место, но крови не было, только огромная шишка да небольшая ссадина.

Он боялся, что снова теряет память. И быстренько пробежался по своим воспоминаниям.

Неизвестно почему первым пришел на ум образ монахини, разрубленной на куски в садах Ватикана год тому назад. Но его тут же изгнало воспоминание о Сандре, о том, как она целовалась с мужчиной, в которого влюблена, и о том, как они встретились в сосновом лесу под Остией. Потом явилось и остальное… Магнитофон в церкви Святого Аполлинария, слова Клементе: «Над Римом нависла серьезная угроза. То, что случилось ночью, глубоко возмущает и ум, и совесть». Соляной мальчик… И наконец, вечеринка, зловещая оргия, на которую он попал предыдущей ночью, тень человека с фотоаппаратом, преследование в наркотическом тумане, удар по голове. Последнее, что он помнил, – ноги напавшего на него человека, который уходил восвояси. На нем были синие башмаки.

Кто-то охранял ту тень.Почему?

Наконец Маркусу удалось встать на ноги. Он почувствовал, что замерз. Кто знает, в какой момент прошлой жизни, от которой амнезия его отрезала, он приучился терпеть холод.

В бледном свете зари сад вокруг виллы приобрел призрачные очертания. Пенитенциарий вернулся к стеклянной двери, через которую вышел, но та была заперта. Он попытался выломать створку, но не хватило сил. Тогда он поднял с земли камень и разбил стекло. Сунул руку в отверстие и открыл дверь.

Внутри от вечеринки не осталось и следа. В доме, казалось, десятилетиями никто не жил. Мебель покрыта белыми чехлами, воздух затхлый.

Неужели ему вправду все привиделось? Таким мощным оказался наркотик, который он принял? Но тут он заметил одну деталь – аномалию – и понял, что все происходило на самом деле.

Нигде не было пыли.

Везде было слишком чисто, патина запустения не коснулась предметов.

Маркус сорвал полотнище, покрывавшее диван, и набросил себе на плечи, чтобы согреться. Нажал на выключатель, но электричества не было. Ощупью пробрался по лестнице на верхний этаж в поисках туалета.

Нашел его в глубине спальни.

Сквозь жалюзи просачивался слабый дневной свет. Маркус нагнулся над раковиной и стал споласкивать лицо снова и снова. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало. Под глазами – темные круги: удар не прошел даром. Может, у него даже черепная травма.

Он вспомнил Космо Бардити, его сообщение в голосовой почте:«Вот послушай еще: у меня, кажется, наметился многообещающий след… Но не хочу опережать события: нужно проверить источник».

– Космо, – прошептал Маркус. Он рассказал о вечеринке, он устроил так, что Маркуса пропустили на виллу. Может, Космо и предал его?

Но что-то говорило ему, что Космо тут ни при чем. Все случилось потому, что он бросился вслед за тенью. Но может быть, он заработал удар по голове, перекрестившись в обратном порядке. Хотя человек-тень не понял этого жеста. Одурманенный наркотиком, Маркус не помнил его лица, но отметил недоумение, с которым человек обернулся и взглянул на него.

Но кто-то другой понял. Тот, всиних башмаках.

Надо сообщить Клементе, а потом выяснить, что нового узнал для него Космо. Но сейчас он хотел одного: поскорее покинуть виллу.

Чуть позже он зашел в бар на заправочной станции. Женщина за прилавком посмотрела на него так, будто перед ней – живой мертвец.

Маркус еще нетвердо стоял на ногах, он едва доехал до этого места. У него, наверное, ужасный вид. Он порылся в карманах в поисках мелочи, положил у кассы несколько евро.

– Большой кофе, пожалуйста.

Дожидаясь, пока ему сварят кофе, Маркус поднял взгляд на телеэкран в углу зала.

Телерепортер стоял в глухом месте, посреди поля. За его спиной суетились агенты полиции. Маркус узнал Сандру.

– Полицейских, убитых сегодня ночью, звали Стефано Карбони и Пия Римонти, – объявил журналист. – С ними монстр повторил почти тот же ритуал, что и в первый раз: убил мужчину выстрелом в грудь, а женщине выстрелил в живот, возможно заметив, что она вооружена. Но не убил ее на месте, а привязал к дереву и взялся за нож. Нам стало известно со слов судмедэксперта, что пытка продлилась долго. Подробности в следующем выпуске…

Маркус увидел в углу телефон-автомат. Забыв о кофе, бросился в кабинку. Набрал номер голосовой почты и уже собирался говорить, когда электронный голос сообщил ему, что на почту поступило новое сообщение.

Пенитенциарий набрал код, подождал. Будучи уверен, что сообщение – от Клементе, неожиданно услышал голос Космо Бардити. Тот оставил второе сообщение, после того, которое послал вечером. Но тон был не таким спокойным, как в первый раз: голос выдавал глубокое смятение, к которому примешивался неприкрытый страх.

«…Нам нужно срочно увидеться, – тараторил, задыхаясь, Космо. –Все гораздо хуже, чем ты можешь себе вообразить. – Он чуть не плакал от волнения. –Мы в опасности, в серьезной опасности, – предостерегал он. –По телефону не могу сказать, приходи ко мне в клуб, как только прослушаешь это сообщение. Буду ждать тебя до восьми утра, потом заберу дочку и подругу и увезу их из Рима».

Сообщение закончилось. Маркус взглянул на часы: десять минут восьмого. Он еще может успеть, но нужно поторопиться.

В данный момент Маркус не думал о том, что обнаружил Космо, его больше интересовало, что же нагнало на него такого страху.

3

Сандра знала Пию Римонти.

Они частенько беседовали. В последний раз обсуждали магазины спортивной одежды. Пия тоже посещала спортзал и собиралась заняться пилатесом.

Пия не была замужем, но из ее слов можно было заключить, что она не прочь завести семью: жениха ее, насколько Сандра помнила, звали Иван. Пия говорила, что жених у нее ревнивый и требовательный, именно поэтому она подала рапорт о переводе из патрульной службы на офисную работу: так он, по крайней мере, всегда будет знать, где она находится. Пия была влюблена и, хотя всегда мечтала носить форму, легко согласилась изменить свой статус. Сандра помнила ее искреннюю улыбку и то, что в баре квестуры она всегда бросала в кофе кубик льда.

Этим утром Сандра фотографировала нагое, истерзанное тело Пии, и мысли у нее путались. Панорамную съемку она делала на автопилоте, заледенев от ужаса и даже не испытывая боли. Не то чтобы ее радовало такое бесчувствие, но без этой неожиданно возникшей брони она не выдержала бы и пяти минут.

Когда монстр понял, что нынешней ночью ему попались полицейские, всю свою злобу он выместил на Пие. Выстрелив ей в живот и тем самым обезвредив, он раздел девушку и мучил ее по меньшей мере полчаса. Ее нашли прикованной наручниками к стволу дерева. Монстр всю ее изрезал охотничьим ножом. Стефано Карбони повезло больше. По утверждению судмедэксперта, убийца выстрелил ему в грудь, попал в артерию. Парень умер мгновенно.

Когда из оперативного центра попытались связаться с агентами по радио, как это делалось каждые шестьдесят минут, ответа не поступило. На место направили патрульную машину, и полицейские обнаружили весь этот кошмар.

СМИ уже были в курсе произошедшего. И это несмотря на предосторожности, принятые в квестуре, чтобы избежать утечки информации.

Двойное убийство произошло рядом с Аппиевой дорогой, где этой ночью было отмечено необычное движение автомобилей: на данный момент единственная странность, которая могла оказаться зацепкой.

Комиссар Моро был вне себя от бешенства, операция «Щит» закончилась катастрофой. Гибель двоих агентов означала для полиции худший из провалов.

Более того, монстр надругался над трупом Пии Римонте, напудрив девушке лицо и накрасив губы помадой. Может быть, и в этом случае он сфотографировал свое произведение. Каков бы ни был смысл ритуала, Сандра находила его отвратительным.

И как в прошлый раз – ни ДНК убийцы, ни отпечатков пальцев.

Вместе с сотрудниками ЦОС, с Моро во главе, Сандра вошла в квестуру, возвратившись с места преступления. Толпа репортеров и фотокорреспондентов дожидалась именно комиссара, который мрачно проследовал к лифту, не сделав никаких заявлений.

Среди людей, скопившихся во дворе, Сандра заметила мать Джорджо Монтефьори. Женщина, которая так настойчиво требовала, чтобы полицейские вернули ей одежду сына, теперь стояла там, держа в руках пластиковый пакет и пытаясь привлечь внимание Моро.

Комиссар повернулся к одному из своих людей и что-то сказал вполголоса, но Сандре удалось расслышать слова:

– Уберите от меня эту даму. Вежливо, но твердо.

Сандре стало жаль ее, но она понимала также и раздражение Моро. Убиты двое полицейских, и сейчас не до того, чтобы выслушивать бредни матери, пусть даже и обезумевшей от горя.

– Расследование начинается с нуля, – объявил комиссар чуть позже, когда команда собралась в оперативном штабе. Потом обратился к доске вещественных доказательств и добавил туда улики, найденные на новом месте преступления.

Убийство в сосновом лесу близ Остии

Предметы: рюкзак, альпинистская веревка, охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Отпечатки пальцев юноши на веревке и на ноже, оставленном в грудной клетке девушки: преступник обещает сохранить ему жизнь, если он свяжет девушку и ударит ее ножом.

Потом убивает юношу выстрелом в затылок.

Подкрашивает помадой губы девушки (чтобы сфотографировать ее?).

Оставляет рядом с жертвами какой-то предмет из соли (куколку?).

Убийство агентов Римонти и Карбони

Предметы: охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Убивает агента Стефано Карбони выстрелом в грудь.

Стреляет в агента Пию Римонти, ранит ее в живот. Потом раздевает. Приковывает к дереву, пытает и убивает охотничьим ножом. Накладывает макияж (чтобы сфотографировать ее?).

Пока Моро писал, Сандра заметила разницу между уликами, собранными на первом и на втором месте преступления. На втором их было меньше, и они не представляли особого интереса.

На этот раз убийца ничего не оставил для них. Никакого фетиша, никакой подписи.

Закончив, комиссар повернулся к залу:

– Я хочу, чтобы вы откопали всех извращенцев, всех маньяков, судимых за преступления на почве секса, какие ни есть в этом городе. Вы их возьмете в оборот, заставите выложить все, что они знают. Мы должны снова изучить их профили, слово за словом, проверить все их передвижения за последние месяцы, даже годы, если это необходимо. Я хочу знать содержимое их компьютеров, быть в курсе того, какие сайты в Интернете они посещают и на какие мерзости мастурбируют. Мы запросим перечень телефонных звонков и обзвоним всех абонентов, одного за другим, пока что-нибудь не всплывет. Они все должны чувствовать, что их обложили, что им дышат в затылок. Наш кадр не мог вынырнуть из пустоты, у него так или иначе должно быть прошлое. А значит, изучайте заново старые дела, приглядывайтесь к каждой детали, которую мы могли упустить. И накопайте мне что-нибудь об этом сукином сыне! – Моро завершил свою инвективу, грохнув кулаком по столу. Собрание закончилось.

Сандра утвердилась в мысли, что у них на самом деле ничего нет. И ее внезапно охватило чувство неуверенности. Очевидно, не она одна испытывала такое чувство. На лицах коллег явно читалась растерянность.

Пока все покидали зал, она встретилась взглядом с комиссаром Креспи. Старый полицейский казался усталым, события последних дней, судя по всему, стали для него тяжелым испытанием.

– Ну что, как все прошло дома у Астольфи? – спросила Сандра.

Креспи занимался обыском в квартире судмедэксперта, покончившего с собой.

– Никакой связи с убийством.

Сандра удивилась:

– Тогда как ты объяснишь то, что он сделал?

– Поди пойми его. Сотрудники ЦОС прошерстили всю его жизнь, с самого рождения, и ничего не нашли.

– Но в это невозможно поверить. Во-первых, он мог спасти Диану Дельгаудио, но оставил ее умирать. Во-вторых, утаил и уничтожил улику. Человек не становится соучастником преступления, если у него нет какого-либо личного интереса!..

Заметив, что Сандра почти срывается на крик, Креспи взял ее за локоть и отвел подальше.

– Послушай, я понятия не имею, что взбрело Астольфи в голову, но подумай сама: зачем ему уничтожать соляную куколку? Правда в том, что он был человеком одиноким, нелюдимым и, скажем так, никто не относился к нему с симпатией. Может, по какой-то причине он озлобился на квестуру, а то и на весь человеческий род. Такое бывает с социопатами, они порой совершают ужасные, совершенно необъяснимые поступки.

– Ты хочешь сказать, что Астольфи был сумасшедшим?

– Не то чтобы сумасшедшим, но, возможно, ему что-то стукнуло в голову. – Креспи помолчал. – Однажды я арестовал педиатра, который каждому сто одиннадцатому пациенту прописывал неправильное лекарство. Бедным деткам становилось очень плохо, и никто не понимал причины.

– Почему именно сто одиннадцатому?

– Да кто ж его знает. Но именно такая точность его и погубила. В остальном он был хорошим врачом, аккуратным, внимательным, как немногие. Вероятно, ему было необходимо время от времени давать волю своей темной стороне.

Однако Сандру это объяснение не убедило.

Креспи положил ей руку на плечо:

– Знаю, тебе неймется, ведь это ты разоблачила ублюдка. Но у серийных убийц не бывает сообщников, и ты это знаешь: они – одиночки. И потом, возможность того, что Астольфи знал монстра и вдобавок подстроил так, чтобы появиться на месте первого преступления, маловероятна.

Скрепя сердце Сандра была вынуждена признать, что комиссар прав. Но такая правота заставляла ее чувствовать себя еще более хрупкой и бессильной перед лицом совершившегося зла. Интересно, где сейчас пенитенциарий, подумала она. Вот кто мог бы утешить ее и ободрить.

Маркус явился в «СКС» за несколько минут до восьми. Улица, на которой находилось заведение, в этот утренний час была пустынна. Маркус подошел к двери, позвонил в домофон и стал ждать ответа. Тщетно.

Может быть, Космо, видя, что он не идет, решил ускорить бегство с семьей. Он был напуган; нельзя предугадать, как поведет себя человек под влиянием страха.

Но Маркус не мог упустить подсказку, пусть даже самую скромную. И, убедившись, что вокруг действительно никого нет, вынул из кармана складную отмычку, которую всегда носил с собой, и открыл замок.

Прошел по длинному бетонному коридору, ведущему к красной двери. Неоновая вывеска, обычно освещавшая ее, была выключена. Маркус повторил ту же операцию, что и у парадной двери, и вошел в заведение.

Горела только одна лампочка, над эстрадой.

Пенитенциарий пересек зал, старательно огибая диваны и столики. Вскоре он очутился в той части здания, где находился кабинет Космо. У самой двери застыл как вкопанный.

Было что-то странное в тишине, которая царила вокруг.

Еще не коснувшись дверной ручки, он уже предчувствовал, что за дверью его ожидает труп.

Переступив наконец порог, разглядел в полутьме тело Космо Бардити, опрокинувшееся на письменный стол. Подошел ближе, зажег настольную лампу: Космо сжимал в руке пистолет, а висок был прострелен. Глаза широко раскрыты, левая щека сплющилась в луже крови, которая скопилась у края стола и капала на пол.

Все указывало на самоубийство, но Маркус знал, что это не так. Следов борьбы, говоривших о вторжении убийцы, и правда не было, но Космо ни за что не стал бы убивать себя. У него была дочка, он гордился ею. Он никогда бы ее не покинул.

Космо обнаружил что-то важное, поэтому его и убили. В последнем его сообщении в голосовой почте звучали фразы, внушающие тревогу.

«Все гораздо хуже, чем ты можешь себе вообразить. Мы в опасности, в серьезной опасности».

Что имел в виду Бардити? Что так напугало его?

В надежде, что Космо перед смертью как-то исхитрился оставить для него какой-нибудь след, Маркус принялся за поиски. Надев латексные перчатки, открыл ящики стола, вывернул карманы покойного, заглянул под мебель, осмотрел все предметы на столе, порылся в мусорной корзине.

Складывалось впечатление, что кто-то его опередил.

Это стало очевидно, когда он понял, что исчез мобильник Бардити. Его унес убийца? Возможно, там сохранились следы звонков, которые Космо делал, собирая информацию. Возможно, именно благодаря своим контактам в преступной среде он обнаружил что-то настолько важное, что его нельзя было оставить в живых.

Возможно.

Маркус отдавал себе отчет, что это всего лишь предположения. Насколько он мог судить, вовсе не обязательно, что Космо вообще пользовался мобильным телефоном.

Но стационарный телефон в кабинете был. Пенитенциарий поднял трубку и нажал на клавишу, вызывавшую последний набранный номер. После нескольких гудков послышался женский голос.

– Космо, это ты? Ты где?

В голосе звучала тревога. Маркус повесил трубку. Наверное, подруга Космо, видя, что он все не идет, начала волноваться.

Пенитенциарий бросил последний взгляд на комнату, но не нашел ничего интересного. Уже собираясь уходить, еще раз взглянул на свастику, вытатуированную на шее Космо.

Несколько лет назад Маркус спас ему жизнь, более того – предоставил шанс изменить ее. Этот символ ненависти уже не представлял сущности Космо Бардити, но тот, кто найдет труп, подумает иначе и не испытает сочувствия, какого новый Космо достоин.

Маркус поднял руку и благословил его. Время от времени он все-таки вспоминал о своем сане.

4

Тайна состояла из трех уровней. Первый – соляной мальчик.

Даже если у кого-то получится разгадать эту часть, останется еще две.

До сих пор ни у кого не получалось.

Но несмотря ни на что, Батиста Эрриага не был спокоен. Ему приснился Мин, добрый великан, друг, которого он в ранней юности убил на Филиппинах. В последние дни он часто думал о Мине, может, оттуда и сон. Но всякий раз, когда такой сон приходил, Батиста начинал волноваться. Недобрый знак. Мин как будто предостерегал его. Опасность реяла вокруг, сгущалась, словно грозовые тучи. Страшная тайна его молодых лет – ничто в сравнении с тем, что он сейчас старался защитить.

Все происходило слишком быстро. Пришел в движение смертоносный механизм, а Батиста не знал, как остановить его.

Этой ночью – новое нападение, вылившееся в двойное убийство.

Сам факт смерти не возмущал его, и гибель невинных жертв не вызывала никакого сочувствия. Просто уж таков порядок вещей. Он не был лицемером. Правда в том, что перед лицом чужой смерти мы оплакиваем самих себя. Нет ничего благородного в этом чувстве: мы всего лишь боимся, что когда-нибудь и нас постигнет та же судьба.

Его беспокоило только то, что на этот раз погибли двое полицейских. Могут возникнуть сложности.

Однако следует признать, что в чем-то ему и повезло. Самоубийство судмедэксперта сильно затормозило расследование. Идиот Астольфи дал себя обнаружить, но оказался достаточно предусмотрительным и лишил себя жизни прежде, чем в полиции догадались о его роли во всем этом деле.

Но Эрриага непременно должен был выяснить, не идет ли кто-нибудь по следу соляного мальчика, пусть даже в какой-то момент преследователи окажутся перед непроницаемой стеной.

Тогда его тайна будет сохранена.

Много лет назад совершили ошибку: недооценили серьезную опасность. Пришло время исправить недочет. Но все происходит быстро, слишком быстро. Поэтому ему нужно точно знать, в каком состоянии находится полицейское расследование.

Для этого существовал единственный способ: придется отказаться от первоначальной идеи посетить Рим инкогнито.

Один человек должен узнать о том, что он прибыл в город.

Отель «De Russie» располагался в самом конце элегантной улицы дель Бабуино, которая соединяет две площади – площадь дель Пополо и площадь Испании; ее название происходит от статуи силена, распростертой посреди фонтана, воздвигнутого в 1571 году. Лицо скульптуры настолько безобразно, что римляне тут же, не чинясь, нарекли ее бабуином.

Батиста Эрриага переступил порог отеля люкс, надвинув козырек кепки на лоб, и, стараясь не привлекать к себе внимания, направился в «Стравинский-бар», эксклюзивное место, где посетители могут отведать самые лучшие коктейли и самые изысканные блюда, а начиная с весны уютно расположиться за столиком в саду огромной гостиницы.

В баре проходил деловой завтрак. Мужчина лет шестидесяти, на вид властный и в то же время утонченный, угощал партнеров по бизнесу, приехавших из Китая.

Его звали Томмазо Оги. Многие поколения его предков жили в Риме, сам он происходил из очень бедной семьи, но разбогател на строительных работах в период, когда бессовестные предприниматели разоряли город с единственной целью: нажиться. Оги дружил с магнатами, был связан с политиками сомнительных моральных устоев и состоял членом масонской ложи. Он специализировался на спекуляциях и подкупе, в том и другом проявляя незаурядное мастерство. Несколько раз его имя всплывало в ходе проводившихся городскими властями расследований различных преступлений, его даже коснулось обвинение в сотрудничестве с криминальными структурами. Но он всегда выходил сухим из воды, и репутация его оставалась незапятнанной.

Странное дело, но такие люди, как он, выходя невредимыми из житейских бурь, добивались еще большего уважения и приобретали еще больше власти. Томмазо Оги и впрямь считался одним из хозяев Рима.

Хотя Эрриага был моложе, чем Оги, на десяток лет, но все в нем вызывало у филиппинца зависть. Красивая голова с серебряными сединами, аккуратно зачесанными назад. Легкий загар, создававший впечатление, что обладатель его так и лучится здоровьем. Войдя в бар, Эрриага тотчас же узнал Томмазо, в элегантном костюме от Карачени[31]и в английских туфлях, сделанных на заказ. Батиста попросил у официанта бумагу и ручку, написал записку и указал, кому ее передать.

Когда Томмазо Оги получил послание, выражение его лица резко изменилось. Загар поблек вместе с улыбкой, уступив место бледности и озабоченной складке рта. Предприниматель извинился перед сотрапезниками и мигом направился в туалет, как ему было приказано.

Открыв дверь и увидев Эрриагу, Оги сразу его узнал.

– Значит, это и правда ты.

– Никто, кроме тебя, не должен знать, что я в Риме, – без лишних слов заявил Батиста, снимая кепку и закрывая дверь на ключ.

– Никто не узнает, – заверил его Оги. – Но у меня там гости, я не могу заставлять их ждать.

Эрриага встал перед ним, заглянул ему прямо в глаза:

– Это нас надолго не задержит, у меня к тебе небольшая просьба.

Оги, человек бывалый, наверняка сразу понял, что «маленькая просьба», о которой заговорил Батиста, вряд ли такая уж маленькая, иначе он не унизился бы до того, чтобы вести переговоры в сортире. Это на него не похоже.

– О чем речь?

– О Римском монстре: я хочу, чтобы ты достал мне копии полицейских протоколов.

– Тебе недостаточно того, что пишут в газетах?

– Я хочу знать детали, не предназначенные для печати.

Оги рассмеялся:

– Расследование поручено комиссару Моро, ищейке из ЦОС, его расколоть нельзя.

– Поэтому я и пришел к тебе, – подмигнул Батиста.

– На этот раз и я ничего не могу сделать. Мне очень жаль.

Эрриага защелкал языком, покачал головой и промолвил с досадой:

– Мой друг, ты меня разочаровал. Я думал, у тебя больше власти.

– Значит, ты ошибся. Есть люди, к которым у меня доступа нет.

– Несмотря на твои знакомства, твои связи? – Эрриага с удовольствием напоминал людям о том, насколько они подлы и коварны.

– Несмотря на мои знакомства и мои связи, – бесстрашно повторил Оги, пытаясь изобразить уверенность.

Батиста повернулся к раковинам, над которыми висело большое зеркало. Пристально взглянул на отражение собеседника:

– Сколько у тебя внуков? Одиннадцать, двенадцать?

– Двенадцать, – отвечал делец с некоторым усилием.

– Хорошая большая семья, мои поздравления. И напомни мне: сколько им сейчас лет?

– Старшей исполнилось шестнадцать. Почему ты спрашиваешь?

– Что она скажет, если узнает, что дедуля развлекается с девочками ее возраста?

Оги был в ярости, но приходилось сдерживаться. Крыть было нечем.

– Опять давешняя история… Сколько можно, Эрриага?

– Я бы уже давно прекратил. Но, друг мой, кажется, ты сам не позволяешь забыть об этом. – Он снова повернулся к собеседнику. – Я видел фотографии твоего последнего отпуска в Бангладеш: хорошо выглядишь, под ручку с несовершеннолетней. Еще я знаю адресок здесь, на окраине, где одна женщина позволяет тебе по вторникам общаться со своей дочкой: ты, может быть, помогаешь ей делать уроки?

Оги схватил его за грудки:

– Я не позволю больше себя шантажировать.

– Неправда: я никого не шантажирую. Просто беру то, что мне принадлежит по праву. – Эрриага спокойно отвел его руки. – И помни: я знаю тебя лучше, чем ты сам знаешь себя. Можешь беситься сколько угодно, но в конце концов ты сделаешь то, о чем я прошу. Ведь ты понимаешь, что сейчас я тебя не выдам. Знаешь, что потерплю, подожду, пока ты в очередной раз лишишь невинности малолетку, и только тогда все передам в прессу. Скажи мне, дружок: сможешь ли ты устоять перед искушением?

Томмазо Оги молчал.

– Тебя терзает не страх потерять лицо, но мысль о том, что ты больше не сможешь делать то, что тебе нравится… Я прав? – Батиста Эрриага поднял с пола кепку, которую нечаянно уронил, и надел ее. – Когда ты умрешь, душа твоя попадет в ад, это тебе известно. Но пока ты здесь, она принадлежит только мне.

5

Об операции «Щит» разузнали СМИ.

В часы, последовавшие за вторым двойным убийством, журналисты обрушились на ЦОС и в особенности на комиссара Моро. Работу специального подразделения подвергли жесткой критике как «неадекватную» и «неэффективную». От сочувствия к двум погибшим полицейским общественное мнение перешло ко все возрастающему негодованию.

Людьми двигал страх. Монстр выиграл очередную партию.

Моро пришлось свернуть операцию «Щит», чтобы избежать кривотолков. Он затворился в квестуре с немногими верными людьми из группы в ожидании свежих идей.

– Что происходит? – Голос Макса в телефонной трубке звучал обеспокоенно. – Тебе ведь не грозит опасность?

– Не верь тому, что говорят по телевизору, – отвечала Сандра. – Они сами толком ничего не знают, просто продают свои новости, работая на публику, а потому сгущают краски. – Сандра знала, что кривит душой, но не видела другого способа успокоить Макса.

– Когда ты придешь домой?

– Когда закончим дела.

Это тоже было вранье. По правде говоря, дел было не так уж много, они всего лишь в очередной раз анализировали все детали недавних убийств, выискивали осужденных за преступления на сексуальной почве и допрашивали их. А в остальном – продвигались на ощупь, в темноте.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Неправда, Вега. Я по голосу слышу.

– Ладно, так и есть, – призналась она. – Это все расследование. Я уже отвыкла от насилия.

– Уже несколько дней ты избегаешь меня.

– Извини, я сейчас не могу говорить. – Сандра вышла во двор, чтобы позвонить. Ей стало невмоготу оставаться вместе со всеми, и, пользуясь тем, что к вечеру здание квестуры частично опустело, она нашла укромное местечко. Но теперь жалела, что надумала позвонить Максу. Боялась, что он угадает главную причину такого ее состояния. – Не могу же я всегда быть на высоте. Ты ведь понимаешь, правда?

– Тогда почему бы не послать все подальше?

Они уже об этом говорили. Макс считал, что все проблемы решатся сами собой, если Сандра поменяет работу. Он просто не понимал, как можно по собственной воле проводить жизнь среди преступников и убитых ими жертв.

– У тебя есть школа, уроки истории, ученики… У меня – это, – отвечала Сандра, стараясь сохранять спокойствие.

– Я с уважением отношусь к тому, что ты делаешь, только хочу сказать, что ты могла бы подумать о том, чтобы изменить образ жизни. Вот и все.

В чем-то он был прав, Сандру слишком затянуло расследование. Она ощущала тяжесть в животе, словно там поселился огромный паразит, высасывающий из нее силы и взамен обрекающий на приступы тоскливой тревоги.

– Когда погиб мой муж, все твердили, что я должна поменять профессию. Родные, друзья. Мне приходилось стоять на своем – нет, я справлюсь. Но в действительности те три года я старалась избегать особо кровавых дел. Когда мне это не удавалось, я пряталась за фотоаппаратом. В итоге, избегая крови, я не выполняла свою работу так, как должно, поэтому и не заметила сразу, что Диана Дельгаудио еще жива. Это моя вина, Макс. Я присутствовала на месте преступления, но меня там как бы и не было.

На другом конце линии Макс вздохнул:

– Я люблю тебя, Вега; знаю, с моей стороны это эгоистично, но должен сказать тебе: ты до сих пор от чего-то прячешься. Не знаю от чего, но это так.

Сандра знала, что все это говорится ради ее блага, потому что Макс искренне озабочен их будущим.

– Может быть, ты и прав, а я преувеличиваю. Но обещаю тебе: когда эта история завершится, мы об этом еще поговорим.

Эти слова мгновенно его успокоили.

– Возвращайся скорее, буду ждать.

Сандра прервала связь, но так и стояла с мобильником в руке, не сводя с него глаз. С ней правда все в порядке? Теперь уже не Макс, а она сама задавала себе этот вопрос. Но и себе самой, точно так же, как и ему, не смогла ответить.

День выдался очень длинный, было уже поздно. Но никто из команды Моро не покинул бы здания, не отдав все силы расследованию, которое теперь касалось гибели двоих коллег.

Сандра уже собиралась направиться к лифту и вернуться в оперативный штаб ЦОС, как вдруг увидела, что на одном из пластиковых стульев, предназначенных для посетителей, все еще сидит мать Джорджо Монтефьори. Сидит спокойно, собранно, чего-то ожидая. И на коленях у нее – пластиковый пакет, который она пыталась вручить Моро несколько часов назад.

Сандра отвернулась из страха, что женщина видела ее с комиссаром и сейчас обратится к ней. Вызвала лифт. Но когда двери открылись, не вошла. Двери закрылись, а Сандра повернулась к женщине:

– Добрый вечер, синьора Монтефьори, меня зовут Сандра Вега, я – сотрудник ЦОС. Могу я вам чем-то помочь?

Женщина слабо, неуверенно пожала руку, которую Сандра ей протянула, все еще не веря, что кто-то обратил на нее внимание.

– Я просила ваших коллег помочь, они мне велели подождать, но я больше ждать не могу, – стала она оправдываться.

Говорила она каким-то отрешенным тоном. Сандра боялась, что женщина вот-вот лишится чувств.

– Кафе в квестуре уже закрыто, но есть автоматы: может, вам стоит что-нибудь съесть?

Женщина глубоко вздохнула:

– Потерять сына – большое горе.

Сандра не поняла, какая тут связь, но женщина продолжала:

– Но, по правде говоря, это прежде всего тяжело. – Во взгляде ее читалась горечь, но также и ясное сознание. – Тяжело утром вставать с постели, тяжело подниматься на ноги, даже ходить в туалет или смотреть на стену. Когда я сижу, уткнувшись в стену, мне тяжело поднимать и опускать веки, представляете?

– Представляю, – кивнула Сандра.

– Тогда незачем спрашивать, стоит ли мне что-нибудь съесть, лучше выслушайте то, что я должна вам сказать.

Сандра поняла, что этой матери нужно не сочувствие, но внимание.

– Хорошо, я вас слушаю, говорите.

Женщина показала пластиковый пакет:

– Произошла ошибка.

– Ошибка? Не понимаю…

– Я попросила, чтобы мне вернули личные вещи Джорджо.

– Да, знаю. – Сандра вспомнила прозрачные полиэтиленовые чехлы вроде тех, что выдают в прачечных, и в них – аккуратно сложенная одежда Дианы и ее парня. Моро показал ей пакеты и сказал тогда, что мать Джорджо требует, чтобы ей вернули вещи сына. Комиссар еще расценил такую настойчивость как психическое расстройство, вызванное горем утраты.

– Я проверила, – заявила женщина, раскрывая пакет и показывая его содержимое: белую рубашку. – Это не моего сына. Вы мне выдали чужую вещь.

Сандра вгляделась: именно эту рубашку она видела среди прочей одежды на заднем сиденье автомобиля, когда проводила на месте убийства панорамную съемку.

Но женщина стояла на своем.

– Может, это рубашка другого парня, которого убили. И его мать сейчас гадает, куда подевалась рубашка сына.

Хотелось бы сказать этой женщине, что нет никакого другого убитого парня, никакой другой впавшей в отчаяние матери. Было страшно смотреть, во что эту женщину превратило горе, поэтому Сандра попыталась проявить терпение:

– Я уверена, что никакой ошибки нет, синьора.

Но синьора Монтефьори уже вынула рубашку из пакета.

– Взгляните-ка, взгляните сюда: размер – М, средний, а Джорджо носил L, большой. – Потом указала на рукав. – И на манжетах нет инициалов. На всех его рубашках – инициалы, я сама вышиваю их.

Женщина говорила вполне серьезно. Какую-то долю секунды Сандра думала, не отделаться ли от нее – вежливо, но твердо. Но ее внезапно охватило предчувствие, по спине побежали мурашки. А что, если это не ошибка?

Тогда существует только одно объяснение.

Она вбежала в оперативный штаб ЦОС и тут же направилась к доске, где были обозначены основные данные по делу. Взяла фломастер и написала:

«После убийства переодевается».

Моро, который сидел, положив ноги на стол, вскочил и вопросительно уставился на нее. Никто из присутствующих тоже не понимал, что происходит.

– Откуда ты знаешь? – спросил комиссар.

Сандра показала пластиковый пакет с рубашкой:

– Это принесла мать Джорджо Монтефьори, она говорит, что рубашка не ее сына. Думает, что произошла ошибка, и она права: вот только эту ошибку совершили не мы. – Ее взбудоражило сделанное открытие. – Мы выдали синьоре Монтефьори именно ту рубашку, которую нашли в автомобиле, припаркованном в сосновом лесу под Остией, но подмена произошла раньше: в темноте убийца унес рубашку Джорджо, приняв ее за свою. А этому может быть только одно объяснение…

– Он раздевается, – заключил Моро. Осознание, что появился новый след, крепло в нем, изгоняя уныние, угнетавшее его целый день. – Может быть, чтобы не испачкаться кровью и после не бросаться в глаза.

– Вот именно, – кивнула Сандра, вся сияя. Но мера предосторожности, обычная для убийц, в этом случае имела далеко идущие и неожиданные последствия. – Поэтому, если в пакете рубашка монстра…

Комиссар опередил ее:

– Тогда на рубашке – его ДНК.

6

Он ждал на улице, пока кто-нибудь найдет труп Космо Бардити.

В конце концов зловещее открытие выпало на долю одной из девушек, работавших в заведении. Маркус, расположившийся в нескольких шагах от входа в «СКС», услышал вопль и удалился.

Было необходимо обнаружить след, взятый информатором, иначе получалось, что Маркус зря спас ему жизнь несколько лет назад, да и гибель Бардити оказалась напрасной.

Но что такое важное обнаружил Космо, что это поставило под угрозу его жизнь?

Днем пенитенциарий вернулся в свою мансарду на улице деи Серпенти. Нужно было собраться с мыслями. Жуткая головная боль сжала виски. Он прилег на раскладушку. Затылок, куда пришелся удар, тоже болел; под ложечкой сосало из-за наркотика, который он принял перед вечеринкой. Время от времени слегка подташнивало.

Стены мансарды, похожей на келью, были совершенно голые, за исключением одной фотограммы, прибитой маленьким гвоздиком: кадр из камеры видеонаблюдения, человек, предположительно убивший монахиню в Ватиканских садах. Человек с серой сумкой через плечо, которого Маркус безуспешно искал целый год.

Hic est diabolus.

Маркус прикрепил эту фотограмму, чтобы не забывать. Но сейчас он закрыл глаза. И стал думать о Сандре.

Хотелось бы снова с ней поговорить. Интересно, был ли он когда-нибудь с женщиной? Маркус не помнил. Клементе говорил, что он принес обет очень давно, еще юношей, в Аргентине. Интересно, что ты чувствуешь, когда тебя кто-то любит, желает?

С этими мыслями Маркус заснул. Потом тяжелый сон заставил его ворочаться на раскладушке. Сон был все время один и тот же, бесконечно повторяющийся: он заканчивался и начинался снова. Тень незнакомца с фотоаппаратом удалялась по саду виллы на Аппиевой дороге. Всякий раз, как Маркус настигал ее и уже собирался взглянуть незнакомцу в лицо, кто-то сзади наносил ему удар по затылку. Этой ночью смерть сделала ему предупреждение. На ней в эту ночь были синие башмаки.

Проснулся он уже в темноте.

Приподнялся, взглянул на часы. Двенадцатый час. Одно хорошо: головная боль отступила.

Он по-быстрому принял душ в крохотной ванной комнате. Нужно было бы что-нибудь съесть, но он не чувствовал голода. Надел чистую одежду темного цвета: только такая и лежала грудой в открытом чемодане, который стоял прямо на полу.

Он должен был кое-кого навестить.

Под кирпичом у стены находился тайник, где хранились деньги, которые ему передавал Клементе. Маркус расходовал их, выполняя задания, а на себя тратил мало. Да ему и нужно было немного.

Он отсчитал десять тысяч евро.

Через полчаса он стоял у двери дома Космо Бардити. Позвонил в колокольчик, подождал. Заметил у глазка какую-то тень. Но никто не спросил, кто там. Маркус, однако, знал, что за дверью стоит подруга Бардити и вполне оправданно опасается такого позднего гостя.

– Я – друг Космо, – соврал Маркус: на самом деле они никогда не были друзьями. – Тот, кто спас ему жизнь три года назад.

Выложив эту информацию, он надеялся, что женщина перестанет бояться, ведь только он сам и Космо были в курсе того, что тогда произошло. Если только Бардити поделился с подругой этой своей тайной.

Несколько секунд она, видимо, колебалась, потом дверь открылась, и на пороге возникла молодая девушка. Длинные волосы струились по плечам, светлые глаза покраснели от слез.

– Он рассказывал о вас, – сразу выпалила девушка. В руке она сжимала скомканный платочек. – Космо умер.

– Знаю, – кивнул Маркус. – Поэтому я здесь.

В доме было темно, они устроились на кухне. Женщина попросила говорить потише, чтобы не разбудить малышку. Они присели к столу, за которым маленькая семья завтракала, обедала и ужинала: от низко свисавшей лампы исходил мягкий, уютный свет.

Женщина предложила сварить кофе. Маркус отказался.

– Я все равно сварю, – настояла она на своем. – Можете не пить, если не хотите, но я просто не могу сидеть сложа руки.

– Космо не покончил с собой, – сказал пенитенциарий, когда она отвернулась, и заметил, как женщина напряглась. – Его убили за то, что он мне помогал.

Какое-то время женщина молчала, потом внезапно заговорила:

– Кто? За что? Он никогда никому не причинил зла, я точно знаю.

Казалось, она вот-вот расплачется. Но Маркус надеялся, что обойдется без этого.

– Я не могу вам больше ничего сказать. Это ради безопасности – вашей и вашей дочки. Вы должны мне верить: чем меньше вы знаете об этой истории, тем лучше для вас.

Был момент, когда пенитенциарий хотел, чтобы она как-то отреагировала, набросилась на него, выставила вон. Но ничего подобного.

– Он был чем-то озабочен, – признала она еле слышно. – Вчера пришел домой и велел собирать чемоданы. Когда я спросила зачем, перевел разговор на другую тему. – Пока кофе бурлил на газовой плите, она повернулась к Маркусу. – Если вы укоряете себя, считая, что виновны в его смерти, – не стоит. Космо прожил еще три года благодаря вам. Три года, чтобы измениться, влюбиться в меня, заиметь дочку. Думаю, любой на его месте выбрал бы такую судьбу.

Для пенитенциария это было слабым утешением.

– Может быть, он умер напрасно, поэтому я здесь… Он ничего не оставил для меня? Послание, номер, что-нибудь…

Женщина покачала головой:

– Вчера он вернулся очень поздно. Сказал насчет чемоданов, но не сообщил, куда мы поедем. Мы должны были отправиться сегодня утром. Думаю, он собирался за границу, так, во всяком случае, я поняла. Дома он пробыл всего один час. Уложил дочку в постель, подарил ей книжку сказок. Наверное, в глубине души догадывался, что, может быть, больше не увидит ее, поэтому и купил книжку.

Слушая этот рассказ, Маркус испытывал странное чувство бессильной ярости. Лучше сменить тему.

– У Космо был мобильник?

– Да, но полицейские не нашли его в офисе. И в машине тоже.

Маркус взял это на заметку. Исчезновение мобильника лишний раз указывало на убийство.

Бардити наверняка звонил кому-то, кто передал ему информацию. Кому?

– Вы спасли Космо, Космо спас меня, – проговорила женщина. – Думаю, есть что-то такое на свете: если сделаешь доброе дело, оно потом повторится.

Маркус хотел бы подтвердить – да, это правда; но подумал, что только зло обладает такой способностью. Разносится, словно эхо. И впрямь, Космо Бардити без всякой вины расплатился за дурные дела, совершенные в прошлом.

– Вам все равно нужно уехать, – сказал пенитенциарий. – Здесь небезопасно.

– Но я не знаю, куда мне ехать, и у меня нет денег! Космо все вкладывал в клуб, а дела шли не очень-то хорошо.

Маркус положил на стол десять тысяч евро, которые принес с собой:

– Этого вам должно хватить на какое-то время.

Женщина уставилась на кучу банкнот. Потом тихо заплакала. Маркус хотел бы подняться, подойти, обнять ее, но он не знал, как совершаются такие движения. Он все время видел, как люди обмениваются знаками любви и сочувствия, но сам был на это неспособен.

Кофеварка на плите исходила паром, кофе переливался через край. Но женщина не спешила снять ее с огня. Маркус встал, выключил газ.

– Теперь я лучше пойду, – сказал он.

Женщина закивала, не переставая рыдать. Пенитенциарий направился к выходу. Двигаясь по коридору, заметил чуть приотворенную дверь, откуда просачивался слабый голубоватый свет. Маркус подошел к порогу.

Лампа в форме звезды мягко светила в сумраке. Белокурая девочка мирно спала в своей постельке. Она лежала на боку, во рту – соска, ручки сложены. Она во сне сбросила с себя одеяло. Маркус подошел и неожиданно для себя поправил его.

Потом стоял и смотрел на девочку, задаваясь вопросом, не это ли награда за то, что он спас Космо Бардити три года назад. И нет ли в конечном счете и его заслуги в том, что на свет появилась новая жизнь?..

Зло – правило, добро – исключение, напомнил он себе.

Так что – нет, он тут вовсе ни при чем. Лучше поскорей уйти из этого дома, он тут явно лишний.

Маркус уже сделал шаг к двери, когда взгляд его упал на обложку книжки, стоявшей на полочке. То была сказка, которую Космо Бардити подарил дочке прошлым вечером. Заглавие поразило Маркуса в самое сердце.

«Невероятная история стеклянного мальчика».

Свой третий урок Клементе преподал жарким летним днем.

Они договорились встретиться на площади Барберини, оттуда прошли по одноименной улице, потом углубились в переулки, которые вели к фонтану Треви.

Там им пришлось пробиваться сквозь толпу туристов, скопившихся у фонтана: те фотографировались и бросали монетки, в надежде, что, совершив этот ритуал, еще вернутся в Рим на протяжении своей жизни.

Пока туристы созерцали Вечный Город, восхищенные его красотой, Маркус наблюдал за ними, сознавая, что сам он чужд человеческому роду. Его судьба сходна с судьбою теней, мелькающих по стенам, словно убегающих от солнечных лучей.

Клементе в тот день, вопреки обыкновению, казался вполне умиротворенным. Подготовка шла хорошо, и он был уверен, что очень скоро Маркус будет готов выполнить задание.

Их прогулка завершилась перед барочной церковью Сан-Марчелло аль Корсо, которая своим вогнутым фасадом, казалось, принимала прихожан в объятия.

– В этой церкви заключен великий урок, – провозгласил Клементе.

При входе их внезапно обволокло свежестью. Словно дыханием мрамора. Внутри церковь не очень большая: один центральный неф, от которого отходит по пять капелл с каждой стороны.

Клементе направился к центральному алтарю, над которым возвышалось великолепное распятие темного дерева сиенской школы четырнадцатого века.

– Взгляни на этого Христа, – сказал он Маркусу. – Он прекрасен, правда?

Маркус кивнул. Но не понял, имеет ли Клементе в виду произведение искусства или, будучи священником, духовную красоту символа.

– Жители Рима считают, что распятие чудотворно. Ты должен знать, что эта церковь, в ее теперешнем виде, была перестроена после пожара 23 мая 1519 года. Старое здание сгорело дотла. Огонь не тронул только Христа, которого ты видишь над алтарем.

Пораженный историей, Маркус взглянул на скульптуру другими глазами.

– И это еще не все, – продолжал Клементе. – В 1522 году на Рим обрушилась чума, кося людей сотнями. Люди вспомнили о чудотворном распятии и решили устроить процессию по улицам города, несмотря на противодействие властей, которые боялись, что скопление народа будет способствовать распространению эпидемии. – Тут друг выдержал паузу. – Процессия длилась шестнадцать дней, и чума покинула Рим.

Перед лицом столь неожиданного откровения Маркус застыл, безмолвный, завороженный мистической силой, заключенной в куске дерева.

– Но – внимание, – тут же предостерег его Клементе. – С этим творением связана и другая история… Вглядись хорошенько в лик Христа, терпящего крестную муку.

Выражение страдания на этом лике было передано невероятно живо. Казалось, дерево кричит от боли. Глаза, рот, морщины – все говорило о мучительной смерти.

Клементе посуровел.

– Скульптор, который изваял распятие, остался безымянным. Но говорят, будто он был проникнут такой верой, что пожелал создать для христиан творение, способное растрогать сердца и в то же время произвести впечатление полного жизнеподобия. Поэтому он стал убийцей. Выбрал моделью бедного угольщика и медленно убивал его, чтобы уловить выражение смертельной муки.

– Зачем ты рассказал мне обе истории? – спросил Маркус, уже угадывая ответ.

– Затем, что народ веками с упоением рассказывал и ту и другую. Атеисты, понятно, предпочитали более мрачную. Верующим нравилась первая… но и второй они не отвергали, ибо человек по природе своей тянется к тайне зла. Но речь вот о чем: ты в которую веришь?

Маркус немного подумал.

– Нет, настоящий вопрос вот какой: может ли что-то доброе родиться из чего-то злого?

Клементе, казалось, был удовлетворен ответом.

– Добро и зло – категории, не поддающиеся определению. Зачастую приходится устанавливать, где одно, а где другое. И судить об этом – нам.

– Судить нам, – повторил Маркус, усваивая урок.

– Когда ты увидишь сцену преступления, где, может быть, пролилась невинная кровь, тебе не следует останавливаться на «кто» и «почему». Нет, ты должен вообразить совершившего преступление в прошлом, которое и привело его сюда; представить себе тех, кто любит его или любил. Ты должен представить себе, как он смеется, как плачет; каков он в счастье и в горе. Малышом, на руках у матери. Взрослым, когда он идет в магазин или садится в автобус, спит или ест. И когда любит. Потому что любой человек, даже самый ужасный, умеет любить.

Маркус усвоил урок.

«Чтобы поймать злодея, нужно понять, каков он в любви».

7

Комиссар Моро ехал по объездной дороге на автомобиле без номеров.

На таких машинах без отличительных знаков полицейские осуществляли слежку или сидели в засаде, не боясь, что их вычислят. Большей частью использовались машины, которые прежде были связаны с совершением преступлений, а потому конфискованы. И поступили в распоряжение полиции.

К примеру, автомобиль, который вел Моро, раньше принадлежал наркоторговцу. На первый взгляд лимузин как лимузин, но на самом деле машина была снабжена мощным мотором, а в багажнике имелось двойное дно, где таможенники и обнаружили пятьдесят килограммов чистейшего кокаина.

Моро вспомнил про это двойное дно и решил: если уж нужно что-то вывезти так, чтобы это не бросалось в глаза, такой автомобиль идеально подходит.

Из здания полицейского управления на улице Сан-Витале он вышел через служебный вход, чтобы не нарваться на журналистов. Те охотились за ним, желая получить заявление для печати и одновременно ставя ему в вину гибель двоих полицейских. По обыкновению, комиссар не придавал газетной шумихе особого значения, на протяжении своей блестящей карьеры он не раз оказывался в центре внимания прессы и становился предметом дискуссий. Такова цена известности, пусть самолюбие и страдает по мелочам. Но сейчас – другое дело. Если журналисты пронюхают, что именно он пытается утаить с такими предосторожностями, придется заплатить высокую цену.

Утро в Риме озарялось бледным мерцающим солнцем, которое совершенно не грело. Движение было плотным, машины еле ползли. «Есть вещи, которые опасно разглашать, – думал Моро, разглядывая лица людей в соседних автомобилях, оказавшихся в пробке. – Есть вещи, о которых лучше совсем не знать». Эти люди все равно ничего не поняли бы. Лучше оставить все как есть, пусть живут мирно и не портят себе кровь историями, в которых даже он сам не в состоянии разобраться.

Комиссар почти час добирался до места: огромного бетонного дома, окруженного точно такими же зданиями, построенными во времена, когда иные районы города служили ареной борьбы между строительными компаниями, которые спекулировали на земельных участках.

Он припарковался на обочине. Один из его людей в штатском, ждавший у входа в жилой комплекс, вышел навстречу, и Моро отдал ему ключи.

– Все уже наверху, – объявил агент.

– Хорошо, – кинул комиссар, направляясь к двери.

Он зашел в тесную кабинку лифта и нажал на кнопку одиннадцатого этажа. Доехав до площадки, нашел нужную дверь, позвонил. Ему открыл эксперт-криминалист в белом комбинезоне.

– Как успехи? – спросил Моро.

– Мы почти закончили.

Комиссар вошел. Воздух был спертый, явственно ощущался запах химических реактивов, которые использовала бригада криминалистов, но под всем этим, как некая незыблемая основа, стелился въевшийся застарелый табачный дух: его ни с чем нельзя было спутать.

Квартира была небольшая, темная. В узкий коридор выходили четыре комнаты. У входной двери стояла тумба с зеркалом, в углу – вешалка с горой верхней одежды.

Моро пошел по коридору, заглядывая в комнаты. В первой был кабинет. Книжный шкаф с томами по анатомии и медицине, но также и письменный стол, застеленный газетами, на котором красовалась модель трехмачтового корабля, почти готовая, и рядом – клей, кисточки и лампа на гибком штыре.

Модели самолетов, кораблей и поездов громоздились на полках или валялись где попало, даже на полу. Моро узнал «Хэвиленд DH95 Фламинго», самолет времен Второй мировой войны, с опознавательными знаками Королевских военно-воздушных сил Великобритании, финикийскую бирему и один из первых электропоездов.

Все модели покрывал густой слой пыли, вся комната казалась каким-то кладбищем обломков. Возможно, так оно и было: окончив труд, создатель терял интерес к созданию. Их некому было показывать, подумал Моро, разглядывая пепельницу, полную окурков. Время и одиночество сплотились, ополчились дружно, и сигареты – тому доказательство.

Криминалисты поработали над заброшенными останками моделей, просветили их ультрафиолетом, засняли в разных ракурсах. Глобальная катастрофа в миниатюре.

На кухне два эксперта опустошали холодильник – такие выпускали более тридцати лет назад – и составляли опись содержимого. И здесь тоже царил беспорядок, который, кажется, копился годами, откладывался слой за слоем.

Третья дверь вела в ванную. Белая плитка, пожелтевшая ванна, рядом с унитазом кипа журналов и несколько рулонов туалетной бумаги. Над умывальником полочка, на ней баллончик с пеной для бритья и пластмассовая бритва, больше ничего.

Сам Моро после первого неудачного брака жил холостяком. И все-таки не понимал, как можно довести себя до такого.

– Астольфи был одинок, его дом – настоящая помойка.

Это сказал комиссар Креспи. Он занимался обыском.

Комиссар обернулся:

– Вы разобрались с Вегой?

– Так точно. Когда она спросила, я сказал, что мы не нашли в доме ничего интересного. Я внушил ей, будто Астольфи что-то стукнуло в голову и он похитил улику с места преступления в припадке безумия, без какой-либо цели.

– Хорошо, – похвалил Моро, хотя и не был полностью уверен, что Сандра Вега поверит словам комиссара, не задавая вопросов. Она отнюдь не глупа, ее это не удовлетворит. Но, может быть, такая версия утихомирит ее на какое-то время. – Что говорят об Астольфи соседи по дому?

– Некоторые даже и не знали, что он умер.

Как раз этим утром и состоялись похороны, но никто туда не пришел. Печально, подумал Моро. До кончины судмедэксперта никому нет дела. Человек создал вокруг себя пустоту. Сам, по своей воле, установил дистанцию и все эти годы ее поддерживал, выказывая ко всему и ко всем полное безразличие. Единственные человеческие существа, с которыми он общался, – мертвые тела на секционном столе. И, судя по его жилищу, Астольфи занял место в их безмолвном ряду гораздо раньше, чем покончил с собой.

– Он составил завещание? Кто унаследует его имущество?

– Никаких распоряжений нет, да и родственников тоже, – махнул рукой Креспи. – Можете вы представить себе такое одиночество?

Нет, у Моро это не получалось. Но он имел случай убедиться, что такие люди существуют. Ему не раз доводилось вторгаться в дома, где жили люди, обладавшие даром всюду и везде быть невидимыми. Их замечали только после смерти, когда соседи чуяли смрад. Исчезнет запах, и от них ничего не останется, даже имени, как будто они никогда не существовали.

Но от Астольфи что-то осталось. Нечто такое, из-за чего о нем нельзя забыть.

– Хотите посмотреть остальное? – спросил Креспи.

Есть вещи, которые опасно разглашать, напомнил себе Моро. Есть вещи, о которых лучше совсем не знать. Но он входил в число людей, которым не дано устраниться.

– Ладно, поглядим.

Комната была последней по коридору. Там и обнаружили эту вещь.

Узкая кровать, где спал Астольфи. Рядом – тумбочка с мраморной крышкой, на ней – старый механический будильник, который надо заводить; настольная лампа, стакан с водой и непременная пепельница. У стены – шкаф из темного дерева, на вид тяжеленный. Кресло с вытертой бархатной обивкой, вешалка. Люстра с тремя рожками, жалюзи на окне спущены.

Самая обычная спальня.

– Я приехал на автомобиле без номеров и с багажником, в котором двойное дно, – объявил Моро. – Хочу, чтобы улики были доставлены в квестуру незаметно. Теперь рассказывайте…

– Мы тщательно обыскали всю мебель, – излагал Креспи. – Этот псих ничего не выбрасывал. Мы проследили все его бессмысленное существование. Он копил вещи, но не имел воспоминаний. Больше всего меня поразило то, что мы не нашли ни его детских фотографий, ни фотографий родителей. Ни письма от друга, ни даже открытки.

Копил вещи, но не имел воспоминаний, повторил Моро, оглядываясь. Можно ли так жить, не имея цели? Но вероятно, Астольфи хотел, чтобы мы в это поверили.

Люди порой таят в себе самые черные тайны.

– Мы уже переворошили почти всю комнату и собирались на выход, как вдруг…

– Что именно произошло?

Креспи повернулся к стене, в которой была прорезана дверь.

– Здесь три выключателя, – показал он. – Один – для люстры, второй – для лампы на прикроватной тумбочке. А третий? – Комиссар выдержал паузу. – В старых домах бывает, что какой-то выключатель больше не используется. Торчит себе годами на стенке, и никто даже не помнит, для чего он изначально предназначался.

Но только не в данном случае. Моро протянул руку, погасил люстру и ночник. Спальня погрузилась в темноту. И тут комиссар нажал на третью клавишу.

Слабый луч света просочился в комнату. Он исходил от плинтуса вдоль одной из стен. Длинная, тонкая светящаяся линия шла из угла в угол.

– Стена из гипсокартона, – сообщил комиссар. – Там, с другой стороны, зазор, выгородка.

Моро глубоко вздохнул, не зная, чего ожидать.

– Вход справа. – Креспи указал рукою вниз, где виднелось что-то вроде дверцы шириной где-то в полметра и высотой не более сорока сантиметров. Потом подошел и надавил ладонью на панель. Замок щелкнул, дверца отворилась.

Моро лег на пол, пытаясь заглянуть внутрь.

– Погодите, – остановил его комиссар. – Нужно, чтобы вы хорошо поняли, с чем мы имеем дело…

Тут он снова нажал на клавишу, выключая свет за стеной. Потом дал Моро фонарик.

– Когда будете готовы, скажите, – напутствовал его Креспи.

Моро повернулся к темному проходу. Лег на живот и по-пластунски пролез в отверстие.

Очутившись по другую сторону стены, он почувствовал себя совершенно отрезанным от мира.

– Все в порядке? – Голос Креспи звучал приглушенно, словно издалека, хотя их разделяла перегородка в несколько сантиметров.

– Да, – отозвался Моро, поднимаясь на ноги. Потом включил фонарик, который сжимал в руке.

Направил луч направо, потом налево. Именно там, по другую сторону этой узкой кишки, что-то стояло.

Деревянный столик. На нем – какая-то конструкция, стилизованное изображение. Легкая, сквозная, как паутина или птичья клетка. Высотой сантиметров тридцать, сделана из веточек, наложенных одна на другую, переплетенных.

Моро осторожно приблизился, стараясь понять смысл композиции. Форма ни о чем не говорила, казалось, будто веточки сцеплены случайно. Отличная работа создателя моделей, сказал он себе, вспомнив клей и кисточки в кабинете. Но, подойдя совсем близко, понял, что ошибался.

То были не ветки, а кости. Маленькие, почерневшие косточки. Но принадлежали они не человеку, скорее животным.

Как такое возможно, спросил себя комиссар. Каким должен быть ум, измысливший все это?

Он заметил электрический провод, свисавший с потолка, и лампочку как раз позади зловещей скульптуры.

– Я готов, – крикнул Моро.

Он погасил фонарь, и тотчас же Креспи с другой стороны нажал на выключатель. Лампочка загорелась, испуская желтоватый свет.

Но Моро не понимал. Что тут такого странного?

– Теперь повернитесь, – предложил комиссар.

Моро повиновался. Взглянул и вздрогнул всем телом. Это содрогание он не забудет, пока жив.

На противоположной стене его тень наложилась на ту, которую отбрасывала конструкция из костей, подсвеченная лампочкой.

Косточки не были сцеплены случайно. Тому доказательство – образ, возникший на стене.

Высокая антропоморфная фигура.Тело человека и голова волка.

Незрячий волк с пустыми глазницами. Но сильнее всего пугали расставленные руки. Именно от этого Моро содрогнулся.

Тень чудовища охватывала его собственную тень.

8

Подъезжая к станции метро «Площадь Республики», Сандра заметила его, сидящего на скамейке. Пассажир как пассажир, ничего особенного, но было понятно, что дожидается он именно ее.

Сандра вышла из вагона и увидела, как пенитенциарий уходит, явно приглашая следовать за ним. Она так и сделала. Поднялась по лестнице к выходу, заметила, как он свернул налево. Шел он не торопясь, Сандре было нетрудно соблюдать дистанцию. Наконец она увидела, как пенитенциарий остановился перед металлической дверью с надписью «Посторонним вход воспрещен». Он все же вошел туда. Через короткое время и Сандра переступила порог.

– Ведь я был прав: кто-то в самом деле унес улику с места преступления? – сразу спросил Маркус. Голос его гулко раздавался в пролете служебной лестницы.

– Я не имею права посвящать тебя в детали расследования, – вскинулась Сандра.

– Я не собираюсь тебя принуждать, – ответил он с ангельским выражением на лице.

Сандра набросилась на него:

– Значит, ты знал… Знал, что кто-то что-то утащил, и подозревал одного из нас.

– Да, но я хотел, чтобы ты дошла до этого своим умом. – Он помолчал. – Я читал о том, что судмедэксперт покончил с собой. Может, не совладал с чувством вины, ведь он оставил умирать Диану Дельгаудио…

Какое там чувство вины, хотела было огрызнуться Сандра. Но она была уверена, что пенитенциарий проник и в эту часть истории.

– Прекрати играть со мной, – произнесла она с угрозой.

– То было изделие из соли, правда?

Сандра опешила:

– Как ты… – Но тут же опомнилась: – Астольфи удалось уничтожить улику до того, как мы ее нашли. Я прикоснулась к ней на мгновение, то было что-то вроде куколки.

– Скорее, статуэтки. – Маркус вынул из-за пазухи книгу сказок, которую нашел у дочери Космо Бардити.

– «Невероятная история стеклянного мальчика», – прочла Сандра, потом взглянула на него. – Что это значит?

Маркус не ответил.

Сандра принялась листать книжку. Ее немногочисленные страницы были почти сплошь заполнены картинками. Там рассказывалась история мальчика, непохожего на других, сделанного из стекла. Он был очень хрупким, но каждый раз, когда что-то в нем разбивалось, осколки могли поранить детей из плоти и крови.

– Он должен стать таким, как все, – заверил Маркус, не дожидаясь, пока она дойдет до конца.

– Как?

– Это что-то вроде назидательной притчи, в конце оставлены две чистые страницы; думаю, что способ превращения должен придумать ребенок, читающий книгу.

Сандра заглянула в конец. В самом деле, на двух последних страницах вместо картинок были линеечки, такие как в тетрадках. Кто-то стер написанное, но можно было различить следы карандаша. Сандра закрыла книгу, глянула на обложку:

– Нет ни автора, ни издательства.

Маркус уже отметил эту странность.

– Почему сказка про стеклянного мальчика должна иметь какое-то отношение к соляной куколке?

– Потому что один человек погиб, доставая для меня эту зацепку.

Маркус ни словом не обмолвился ни о магнитофоне в церкви Святого Аполлинария, ни о послании, которое монстр оставил в исповедальне за пять дней до нападения на молодую пару в сосновом лесу под Остией. Он только сказал:

– Я его видел.

– Как… – Сандра не верила своим ушам.

– Я видел убийцу. При нем был фотоаппарат; заметив, что я за ним слежу, он убежал.

– Ты видел его лицо?

– Нет.

– Где это случилось?

– На вилле, у Аппиевой дороги. Там была вечеринка, скорее оргия. Праздник во славу насильственной смерти. Он туда пришел.

Аппиева дорога, тот же район, где убили двоих полицейских во время операции «Щит».

– Почему ты не задержал его?

– Потому что кто-то задержал меня, ударив по затылку. – Человек в синих башмаках, вспомнил Маркус.

Сандра по-прежнему не понимала.

– Судмедэксперт похитил улику, моего информатора убили, на меня напали… Сандра, этого монстра кто-то покрывает.

Сандре стало не по себе: комиссар Креспи уверял, будто Астольфи не имеет никакого отношения к убийству, а действовал в припадке безумия, ведь всю его жизнь просеяли через мелкое сито и не обнаружили ничего. Неужели Креспи соврал?

– У нас есть его ДНК, – вдруг произнесла она, сама не зная зачем. Вернее, прекрасно зная: теперь она доверяла только пенитенциарию.

– Это не поможет вам его поймать, поверь. Речь уже идет не только о нем. Появились другие силы, действующие в тени. Могущественные силы.

Сандра догадалась, что пенитенциарию что-то нужно от нее, иначе он не стал бы ее искать.

– Как-то раз один друг сказал мне: «Чтобы поймать злодея, нужно понять, каков он в любви», – задумчиво произнес Маркус.

– Неужели ты думаешь, что подобная тварь способна любить?

– Сейчас, наверное, нет, но в прошлом – да. Это история о детях. Сандра, если мне удастся найти соляного мальчика, я выясню, кем или чем он стал, когда вырос.

– И чего ты хочешь от меня?

– Космо Бардити, мой информатор, был убит. Эту смерть пытались выдать за самоубийство, что вполне правдоподобно: по словам подруги, он увяз в долгах. Но я знаю, что он не убивал себя. – При мысли о том, что и он повинен в гибели Космо, Маркус почувствовал, как в нем закипает гнев. – Тот, кто убил Бардити, забрал его мобильник. Наверное, Космо звонил многим людям, пока не достал эту книжку сказок.

Сандра поняла, к чему он клонит:

– Для того чтобы получить от телефонной компании распечатку звонков, нужно постановление судьи.

Маркус пристально посмотрел на нее:

– Если ты и в самом деле хочешь мне помочь, другого пути нет.

Сандра оперлась о железные перила; она как будто оказалась между двух стен, которые с обеих сторон на нее надвигались. С одной стороны – то, что она должна делать; с другой – то, что будет правильно сделать. И она не знала, что выбрать.

Пенитенциарий встал перед ней:

– Я смогу остановить его.

Сандра хорошо знала инспектора, которому поручили расследование смерти Бардити. Она была уверена, что, поскольку речь идет о самоубийстве, дело быстро закроют и сдадут в архив.

Она не могла попросить коллегу об одолжении, даже если бы придумала предлог. Фотограф-криминалист – не следователь; что бы она ни наплела, коллега бы все равно не поверил.

Хотя дело и не первостепенной важности, у нее нет доступа к документам. Они – в базе данных квестуры, и пароль выдается только сотруднику, ведущему следствие, и судебной инстанции, возбудившей дело.

В течение утра Сандра много раз выходила из оперативного штаба ЦОС и спускалась этажом ниже, где располагался кабинет коллеги. Останавливалась поболтать с другими полицейскими, но присматривалась к нему.

Дверь в кабинет все время стояла открытой, и Сандра заметила, что инспектор имеет привычку делать записи на листках, разбросанных по столу.

Ей пришла в голову одна идея. Дождавшись, пока коллега уйдет на обед, она вооружилась «рефлексом». Времени было в обрез, кто-нибудь мог ее увидеть. Когда коридоры опустели, Сандра юркнула в кабинет и сфотографировала все, что лежало на столе.

Чуть позже скинула снимки в компьютер и принялась просматривать их, в надежде обнаружить что-нибудь интересное. Имелся шанс, что коллега записал пароль доступа к делу Бардити, чтобы не забыть его.

Сандра нашла код доступа на одном из стикеров. Ввела его в единственный в оперативном штабе ЦОС терминал, соединенный с базой данных квестуры, и получила файл.

Нужно было спешить. Кто-то из коллег мог что-то заподозрить. К счастью, Моро и Креспи отсутствовали уже несколько часов.

Как она и предполагала, документация по делу Космо Бардити оказалась довольно скудной. Сведения о судимостях за распространение наркотиков и за получение дохода от проституции, сделанные в полиции фотографии. Когда Сандра разглядела татуировку в виде свастики на шее Бардити, ей стало противно. Как только пенитенциарий мог ему доверять? – спросила она себя. – И почему Маркус так искренне переживал из-за его смерти? Сандра понимала: может, она относится к парню предвзято; может, Бардити был лучше, чем казался. И все-таки этот человек запечатлел на себе символ ненависти.

Но размышлять на такие темы было некогда. Сандра просмотрела файл и поняла, что обращение к судье по поводу доступа к списку телефонных контактов самоубийцы отсутствует. Она быстренько составила заявку по форме, присвоив ей высшую степень срочности, и послала по адресу. Инспектор, наверное, ничего и не заметит.

Прокуратура послала запрос, и к середине дня телефонная компания выдала распечатку контактов.

Просматривая длинный список звонков, которые сделал Бардити в последний день своей жизни, Сандра сразу отметила, что он старательно собирал информацию. Владельцы этих номеров все имели судимости. Как, интересно, пенитенциарий вычислит нужного человека, если все они подозрительные? Но потом заметила, что один номер из списка повторяется раз пять, если не больше. Сандра выписала и номер, и имя абонента.

Через полчаса, согласно полученным указаниям, распечатка телефонных звонков вместе со свидетельством о судимости человека, которому чаще всего звонил Космо Бардити, оказались в церкви Санти-Апостоли, в ящике для пожертвований.

9

Сандра Вега сдержала слово. Даже более того. Доставила ему имя.

Но выйти на Николу Гави никак не удавалось.

Мобильник был отключен, а когда Маркус нанес визит к нему домой, сложилось впечатление, что там никого не было по меньшей мере несколько дней.

Николе Гави исполнилось тридцать два года, но, судя по полицейскому досье, большую часть времени он провел в исправительной колонии и в тюрьме. Совесть его отягощали многие преступления – сбыт наркотиков, кража, вооруженное ограбление, нападение.

В последнее время, чтобы обеспечить себя и свою зависимость от крэка, он торговал собой.

Маркус разузнал насчет мест, где он мог подцепить клиентов, – заведений только для мужчин, притонов для мужской проституции. И стал искать его, задавая вопросы и предлагая деньги. В последний раз его видели двое суток назад.

Пенитенциарий сделал вывод. Никола либо мертв, либо скрывается, потому что боится.

Он решил опереться на вторую гипотезу еще и потому, что существовал способ проверить ее. Если парень в самом деле целых два дня не показывался в тех местах, где обычно болтался, это означало, что он дошел до предела и скоро выйдет на поиски дозы.

Крэк – вот решение проблемы. Ломка заставит его покинуть укрытие, пойти на риск.

Маркус не думал, что у Николы были накопления, – он насмотрелся на наркоманов и знал, что на кайф они тратят все, до последнего цента. Два дня Гави не работал, значит, будет искать клиента, который оплатил бы дозу. Пенитенциарий мог бы снова поискать его в местах, где процветала проституция. Но в одно-единственное, определенное место этот тип в конечном итоге обязательно придет.

Квартал Пиньето был вотчиной продавцов крэка. С наступлением темноты Маркус отправился туда в надежде увидеть Николу Гави.

Около половины восьмого, когда к вечеру уже заметно похолодало, пенитенциарий стоял в нескольких метрах от угла, где продавец толкал свой товар. Обмен происходил мгновенно, из рук в руки. Наркоманы знали, что нельзя вставать в очередь, чтобы не бросаться в глаза, поэтому околачивались чуть поодаль. Распознать их было легко: все они двигались судорожно и глаз не сводили с вожделенного объекта. Потом один за другим срывались с орбиты, подходили к толкачу, хватали дозу и удалялись.

Вот, отметил Маркус, явился какой-то тип плотного телосложения, в черной фуфайке. На голову натянут капюшон, руки в карманах. Пенитенциарию это показалось подозрительным: уж слишком легко по такой погоде парень был одет. Так, будто был вынужден в спешке покинуть дом и теперь не может туда вернуться.

Парень вручил толкачу деньги, забрал товар и быстро отошел прочь. Перед тем оглянулся, и Маркус разглядел лицо под капюшоном.

Никола.

Маркус последовал за ним, уверенный, что идти долго не придется. В самом деле, Гави зашел в общественный туалет, скорее принять дозу.

Маркус пошел следом, и прямо с порога ему ударила в нос ужасная вонь клоаки. Местечко то еще – но Никола Гави слишком долго терпел. Действительно, он закрылся в кабинке. Пенитенциарий ждал. Чуть позже из-за перегородки поплыли клубы сизого дыма. Через несколько минут парень вышел. Вымыл руки над единственной раковиной.

Маркус стоял в углу, за его спиной. Уверенный, что Гави его не видит, пристально разглядывал парня. Да, ошибки нет, это он: мускулы культуриста, бритая голова под сдвинутым капюшоном и крепкая шея внушали страх.

– Никола.

Тот резко повернулся, широко открыв глаза.

– Я просто хочу с тобой поговорить, – успокоил его Маркус, поднимая руки.

Увидев незнакомое лицо, Никола сделал внезапный бросок. Всей своей массой налетел на Маркуса, словно игрок в регби, рвущийся к воротам. У пенитенциария перехватило дыхание, он опрокинулся на спину, сильно ударившись об изгаженный пол, но все-таки исхитрился схватить культуриста за щиколотку и резко дернуть.

Никола повалился с глухим стуком, но, несмотря на габариты, ловко вскочил и пнул Маркуса под ребра. Удар был жестокий, перед глазами у пенитенциария все поплыло. Он хотел было что-то сказать, унять ярость нападавшего, но тот наступил ему на голову, потом поднял ногу, намереваясь обрушиться всем весом и окончательно раздавить лежащему череп. У Маркуса достало силы обеими руками вцепиться Николе в колено и снова отбросить его. На этот раз Никола рухнул на дверь одной из кабинок, проломив ее.

Пенитенциарий попробовал подняться. Он знал, что времени мало. Он слышал, как Гави стонет, но понимал, что парень скоро придет в себя и снова набросится на него. Маркус оперся об изгвазданный пол и встал на ноги. Стены сортира вращались перед глазами, колени подгибались. Обретя наконец равновесие, он увидел, что Никола сидит на унитазе, сжимая обеими руками огромную голову. Лоб был разбит и кровоточил.

Чистое везение, что Маркусу удалось вывести его из игры. Иначе Гави, без сомнения, убил бы его. Маркус подошел к оглушенному великану и в отместку тоже пнул под ребра.

– Ой! – вскрикнул тот тоненьким детским голоском.

Пенитенциарий нагнулся над ним:

– Когда тебе объявляют, что просто хотят с тобой поговорить, ты сначала слушаешь, а уж потом в случае чего дерешься. Понятно?

Парень кивнул. Маркус порылся в кармане и бросил ему пару банкнот по пятьдесят евро.

– Получишь еще, если поможешь мне.

Никола снова кивнул, на глазах у него показались слезы.

– Космо Бардити, – проговорил пенитенциарий. – Он приходил к тебе, правда?

– Этот говнюк меня подставил.

Подозрения Маркуса оправдались: Гави боялся расправы и поэтому залег на дно.

– Он мертв, – сказал пенитенциарий и прочел смятение и страх на лице Николы.

Чуть погодя Никола снова стоял у раковины, прижимая к ране на лбу комок туалетной бумаги.

– Я прослышал, будто кто-то наводит справки об извращенце, который любит играть ножиком и фотографировать. Я сразу понял по описанию, что речь идет о монстре, убивающем парочки. Тогда решил найти того типа, который задает вопросы, и срубить с него немного бабла.

Космо Бардити был неосторожен. Ходил и задавал вопросы. Стало быть, кроме Николы, кто-то еще услышал их и насторожился. Кто-то опасный.

– Ты ничего не знал, верно?

– Но я мог придумать, будто наткнулся на клиента, похожего на того психа-убийцу. Мне попадалось немало странных типов, поверь.

– Но Бардити не купился.

– Ублюдок меня побил.

В это верилось слабо, учитывая массу тела и напор, какой Гави недавно продемонстрировал Маркусу.

– И на этом все кончилось?

– Нет. – Еще бы: иначе бы Никола не боялся так. – В какой-то момент он упомянул о соляном мальчике. Тогда я вспомнил, что дома у меня лежит старая книжка. Я ему о ней рассказал, и мы начали переговоры.

Вот почему Космо звонил Гави несколько раз перед тем, как его убили.

– Он заплатил, я вручил ему товар, все честь по чести, – похвалялся Никола. – Потом неожиданно повернулся спиной и задрал фуфайку: большой кусок пластыря был прилеплен на уровне правой почки. – Сразу после сделки кто-то пытался ударить меня ножом. Я уцелел только потому, что оказался крупнее и вывернул ему руку. Потом сбежал.

В очередной раз кто-то пытался похоронить эту историю. Любой ценой.

Но Маркус должен был задать самый важный вопрос:

– Почему Космо купил книгу? Что заставило его думать, что она имеет какое-то отношение к соляному мальчику?

Никола улыбнулся:

– Я убедил его. – Лицо Гави болезненно исказилось, но то была старая боль, никак не связанная с разбитым лбом. – Тут ничего не поделаешь: как ни старайся убежать, но твое детство преследует тебя.

Пенитенциарий понял, что все это лично затрагивает Николу.

– Ты когда-нибудь убивал кого-то, кого любишь? – Гави улыбнулся, тряхнул головой. – Я был привязан к ублюдку, но он сразу понял, что я не такой, как другие дети. И лупцевал, стараясь выбить из меня что-то, чего я сам тогда до конца не понимал. – Никола шмыгнул носом. – Так в один прекрасный день я обнаружил, где он прячет пистолет, и застрелил его, пока он спал. Спокойной ночи, папочка.

Маркус почувствовал глубокую жалость.

– Но об этом преступлении – ни слова в твоем досье.

Никола коротко рассмеялся:

– Девятилетнего не сажают в тюрьму, даже не судят. Препоручают социальным службам и отправляют в такое место, где взрослые пытаются понять, зачем ты это сделал и сделаешь ли снова. По-настоящему никто не стремится тебя спасти. Тебе делают промывание мозгов, пичкают медикаментами и успокаивают свою совесть, уверяя, что все это – для твоего блага.

– Как называлось то место? – спросил Маркус, почуяв какую-то связь с тем, что он ищет.

– Институт Кроппа, – тут же выпалил Никола и помрачнел. – Когда я застрелил отца, кто-то вызвал полицию. Меня заперли в одной комнате с психологом, но мы почти все время молчали. Потом за мной пришли, глубокой ночью. Когда я спросил, куда мы едем, агенты ответили, что это секрет. Заявили с улыбочками, что мне оттуда никогда не удрать. Но я и не собирался, поскольку не знал, куда мне еще податься.

Маркус заметил, как тень пробежала по его лицу: вместе со словами оживали воспоминания. Никола продолжал.

– За все годы, какие я провел там, в институте, я так и не узнал, где точно он находится. По моему разумению, место это могло располагаться где угодно, хоть на Луне. – Он помолчал. – Выйдя оттуда, я всегда себя спрашивал, происходило ли все это в действительности или только в моем воображении.

Последняя фраза Маркуса заинтриговала.

– Ты не поверишь, – горько рассмеялся Гави, потом продолжил серьезным тоном: – Мы как будто бы жили в сказке… Только выйти из нее не могли.

– Расскажи мне ее.

– Тот доктор, профессор Кропп, психиатр, выдумал эту штуку насчет «терапевтического вымысла», так он это называл. Каждому назначался персонаж и сказка, в зависимости от психической патологии. Я был стеклянным мальчиком, хрупким и опасным. Был мальчик пороховой, соломенный, воздушный…

– И соляной? – вставил Маркус.

– По сказке, он был умнее других детей, но именно поэтому все его избегали. Он делал еду несъедобной, при его приближении высыхали растения, увядали цветы. Он как будто разрушал все, к чему прикасался.

Неугомонный ум, рассудил Маркус.

– Какая у него была патология?

– Скверная, – отвечал Гави. – Расстройство сексуальной сферы, скрытая агрессия, заметная склонность ко лжи. Но все это сочеталось с высочайшим коэффициентом умственного развития.

Маркус подумал, что такое описание вполне подходит монстру. Неужели Никола и правда в детстве был с ним знаком? Может, так оно и есть, раз кто-то ударом ножа пытался заставить его замолчать.

– Кто был соляной мальчик?

– Я хорошо его помню: он был любимчиком Кроппа, – заявил Никола, и надежда Маркуса окрепла. – Карие глаза, каштановые волосы, довольно обычная внешность. Ему было лет одиннадцать, но он уже какое-то время находился в институте, когда туда привезли меня. Робкий, замкнутый, всегда наособицу. Хрупкий, слабенький, идеальная жертва для тех, кто постарше, – но его не трогали. Боялись. – Никола уточнил: – Мы все боялись его. Не могу объяснить почему, но – боялись.

– Как его звали?

Никола покачал головой:

– Мне очень жаль, приятель: никто из нас не знал настоящих имен товарищей, это входило в терапию. Прежде чем поместить в группу, тебя долго держали в одиночестве. Кропп и его сотрудники убеждали забыть, кем ты был раньше, и вытеснить из памяти преступление, которое ты совершил. Думаю, они ставили перед собой цель перестроить личность ребенка, начиная с нуля. Я вспомнил, как меня зовут и что я сотворил с отцом, только в шестнадцать лет, в тот день, когда было решено, что я могу вернуться в реальный мир, и судья огласил перед всеми мое настоящее имя.

Маркус подумал, что этих сведений достаточно. Но нужно было выяснить кое-что еще.

– От кого ты скрываешься, Никола?

Тот открыл кран, сполоснул руки.

– Как я тебе говорил, мы все боялись соляного мальчика – а детки там у нас подобрались крутые, натворившие ужасных дел не моргнув глазом. Я не удивлюсь, если этот мальчик, на вид такой хрупкий и беззащитный, сейчас, в эту самую минуту, причиняет кому-то зло. – Он уставился на отражение Маркуса в зеркале. – Может, тебе тоже следует его бояться. Но ножом меня ударил не он.

– Так ты видел в лицо того, кто тебя ударил?

– Он напал сзади. Но у него были руки старика, это точно. Еще я заметил на нем ужасные синие башмаки.

10

Квартира Астольфи была обозначена как «пункт 23».

Число 23 представляет собой арифметическую прогрессию. Как раз это Моро и объяснял на тайном собрании, которое состоялось поздним вечером в кабинете комиссара.

В нем принимали участие немногие избранные лица. Кроме хозяина кабинета, вокруг стола сидели представитель министерства внутренних дел, глава комиссариата общественной безопасности, представитель прокуратуры и комиссар Креспи.

– Двадцать три дела, – уточнил комиссар. – Первое относится к 1987 году. Трехлетний мальчик падает с балкона пятого этажа высотного дома. Полагают, что это несчастный случай. Через несколько месяцев с девочкой чуть помладше, живущей в том же квартале, случается то же самое. Оба раза отмечается странная вещь: на правой ноге обоих погибших не хватает башмачка. Куда они подевались? Соскочить во время падения они не могли, и родители уверяют, что в доме их тоже нет. Случайность? Задерживают девушку, которая работала няней в обеих семьях. Среди ее вещей обнаруживают оба башмачка, а в ее дневнике – вот такой рисунок.

Моро показал присутствующим фотокопию странички из дневника. Антропоморфная фигура, та же самая, что таилась в тени в доме Астольфи. Человек с головой волка.

– Девушка сознается, что столкнула обоих детишек с балкона, но не может объяснить, откуда взялся рисунок. Говорит, что это не ее. Признание получено, дело закрыто. Никто не вникает в эту деталь, к тому же следователи боятся, что защита, ухватившись за нее, станет напирать на душевную болезнь.

Немногочисленная аудитория внимательно следила за рассказом, никто не осмеливался перебивать.

– С того времени фигура появлялась, прямо или косвенно, еще двадцать два раза, – продолжал Моро. – В девяносто четвертом ее обнаружили в доме, где мужчина только что убил жену и детей, а потом покончил с собой. Заметили ее не полицейские, а криминалисты во время дополнительного расследования, которого потребовали городские власти, чтобы выяснить, действовал ли убийца один или имел сообщников. После обработки химическим реактивом фигура проступила на зеркале, где ее могли изобразить в любой момент, когда зеркало запотело. – Моро выудил из своих бумаг фотографию, сделанную во время того следствия. Но он еще не закончил. – Вновь ее нашли на могиле педофила, убитого в тюрьме другим заключенным в две тысячи пятом, ее начертали краской из баллончика. Удивительно то, что на могильной плите по распоряжению властей, которые опасались актов вандализма или мести, не было обозначено имя. Никто не знал, кто покоится под ней. Это тоже слепой удар судьбы?

Ответа ни у кого не нашлось.

– Я мог бы продержать вас здесь еще целый час, но правда в том, что историю этой постоянно всплывающей фигуры держали в секрете, чтобы избежать дурацких актов подражания или, того хуже, чтобы кто-нибудь не пленился идеей и не начал совершать преступления, подписываясь этим знаком.

– Какая мерзость: замешан один из наших, судмедэксперт, – не выдержал глава комиссариата общественной безопасности, напомнив собравшимся, какое важное открытие было сделано в квартире Астольфи.

– Вы полагаете, есть связь между антропоморфной фигурой и монстром, который убивает влюбленные пары? – спросил представитель министерства, по чину самый старший в этой комнате.

– Связь определенно есть, только мы пока не знаем какая.

– В чем, по-вашему, смысл этого знака?

Моро знал, что отвечать рискованно, но чувствовал, что выбора у него нет. Правды избегали слишком долго.

– Это эзотерический символ.

Тут вмешался глава комиссариата общественной безопасности, высший чин в итальянской полиции:

– Помилуйте, господа. Не хочу, чтобы меня неверно поняли, но думаю, что следует соблюдать осторожность. Дело Римского монстра вызвало массу толков. Общественное мнение бурлит, люди не чувствуют себя в безопасности, а СМИ подогревают страсти, все время пытаясь показать нас в дурном свете.

– Нужно время, чтобы добиться результатов в таком деле, как это, – заметил комиссар Креспи.

– Я это осознаю, но вопрос деликатный, – возразил глава комиссариата. – Народ у нас простой и практичный: все хотят платить поменьше налогов и быть при этом уверенными, что деньги, которые они вкладывают, идут именно на поимку преступников. Они хотят сразу получить ответ, их не интересует, как ведется следствие.

Представитель министерства кивнул в знак согласия:

– Если мы слишком отклонимся в сторону такой вот эзотерики и это станет известно, СМИ завопят, что расследование провалилось и поэтому мы гоняемся за злыми духами и прочей подобной ерундой. Над нами будут смеяться.

Моро молча следил за дебатами: он знал, что обсуждается именно причина, по которой и раньше никто не хотел углубляться в этот вопрос. Собравшиеся не только боялись показаться смешными, были и другие обстоятельства. Ни один полицейский, желающий продвинуться по службе, не стал бы опираться на эзотерический след: он рисковал остаться без ответов, завести расследование в тупик и пожертвовать своей карьерой. С другой стороны, ни один чиновник, ни один руководитель не поддержал бы такой версии: он рисковал утратить доверие и лишиться поста. Но наличествовал и другой фактор, более человечный: естественное нежелание касаться некоторых тем. Может, даже неисповедимый иррациональный страх – а вдруг за этим и в самом деле что-то кроется. Поэтому на такие вещи всегда закрывали глаза. И это было ошибкой. Но в данный момент комиссар не собирался идти против течения, поэтому согласился с начальниками:

– Я разделяю вашу озабоченность, господа. Заверяю вас, что мы будем осмотрительны.

Начальник управления встал из-за стола, подошел к окну. Снаружи собиралась гроза. Молнии сверкали на горизонте, освещая ночное небо, оповещая город о неминуемом приходе дождя.

– У нас есть ДНК монстра, ведь так? Давайте на этом и сосредоточимся. Поймаем убийцу влюбленных и забудем обо всей истории.

Креспи почувствовал, что от него ждут пояснений:

– Мы вызываем всех, кто был осужден за преступления на сексуальной почве и за нападения. Берем у них слюну на анализ ДНК. Сопоставляем генетические профили, в надежде, что какой-нибудь совпадет. Но такое дело быстро не делается.

Начальник управления стукнул кулаком по стене:

– Нужно делать его побыстрее, черт возьми! Иначе это расследование нам обойдется в миллионы евро: речь идет о двадцати с лишним тысячах дел только в Риме и только за последний год!

Преступления на сексуальной почве – самые распространенные, хотя их количество не разглашается, иначе любой извращенец будет чувствовать себя безнаказанным.

– Если не ошибаюсь, ДНК, найденная на рубашке, оставленной в машине первой пары, показала только то, что мы имеем дело с субъектом мужского пола, – сказал сотрудник министерства, подводя итог. – Никакой генетической аномалии, ничего, что указывало бы на определенный тип личности, верно?

– Верно, – признал Креспи. Но все и без того прекрасно знали, что итальянская полиция хранит генетические данные лиц, которые были замешаны в преступлениях, требующих анализа ДНК для определения виновного. У обычных преступников при аресте берут только отпечатки пальцев. – Исследования до сих пор не дали никаких результатов.

Пока собравшиеся с воодушевлением обсуждали новые научные методики, Моро все думал о тени, которую увидел на стене тайной каморки в доме Астольфи. Человек с головой волка – идея, с которой никто в этой комнате не пожелал помериться силой. Моро пришла на память скульптура из костей животных, выполненная судмедэкспертом: сколько терпения потребовал этот труд. Поэтому, если бы речь шла только об убийце влюбленных пар, Моро, наверное, чувствовал бы себя более спокойно. Но дело Римского монстра привело в движение нечто ужасное, грозное.

Что-то такое, о чем никто не хотел слышать.

Стоя перед окном захудалого гостиничного номера, Батиста Эрриага держал в руке фотографию. Приближалась гроза, и вспышка молнии на мгновение озарила изображение скульптуры из костей, найденной в доме Астольфи.

По кровати были разбросаны листы из следственного дела по Римскому монстру, которое «друг» Эрриаги Томмазо Оги все-таки предоставил ему. Там содержались также и секретные документы.

Эрриага был озабочен.

Первым уровнем тайны был соляной мальчик. Вторым – человек с головой волка. Но сыщики должны понять смысл первых двух, чтобы добраться до третьего.

Батиста пытался успокоиться. Этого никогда не случится, говорил он себе. Но голос Мина, друга-великана, звучал в ушах, возражая, что полиция опасно близка к разгадке. Уже давно мудрый Мин завладел той частью его сознания, которая предугадывала самое неблагоприятное развитие событий. Той самой частью, которую в юности Батиста систематически игнорировал. Но годы, проведенные на Филиппинах, остались позади, он теперь другой человек. И поэтому должен прислушиваться к собственным страхам.

Согласно документам, содержащимся в деле, в руках у сыщиков не так уж много данных. История с ДНК убийцы Эрриагу не волновала: наука не поможет поймать монстра, а полицейские неспособны посмотреть в корень.

Поэтому беспокоил его только эзотерический символ, снова всплывший в контексте преступления, связанного с насилием. Они замнут дело, как и прежде, утешал он себя. Ведь они не готовы принять правду, даже если докопаются до нее.

Но подлинную проблему представлял собой комиссар Моро. Этот упрямый полицейский не остановится, пока не дойдет до конца.

Человек с головой волка.

Эрриага не мог позволить, чтобы кто-то разгадал этот символ. Его охватило предчувствие как раз в тот момент, когда на город обрушился ливень.

Что произойдет, если это случится?

11

Институт Кроппа официально не существовал.

Место, куда направляли детей, совершивших убийство, могло быть только секретным. Никто никогда не назвал бы их убийцами, но ведь по природе своей они таковыми и были, подумал Маркус.

«Мы как будто бы жили в сказке… Но не могли из нее выйти». Так говорил Никола Гави.

Нигде не обнаруживалось никакого следа психиатрического института для несовершеннолетних. Ни адреса, ни мимолетной ссылки в Интернете, до которого даже самая секретная информация почти всегда доходит, хотя бы и слабым эхом.

Мало материала нашлось в Сети и касательно Йозефа Кроппа, врача, австрийца по происхождению: это он задумал и создал заведение, где восстанавливалась психика малолетних, запятнавших себя ужасными преступлениями, всей тяжести которых они зачастую не понимали.

Кропп указывался как автор нескольких публикаций о выработке чувства вины в детях и о способности совершать преступления в предподростковом возрасте. Но больше ничего, ни биографических данных, ни сведений о профессиональной карьере.

Единственная зацепка, на которую Маркусу удалось набрести, находилась в статье, восхвалявшей воспитательное значение сказок.

Пенитенциарий был уверен: причина такой секретности – желание защитить личное пространство малолетних пациентов. Болезненное любопытство публики грозило свести на нет любую возможность восстановления. Но такое место не могло оставаться неизвестным совершенно никому. Определенно были поставщики, снабжавшие институт всем необходимым; налоговые декларации, в которых обозначалась его деятельность; основная документация, касавшаяся профессиональных компетенций. Так или иначе, там имелся персонал, принятый на работу и получающий зарплату. Единственно возможное объяснение – институт носил другое название, прикрывался им и потому оставался незамеченным.

Так Маркус наткнулся на центр помощи детям «Гамельн».

Так назывался город из сказки братьев Гримм, в котором однажды появился Волшебный Флейтист. В сказке рассказывается, как он сначала освободил обитателей города от нашествия крыс, а потом, не получив обещанной платы, увел за собой всех детей.

Странный выбор, подумал Маркус. Какая-то недобрая эта сказка.

Институт «Гамельн» располагался в небольшом доме начала двадцатого века на юго-западе города. Вокруг раскинулся парк, который при свете фонарей казался неухоженным. Само здание, двухэтажное, было построено из серого камня. Окна, выходящие на фасад, закрыты темными деревянными щитами. Очевидно, что все здесь давно пришло в запустение.

Стоя под дождем у ржавой железной решетки, Маркус рассматривал дом. Он вспоминал приблизительное описание соляного мальчика, данное Николой Гави. Каштановые волосы, карие глаза, ничем не примечательная внешность. Хрупкий, замкнутый, но тем не менее способный внушить непонятный страх. Почему он сюда попал? Какое тяжкое преступление совершил? Ответы, возможно, находятся в этом здании. В поздний ночной час оно отталкивало любопытных своим мрачным печальным видом. Так выглядят детские тайны.

Маркус больше не мог ждать.

Перелез через решетку, спрыгнул на ковер облетевшей мокрой листвы. Ветер все равно поднимал ее и кружил по саду, будто призраки детей играли в пятнашки. Сквозь шум дождя в шуршании листьев можно было расслышать их смех.

Пенитенциарий направился к входу.

Нижнюю часть фасада покрывали надписи, сделанные краской из баллончика: знак крайнего запустения. Входная дверь была забита досками. Маркус обошел дом, ища способ проникнуть в него. В щите на одном из окон первого этажа виднелось отверстие. Маркус встал обеими ногами на карниз, скользкий от непрекращавшегося дождя. Схватился за подоконник, подтянулся, потом, стараясь не соскользнуть, протиснулся в узкую щель.

Он оказался по ту сторону щита; вода с одежды капала на пол. Первым делом Маркус полез в карман за фонарем. Включил его. Перед ним возникло что-то вроде столовой. Штук тридцать пластиковых стульев, одинаковых, расставлены вокруг низких круглых столиков. Такая упорядоченная расстановка не вязалась с запущенным видом здания. Казалось, стулья и столы все еще кого-то ждут.

Маркус слез с подоконника, посветил на пол. Кирпичи составляли мозаику, затертую, выцветшую. Он двинулся дальше, обследовать другие помещения.

Все комнаты походили одна на другую. Может быть, потому, что, не считая обломков мебели, они были пустые. Двери отсутствовали, стены светились бледной белизной там, где штукатурка не отвалилась от сырости. Всюду витал застарелый запах плесени, слышался звук падающих капель: это дождевая вода просачивалась сквозь перекрытия. Весь институт казался трансатлантическим кораблем, настигнутым бурей, покинутым командой.

Шаги Маркуса гулко отдавались в пустоте – грустные, одинокие шаги гостя, который пришел слишком поздно. Он спросил себя, что же случилось здесь, какое проклятие обрушилось на это место, приведя его к столь бесславному концу.

Пенитенциарий, однако, ощущал какую-то странную вибрацию. Опять он подошел к истине очень близко. Он был здесь, сказал себе Маркус, имея в виду тень человека, которую заметил на сборище у Аппиевой дороги. Маршрут его пролегал по этим местам за многие годы до того, как наши пути пересеклись той ночью.

Маркус начал подниматься по лестнице, ведущей на верхний этаж. Ветхие ступеньки, казалось, вот-вот провалятся, не выдержав нагрузки. Он остановился на площадке. Короткий коридор вел налево. Маркус прошел по нему, заглядывая в комнаты.

Ржавые кровати с железной сеткой, ломаные стулья. Большая ванная комната, душевая с попарно расположенными стояками, раздевалка. Но внимание пенитенциария привлекла комната, находящаяся в глубине. Переступив порог, он очутился в совершенно иной атмосфере. Стены были оклеены чем-то вроде обоев.

На них были нарисованы сцены из знаменитых сказок.

Он узнал Гензеля и Гретель перед пряничным домиком. Белоснежку. Золушку на балу. Красную Шапочку с корзинкой, где лежат пирожки. Девочку со спичками. Все персонажи, казалось, сошли со страниц старой, выцветшей книги. Но было в них что-то странное. Посветив фонариком, Маркус понял, что именно.

Не было радости на их лицах.

Никаких улыбок, обычных для сказочных героев. При взгляде на них возникало чувство неловкости, смущения.

Что-то выбивалось из ряда. Пенитенциарий ощутил потребность поскорее покинуть комнату. Но пока он шагал к дверному проему, что-то хрустнуло под подошвой. Маркус опустил фонарь и увидел на полу капли воска. Ровная их вереница вела в коридор. Оттуда – на лестницу, вниз. Маркус решил за ними последовать.

Капли привели его к тесной клетушке под лестницей; ряд их закончился у деревянной дверцы. Кто бы ни бродил здесь со свечой в руке, он прошел дальше. Пенитенциарий подергал ручку двери. Открыто.

Он посветил фонариком. Перед ним простирался целый лабиринт комнатушек и коридорчиков. Маркус прикинул, что они занимают гораздо большую площадь, чем помещения на верхних этажах, будто бы здание ушло под землю, и скромная, видимая его часть не идет ни в какое сравнение с той, что скрыта.

Маркус пошел дальше. Капли воска служили единственным ориентиром, без них он бы точно заблудился. Кирпичей на полу не было видно, их покрывал строительный мусор. Сильно пахло бензином, вероятно, из старой котельной.

Здесь была собрана вся обстановка бывшего института. Матрасы покрывались плесенью в темноте, мебель понемногу загнивала от сырости. Подвал был огромным желудком, который медленно переваривал вещи: еще немного, и от них не останется и следа.

Были там и игрушки, горы игрушек. Заржавевшие заводные куклы, машинки, лошадка-качалка, деревянные конструкторы, плюшевый медведь, весь вытертый, но с блестящими живыми глазами. «Гамельн» был чем-то средним между тюрьмой и психиатрическим заведением, но эти вещи напомнили пенитенциарию, что здесь все-таки жили дети.

Через короткое время вереница капель завернула в одну из комнат. Маркус посветил внутрь. И не поверил своим глазам.

Архив.

В комнате громоздились картотеки, высились кипы листов – вдоль стен, в центре комнаты, до самого потолка. Но в бумагах царил полный хаос.

При свете фонарика пенитенциарий прочел этикетки на каталожных ящиках. Там значились только даты. Благодаря этому Маркус смог прийти к выводу, что институт «Гамельн» функционировал пятнадцать лет, а потом по какой-то неясной причине был закрыт.

Маркус начал исследовать документы, выбирая их наудачу, в уверенности, что беглого взгляда хватит, чтобы определить, представляют ли они интерес. Но, прочтя по несколько строк из пары листков, понял, что перед ним, пусть разрозненный и в беспорядке, не просто архив медицинских карт и бюрократических документов.

Перед ним – дневник профессора Йозефа Кроппа.

Здесь – ответы на все вопросы. Но эти залежи сведений оказались такими обширными, что именно это и затрудняло поиски истины. Без какого-либо логического критерия Маркус вынужден был положиться на волю случая. Он стал просматривать тетради Кроппа.

«Как взрослые, так и несовершеннолетние обладают врожденной склонностью к убийству, – писал психиатр, – и эта склонность обычно проявляется в пубертатный период. Подростки в самом деле устраивают в школах настоящие бойни, безжалостно и хладнокровно применяя огнестрельное оружие. К убийцам в школах примыкают убийцы в бандах, мальчишки, которые объединяются в группировку и совершают убийства, чувствуя поддержку стаи».

Но Кропп шел дальше, анализируя феномен убийства в возрасте невинности и душевной чистоты.

В детстве.

12

За пятнадцать лет его существования через институт «Гамельн» прошло около тридцати детей.

Преступление всегда одно и то же. Убийство. Хотя убили не все из них. Некоторые только проявляли «ярко выраженную склонность к убийству», или их остановили прежде, чем они совершили попытку кого-то убить, или убить им не удалось.

Имея в виду возраст виновных, тридцать – значительное число. Рассказ о том, что они совершили, не сопровождался фотографиями, нигде не указывались имена.

Личность каждого из них скрывалась в сказке.

«Дети превосходят взрослых в жестокости, когда убивают: наивность – вот их маска, – писал Йозеф Кропп. – Прибыв сюда, они вроде бы абсолютно не сознают всю тяжесть того, что совершили или собирались совершить. Но их простодушное поведение может ввести в обман. Представим себе, например, ребенка, который мучает муху. Взрослый отчитает его, но подумает, что то было понарошку, в игре, ведь всегда считалось, будто ребенок не в состоянии понять различие между добром и злом. Однако какая-то часть детского существа осознает, что это неправильно, и испытывает темное садистское удовольствие».

Маркус принялся читать, произвольно выбирая листки.

Соломенному мальчику было двенадцать лет, и он не испытывал никаких чувств. Мать-одиночка препоручила его дяде с тетей, потому что сама не могла заниматься им. Однажды на игровой площадке он увидел мальчика пяти лет и, воспользовавшись тем, что няня отвлеклась, завлек его за собой на заброшенную стройку. Там привел к спуску в цистерну, закопанную на глубину в несколько метров, и столкнул вниз. Малыш сломал обе ноги, но не умер сразу. Два последующих дня, пока все искали ребенка, думая, что его похитил какой-нибудь взрослый, истинный виновник то и дело возвращался на стройку, садился на краю цистерны и слушал, как малыш внизу плачет и зовет на помощь – ни дать ни взять муха в спичечном коробке. На третий день жалобы стихли.

Пороховому мальчику было семь лет. Он долго был единственным сыном, поэтому не принял появления братика, враждебного чужака, затесавшегося в сложившуюся цепочку семейных привязанностей. Однажды, воспользовавшись тем, что мать отвлеклась, он вынул младенца из колыбели, отнес в ванную комнату и погрузил в ванну, полную воды. Мать застала его бесстрастно смотрящим на то, как братик захлебывается, и спасла малыша в последний момент. Даже перед лицом очевидности пороховой мальчик продолжал утверждать, что он ничего не делал.

Согласно Кроппу, убийства иногда совершались в состоянии диссоциативного расстройства. «Во время действия происходит самое настоящее бегство от реальности, когда жертва воспринимается как предмет, не как человеческое существо. Этим объясняется амнезия, которая часто следует за преступлением, когда юный преступник не способен вспомнить то, что совершил, испытать жалость или угрызения совести».

Маркус понимал, почему власти держали такие случаи в секрете. На них наложили табу. Разглашение подобных историй смутило бы умы. Поэтому были учреждены специальные суды, документы носили конфиденциальный характер, и все происходило под покровом строжайшей тайны.

Воздушных мальчиков было трое, всем по десять лет. Их жертвой стал торговый агент, мужчина пятидесяти лет, женатый, отец двоих детей: обычным зимним вечером он ехал по автостраде, возвращаясь домой. Камень, брошенный с виадука, угодил в ветровое стекло машины и раздробил ему череп, оставив на месте лица глубокую яму. Трое малолетних преступников были опознаны в ходе просмотра записей с камеры видеонаблюдения, установленной на мосту. Насколько можно судить, они играли в эту смертельную игру чуть ли не месяц. Повредили несколько машин, но до тех пор оставались незамеченными.

Огненному мальчику было восемь лет. Когда он обжег себе руку, взрывая петарду, родители подумали, что это несчастный случай, а он хотел испытать на себе таинственную силу огня – таилось что-то сладостное в самой глубине боли. Он давно заприметил бездомного, который ночевал в брошенной на парковке машине. Машину он поджег, выкрав из отцовского гаража канистру с бензином. Бездомный получил тяжелые ожоги семидесяти процентов тела.

Комментируя эти преступления, Йозеф Кропп не оправдывал детей, но пытался выявить глубинную мотивацию. «Многие задаются вопросом, как может ребенок, человеческое существо, по определению считающееся „чистым“, совершить такой бесчеловечный акт, как убийство. Так вот: в отличие от убийств, совершаемых взрослыми, где можно выделить две фигуры, убийцу и жертву, в тех, в которых замешаны дети, жертвой является сам убийца. Обычно – жертвой отца, отсутствующего, слишком строгого или безразличного. Или матери, властной, равнодушной либо совершающей по отношению к сыну развратные действия. Ребенок, подвергающийся домогательствам или насилию в семье, презираемый родителями, косвенно винит во всем этом себя, думая, что заслужил дурное обращение. Поэтому находит сверстника, похожего на себя, ранимого и беззащитного, и убивает его, потому что усвоил: слабейший всегда страдает. В действительности маленький убийца таким образом наказывает самого себя, свою неспособность противиться унижениям».

Приводился случай оловянного мальчика, которого с самых ранних лет нещадно били оба родителя, вымещая на нем собственные жизненные невзгоды. Они были слишком уважаемыми людьми, чтобы возбудить подозрения. В глазах посторонних их единственный сын был неловким или попросту невезучим: вечно с ним приключались какие-то мелкие неприятности, отчего он ходил в синяках или с переломами. И вот такой одинокий ребенок нашел себе задушевного друга. Эти отношения внесли позитивную ноту в его существование, он почувствовал себя счастливым, таким, как все. Но однажды обманом завел дружка в подвал бабушкиного дома, связал его и перебил ноги и руки тяжелым молотком. Потом изрезал ножиком. Наконец проткнул живот острой железкой: «Мне пришлось это сделать, ведь он никак не хотел умирать».

Маркус, по причине амнезии, пребывал в неведении относительно своей прежней жизни, включая детство, и потому был вынужден задаться вопросом, когда именно он сам понял смысл добра и зла и не был ли он сам в том нежном возрасте способен на столь бессердечное отчуждение. Но не было никакого способа получить ответ. И Маркус снова принялся за поиски истории, которая его интересовала больше всего.

Но в бумагах нигде не встречалось упоминания о соляном мальчике и о преступлении, которое он совершил. Пенитенциарий снова оглядел каталоги и кипы документов, громоздившиеся повсюду. Поиски обещали быть долгими. Он обвел комнату лучом фонарика – вдруг что-нибудь бросится в глаза. Луч высветил наполовину открытый ящик деревянного комода. Маркус подошел ближе: ящик был набит старыми видеокассетами. Пенитенциарий вытащил его, хотя что-то мешало. Поставил на пол, нагнулся, изучая содержимое.

К торцу каждой видеокассеты была приклеена этикетка: «Агрессивный психоз», «Антисоциальное расстройство личности», «Умственная отсталость, усугубленная тягой к насилию». Их было штук тридцать.

Маркус стал просматривать кассеты: нет ли среди патологий чего-то похожего на описание соляного мальчика, данное Николой Гави, – расстройство сексуальной сферы, скрытая агрессия, заметная склонность ко лжи, высочайший коэффициент умственного развития. Он настолько увлекся просмотром, что фонарик выпал у него из рук и покатился по полу. Маркус нагнулся, чтобы его поднять, но кое-что заметил в углу, куда устремился луч.

Матрас, брошенный на пол, куча тряпья, стул, прислоненный к стене, на нем – свечи и керосинка. Маркус подумал было, что перед ним лежбище бомжа, но потом заметил под стулом кое-что еще.

Пару башмаков.Синих.

Не успел он по-настоящему осознать этот факт, как услышал за спиной шорох. Направил на звук луч фонаря. Старик.

Он был седым, как лунный свет, глаза светились безмятежной голубизной. Изрезанное морщинами лицо походило на восковую маску. Старик пристально смотрел на Маркуса со странной улыбочкой на губах.

Маркус медленно поднялся. Но старик не двигался. Что-то прятал за спиной.

Этот человек убил Космо Бардити, пырнул ножом Николу Гави и его самого ударил по затылку на вилле у Аппиевой дороги. А он, Маркус, безоружен.

Старик наконец показал, что прячет.

Маленькую синюю зажигалку из пластмассы.

Этой зажигалкой он перекрестился наоборот и скрылся в темноте.

Маркус попытался направить ему вслед луч фонаря, но разглядел только смутную тень, выскользнувшую из комнаты. Поколебавшись немного, бросился за ней, но, едва выйдя в коридор, почувствовал, что запах бензина из старой котельной усилился. Где-то в этом лабиринте вспыхнул огонь. Можно было различить мерцание пламени.

Маркус заколебался. Нужно уходить сейчас же, иначе он окажется в западне и сгорит заживо. Но в глубине души он знал, что, если уйдет, не получив ответа, другого способа остановить зло, нависшее над Римом, уже не будет. Поэтому, осознавая всю меру риска, он вернулся в архив.

Снова присел перед ящиком, который просматривал раньше, стал быстро перебирать видеокассеты, отбрасывая те, что его не интересовали. Пока наконец одна не привлекла его внимание.

На этикетке было написано: «Психопат-всезнайка».

Маркус сунул кассету под куртку и побежал к выходу.

Коридоры в подвале были все одинаковые и стремительно наполнялись густым, едким дымом. Прикрыв воротом куртки рот и нос, пенитенциарий пытался припомнить, какой дорогой пришел сюда, но задача оказалась чертовски трудной. А луч фонаря уже не мог пробиться сквозь черную стену копоти.

Маркус опустился на четвереньки: так было легче дышать. Жара усиливалась, показались языки пламени. Подняв взгляд, он заметил, что весь дым движется в одном направлении, очевидно к выходу. Тогда он встал и пошел туда же.

Он задыхался, его сотрясали приступы кашля, такие сильные, что приходилось останавливаться и держаться за стену. Но через некоторое время, показавшееся ему бесконечным, Маркус нашел наконец лестницу, ведущую на верхний этаж. Поскакал по ступенькам, уже охваченным пламенем.

Добравшись до первого этажа, понял, что дым вскоре доберется и сюда. Поэтому выйти тем путем, каким вошел, у него не получится: он рискует задохнуться в нескольких шагах от спасения. Немыслимый абсурд. Он понял: чтобы спастись, нужно пробраться наверх, обмануть дым, опередив его.

Он вновь очутился на втором этаже и, почти задыхаясь, вбежал в комнату, стены которой украшали сюжеты сказок. Жара, однако, опередила его, была уже невыносимой: обои с рисунками начали сползать со стен.

Чувствуя, что времени у него мало, Маркус ударил ногой в деревянный щит, закрывавший окно. Раз, и другой, и третий – а в коридоре уже намечался багровый отсвет, предвещавший вторжение пламени. Щит наконец поддался, вылетел в пустоту. Маркус схватился за подоконник и уже собирался прыгнуть следом, в темноту бурной ночи, когда из-под обоев с рисунками из сказок показалась фигура. Громадная, она вздымалась, словно грозная тень.

Человек, в котором не было ничего человеческого. Пустые глазницы, голова волка.

13

От ливня, который ночью обрушился на Рим, утром осталось одно смутное воспоминание.

Выцветшее солнце освещало базилику Сан-Паоло фуори ле Мура, Святого Павла за городскими стенами, вторую по величине после собора Святого Петра.

Там находится гробница апостола Павла, который, по преданию, принял мученичество и был обезглавлен в нескольких километрах отсюда. Базилика расположена на левом берегу Тибра, за стеной Аурелиана, откуда и происходит ее название. В ней нередко проводят торжественные церемонии, в частности похороны государственного значения. В данный момент там происходило отпевание Пии Римонти и Стефано Карбони, агентов полиции, зверски убитых Римским монстром три дня назад.

В церкви было не протолкнуться. Явились высшие полицейские чины, разные должностные лица. Но и простые граждане пришли почтить память жертв ужасающего преступления.

Под портиками, окружающими здание, расположились телевизионщики, снимающие церемонию для новостных каналов. Перед входом уже стоял почетный караул полицейских в парадной форме, дожидаясь выноса гробов, чтобы отдать погибшим последние почести.

Сандра осталась снаружи вместе со многими другими коллегами и отрешенно наблюдала за происходящим, уверенная, что убийца как раз доволен спектаклем, поставленным в его честь.

Она пришла сюда в штатском и взяла маленький цифровой фотоаппарат, на который запечатлевала присутствующих. То же самое делали другие фотографы-криминалисты, смешавшиеся с толпой как внутри базилики, так и снаружи. Они искали лица или жесты, вызывающие подозрение, в надежде на то, что монстр решится присутствовать при отпевании, упиваясь своей свободой и безнаказанностью.

Не такой он дурак, подумала Сандра. Его здесь нет.

В последний раз она присутствовала на похоронах, когда погиб ее муж. Но навязчивая мысль, владевшая ею в тот далекий день, не имела ничего общего с болью утраты. Следя за погребением Давида, Сандра не могла отрешиться от сознания, что теперь она – вдова, таков ее официальный статус. Определение, никак к ней не подходящее, в ее-то молодые годы. Слово это ее раздражало. Никто еще ни разу не назвал ее так, но сама она не могла не смотреть на себя как на женщину, потерявшую мужа.

Только разгадав тайну смерти любимого человека, она отделалась от звания вдовы. И от стесняющего присутствия Давида. Никто в этом не признается, но смерть любимых часто преследует нас, как долг, который невозможно вернуть. Поэтому Сандра до сих пор помнила чувство освобождения, которое испытала, когда Давид наконец-то ее отпустил.

Но прошло еще какое-то время, прежде чем она позволила другому мужчине войти в ее жизнь. Совсем другая любовь, совсем другой способ любить. Чужая зубная щетка в ванной, новый запах на соседней подушке.

Но сейчас она не была уверена, что Макс ей подходит, и не знала, как сказать ему об этом. Чем больше старалась она убедить себя, что это мужчина ее жизни, полный всяческих совершенств, тем сильнее чувствовала необходимость порвать с ним раз и навсегда.

Эти мысли нахлынули с особой силой именно сейчас, в день похорон ее коллеги Пии Римонти. Что, если бы она была в той машине, служившей приманкой, чтобы изловить монстра? Какие образы мелькнули бы перед нею в последние мгновения жизни? О чем бы она пожалела?

Сандра боялась ответов на эти вопросы. Но может быть, благодаря таким будоражащим мыслям она, поднимая фотоаппаратик, чтобы запечатлеть небольшую группу людей, заметила, что в кадр попал Иван, возлюбленный Пии, который, странное дело, торопливо удалялся прочь от базилики, не дождавшись конца погребальной церемонии.

Проследив за ним взглядом, Сандра увидела, как парень прошел через всю колоннаду, выбрался на боковую улочку и приблизился к припаркованной машине. Даже на таком расстоянии было видно, как он расстроен. Может, не смог совладать с болью, поэтому удрал. Но перед тем как открыть машину, он сделал движение, поразившее Сандру.

Яростным жестом выхватил из кармана куртки мобильник и выбросил его в урну.

Сандра вспомнила, что пенитенциарий говорил об аномалиях. И как еще можно назвать такое поведение? После минутного колебания она решила пойти поговорить с парнем.

До трагедии Сандра видела Ивана всего один раз, тогда он ждал Пию в конце ее дежурства. Но последние два дня он часто появлялся в квестуре. Он никак не мог примириться с произошедшим, винил себя в том, что не сумел защитить свою женщину.

– Привет. Ты – Иван, так ведь? – выпалила Сандра.

Парень обернулся, посмотрел на нее:

– Да, я – Иван.

– Меня зовут Сандра Вега, я – коллега Пии. – Нужно было как-то объяснить, зачем она подошла. – Тебе нелегко, я знаю. Сама прошла через это несколько лет назад, когда погиб мой муж.

– Мне очень жаль, – выдавил он, видимо не зная, что еще сказать.

– Я видела, как ты выбежал из церкви. – Сандра заметила, как при этих словах Иван невольно покосился на урну, куда недавно выбросил мобильник.

– Да, правда… Мне стало невмоготу.

Сандра ошибалась: в его голосе не ощущалось ни боли, ни гнева. Только желание поскорее отделаться.

– Мы его поймаем, – проговорила она. – И он понесет наказание. В конце концов мы всегда их ловим.

– Уверен, так оно и будет, – отозвался Иван каким-то холодным, безразличным тоном.

И тон, и манеры его как-то не вязались с представлением, которое Сандра о нем составила: жених, любой ценой жаждущий правосудия. Наоборот: теперь у Сандры складывалось впечатление, будто он хочет что-то утаить. Он так и стрелял глазами по направлению к урне.

– Могу я спросить, почему ты ушел с похорон?

– Я уже тебе ответил.

– Назови настоящую причину, – упорствовала она.

– Тебя это не касается, – в сердцах огрызнулся Иван.

Сандра молча смотрела на него несколько секунд, которые уж точно показались ему нескончаемыми.

– Ладно, извини, – произнесла она на прощание. – Мои соболезнования.

– Погоди…

Сандра замедлила шаг, снова повернулась к нему.

– Ты хорошо знала Пию? – спросил Иван совсем другим, более печальным тоном.

– Не так хорошо, как мне хотелось бы.

– Тут рядом есть бар, – добавил парень, потупив взгляд. – Не возражаешь, если мы немного поговорим?

Сандра не сразу нашлась что ответить.

– Я не подкатываюсь к тебе. – Иван поднял руки примирительным жестом. – Но я должен кому-то об этом рассказать…

Сандра вгляделась в него: какое бы бремя ни тяготило парня, пусть облегчит душу, он этого заслуживает. Может, перед посторонней даже будет проще.

– Мне нужно закончить работу. Но ты иди, подожди меня в баре.

Прошел еще час, прежде чем Сандра смогла освободиться. Все это время раздумывала, что за груз лежит на совести парня, так ли ему тяжело, как ей самой из-за того, что она не решается поговорить с Максом начистоту. Наконец она, как и обещала, присоединилась к нему в баре.

Иван сидел за столиком, перед ним стоял какой-то крепкий напиток. Увидев Сандру, он встрепенулся, будто чего-то от нее ожидая.

Сандра уселась напротив:

– Так что происходит?

Иван возвел глаза к потолку, будто подыскивая нужные слова.

– Я – ублюдок. Настоящий ублюдок. Но я ее любил.

Интересно, за что он себя клянет, подумала Сандра, но стала слушать дальше, не перебивая.

– Пия была прекрасным человеком, она бы никогда не причинила мне зла. Говорила, что наши отношения важнее всего. Только и ждала, что я попрошу ее выйти за меня замуж. Но я все испортил…

Сандра отметила, что Иван прячет от нее глаза. Она взяла его за руку:

– Ты не виноват, если разлюбил ее.

– Да нет же, я любил ее, – проговорил он с силой. – Но в ту ночь, когда Пия погибла, я изменил ей.

Такое откровение поразило Сандру. Она медленно убрала руку.

– У меня были отношения с другой девушкой уже какое-то время. То есть это случилось не в первый раз.

– Не думаю, что должна это слушать.

– Нет, ты должна.

Голос его звучал умоляюще.

– Той ночью я знал, что Пия на дежурстве и не сможет мне позвонить, и воспользовался этим, чтобы встретиться с другой.

– Нет, серьезно, хватит. – Сандра не имела ни малейшего желания слушать дальше.

– Ты работаешь в полиции, верно? Значит, должна меня выслушать.

Такой напор смущал Сандру, но она позволила ему продолжать.

– Я до сих пор никому не говорил, боялся, что меня сочтут полным дерьмом. Что бы сказали обо мне наши друзья, ее родители? Эта история попала на телевидение, даже незнакомые люди были бы вправе меня осудить. Я повел себя как трус.

– Чего ты не говорил никому?

Иван поднял глаза, полные страха; Сандре показалось даже, что он вот-вот заплачет.

– Что я получил телефонный звонок от Пии в ту ночь, когда она погибла.

Сандра почувствовала, как у нее холодеют ноги и мурашки бегают по спине. Рановато они решили, будто монстр ничего не оставил для них на втором месте преступления. Оставил все-таки.

– Что ты такое говоришь?

Парень порылся в кармане и положил на стол мобильник. По всей вероятности, тот самый, который недавно выбросил. Медленно пододвинул его к Сандре.

– Телефон был отключен, – сказал он. – Но я нашел сообщение среди входящих звонков.

14

Он укрылся в служебной квартире.

Одно из многих владений Ватикана, разбросанных по Риму. То были надежные адреса, как правило, пустующие квартиры в добропорядочных кондоминиумах. В случае необходимости там можно было найти еду, медикаменты, постель, чтобы отдохнуть, компьютер, подключенный к Сети, а главное, телефон с защищенным от прослушки номером.

По этому телефону Маркус ночью позвонил Клементе и сказал, что им необходимо переговорить.

Друг появился около одиннадцати утра. Когда пенитенциарий открыл дверь, он словно бы посмотрелся в зеркало: по выражению лица Клементе можно было понять, какое впечатление производит весь его вид.

– Кто тебя так отделал?

Маркус получил удар по черепу после вечеринки на вилле у Аппиевой дороги, на него напал Никола Гави, и, наконец, спасаясь от пожара, он выпрыгнул из окна. При падении поцарапал лицо, кроме того, надсадно кашлял, надышавшись копотью.

– Ерунда, – махнул рукой пенитенциарий, пропуская гостя, который тащил за собой черный чемодан на колесиках. Они вошли в единственную комнату в квартире, где стояла мебель. Присели на край постели, в которой Маркус весь остаток ночи тщетно пытался уснуть.

– Тебе надо к врачу, – сказал Клементе, пристраивая рядом с собой чемодан.

– Я принял пару таблеток аспирина, этого хватит.

– Ты хоть поел чего-нибудь?

Маркус не ответил, сейчас, в этот момент, участие друга раздражало его.

– Ты все еще дуешься на меня? – Клементе имел в виду заглохшее расследование убийства монахини в садах Ватикана.

– Не хочу об этом говорить, – отрезал Маркус. Но каждый раз, встречаясь с Клементе, он вновь видел перед собой тело, разрубленное на куски.

– Правильно, – кивнул Клементе. – Мы должны заниматься Римским монстром, это дело первостепенной важности.

Друг хотел казаться полным решимости, и Маркус решил ему подыграть.

– Убийство полицейских произошло через два дня после нападения в сосновом лесу под Остией, – заявил Клементе. – Прошло еще два дня, и если убийца действует по определенной программе, он должен был нанести удар этой ночью.

– Этой ночью шел дождь, – заметил пенитенциарий.

– И что с того?

– Соляной мальчик, помнишь? Он боится воды.

Эта мысль пришла ему в голову ночью, когда он шел под дождем от института «Гамельн». Необходимость убивать снова и снова, характерная для серийных убийц, обусловлена наличием определенных стадий. Фантазия, замысел, воплощение. После нанесения удара убийце обычно удается усмирить инстинкт хищника с помощью воспоминаний, которые гарантируют ему чувство удовлетворенности на более или менее длительный период. Но в данном случае короткий интервал между нападениями указывает на то, что убийца воплощает совершенно определенный замысел. И что смерти, следующие одна за другой, – всего лишь этапы на пути достижения какой-то пока неясной цели.

Стремление убивать тем самым обусловлено не насущной необходимостью, но хладнокровным намерением.

Чего бы ни хотел добиться Римский монстр, он не выходил из своей роли. Послание, которое он пытался передать, означало, что соляной мальчик из института «Гамельн» вовсе не излечился от своей патологии. Наоборот, взрастил ее, сублимировал.

– Он действует по сценарию, – убежденно проговорил Маркус. – И дождь туда тоже входит. Я посмотрел прогноз: сегодня ночью опять будет гроза. Если я прав, он нанесет удар послезавтра.

– Стало быть, у нас фора – какая? Тридцать шесть часов? – спросил Клементе. – Каких-нибудь тридцать шесть часов, чтобы понять, как действует его ум. Пока мы можем сказать, что он очень хитер. Ему нравится убивать, нравится ошеломлять, он хочет посеять панику, но мы пока не знаем, что им движет. Почему именно пары?

– Сказка про соляного мальчика, – проронил Маркус, потом объяснил другу, как профессор Йозеф Кропп в институте «Гамельн» использовал книжки в качестве терапии. – Думаю, монстр пытается рассказать нам свою сказку. Убийства – не что иное, как главы повествования. Он сочиняет в настоящем, но пытается раскрыть старую историю, полную боли и насилия.

– Убийца-повествователь.

Серийные убийцы обычно делятся на категории, в зависимости от образа действий и мотива, который ими движет. «Убийцы-повествователи» составляют часть более обширной категории «визионеров», они совершают убийства, повинуясь некоему альтер эго, с которым общаются и от которого получают инструкции, иногда в форме видений или «голосов».

Повествователям же для их свершений требуется публика. Они как будто все время ищут сочувствия к себе и своим делам, хотя бы даже и в форме ужаса.

Вот почему за пять дней до убийства монстр оставил сообщение на магнитофоне, спрятанном в исповедальне.

…был… Случилось ночью… И все поняли, куда он всадил свой нож…

…пришло его время… дети умерли… лживые носители лживой любви… и он был безжалостен к ним… соляной мальчик… если его не остановят, он не остановится.

– В базилике Святого Аполлинария он говорил в прошедшем времени, как рассказываются сказки, – отметил Маркус. – И первая фраза, которая почти не записалась, начиналась с «жил-был».

Клементе начинал понимать.

– Он не остановится, пока мы не разгадаем смысл его истории, – добавил Маркус. – Но сейчас сложилось так, что монстр не единственная наша проблема.

Они сражаются на два фронта.

С одной стороны – безжалостный убийца. С другой – целый ряд людей, которые прячут концы в воду, убивая и заметая следы. Даже жертвуя собственной жизнью. Поэтому они на время отстранились от убийцы-повествователя и занялись этой второй стороной дела. Заодно Маркус ввел Клементе в курс того, что ему удалось обнаружить.

Он начал с судмедэксперта Астольфи, который утаил улику с первого места преступления. Возможно, то была статуэтка из соли. После рассказал о том, как Космо Бардити напал на верный след, купив у Николы Гави книжку со сказкой о стеклянном мальчике.

Именно вопросы, которые Бардити задавал повсюду, привлекли к нему внимание человека, который в конце концов и убил его, инсценировав самоубийство. Тот же человек пытался заколоть Николу Гави, он же напал на Маркуса после оргии на вилле у Аппиевой дороги: человек в синих башмаках, голубоглазый старик, живший в подвале института «Гамельн».

– Астольфи и старик – доказательство того, что кто-то пытается скрыть правду и, возможно, защитить монстра, – заключил Маркус.

– Защитить монстра? Почему ты так думаешь?

– У меня сложилось такое впечатление. Монстру нужна публика, помнишь? Он любит, когда его прославляют. Поэтому я уверен, что видел его той ночью на вилле у Аппиевой дороги. Он пришел туда инкогнито, с фотоаппаратом, чтобы насладиться праздником в свою честь. Увидел, что я заприметил его, и сбежал. Пока я его преследовал, мне пришло в голову перекреститься наоборот, как это сделал Астольфи в сосновом лесу под Остией, когда выкапывал спрятанную им статуэтку из соли.

– И что?

– Я ожидал какой-нибудь реакции, но человек с фотоаппаратом уставился на меня так, будто этот жест ни о чем ему не сказал.

– Зато человек в синих башмаках, старик, опознал это извращенное крестное знамение, поэтому ударил тебя и оставил лежать без сознания в саду виллы. Правильно?

– Полагаю, да.

Клементе призадумался.

– Монстр под защитой, но сам не знает о том… Почему?

– Мы к этому подойдем, – пообещал Маркус. – Кажется, в институте «Гамельн» я напал на верный след. – Он ходил по комнате, пытаясь осмыслить то, что увидел ночью. – Старик в подвале перекрестился наоборот, потом убежал и устроил пожар. На первый взгляд поступок безумца, но я не думаю, чтобы тут было безумие. Скорее, то была демонстрация. Да, он хотел продемонстрировать передо мной свою решимость сохранить тайну. Не думаю, чтобы он остался в живых: я долго стоял возле дома, но оттуда так никто и не вышел. По правде говоря, мне самому чудом удалось выбраться.

– Как и Астольфи, он предпочел лишить себя жизни, только бы не заговорить. – Клементе пребывал в смятении. – Что же это за тайна такая?

– В одной из комнат института «Гамельн» под обоями с персонажами из сказок было скрыто изображение антропоморфной фигуры: человек с головой волка, – припомнил пенитенциарий. – Нужно, чтобы ты провел для меня исследование и нашел смысл этого символа. Что он обозначает? Думаю, с ним связано многое в прошлом.

Клементе согласился.

– Это единственный след, который ты обнаружил в институте?

Маркус показал на черный чемодан, который друг прикатил с собой.

– Ты принес видеомагнитофон?

– Как ты просил.

– Я нашел видеокассету. Это единственное, что удалось спасти от огня, но думаю, дело того стоило. – Маркус взял кассету со стула и протянул другу. Тот прочел на этикетке:

ПСИХОПАТ-ВСЕЗНАЙКА.

Маркус пояснил:

– Маленькие пациенты не называли своих имен и не знали имен товарищей. Кропп давал им прозвища, связанные со сказкой, которую он выбирал для терапии. Доктор стремился восстановить личность ребенка. Никола Гави, например, был «хрупким и опасным», как стекло. А соляной мальчик из сказки был умнее других ребят, но именно поэтому все его избегали: он разрушал все, к чему прикасался. Гави сказал, что у этого мальчика был высочайший коэффициент умственного развития…

Клементе начал догадываться.

– Христос определил своих учеников как «соль земли», чтобы подчеркнуть всю ценность их знания: ведь им явлена истина в Боге. С тех пор соль стала синонимом мудрости, – заключил он. – Соляной мальчик и в самом деле был умнее других ребят.

– Психопат-всезнайка, – повторил Маркус. – Думаю, на этой видеокассете мы увидим нашего монстра в детские годы.

15

Лаборатория технологического анализа – ЛТА – при квестуре Рима была одной из самых передовых в Европе. Она занималась всем, от расшифровки ДНК до тонкой электроники.

Руководил ею Леопольдо Стрини, тридцатипятилетний эксперт, бледный, лысеющий, в очках с толстыми стеклами.

– Здесь мы разгадываем коды и восстанавливаем содержание разговоров по телефонной и сотовой связи, – объяснял он Сандре. – Если, к примеру, в записи имеются пробелы, аппаратура ЛТА в состоянии заполнить их точно теми словами, какие были произнесены. Или фотография, сделанная в темноте: мы можем проявить изображение так, будто все происходило ясным днем.

– Как это у вас получается? – спросила Сандра.

Стрини подошел к одному из терминалов, стоящих в просторной комнате, и с довольным видом похлопал по монитору:

– Благодаря мощнейшему передовому программному обеспечению уровень допустимой ошибки для нас – ноль целых девять сотых.

Компьютеры – вот в чем заключалась тайна этого места. ЛТА обладала технологиями, какими не владел никто другой, будь то государственное учреждение или частная фирма. Просторная комната, где все это помещалось, располагалась в подвале квестуры. Окон там не было, работала вентиляционная система, которая поддерживала постоянную температуру, чтобы сложные приборы не вышли из строя. А серверы, которые обслуживали все эти технологии, были погружены на глубину добрых семь метров, под фундамент старинного дворца на улице Сан-Витале.

Это место, подумала Сандра, то ли биологическая лаборатория – вот стойка с микроскопами и всем прочим, – то ли центр информатики и электроники, о чем свидетельствуют паяльники, платы и различные инструменты.

В настоящее время ЛТА работала над ДНК Римского монстра: образец ее был получен с рубашки, которую убийца по оплошности оставил в машине пары, подвергшейся нападению в Остии. А также занималась исследованием вещественных доказательств, изъятых из квартиры судмедэксперта Астольфи. Но по распоряжению руководителей квестуры эти последние были засекречены, напомнил себе Леопольдо Стрини. Значит, невероятно, чтобы Сандра Вега, простой фотограф-криминалист, пришла к нему по этому поводу.

– ДНК убийцы нам ничего не дает, – проговорил эксперт, разводя руками. – Никаких совпадений с другими сходными делами и с пробами, которые мы взяли у всех когда-либо осужденных за подобные преступления или просто подозреваемых.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, – перебила его Сандра и протянула мобильник, который отдал ей Иван, жених Пии Римонти.

– Что нужно сделать?

– В исходящих звонках – сообщение от коллеги, убитой три дня назад. Но сначала давай послушаем.

Стрини принял мобильник из рук Сандры, словно священную реликвию. Потом, молча разглядывая его, направился к терминалу. Подсоединил мобильник, ввел через клавиатуру несколько команд.

– Ищу голосовое сообщение, – объявил он и щелкнул по клавише, которая давала выход непосредственно в раздел входящих звонков. Потом настроил колонки, стоящие на столе, до предела увеличив звук.

Запись пошла. Электронный женский голос поприветствовал их и сообщил, что в почтовом ящике имеется заархивированное сообщение. Потом объявил дату и, что самое главное, время отправления: три часа ночи. Наконец пошло само сообщение.

Стрини ожидал с минуты на минуту услышать голос Пии Римонти. Но слышно было одно лишь молчание, которое продлилось секунд тридцать. Потом телефон отключили.

– Что это значит? Не понимаю, – обернулся он к Сандре.

– Вот поэтому я пока ничего не сказала Моро и тем более Креспи, – объяснила та. После коротко поведала о том, как встретила у церкви жениха Пии и как узнала о голосовом сообщении. – Нужно, чтобы ты выяснил, был ли звонок ошибочным, или сообщение не записалось потому, что не было сигнала…

Стрини сразу понял, к чему она клонит. На самом деле хочет знать, скрывается ли что-то под этим молчанием.

– Думаю, очень скоро я тебе все расскажу, – заверил эксперт и проворно принялся за работу.

Шли минуты, и Сандра следила за тем, как Стрини разложил сообщение на ряд звуковых составляющих: на экране возникло нечто напоминающее показания сейсмографа. Эксперт усилил малейшую вибрацию, малейший шум. Так что линия реагировала на любой, самый минимальный шорох.

– Я усилил до максимума фоновые звуки, – объявил эксперт. – То, что сообщение не записалось, можно исключить. – Он нажал на клавишу, чтобы снова прослушать запись.

Теперь было отчетливо слышно, как ветер шелестит листвой. Как будто мы находимся там, подумала Сандра. В ночном лесу с его тайными звуками, которых обычно никто не слышит, потому что никого там нет. Ее вдруг объял какой-то непонятный ужас. Потому что на самом деле кто-то там был.

– Кто-то намеренно отправил звонок, – подтвердил Стрини. – Секунд тридцать помолчал и прервал связь. – И добавил: – Но зачем ему это понадобилось?

– Дата, время, – ответила Сандра.

Стрини не понял.

– Электронный голос объявил, что сообщение отправлено в три часа ночи.

– И что?

Сандра взяла в руки листок, который принесла с собой:

– Последний контакт по радиосвязи между агентами и оперативным центром имел место сразу после часа ночи. Согласно протоколу вскрытия, Стефано Карбони умер через несколько минут после этого, а Пию Римонти пытали еще по меньшей мере полчаса, а потом тоже убили.

– Звонок поступил после ее смерти, – изумился Стрини. Открытие и в него тоже вселило страх.

– Это произошло примерно тогда, когда наши поехали проверить, что там случилось, и обнаружили тела.

Вывод напрашивался сам собой. Убийца удалился вместе с мобильником Пии Римонти и позвонил из другого места.

– Мобильник Пии не значится среди предметов, обнаруженных на месте преступления. – Как доказательство Сандра протянула эксперту листок со списком.

Но Стрини вскочил, даже не взглянув на него:

– Зачем ты явилась ко мне? Почему не пошла сразу к Моро или Креспи?

– Я уже говорила тебе: мне было нужно подтверждение.

– Подтверждение чего?

– Думаю, этим молчаливым сообщением монстр хотел привлечь наше внимание. Ты можешь выяснить, откуда был произведен звонок?

16

Он вставил кассету в видеомагнитофон. И нажал на «пуск».

По экрану заклубился бледно-серый туман. Это длилось с минуту, очень долгую для Маркуса и Клементе, которые сидели, не произнося ни слова. Наконец что-то появилось на экране. Изображение мелькало, прыгало то вверх, то вниз: пленка в кассете перекрутилась, казалось, она вот-вот порвется вообще. Но потом все наладилось само собой, установилась картинка, цветная, немного размытая.

Комната, где на стенах изображены персонажи сказок. На полу – игрушки, в углу – лошадка-качалка. Посередине – два стула.

На том, что справа, положив ногу на ногу, сидел мужчина лет сорока. Яркий блондин, с бакенбардами, в темных очках с диоптриями. В белом халате. Вероятно, профессор Йозеф Кропп.

На том, что слева, сгорбившись, подложив руки под колени, сидел хрупкий мальчик. В белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и на манжетах, и до самого воротника, темных брюках и кожаных сапожках. Каштановая челка опускалась до самых глаз. Взгляд потуплен.

– Ты знаешь, где находишься? – спросил психиатр с легким немецким акцентом.

Мальчик отрицательно покачал головой.

Картинка на мгновение сбилась: видимо, кто-то передвинул видеокамеру. В самом деле, вскоре перед объективом показался второй мужчина. Тоже в белом халате, в руках – папка.

– Это доктор Астольфи, – представил Кропп молодого врача, который впоследствии станет судмедэкспертом. Тот взял стул и уселся рядом.

Вот доказательство, что Маркус не ошибся. Астольфи замешан в этом деле, он знал монстра.

– Чувствуй себя как дома, ты здесь среди друзей.

Мальчик ничего не сказал, а Кропп махнул рукой в сторону открытой двери. Оттуда вошли три санитара: женщина с рыжими волосами и двое мужчин. Все они выстроились в ряд у дальней стены.

У одного из мужчин не было левой руки, и он не носил протеза. Второго Маркус узнал:

– Это тот самый старик, который поджег институт и ударил меня на вилле у Аппиевой дороги.

Те же голубые глаза, правда, здесь он выглядит гораздо более крепким, но ведь ему тогда было не больше пятидесяти лет. Еще одно доказательство: человек, защищавший монстра, знал его с детства.

– Это Джованни, – представлял их Кропп. –Это синьорина Ольга. А этот тощий, с длинным носом, – Фернандо. – Психиатр показал на однорукого.

Все улыбнулись шутке, только мальчик продолжал смотреть себе под ноги.

– Какое-то время мы побудем с тобой, но потом ты сможешь присоединиться к другим детям. Вот увидишь, пусть сейчас это не так, но в конце концов тебе здесь понравится.

Двоих героев видеофильма Маркус опознал. Остальных мысленно взял на заметку: имя, внешность. Кропп, блондин. Фернандо, однорукий. Ольга, рыжие волосы.

– Я приготовила его комнатку, – проговорила женщина с нежной улыбкой. Она обращалась к психиатру, но было видно, что на самом деле слова ее предназначаются мальчику. –Разложила по ящикам его вещи, но, думаю, чуть позже мы вместе сходим на склад игрушек и выберем то, что ему понравится. Что вы на это скажете, профессор?

– Отличная мысль.

Мальчик никак не реагировал. Тогда Кропп снова махнул рукой, и санитары вышли из комнаты.

Маркус отметил, что все они крайне заботливы и исполнительны. Их манеры, однако, как-то не сочетались с безрадостными лицами сказочных героев, изображенных на стенах.

– А сейчас мы зададим тебе несколько вопросов, хорошо? – продолжил Кропп.

Мальчик неожиданно повернулся к видеокамере.

Кропп снова обратился к нему:

– Знаешь, Виктор, почему ты здесь?

– Его зовут Виктор, – сказал Клементе, желая подчеркнуть, что теперь, возможно, они знают имя убийцы. Но Маркуса больше интересовало то, что происходило на экране.

Мальчик перевел взгляд на Кроппа, но и на этот вопрос тоже не ответил.

Кропп подстегнул его:

– Думаю, знаешь, просто не хочешь об этом говорить, верно?

Снова никакой реакции.

– Знаю, тебе нравятся цифры, – сменил тему психиатр. –Мне сказали, что ты отлично разбираешься в математике. Не хочешь мне это показать?

Тут Астольфи встал с места и ушел за пределы кадра. Потом вернулся и поставил перед Виктором доску, на которой был изображен квадратный корень.

√(787470575790457)

Положил рядом кусочек мела и снова сел.

– Ну как, можешь решить? – спросил Кропп у мальчика, который даже не повернулся в сторону Астольфи.

Подумав несколько секунд, Виктор встал, подошел к доске и записал:

28061906,132522.

Астольфи заглянул в свою папку и подал Кроппу знак, что ответ правильный.

– Маленький гений, – изумился Клементе.

Психиатр пришел в восторг:

– Хорошо, Виктор, очень хорошо.

Маркус знал, что есть люди, одаренные особыми талантами в математике, или в музыке, или в рисовании. Кто-то обладает невероятными способностями к вычислению, кто-то может за один день в совершенстве овладеть музыкальным инструментом, кто-то воспроизведет панораму города, бросив мимолетный взгляд. Часто такие необычайные дарования сочетаются с психическими сдвигами, такими как аутизм или синдром Аспергера. Раньше таких называлиidiot savant – идиоты-всезнайки. В настоящее время к ним применяют только определениеsavant. Несмотря на удивительные свершения, они, как правило, неспособны контактировать с окружающим миром, у них заметно отставание в речи и в когнитивных процессах, не говоря уже об обсессивно-компульсивных расстройствах.

Виктор, наверное, из таких. Психопат-всезнайка, напомнил себе Маркус.

Мальчик снова уселся в той же позе, сгорбившись, сунув руки под колени. Но опять стал смотреть в объектив видеокамеры.

– Виктор, пожалуйста, смотри на меня, – мягко проговорил Кропп.

Мальчик смотрел пристально, и у Маркуса возникло неприятное ощущение. Как будто Виктор мог видеть его сквозь экран.

Через мгновение Виктор послушался психиатра и повернулся к нему.

– Теперь поговорим о твоей сестре, – заявил Кропп.

Эти слова не произвели на мальчика никакого впечатления, он по-прежнему сидел неподвижно.

– Что случилось с твоей сестрой, Виктор? Ты помнишь, что произошло? – Задав вопрос, Кропп замолчал, может быть, чтобы вызвать реакцию.

Прошло какое-то время, потом Виктор что-то сказал. Но голос у него был слишком слабый, никто ничего не расслышал.

– Что он сказал? – спросил Клементе.

Вмешался Кропп:

– Что ты сказал? Повтори, пожалуйста.

Мальчик повторил немного громче, но тем же дрожащим голосом:

– Это не я.

Оба врача никак не отреагировали, они ждали продолжения. Но тщетно. Виктор снова, в третий раз, повернулся к видеокамере.

– Почему ты смотришь в ту сторону? – спросил Кропп.

Мальчик медленно поднял руку и указал на что-то.

– Там ничего нет. Не понимаю.

Виктор молча продолжал смотреть в одну точку.

– Ты что-то видишь там?

Виктор покачал головой.

– Или кого-то… Ты видишь человека?

Виктор не пошевелился.

– Ты ошибаешься, там никого нет. В комнате только мы.

Но мальчик по-прежнему смотрел в ту сторону. У Маркуса и Клементе возникло неприятное ощущение, будто злобный взгляд Виктора направлен на них.

– Мы еще вернемся к разговору о твоей сестре. Это очень важно, – сказал Кропп. –Но на сегодня хватит. Можешь, если хочешь, остаться здесь поиграть.

Переглянувшись, врачи встали и направились к двери. Выйдя из комнаты, оставили мальчика одного, но видеокамера продолжала снимать. Маркусу это показалось странным. Но Виктор продолжал невозмутимо глядеть в объектив, и на лице его не дрогнул ни один мускул.

Пенитенциарий пытался что-то прочесть в этом глубоком взгляде. Какую тайну он скрывает? Что Виктор сделал со своей сестрой?

Так прошла почти целая минута. Потом пленка кончилась, и экран погас.

– Теперь мы знаем его имя, – ликовал Клементе.

Два твердых отправных пункта: эта видеокассета и найденная в исповедальне базилики Святого Аполлинария запись голоса монстра, с которой и началось их расследование.

…был… Случилось ночью… И все поняли, куда он всадил свой нож…

…пришло его время… дети умерли… лживые носители лживой любви… и он был безжалостен к ним… соляной мальчик… если его не остановят, он не остановится.

Видео- и аудиокассета – две крайние точки. Монстр – ребенок и взрослый человек. Что случилось в этом промежутке? А прежде?

– В прошлом исповедальню в базилике Святого Аполлинария использовали преступные группировки, чтобы передавать сведения полиции, – подытожил Маркус, пытаясь разложить все по полочкам. – Церковь представляла собой открытый порт, надежное место. Монстр знал об этом, и мы заранее решили, что он из преступного мира.

– Возможно, он, выйдя из института «Гамельн», совершил еще и другие преступления. – Клементе указал на экран. – Ведь мы знаем, как обстоят дела: большинство детей или подростков, однажды нарушивших закон, и дальше идут по этой дорожке.

– Их судьба определена, – согласился Маркус. Но это был скорее результат его собственных раздумий. Он чувствовал, что подобрался очень близко к чему-то важному. Какая-то фраза из аудиозаписи в свете того, что они увидели на видеокассете приобретала совершенно иной смысл.

Дети умерли.

Услышав это в первый раз, Маркус подумал, что монстр имеет в виду родителей юных жертв. Садистски предупреждает их, предвкушает боль, которую им доведется испытать.

Он ошибался.

– Я понял, почему он выбирает пары, – сказал Маркус, прервав размышления. – Причина не связана ни с сексом, ни с каким-либо извращением. В аудиозаписи он называет жертв детьми.

Клементе был весь внимание.

– Кропп на видео спрашивает у Виктора, что случилось с его сестрой. Возможно, с ней связана причина, по которой мальчика определили в институт «Гамельн»: он причинил ей вред. Недаром он сказал потом: «Это не я».

– Продолжай, я тебя слушаю…

– Монстр – убийца-повествователь, убийствами он рассказывает нам свою историю.

– Ну конечно дети! – Клементе догадался. – Пары в его фантазии – это брат и сестра.

– Чтобы осуществить задуманное, он должен подкараулить пару в уединенном, отдаленном месте. Сам подумай: в таких местах скорее встретишь влюбленных, нежели брата и сестру.

Теорию связи между тем, что происходит сейчас, и тем, что произошло когда-то между Виктором и его сестрой, подтверждал и тот факт, что с женщинами убийца расправлялся особенно жестоко.

– «Это не я». Он до сих пор считает, что в детстве с ним поступили несправедливо. И в этом виновата сестра.

– И он отыгрывается на молодых парах.

Маркус уже завелся. Принялся шагать по комнате.

– Виктор причиняет вред сестре, и его отправляют в институт «Гамельн». Но вместо того чтобы исправить, учреждение превращает его в преступника. И он, став взрослым, совершает другие преступления.

– Знать бы какие, – огорчился Клементе. – Тогда мы быстро выяснили бы его личность.

Но это было невозможно. Преступление, которым Виктор запятнал себя в детстве, навсегда стерто из памяти, от преступлений, совершаемых детьми, не остается следа в полицейских архивах. Мир не может принять тот факт, что ребенок с его чистой душой способен творить зло хладнокровно и безжалостно.

– Есть один способ, – уверенно проговорил Маркус. – Его первая жертва. – Он пояснил. – Засекречена только личность виновного, но если мы узнаем, что произошло с сестрой Виктора, то найдем и его.

17

Немое послание во входящих звонках оказалось приглашением.

Монстр как будто говорил: «Ну же, идите посмотрите». Эксперт из ЛТА, локализовавший звонок, установил, что мобильник, изъятый ночью у Пии Римонти, выходил на связь через базовую станцию, находящуюся к юго-востоку от Рима, в районе Альбанских гор.

Сандра тотчас же информировала Моро и Креспи.

Началась спецоперация ЦОС. До захода солнца оставалось меньше часа, нужно было спешить.

С десяток бронетранспортеров и полицейских машин отъехали от дворца на улице Сан-Витале; вскоре за ними по пятам последовали фургоны телевизионщиков. С парой вертолетов «Агуста» в небесах в качестве ангелов-хранителей они промчались по центру Рима под оглушительный вой сирен, привлекая внимание прохожих. Сидя у окна машины, Сандра Вега ловила их встревоженные взгляды: люди следили за полицейскими машинами, оглушенные, охваченные страхом. Родители, толкавшие коляски с малышами; туристы, которые выбрали именно этот напряженный момент, чтобы посетить Вечный Город, и уже никогда не забудут таких каникул; женщины и мужчины, старые и молодые. Все во власти одного и того же чувства: страха, не поддающегося контролю.

Сандра сидела рядом с Моро на заднем сиденье автомобиля, второго от головы колонны. Комиссар велел ей сесть в эту машину, но до сих пор не произнес ни слова. Он, казалось, задумался, но все-таки поглядывал в зеркальце заднего вида на фургоны тележурналистов, которые преследовали добычу, словно оголодавшие хищники.

Сандра могла представить себе, о чем думает комиссар Моро. Задается вопросом, как на этот раз проявит себя полиция. Ведь до сих пор, хотя никто не желал в этом признаваться, силы правопорядка были в проигрышном положении. Поэтому нормально, что суперполицейский озабочен тем, чтобы все видели: расследование вступает в активную фазу. Это дело – слишком лакомый кусок, чтобы позволить кому-то еще им завладеть. Например, СОГ, Специальная оперативная группировка карабинеров, которая тоже занималась преступлениями, связанными с насилием, била, как говорится, копытом, изнывая от желания забрать его себе.

Пока плотная колонна машин мчалась по провинциальной автостраде 217, на город опускался холодный фронт, неся с собой низкие грозовые облака, которые мчались у них над головами, словно армада теней, преследующая солнце, быстро опускавшееся за горизонт.

Стихия будто ополчилась на них.

В действительности Альбанские горы представляют собой огромный потухший вулкан, прекративший свою деятельность тысячи лет назад. Кратеры его превратились в долины или в небольшие озера с пресной водой. Вокруг – горная цепь, покрытая густой растительностью.

Район обитаемый, там расположено несколько городков. Леопольдо Стрини, эксперт ЛТА, смог определить только зону, которую охватывал ретранслятор. Окружность диаметром в три километра, точнее сказать было нельзя.

Минут через двадцать они подъехали к лесу. Головные машины остановились на опушке, а бронетранспортеры, доставившие бойцов спецподразделений, выстроились в ряд, создавая линию обороны.

– Что ж, начинаем поиски, – приказал Моро по радиосвязи.

Из фургонов выскочили полицейские в боевом снаряжении, с автоматами и в бронежилетах. Растянулись вдоль леса. Потом, по команде, одновременно двинулись и исчезли среди деревьев.

Моро, с передатчиком в руках, ждал на пригорке. Сандра, глядя на него, спрашивала себя, что чувствует в такие минуты человек, готовый к любому развитию событий. В сотне метров за их спиной телевизионщики, которых дальше не пропускал кордон безопасности, устанавливали камеры, чтобы вести прямой репортаж.

С наступлением вечера стали воздвигать стойки для галогеновых ламп. Подключив к дизельным генераторам, их расставляли через каждые десять метров по очень широкому периметру. Когда последний отблеск солнца померк, комиссар Креспи приказал включить их. Звуки механических щелчков пронеслись по долине, ослепительно-белый свет столкнулся с темной стеной деревьев.

Тем временем вертолеты барражировали над лесом, освещая его своими мощными прожекторами, чтобы вооруженные люди могли что-то разглядеть.

Прошло почти полчаса, и ничего не случилось. Никто и не ждал, что так быстро что-нибудь произойдет, но час пробил. Из передатчика Моро раздался голос:

– Синьор, мы нашли мобильник агента Римонти. Лучше вам самому прийти и посмотреть.

Лучи прожекторов падали с высоты, просачивались сквозь ветви деревьев – тонкие полосы света, создававшие в лесу атмосферу волшебной сказки. Сандра шла следом за Моро и комиссаром Креспи. Вместе с другими агентами они пробирались между кустов.

Каждый раз, когда пролетали вертолеты, стрекот винтов заглушал шаги, потом замирал вдали отголосками, которые Сандре казались похожими на гулкое эхо, раздающееся в большом соборе.

Метрах в ста перед ними кто-то несколько раз поднял и опустил электрический фонарик, давая знак двигаться в этом направлении.

Придя на место, они застали там группу людей из ЦОС. Агенты окружили начальника.

– Где? – спросил Моро.

– Вот. – Агент, взмахнув фонариком, указал куда-то вниз.

В самом деле, там лежал мобильник, весь в земле.

Комиссар присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть, одновременно вынимая из кармана латексную перчатку и натягивая ее на правую руку.

– Посветите мне.

Тотчас же замелькали лучи других фонарей.

На земле лежал смартфон в темно-синем чехле, с эмблемой итальянской полиции. Моро сразу узнал его, он входил в набор предназначенных для сотрудников полиции товаров, которые любой мог приобрести через официальный сайт наряду с футболками, каскетками и прочим. Но агентам такие чехлы выдавались бесплатно, им не рекомендовалось носить слишком яркую одежду или иметь при себе вещи, бросающиеся в глаза либо не сочетающиеся с формой. В данном случае на чехле имелось единственное украшение: подвеска в форме сердечка, прикрепленная к уголку.

Сердечко светилось, мигало, будто было живым и билось.

– Так мы его и нашли, – сказал агент ЦОС. – Заметили, как мигает: наверное, аккумулятор садится.

– Наверное, – повторил Моро вполголоса, продолжая осматривать аппарат. Одним пальцем приподнял чехол, пытаясь разглядеть экран. Он был не только испачкан в земле, но и заляпан кровью.

Кровью Пии Римонти, подумала Сандра.

– Вызывайте криминалистов, пусть снимут с мобильника отпечатки пальцев и прочешут всю местность.

Агент ЦОС, вызвавший Моро по радиосвязи, выразился точно.

«Лучше вам самому прийти и посмотреть».

В этом-то и проблема. С самого начала все надеялись что-нибудь здесь обнаружить. Но, кроме мобильника, смотреть было абсолютно не на что.

Зачем монстр привел их сюда?

Продолжая сидеть на корточках, Моро взглянул сначала на Сандру, потом на комиссара Креспи.

– Что ж, попробуем пустить собак.

Шестеро агентов-кинологов вели на поводке бладхаундов, прочесывая местность, условным центром которой была точка, где обнаружили мобильник.

Один пес вырвался вперед, он бежал зигзагами, принюхиваясь к ветру.

Бладхаундов – буквально «охотников за кровью» – в печати недавно окрестили «молекулярными псами», потому что они способны уловить молекулы запаха в самых неблагоприятных условиях. Но еще и потому, что, в отличие от других пород, могли взять след, даже когда с момента преступления прошло много времени. Недавно их привлекли к поискам маньяка, который изнасиловал и убил девочку на севере Италии: псы привели сыщиков прямо к месту, где тот работал, и арест произвели под вспышками фотоаппаратов и перед телекамерами. Это принесло «молекулярным псам» громкую славу.

Но полицейские по-прежнему называли их «трупными псами».

Пес, бежавший впереди, застыл, повернув морду к проводнику. Это означало: он что-то унюхал. Проводник поднял руку, поощряя пса. Тот залаял, запрыгал на месте, ожидая награды.

– Синьор, здесь под землей что-то есть, – обратился проводник к комиссару Моро. Потом дал псу пластинку сухого корма и отвел его в сторону.

Моро подошел вместе с Креспи. Оба присели на корточки. Моро светил фонариком, а комиссар тем временем расчищал место от веток и сухой листвы. Потом провел ладонью по голой земле.

Нащупал небольшую впадину.

– Вот черт! – разозлился Моро.

Сандра, стоявшая неподалеку, поняла, в чем дело. Там, под землею, труп. И не только потому, что место указал бладхаунд. Грудная клетка покойника, похороненного без гроба, через какое-то время проминается под весом наваленной сверху земли, отчего и проседает почва.

Креспи подошел к ней:

– Вега, давай начинай готовиться.

Сандра надела белый комбинезон с капюшоном и поправила наушники диктофона так, чтобы микрофон находился на уровне губ.

Спецподразделение уступило место криминалистам, которые, как заправские могильщики, принялись копать. Установили рефлекторы, место огородили колышками.

Сандра, фотограф-криминалист, запечатлевала сцену «рефлексом». По мере того как землю снимали, осторожно, горсть за горстью, маленькими лопатами, кое-что показывалось. Сначала обрывки джинсовой ткани. Штаны, понятное дело.

Тело зарыли на глубину в полметра, и было нетрудно выкопать все остальное. Пара спортивных туфель, белые носки, плетеный коричневый ремень, зеленая матерчатая куртка. Труп лежал лицом вверх, ноги немного подогнуты; видимо, тот, кто копал яму, плохо рассчитал рост. Грудная клетка и брюшина в самом деле просели, образовав глубокую темную бездну.

Сандра продолжала фотографировать, обходя коллег, занятых эксгумацией. Они отложили лопатки и теперь сметали землю кисточками.

Голова еще скрывалась под землей, но руки, единственная часть тела, не прикрытая одеждой, походили на две темные заскорузлые ветки. Труп закопали неглубоко, и это ускорило процесс разложения.

Потом настало время расчистить лицо. Это проделали с крайней осторожностью. В конце концов показался череп, еще покрытый волосами – плотной, как войлок, шевелюрой цвета черного дерева.

– Мужчина, возраст не определен, – произнес судмедэксперт, внимательно осмотрев лобные кости, скулы и челюсть.

– Входное отверстие на высоте правого виска, – проговорила Сандра в диктофон, тут же вспомнив револьвер «ругер», которым пользуется монстр, уже что-то вроде фирменного знака. Выходное отверстие должно располагаться в задней части черепа.

Потом, настраивая фотоаппарат для съемки крупным планом, она заметила, что из-под затылка покойного что-то торчит.

– Там, под телом, еще что-то есть, – сообщила Сандра коллегам-криминалистам. Те изумленно глянули на нее. Затем снова принялись копать.

Комиссар Моро стоял в нескольких метрах. Стоял неподвижно, скрестив руки, и наблюдал за операцией. Следил за тем, как криминалисты вытаскивают труп из могилы и бережно кладут на клеенку.

Тогда-то и обнаружилось второе тело, лежавшее снизу.

– Женщина, возраст не определен.

Гораздо более миниатюрная, чем ее сосед по могиле. На ней – облегающие брюки в цветочек и розовые теннисные туфли. Выше пояса – голая.

Сандра вспомнила других убитых женщин. Диана Дельгаудио была обнажена, именно это вызвало переохлаждение и спасло ей жизнь. Пию Римонти раздели перед тем, как пытать и убить охотничьим ножом. Но мужчинам убийца каждый раз уготовлял быструю смерть. Убедил Джорджо Монтефьори всадить нож в грудь Дианы и казнил его выстрелом в голову. Стефано Карбони получил пулю в грудь и тоже умер почти мгновенно. И мужчине, тело которого сейчас лежит рядом с могилой, вряд ли пришлось тяжелее, если судить по отверстию в виске.

Может быть, монстра попросту не интересовали мужчины. Тогда зачем он выбирал пары?

Грудная клетка второй жертвы тоже просела под чрезмерной тяжестью. Судмедэксперт внимательно осмотрел ее.

– Слева на восьмом и девятом ребрах женщины имеются небольшие неровные бороздки, возможно, от удара ножом, – сказал он.

Образ действий монстра проявился и на этот раз.

Но прежде чем патологоанатом успел еще что-то добавить, в нескольких метрах от него трупные псы снова заволновались.

Во второй яме лежали два рюкзака. Один красный, другой черный. Один побольше, другой поменьше. Они принадлежали жертвам. Напрашивалось самое простое и убедительное объяснение: рюкзаки не поместились в первую яму и убийце пришлось выкопать вторую.

Когда криминалисты открыли маленький черный рюкзак и стали вынимать содержимое, Сандра увидела, как исказилось лицо Моро.

Превратилось в маску ужаса. Суперполицейский подобрал предмет, хорошо ей знакомый.

Тест на беременность.

Люди умолкли, как по команде, никто во всем лесу не проронил ни слова. Всех охватил ужас.

– Они путешествовали автостопом, – тихо проговорил комиссар Моро.

18

«Жизнь – длинная череда событий, которые случаются в первый раз».

Сандра не помнила, кто это сказал, но фраза пришла ей на ум, когда она покидала место преступления. Мысль всегда казалась ей ободряющей, полной ожиданий и надежд.

Все когда-то делается в первый раз. Сандра, например, помнила, как отец учил ее кататься на велосипеде.

«Ну вот, теперь ты это никогда не забудешь», – сказал он тогда. И был прав, хотя в тот момент Сандра не очень ему поверила.

Помнила она и мальчика, с которым поцеловалась в первый раз. И не забудет никогда, хотя не огорчилась бы, случись такое, если учесть, что подросток страдал от фурункулов, а изо рта у него разило клубничной жевательной резинкой. Какая уж там радость от секса.

Иногда первый раз может оказаться и последним. Сандра воспринимала брак с Давидом как неповторимый опыт. Поэтому никогда не вышла бы замуж за Макса.

Так или иначе, все, что случается в первый раз, хорошее или плохое, оставляет неизгладимое воспоминание, обладает непонятной магией. И содержит в себе драгоценный урок на будущее. Всегда. Кроме того «первого раза», на который они наткнулись той ночью в лесу.

Первый раз монстра.

Бернхард Ягер и Анабель Майер, двадцать три года и восемнадцать лет.

Он из Берлина, она из Гамбурга. Парень недавно закончил курс архитектуры, девушка записалась в школу изобразительного искусства. Они познакомились несколько месяцев назад и сразу стали жить вместе.

Позапрошлым летом они путешествовали по Италии автостопом. Пару недель странствовали по полуострову, а потом пропали. Когда Бернхард и Анабель последний раз звонили родным, они сообщили, что скоро у них будет ребенок.

На них монстр учился убивать.

Даже при беглом осмотре места преступления всем стало ясно, что образ действий тот же самый, только осуществленный весьма приблизительно. Работа дилетанта, имеющего призвание, знающего основы ремесла, но не обладающего пока достаточным опытом.

Все дело в деталях.

Пуля, поразившая юношу, попала в висок, что в большинстве случаев не приводит к мгновенной смерти. Удары ножом в грудь, убившие девушку, наносились как попало, будто убийца торопился и не мог насладиться своим деянием.

И потом, ребенок.

Убийца не мог знать, что Анабель беременна, срок был слишком ранний, фигура не изменилась. Может, она призналась сама, когда уже было слишком поздно. А может, это он после расправы увидел в рюкзаке тест на беременность. Обнаружив этудеталь, понял свою ошибку: он выбрал пару, не соответствующую его изначальной фантазии.

В планы монстра дети не входили.

Может быть, поэтому он решил похоронить тела. В свой первый раз он допустил оплошность и пожелал скрыть ее от мира, а главное, от себя самого.

Но потом, когда он стал настоящим мастером своего дела, когда все после двух почти образцовых нападений оценили его по достоинству и отдали дань страха и отвращения, он решил обнародовать свой несовершенный дебют. Будто хотел сказать, что теперь уже может не стыдиться.

Ибо теперь такая «рассеянность» приобретала другую цену и могла обернуться его величайшим триумфом.

Дело об исчезновении этих молодых людей не разделило судьбу множества подобных дел, ежегодно заводимых в Италии: о них обычно забывают, в надежде на новый поворот в расследовании или просто на счастливый случай, чего никогда не происходит.

Анабель Майер была младшей дочерью известного немецкого банкира, достаточно влиятельного, чтобы надавить на итальянские власти, вплоть до правительства, и потребовать, чтобы его девочку нашли. Так что дело это получило резонанс в газетах и на телевидении и было поручено самому бравому полицейскому: комиссару Моро.

Поскольку ребята путешествовали автостопом, были просмотрены горы кассет с камер видеонаблюдения, установленных на больших и малых дорогах; привлечены люди и технические средства, значительные для такого рода расследования. Исчезновение не убийство, доказательств того, что речь шла о похищении, тоже не нашлось, и все же было истрачено много денег и задействовано много ресурсов.

В конце концов, несмотря на объективные трудности, выяснилось, что Бернхард и Анабель в июле болтались на станции техобслуживания на выезде из Флоренции, на А 1, Солнечной автостраде. Там они голосовали, прося подвезти их до Рима.

Камеры видеонаблюдения на бензозаправке запечатлели момент, когда молодые люди садились в малолитражку. По номерам определили, что машина в угоне, а лицо водителя не попало в кадр. Но благодаря таланту Моро полиция все-таки вышла на угонщика.

Речь шла о бродяге, судимом за кражу и грабеж. Он специализировался на том, что предлагал подвезти малоимущих туристов, а потом, угрожая пистолетом, присваивал себе их пожитки. На подозреваемого была объявлена настоящая охота, и он был задержан. У него дома, кроме «беретты» со спиленными номерами, нашли вещи, принадлежавшие молодым немцам: бумажник Бернхарда и золотую цепочку Анабель.

Версия следствия была такая: бродяге довелось иметь дело с высоким и сильным парнем, который наверняка оказал сопротивление. И ему пришлось выстрелить. Запаниковав, он убил и девушку тоже, а потом избавился от тел.

После ареста бродяга сознался в грабеже, но защищался, уверяя, что вовсе ни в кого не стрелял, а попросту высадил ребят в чистом поле.

Кстати сказать, место, им указанное, находилось в нескольких сотнях метров от того, где теперь обнаружены трупы, отметила Сандра.

Но два года назад никто их не искал, потому что бродяга на первом же заседании суда изменил показания. Он признался в двойном убийстве, заявив, что избавился от трупов, бросив их в реку.

Водолазы обследовали дно по всему течению, но так и не нашли останков. А суд, приняв во внимание тот факт, что подсудимый решил сотрудничать со следствием, приговорил его к пожизненному заключению, оставив, однако, лазейку в формулировках приговора: возможность ходатайствовать через какой-то, даже не очень отдаленный срок о переводе на полусвободный режим.

Теперь стало очевидно, что чистосердечное признание входило в стратегию защиты: под весом неопровержимых улик адвокаты посоветовали признать вину, пусть даже это и не соответствовало истине. Налицо одно из несовершенств судебной системы, но в тот момент родители молодых людей, включая влиятельного банкира, остались довольны: виновный наконец нашелся и его приговорили к максимальному наказанию. Это, возможно, утешило их, заставив забыть о том, что дети их даже не имеют могилы, над которой можно поплакать. Итальянские власти, со своей стороны, предоставили немецким властям доказательство своей компетентности. Комиссар Моро был осыпан благодарностями, и его слава заметно возросла.

Такой исход дела удовлетворял всех. До настоящего момента.

Пока обескураживающая истина выплывала наружу, Сандра сняла комбинезон и понесла свою аппаратуру в полицейский фургон.

Прямо перед ней, в нескольких шагах от фургона, смущенный комиссар Моро делал заявление, которое должно было попасть на первые полосы основных газет, национальных и зарубежных. Его лицо в свете прожекторов казалось еще более изможденным и усталым. За его спиной – лесная чаща, где нашли два скелета. Перед ним – лес микрофонов.

– Бернхард Ягер и Анабель Майер, – четко произнес он имена, глядя в телекамеры с грустным видом. – Двадцать три года и восемнадцать лет.

– Как они погибли? – спросил какой-то корреспондент.

Моро поискал его взглядом в толпе, но, ослепленный вспышками, отвел глаза.

– Можно сказать, что это третья пара, убитая монстром. Но поскольку молодые люди пропали по меньшей мере два года назад и тела их находятся в поздней стадии разложения, приходится считать, что они были первыми.

Два года убийца ходил безнаказанным и теперь превратился в монстра.

Пенитенциарий сказал, что кто-то его защищает, вспомнила Сандра. Кто и почему это делает? Больше всего ее бесила мысль о том, что кто-то может поставить убийцу выше двух ни в чем не повинных молодых ребят.

Астольфи принимал участие в этой абсурдной охране, и Сандра разоблачила его. Комиссар Креспи уверял, будто судмедэксперт ни при чем, что он просто обезумел. Но Маркус это утверждение опроверг. И теперь Сандра верила только ему.

Хотелось взглянуть в лицо прочим сообщникам, кто бы они ни были. Хотелось дать им знать, что кто-то в курсе их планов. Раз уж полиция не собирается заниматься судмедэкспертом, глубже расследовать его жизнь и мотивы самоубийства, она все равно бросит вызов, пошлет сигнал. Сандра была уверена, что пенитенциарий поддержал бы ее.

Мысль пришла ей в голову, когда она смотрела, как Креспи выходит из леса: человек очень набожный, он перекрестился.

Жизнь – длинная череда вещей, которые случаются в первый раз, – сказала себе Сандра. Слишком долго она пряталась за своим фотоаппаратом, как за защитным барьером, пришло время рискнуть.

Пользуясь тем, что телекамеры, направленные на комиссара Моро, запечатлеют и ее тоже, она подняла правую руку и, как раньше Астольфи в сосновом лесу под Остией, перекрестилась наоборот.

Часть третья

Психопат-всезнайка

Четвертый урок был преподан пенитенциарию в самой большой в мире церкви.

С собором Святого Петра ничто не может сравниться. Эту базилику построил Браманте, после того как разрушили ту, что стояла на ее месте. Ее длина, включая портик, составляет 211 метров. Высота купола, до вершины креста, который его венчает, – 132 метра.

Внутри собора каждый предмет, памятник или колонна, украшение или обломок имеют свою историю.

Когда Клементе жарким июньским днем, в четверг, впервые привел Маркуса в необозримый храм, там вместе толпились верующие и туристы. Было невозможно различить, кто пришел помолиться, а кто – посмотреть. В отличие от других церквей, здесь не ощущалось никакой мистики.

В действительности главный символ христианства прежде всего прославлял земную власть пап, которые на протяжении всех веков истории, воображая себя преемниками святого Петра и делая вид, будто наставляют человечество в сфере духа, занимались больше всего мирскими делами, как и другие правители.

Эпоха пап, взыскующих светской власти, миновала, но остались гробницы понтификов, обладавших ею. Казалось, они соревновались между собой в роскоши, тщась оставить зримый след своего пребывания на земле, и великие художники помогали им.

Именно поэтому Маркус не осуждал их тщеславие, хотя то, что он видел, имело мало отношения к Богу.

Под землею Рима скрыто много чудес. Остатки Вечного Города, чья цивилизация правила миром, а также многочисленные некрополи, некоторые – христианских времен: катакомбы. Над одной из них и была воздвигнута базилика, куда пришли Клементе и Маркус.

В этой катакомбе, согласно преданию, находилась могила любимого ученика Христа. Но только в 1939 году Пий XII разрешил провести раскопки, чтобы выяснить, в самом ли деле под фундаментом скрыты останки святого Петра.

Так на глубине в несколько метров была обнаружена красная стена с нишей, в которой было начертано греческими буквами:

ПЕТР (ОΣ)

ENI –

«Петр здесь».

Однако могила под нишей оказалась пустой. Лишь через много лет после вскрытия ниши кто-то вспомнил, что где-то в запасниках хранятся материалы, случайно найденные рядом с раскопом.

Эти материалы лежали в обычной коробке из-под обуви.

Там содержались кости человека и животных, фрагменты тканей, земля, куски красной штукатурки и средневековые монеты.

Специалисты смогли установить, что кости принадлежали мужчине, довольно высокому, крепкому, в возрасте от шестидесяти до семидесяти лет. Обрывки ткани – пурпурный шелк, затканный золотом. Штукатурка – с красной стены, где находилась ниша, а земля идентична той, где была вырыта могила. Средневековые монеты, по всей вероятности, занесли туда крысы, останки которых смешались с останками человека.

– Сюжет для триллера, – заключил Клементе, рассказав Маркусу эту историю. – Дело в том, что мы никогда не узнаем, воистину ли этот человек – апостол Петр. Это может быть какой угодно Петр, даже развратник или злодей. – Клементе огляделся. – Но каждый год тысячи людей преклоняют колена перед его могилой и молятся. Молятся ему.

Но Маркус знал, что в рассказе друга заключено какое-то практическое наставление.

– Вопрос, однако, совсем другой: что есть человек? Мы не можем знать, что воистину представляет собой каждый из живущих, поэтому судим его по делам его. Мерило суждения – добро и зло. И этого достаточно. – Тут Клементе вдруг стал серьезным. – Пора тебе познакомиться с самым крупным в истории криминальным архивом.

Католицизм – единственная религия, признающая таинство исповеди: люди рассказывают священнику о своих грехах и получают отпущение. Но иногда вина столь тяжела, что простить ее невозможно. Это относится к так называемым смертным грехам, которые касаются «серьезных материй» и совершаются «осознанно и по собственной воле».

Начинались такие грехи с убийства, но входило туда также отступничество от Церкви и от веры.

В таких случаях священник записывал текст исповеди и передавал его в вышестоящую инстанцию: коллегию прелатов в Риме, которая была призвана выносить суждение относительно подобных дел.

Судилище душ.

Коллегию основали в XII веке под названием Paenitentiaria Apostolica. Это случилось во время необычайного притока пилигримов в Вечный Город. Многие из них искали отпущения грехов.

В те времена некоторые вопросы мог решать исключительно верховный понтифик, а иные диспенсации и благословения мог предоставить только самый высокий клир. Но для папы это была громадная, нечеловеческая работа. И он начал переправлять ее отдельным кардиналам, которые потом и создали пенитенциарное ведомство.

Вначале, как только трибунал выносил решение, тексты исповедей сжигались. Но через несколько лет пенитенциарии решили создать секретный архив…

– И работа в этом направлении продолжается, – заключил Клементе. – Там хранятся свидетельства о самых тяжких грехах, совершенных человечеством за тысячу лет. Иногда это преступления, о которых так никто никогда и не узнал. Это не просто база данных, какой является полицейский архив. Это самый обширный и самый полный архив зла из всех существующих.

Но Маркус все еще не мог понять, какое отношение это имеет к нему.

– Ты изучишь Архив грехов. Я буду приносить тебе дела, а ты их станешь штудировать. В конце концов из тебя получится кто-то вроде профайлера или криминолога. Кем ты и был до того, как потерял память.

– Зачем это нужно?

– Затем, что сразу после ты применишь свои знания в реальном мире.

Именно к этому его и готовили.

– Зло – везде, но мы зачастую не видим его, – добавил Клементе. – Аномалии – почти неразличимый знак, говорящий о его присутствии. В отличие от всех остальных, ты будешь в состоянии распознавать их. Помни, Маркус: зло не отвлеченная идея. Зло – измерение.

1

Больничная палата была погружена в зеленоватый сумрак.

Цвет ему придавали лампочки, мигавшие на приборах. Было слышно, как ходит поршень аппарата искусственной вентиляции легких, соединенного с трахеей девушки, простертой на постели.

Дианы Дельгаудио.

Рот разинут, струйка слюны стекает с подбородка. С волосами, причесанными на косой пробор, она похожа на состарившуюся девочку. В широко распахнутых глазах – никакого выражения.

Из коридора доносятся голоса двух медсестер. Они болтают между собой, у одной – проблемы с женихом.

– Я ему сказала: мне плевать, что до нашего знакомства ты по четвергам виделся с друзьями. Теперь у тебя есть я, это важнее.

– А он как это воспринял? – спросила подруга, которую это, кажется, забавляло.

– Сперва было заупрямился, но потом уступил.

Они вошли в палату, толкая тележку с бельем, трубками и канюлями: пора было, как обычно, мыть пациентку и менять постель. Одна из медсестер зажгла свет.

– Очнулась, – отметила другая, видя, что глаза девушки открыты.

Вряд ли можно было применить к Диане такое слово, поскольку она находилась в состоянии глубокой комы, превратилась в овощ. В СМИ об этом не упоминали из уважения к семье, но также и не желая ранить чувства тех, кто верил: то, что девушка выжила, – настоящее чудо.

Отметив, что девушка не спит, медсестры тотчас же о ней забыли и заговорили о своем.

– Говорю тебе: так и нужно с ним себя вести, если хочешь добиться толку.

Тем временем они вымыли пациентку, переодели, вставили новую канюлю в аппарат искусственной вентиляции легких, каждое свое действие записывая в карточку. Чтобы поменять простыни, они на какое-то время посадили девушку в кресло-каталку. Одна из медсестер, не зная, куда девать карточку и ручку, положила то и другое ей на колени.

Когда постель была готова, девушку уложили опять.

Медсестры, прихватив тележку, заторопились к двери, не переставая болтать о своих личных делах.

– Погоди-ка, – спохватилась одна. – Я забыла карточку.

Вернувшись, она забрала карточку с кресла-каталки. Бросила беглый взгляд, потом присмотрелась. И вдруг умолкла от изумления. Перевела взгляд на девушку, распростертую на кровати, как всегда, неподвижную, с лицом, лишенным выражения. И снова, не веря своим глазам, воззрилась на листок бумаги, который держала перед собой.

Нечетким почерком, похожим на детские каракули, на листке было выведено одно слово:

Они.

2

Телевизор в забегаловке был настроен на канал«All news»[32], так что он уже третий раз смотрел один и тот же выпуск новостей.

Он бы охотно обошелся во время еды без такого аккомпанемента, но ничего не поделаешь: как ни пытайся смотреть в другую сторону, взгляд невольно обращается к экрану, даже если звук выключен.

Вот результат зависимости от техники, подумал Леопольдо Стрини. Люди уже не могут оставаться наедине с собой. Самая глубокая мысль, какая посетила его за этот день.

Другие клиенты кафешки тоже не отрывали глаз от экрана – семьи с детишками и служащие, вышедшие пораньше на обеденный перерыв. Дело монстра вызвало всеобщий интерес. СМИ подливали масла в огонь. Сейчас, к примеру, без конца показывали, как полицейские нашли в лесу два скелета. Сведений было мало, но телеканалы назойливо повторяли их. А люди не уставали смотреть. Если даже переключить на другой канал, ничего не изменится. Просто какой-то коллективный психоз.

Смотрят будто в аквариум. Да: в аквариум ужасов.

Леопольдо Стрини сидел за своим обычным столиком, в глубине зала. Эксперт ЛТА всю ночь трудился, изучая новые вещдоки, но так и не обнаружил ничего полезного. Он умирал от усталости и в середине утра позволил себе по-быстрому перекусить, прежде чем снова приняться за работу.

Булка с котлетой и маринованными овощами, порция картофеля фри, бутылочка «спрайта».

Он уже доедал сандвич, когда какой-то мужчина уселся за его столик, как раз напротив, загораживая телевизор.

– Привет, – сказал этот тип, дружелюбно улыбаясь.

Стрини на мгновение растерялся: он никогда не видел этого человека, к тому же среди его друзей не было выходцев из Азии.

– Можешь уделить мне минутку?

– Я ничего не покупаю, – отрезал Стрини, даже довольно грубо.

– О, нет-нет, я не собираюсь тебе ничего продавать, – успокоил его Батиста Эрриага. – Я хочу сделать тебе подарок.

– Послушай, мне это неинтересно. Я просто хочу спокойно поесть.

Эрриага снял кепку и провел по ней рукой, как будто счищая невидимые пылинки. Сказать бы этому дураку, как противно ему здесь находиться, как он ненавидит кафешки, где подают жирную еду, от которой поднимается давление и повышается уровень холестерина в крови. Как ненавидит детей, мамаш и папаш, которые обычно ходят по таким местам, – не выносит гвалта, жирных рук, смехотворного счастья тех, кто рожает детей в этом мире. Но после того, что случилось вечером, после того, как полиция нашла останки молодой немецкой пары, путешествовавшей автостопом, он был вынужден решиться на крайние меры, ведь все его планы оказались под угрозой. Выложить бы все начистоту идиоту, сидящему напротив, – но вместо того он произнес только:

– Леопольдо, послушай меня…

Услышав, как его назвали по имени, Стрини застыл с бутербродом в руке:

– Мы знакомы?

– Ты мне знаком.

У Стрини появилось нехорошее предчувствие, ситуация ничего доброго не сулила.

– Какого хрена тебе от меня надо?

Эрриага положил кепку на стол и скрестил руки на груди.

– Ты отвечаешь за ЛТА, Лабораторию технологического анализа при квестуре.

– Послушай: если ты журналист, то не на того напал – из меня не вытянешь никакой информации.

– Разумеется, – подхватил Эрриага, делая вид, будто его восхищает принципиальность эксперта. – Знаю: у вас на этот счет строжайшие правила – и знаю также, что ты никогда их не нарушишь. Только вот в чем дело: я не журналист и мне ты расскажешь все по собственной доброй воле.

Стрини искоса взглянул на незнакомца, сидящего перед ним. Он что, белены объелся?

– Я даже не знаю, кто ты такой, с какой стати я буду делиться с тобой засекреченной информацией?

– Потому что с этого момента мы – друзья, – проговорил Эрриага с самой любезной из своих звериных ухмылок.

Эксперт невольно расхохотался:

– Слушай, красавчик, шел бы ты в задницу, понял?

Эрриага скорчил обиженную гримасу:

– Ты пока этого не знаешь, но дружить со мной выгодно.

– Мне не нужны деньги.

– Я и не говорю о деньгах. Ты веришь в рай, Леопольдо?

Стрини потерял терпение. Положил на тарелку недоеденный бутерброд и поднялся со стула.

– Я все же служу в полиции, идиот. Одно слово – и тебя арестуют.

– Ты любил твою бабушку Элеонору?

Стрини замер:

– При чем тут это?

Эрриага сразу отметил: достаточно было назвать ее, как эксперт ЛТА присмирел. Значит, Стрини хочет больше об этом узнать.

– Девяносто четыре года… Долгая жизнь, правда?

– Да, конечно.

Эксперт заговорил иначе: податливым, смущенным тоном. Эрриага выпустил когти:

– Если не ошибаюсь, ты был ее единственным внуком и она тебя очень любила. Ее мужа, твоего деда, тоже звали Леопольдо.

– Да.

– Она пообещала, что когда-нибудь ты унаследуешь домик в Ченточелле, где она жила. Три комнаты, подсобные помещения. И еще она скопила немного денег. Тридцать тысяч евро, так?

Стрини, бледный, с выпученными глазами, казалось, потерял дар речи:

– Да… Нет, но… Не помню…

– Как же не помнишь? – Эрриага разыграл возмущение. – Благодаря этим деньгам ты смог жениться на девушке, которую любил, и вы стали жить в доме бабушки. Жаль только, что ради всего этого тебе пришлось отнять у старушки жизнь.

– Что за хрень ты несешь? – Стрини в бешенстве схватил его за руку. – Бабушка умерла от рака.

– Знаю, – кивнул Эрриага, глядя прямо в его пылающие гневом глаза. – Диметилртуть – интересное вещество: достаточно, чтобы несколько капель попало на кожу, и оно проникает сквозь мембраны клеток, запуская необратимый канцерогенный процесс. Конечно, приходится несколько месяцев потерпеть, но дело верное. Впрочем, терпением ты не отличаешься, недаром решил опередить Божий промысел.

– Ты откуда…

Эрриага стряхнул с себя его руку:

– Уверен, в глубине души ты искренне полагал, что девяносто четыре года – вполне достаточный срок. Тем более что милая Элеонора уже не могла обслуживать себя и тебе, как наследнику, пришлось бы ухаживать за ней, тратить силы и деньги.

Стрини был сам не свой от страха.

– Учитывая возраст покойницы, врачи не стали углубляться в причины, вызвавшие рак. Никто ничего не заподозрил. Поэтому я знаю, о чем ты сейчас думаешь: о том, что ты никому об этом не рассказывал, даже своей жене. Но я бы на твоем месте не слишком ломал голову над тем, откуда об этом знаю я. И поскольку неизвестно, доживешь ли и ты до девяноста четырех лет, советую тебе не тратить времени зря.

– Ты меня шантажируешь?

Эрриага подумал, что Стрини не так уж и умен, раз ему приходится растолковывать такие очевидные вещи.

– Я уже говорил вначале, что хочу сделать тебе подарок. – Он помолчал. – Этот подарок – мое молчание.

Стрини перешел к практической стороне дела:

– Чего ты хочешь?

Батиста порылся в кармане, вынул листок бумаги, ручку и записал номер телефона.

– Можешь звонить мне в любой час дня и ночи. Мне нужно знать заранее все результаты анализов ЛТА по делу Римского монстра.

– Заранее?

– Именно так, – кивнул Эрриага, поднимая взгляд от листка.

– Почему заранее?

Теперь началось самое трудное.

– Потому что я могу попросить тебя уничтожить улики.

Эксперт откинулся на спинку стула, поднял глаза к потолку:

– Черт, ты не можешь требовать от меня такого.

Эрриага оставался невозмутимым.

– После смерти бабушки ты хотел кремировать тело, правда? Но Элеонора была так набожна, что приобрела нишу в склепе на кладбище Кампо Верано. Какая выйдет неприятность, если кто-нибудь эксгумирует тело и начнет искать следы столь необычного яда, как диметилртуть. Я даже уверен, что к тебе обратятся за консультацией, ведь в лабораториях ЛТА несложно найти подобные вещества.

– Заранее, – согласился Стрини.

Эрриага одарил его еще одной из своих знаменитых ухмылок гиены:

– Рад, что мы так быстро друг друга поняли. – Он взглянул на часы. – Думаю, тебе пора: работа ждет.

Леопольдо Стрини на мгновение заколебался. Потом встал и пошел к кассе оплатить счет. Эрриага был настолько доволен, что встал со своего стула и пересел на место эксперта. Схватил недоеденный бутерброд с котлетой и уже собирался откусить кусок, плюя на холестерин и высокое давление, когда его внимание привлек телевизор с выключенным звуком.

В этот момент показывали, как комиссар Моро делает заявление перед толпой журналистов, в двух шагах от того места в лесу, где нашли скелеты. Со вчерашнего вечера Эрриага видел эту сцену раз десять, поскольку по телевизору ее то и дело передавали. Но до этого момента он не обращал внимания на то, что происходило за спиной комиссара.

На заднем плане молодая женщина в полицейской форме перекрестилась наоборот –справа налево, сверху вниз.

Он знал, кто эта женщина. Три года назад она была одной из главных фигур в очень важном расследовании.

Какого черта она делает? Зачем этот жест?

Она или очень хитрая, или очень глупая, подумал Батиста Эрриага. В том и в другом случае она определенно не знает, какой опасности подвергает себя.

3

Новость поступила в редакции во второй половине дня.

Следователи распространили ее, чтобы хоть чем-то утешить публику, но также и затем, чтобы история с обнаружением останков молодой пары, путешествовавшей автостопом, отошла на задний план.

Диана Дельгаудио, девушка, чудесным образом выжившая после удара ножом в грудь и ночи под открытым небом, пришла в сознание и способна к общению. Написала записку. Одно слово.

«Они».

Горькая правда, однако, заключалась в том, что сознание Дианы прояснилось едва-едва и на короткий момент, а потом девушка снова впала в состояние кататонии. Для медиков это было нормально, они не питали особых надежд. Трудно было ожидать, чтобы такой проблеск обернулся стабильным улучшением. Но люди уже заговорили о том, что Диана выздоравливает, и ни у кого не хватало духу это опровергать.

Кто знает, какими кошмарами полнится сон, в который погружена девушка, думала Сандра.

Слово, которое Диана написала на карточке, тоже могло оказаться частью бреда. Что-то вроде безусловного рефлекса: так, если бросить мячик, кататоник поймает его на лету.

Врачи пробовали снова давать Диане ручку и бумагу, но это ни к чему не привело.

Они, размышляла Сандра.

– Следствию это никак не поможет, – заявил Креспи. – Доктора говорят, что слово могло быть связано с каким угодно воспоминанием. Может быть, ей на ум пришел эпизод из прошлой жизни, где какие-то «они» участвовали, вот она и написала это слово.

В самом деле, то не был ни ответ на вопрос, ни реакция на то, о чем говорили между собой медсестры в тот момент, когда Диана выводила на карточке каракули.

Девушки просто обсуждали жениха одной из них.

Один журналист предположил, что слово «они» может означать, что в сосновом лесу под Остией в момент нападения мог присутствовать кто-то еще. Но Сандра отметала такую гипотезу: все, что она фотографировала, особенно следы шагов на земле, ясно указывало на то, что действовал один человек. Разве что его сообщник умел летать или перепрыгивал с дерева на дерево… Журналисты вечно несут всякую чушь.

Таким образом, слово не попало в список вещдоков и данных, красующийся на большой доске в оперативном штабе ЦОС.

Убийство в сосновом лесу под Остией

Предметы: рюкзак, альпинистская веревка, охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Отпечатки пальцев юноши на веревке и на ноже, оставленном в грудной клетке девушки: преступник обещает сохранить ему жизнь, если он свяжет девушку и ударит ее ножом.

Потом убивает юношу выстрелом в затылок.

Подкрашивает помадой губы девушки (чтобы сфотографировать ее?).

Оставляет рядом с жертвами какой-то предмет из соли (куколку?).

После убийства переодевается.

Убийство агентов Римонти и Карбони

Предметы: охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Убивает агента Стефано Карбони выстрелом в грудь.

Стреляет в агента Пию Римонти, ранит ее в живот. Потом раздевает. Приковывает к дереву, пытает и убивает охотничьим ножом. Накладывает макияж (чтобы сфотографировать ее?).

Убийство молодой пары, путешествовавшей автостопом

Предметы: охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Убивает Бернхарда Ягера выстрелом в висок.

Убивает Анабель Майер несколькими ударами ножа в грудь.

Анабель Майер была беременна.

Закапывает тела и рюкзаки жертв.

Было очевидно, что данные по последнему из двойных убийств – на самом деле первому, если считать в хронологическом порядке, – весьма скудные. Более того: если посмотреть на все три сцены, этих данных становится все меньше и меньше.

Относительно немцев, путешествовавших автостопом, следовало также иметь в виду, что с момента убийства прошло немало времени. Содержимым рюкзаков молодой пары в данный момент занималась ЛТА. Креспи надеялся, что вот-вот появится Леопольдо Стрини с какой-нибудь хорошей новостью. А главное, с какой-нибудь уликой.

– Что это они так долго? – спросил комиссар. Не успела группа ЦОС собраться в оперативном штабе, как комиссар Моро был внезапно вызван в кабинет к начальству.

Сандра не знала ответа, но могла себе вообразить его.

– Что это значит – «межведомственное объединение сил»?

– То, что не вы один будете руководить операцией, – ясно и недвусмысленно произнес глава комиссариата общественной безопасности.

Но до Моро не доходило.

– Нам никто не нужен, мы сами справимся. Но все равно спасибо.

– Ничего не попишешь, – вмешался начальник. – На нас давят, сам знаешь: министр, мэр, общественность, пресса.

Вот уже полчаса они сидели в его кабинете на последнем этаже дворца на улице Сан-Витале.

– И во что это выльется? – спросил комиссар.

– Карабинеры из СОГ официально присоединятся к расследованию. Мы должны будем снабдить их всей имеющейся у нас информацией, и они, в свою очередь, будут делиться с нами сведениями, которые получат. Речь идет о чем-то вроде task force[33]. Сам министр это предложил, скоро он созовет пресс-конференцию и объявит об этом.

Какой бардак, вертелось на языке у Моро. Наращивание сил ничего не решает в таких делах, как это. Наоборот, если собрать слишком много людей, это повредит расследованию. Отсутствие единого командования приведет к проволочкам во времени. «Тask force» – красивые слова, призванные ублаготворить прессу, они хороши для кино, для боевиков, где за преступниками гоняются «настоящие мужчины» в полицейской форме. В реальности расследование ведется в тишине, территория прочесывается пядь за пядью. Это работа тонкая, с опорой на информаторов, на слухи. Так плетут сети: медленно, терпеливо. И только в конце появляется видимый результат.

– Ладно, это официальная версия. Но как дело обстоит в действительности?

Глава комиссариата общественной безопасности поглядел Моро прямо в глаза и начал закипать гневом.

– Дело обстоит так, что два года назад, расследуя исчезновение немецкой пары, путешествовавшей автостопом, ты упек в тюрьму невиновного. Дело обстоит так, что сейчас этот ублюдок вчиняет иск государству: его адвокат уже заявил, что его клиент, цитирую: «…был вынужден сознаться в преступлении, которого не совершал, пав жертвой судебной системы и поверхностного полицейского расследования». Ты понял? Вор из себя строит героя! Сегодня утром запустили тест онлайн, опрос общественного мнения по поводу того, как ты возглавляешь расследование. Хочешь, скажу, какие получились результаты?

– То есть, командир, ты меня выводишь из игры.

– Ты сам себя вывел из игры, Моро.

Комиссар огорчился, но не хотел этого показывать. Даже улыбнулся.

– Значит, если я правильно понял, с сегодняшнего дня мы сотрудничаем с карабинерами, но на самом деле командуют они, а история насчет task force – уловка, чтобы сохранить лицо?

– Думаете, мы от этого в восторге? – взорвался глава комиссариата. – С данного момента я должен буду отчитываться перед этим хреном, генералом карабинеров, и говорить «спасибо», если он, по доброте душевной, сделает вид, будто и мы в этом деле что-то значим.

Моро отдавал себе отчет, что эти двое вынесли ему приговор; что после долгих лет, когда он приносил им на блюдечке блистательные результаты, которые они большей частью ставили себе в заслугу, теперь им глубоко плевать, что именно комиссару, и только ему одному, придется за все платить.

– Как это произойдет?

– Передача полномочий состоится сегодня днем, – отвечал глава комиссариата общественной безопасности. – Ты должен будешь связаться с равным по званию среди карабинеров и сообщить ему все детали расследования. Ответить на все его вопросы, а затем передать вещественные доказательства.

У Моро засосало под ложечкой.

– Мы должны рассказать ему и об эзотерическом символе? Человек с головой волка перестанет быть закрытой информацией?

– Эту подробность мы лучше попридержим, – сказал представитель министерства. – Так будет благоразумнее.

– Согласен, – кивнул глава комиссариата общественной безопасности, потом продолжил: – Оперативный штаб ЦОС останется на месте, но уже не будет играть решающей роли, поскольку группу расформируют и людям дадут другие задания.

Очередная ложь во спасение.

– Я подаю в отставку, – не выдержал Моро.

– Нет, только не сейчас, – возразил начальник.

Эти говнюки, сделавшие карьеру на его успехах, теперь беззастенчиво от него избавлялись из-за ошибки, совершенной два года назад. Что было делать, если невиновный признался в убийстве пары, путешествовавшей автостопом, только ради того, чтобы ему смягчили приговор? Это ошибка не следователя, а всей системы.

– Я подам рапорт об отставке, и никто не сможет мне помешать.

Комиссар уже хотел было дать волю гневу, но вмешательство главы комиссариата остановило его.

– Это не в ваших интересах, – заявил тот совершенно спокойно. – Пока вы служите в полиции, вы имеете право на корпоративную защиту, но, сняв мундир, станете обычным гражданином, и тогда вам смогут инкриминировать ошибку, совершенную два года назад. Кто заставляет вас сейчас уходить? Вы станете прекрасной мишенью для клеветников, вас разорвут на куски.

Моро понял, что его приперли к стенке. Он с улыбкой покачал головой:

– Вы меня отлично подставили.

– Подождем, пока страсти улягутся, – примиряюще заговорил глава комиссариата. – Вы какое-то время побудете в тени, оставив другим почести и славу. Потом мало-помалу вернетесь на прежние позиции. Ваша карьера от этого не пострадает, даю вам слово.

Знаешь, куда бы ты запихнул это твое слово? Но комиссар понимал, что у него нет выбора.

– Да, синьор.

Все увидели, как он вбежал в оперативный штаб, весь напряженный, потемневший лицом. Гомон внезапно стих, люди приготовились выслушать то, что комиссар собирался сказать.

– Нас отстранили, – выпалил тот с места в карьер. – С этого момента ЦОС не играет никакой оперативной роли, расследование переходит к СОГ, к карабинерам. – Зазвучали протестующие голоса, но Моро их унял примиряющим жестом. – Я влип куда сильнее вашего, уверяю вас, но ничего не поделаешь: все кончено.

Сандра не верила своим ушам. Какое безумие – снимать Моро с расследования. СОГ будет вынужден все начинать сначала, теряя драгоценное время. А монстр обязательно нанесет следующий удар, причем очень скоро. Ясное дело: решение приняли наверху, это политика.

– Хочу поблагодарить каждого из вас за проделанную работу, – прибавил комиссар. – Знаю: в эти бешеные дни вы жертвовали сном и личной жизнью; многие из вас отказались подсчитывать сверхурочные и предъявлять счет к оплате. Даже если никто другой не воздаст вам по заслугам, я этого не забуду.

Пока Моро говорил, Сандра наблюдала за коллегами. Усталость, на которую до сих пор не обращали внимания, вдруг проступила на лицах. И Сандра, хоть обескураженная, чувствовала облегчение. Тяжелое бремя внезапно упало с плеч. Она могла вернуться домой, к Максу, к прежней жизни. Миновало всего шесть дней, но казалось, будто прошли месяцы.

Голос комиссара пропадал, заглушаемый этими мыслями. В своих мечтаниях Сандра уже была далеко. В этот момент в кармане форменной куртки завибрировал сотовый. Сандра вытащила аппарат, взглянула на дисплей.

Сообщение с неизвестного номера. Там – один непонятный вопрос:

Обожаешь его?

4

Сестру Виктора звали Аня. Они были близнецами.

Аня умерла в возрасте девяти лет, примерно в то же время, когда ее брат поступил в институт «Гамельн». Эти два факта непременно между собою связаны, решил Маркус.

Оба были детьми Анатолия Николаевича Агапова, советского дипломата, который был назначен в посольство в Риме в годы холодной войны, сохранил свой пост с приходом перестройки и умер лет двадцать назад.

Воспользовавшись догадкой Маркуса, Клементе стал искать девочку, а не преступление, совершенное Виктором. Так он раскрыл личности брата и сестры.

Когда Маркус спросил, как это ему удалось, друг ограничился тем, что сказал: в Ватикане хранятся досье на всех лиц, связанных с коммунистическими режимами и когда-либо побывавших в Риме. Было очевидно, что информацию ему передал кто-то, принадлежащий к самым высоким сферам. В засекреченных документах говорилось о «подозрении на убийство», но по официальному заключению смерть Ани наступила по естественным причинам.

Именно благодаря такому несоответствию эта история обнаружилась в ватиканских архивах.

Клементе, однако, сделал гораздо больше. Он раздобыл имя экономки, которая в то время работала в доме Агапова. Сейчас женщина находилась в доме престарелых, которым ведали монахини-салезианки.

Маркус поехал туда на метро, в надежде побольше разузнать о том давнем деле.

Ночью шел дождь, поэтому соляной мальчик никого не убил. Зато заставил полицейских найти два скелета в лесу. Узнав эту новость, пенитенциарий не так уж и удивился. Убийца-повествователь пока поведал только одну главу из своей истории. Истинная его цель – рассказать о прошлом. Поэтому пенитенциарию нужно было узнать как можно больше о его детстве.

Передышка, предоставленная дождем, заканчивалась, этой ночью он снова мог нанести удар.

Но Маркус знал, что следует остерегаться и тех, кто пытается защитить монстра. Он был уверен: это те же люди, что запечатлены на видеокассете, которую он спас от пожара в институте «Гамельн».

Самый старый из санитаров определенно погиб при пожаре; умер и доктор Астольфи. Оставались однорукий санитар и женщина с рыжими волосами. И разумеется, профессор Кропп.

Психиатр – во главе всего.

На станции «Термини» Маркус сделал пересадку до «Пьетралаты». Многие пассажиры уткнулись в бесплатную газету, которую раздавали у входа в метро. То был специальный выпуск, где сообщалась новость о том, что Диана Дельгаудио «пробудилась». Девушка написала на листке слово.

Они.

Что бы там ни писали репортеры, вряд ли она имела в виду, что в сосновом лесу под Остией нападавший был не один. Маркус в это не верил: тут не банда, тут – одиночка. И настала пора ближе познакомиться с ним.

Через несколько минут он добрался до места. Дом престарелых представлял собой строгое белое здание в стиле неоклассицизма. Четыре этажа, садик, окруженный черной решеткой. О его приходе Клементе предупредил сестер звонком.

Маркус пришел в облачении священника. Можно сказать, переодетый в самого себя.

Мать настоятельница привела его в зал, где собрались обитатели приюта: было почти шесть вечера, близилось время ужина. Одни сидели на диванах у телевизора, другие играли в карты. Дама с волосами бирюзового цвета играла на фортепьяно, покачивая головой и улыбаясь какому-то давнему воспоминанию, а за ее спиной две другие старушки танцевали что-то вроде вальса.

– Вот синьора Ферри. – Мать настоятельница показала на женщину, которая сидела у окна в инвалидном кресле и рассеянно смотрела вдаль. – Она не совсем в себе. Часто заговаривается.

Ее звали Вирджиния Ферри, ей перевалило за восемьдесят.

Маркус подошел ближе:

– Добрый вечер.

Женщина медленно повернула голову – посмотреть, кто поздоровался с ней. Зеленые кошачьи глаза выделялись на светлой коже. Руки ее были покрыты темными пятнышками старческой гречки, но лицо оставалось удивительно гладким. Редкие волосы, непричесанные, торчали кое-как. Она была в ночной рубашке, но сжимала кожаную сумку, лежавшую на коленях, будто собиралась с минуты на минуту уходить.

– Меня зовут отец Маркус, я священник. Могу я с вами немного поговорить?

– Разумеется, – отвечала она неожиданно звонким голосом. – Вы пришли для бракосочетания?

– Какого бракосочетания?

– Моего, – тут же уточнила женщина. – Я собираюсь замуж, но сестры против.

У Маркуса складывалось впечатление, что мать настоятельница была права, утверждая, будто женщина не в своем уме. Но решил все равно попробовать.

– Вы – Вирджиния Ферри, верно?

– Да, это я, – подтвердила она с ноткой подозрения в голосе.

– И вы служили экономкой в семье Агаповых в восьмидесятые годы, правда?

– Шесть лет жизни посвятила я тому дому.

Хорошо, сказал себе Маркус, это та самая дама.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Маркус взял стул, уселся рядом с ней.

– Что за человек был синьор Агапов?

Старуха на мгновение застыла. Пенитенциарий боялся, что память ее подводит, но ничего подобного.

– Суровый, строгий человек. Думаю, ему не нравилось жить в Риме. Он работал в русском посольстве, но много времени проводил дома, закрывшись у себя в кабинете.

– А его жена? Ведь у него была жена, правда?

– Синьор Агапов был вдовцом.

Маркус принял информацию к сведению: Анатолий Агапов, жесткий человек, был вынужден растить детей в одиночку, без жены. Может быть, из него получился неважный отец.

– Синьора Ферри, какую роль играли вы в его доме?

– Я управляла штатом прислуги, состоявшим из восьми человек, включая садовников, – с гордостью проговорила она.

– Дом был большой?

– Огромный, – поправила она. – Вилла в окрестностях Рима. Каждое утро я тратила по меньшей мере час на дорогу.

Маркус удивился:

– Как, разве вы не жили там, вместе с семьей?

– Никому не позволялось задерживаться после захода солнца, такова была воля синьора Агапова.

Странно, подумал пенитенциарий. И представил себе огромный пустой дом, где живет строгий, суровый отец и двое детишек. Не самое счастливое детство.

– Что вы скажете о близнецах?

– Викторе и Ане?

– Вы хорошо их знали?

Женщина досадливо поморщилась:

– Чаще всего мы видели Аню. Она вырывалась из-под контроля отца, забегала к нам на кухню, когда мы готовили еду или занимались другими домашними делами. Она была светлая девочка.

Маркусу понравилось определение. Но что значит – вырывалась из-под контроля отца?

– Отец не отпускал их от себя…

– Дети не ходили в школу, у них даже не было домашнего учителя: синьор Агапов сам занимался их образованием. Друзей у них тоже не было. – Тут старуха опять повернулась к окну. – Мой жених придет с минуты на минуту. Может быть, на этот раз он принесет мне цветы.

Сделав вид, будто не расслышал этой фразы, Маркус продолжал выпытывать:

– А Виктор? Что вы можете сказать о мальчике?

Женщина снова повернулась к нему:

– Вы не поверите, если я скажу, что за шесть лет я видела его раз восемь, может быть, девять. Он все время сидел у себя в комнате. Иногда мы слышали, как он играет на пианино. Он прекрасно играл. И был гением в математике. Одна из горничных, прибираясь у него, обнаружила целую кучу листков, исписанных вычислениями.

Киллерsavant, психопат-всезнайка.

– Вы когда-нибудь говорили с ним?

– Виктор никогда не говорил. Молчал и смотрел. Пару раз я замечала, как он втихомолку наблюдает за мной, спрятавшись где-нибудь в комнате. – Женщину передернуло при одном воспоминании. – Зато сестра была девочка живая, веселая. Думаю, она очень страдала от затворничества. Но синьор Агапов не спускал с нее глаз, она была его любимицей. Я редко видела, как он улыбается, и это было, только когда Аня находилась рядом.

Тоже важная для пенитенциария информация: Виктор переживал соперничество с сестрой. Аня получала знаки внимания от отца, он – нет. Возможно, для девятилетнего мальчика этого оказалось достаточно, чтобы убить.

Старуху опять занесло:

– Со дня на день мой жених придет за мной и заберет меня отсюда. Я не хочу здесь умереть, я хочу выйти замуж.

Маркус вернул ее к прежней теме:

– Какие отношения были между детьми? Виктор и Аня ладили?

– Синьор Агапов и не думал скрывать то, что предпочитает Аню. Думаю, Виктор от этого страдал. Он, например, отказывался есть за одним столом с отцом и сестрой. Синьор Агапов потом относил еду к нему в комнату. Иногда мы слышали, как дети ссорятся, но они часто играли вместе, особенно в прятки.

Настал момент воскресить болезненные воспоминания, подумал пенитенциарий.

– Синьора Вирджиния, как умерла Аня?

– Ах, падре! – воскликнула женщина, всплеснув руками. – Однажды утром мы явились на виллу, я и другие слуги, и застали синьора Агапова сидящим на парадной лестнице. Он безутешно рыдал, схватившись за голову. Твердил, что его Аня умерла, что скоротечная горячка оборвала ее жизнь.

– И вы ему поверили?

Старуха помрачнела:

– Только пока не обнаружили кровь на постели девочки, и еще нож.

Нож, отметил про себя Маркус. Такое же оружие выбирает монстр для расправы с женщинами.

– И никто не заявил в полицию?

– Синьор Агапов был очень влиятельным человеком, что мы могли поделать? Он сразу отправил гроб в Россию, чтобы Аню похоронили рядом с матерью. Потом рассчитал нас всех.

Возможно, Агапов воспользовался дипломатической неприкосновенностью, чтобы замять дело.

– Он отправил Виктора в закрытую школу и затворился в том доме; там и умер, – заключила женщина.

Какая там закрытая школа, мог бы возразить Маркус. Психиатрический институт для детей, запятнавших себя ужасными преступлениями. Значит, Виктора никто не судил. Отец сам приговорил его к такому наказанию.

– Вы пришли сюда из-за мальчика, падре? Он что-то натворил, да? – спросила женщина, и в глазах ее появился страх.

Маркус не сразу решился ответить ей.

– Боюсь, что да.

Женщина в задумчивости кивнула. Как будто знала заранее, подметил пенитенциарий.

– Хотите взглянуть на них?

Прежде чем Маркус успел что-либо сказать, Вирджиния Ферри открыла кожаную сумочку, которую держала на коленях, и стала рыться в ней, пока не нашла альбомчик в цветастой обложке. Полистав его, вытащила несколько старых фотографий. Одну из них протянула Маркусу.

Блеклый цветной снимок, сделанный, возможно, в восьмидесятые годы. Скорее всего, с помощью автоспуска. В центре – мужчина, не слишком высокий, крепкий, лет пятидесяти: Анатолий Агапов, в темном костюме, в жилете, при галстуке. Волосы зачесаны назад, острая черная бородка. Справа от него – девочка в красном бархатном платьице; челка, волосы до плеч, подвязаны лентой. Аня. Только она и улыбалась. Слева от мужчины – мальчик. На нем тоже костюм с галстуком. Стрижка каре, челка падает на глаза. Маркус узнал его: мальчик с видеокассеты, унесенной из института «Гамельн».

Виктор.

У него был грустный вид, и он смотрел в объектив точно так же, как смотрел в видеокамеру, когда Кропп задавал ему вопросы. У Маркуса вновь возникло неприятное ощущение, будто мальчик с фотографии может видеть все, что происходит в настоящем. И смотрит прямо на него.

Потом пенитенциарий заметил странную деталь.Анатолий Агапов держал за руку сына, но не Аню.

Разве не Аня – его любимица? Что-то ускользало от Маркуса… Это выражение привязанности или способ показать свою власть? Отцовская рука или поводок?

– Можно, я возьму ее? – спросил Маркус у старухи.

– Ведь вы мне вернете ее, падре?

– Да, – пообещал пенитенциарий и поднялся со стула. – Благодарю вас, синьора Вирджиния. Вы мне очень помогли.

– Как, разве вы не хотите познакомиться с моим женихом? Он вот-вот появится, – протянула она разочарованно. – Он приходит каждый вечер, в этот час, и стоит на улице, перед садом. Смотрит на мое окно, хочет увериться, что со мной все хорошо. Потом машет рукой. Всегда машет рукой.

– В другой раз, – пообещал Маркус.

– Сестры думают, что я сошла с ума, что я все это выдумала. Но это правда. Он моложе меня, и хотя у него нет одной руки, он мне все равно нравится.

Пенитенциарий застыл на месте. Ему припомнился санитар из института «Гамельн», которого он видел накануне, просматривая кассету.

Фернандо, однорукий.

– Можете показать мне, куда становится ваш жених, когда приходит навещать вас по вечерам? – спросил он, повернувшись к окну.

Старуха улыбнулась: наконец кто-то поверил ей.

– Рядом с тем деревом.

Прежде чем Фернандо понял, что происходит, Маркус сбил его с ног, прижал к земле всем своим весом и рукой надавил на горло.

– Приглядываешь за старухой, чтобы никто не добрался до нее и не поговорил с ней? Ведь она знает правду, знает о Викторе…

Однорукий задыхался, глаза у него вылезли из орбит.

– Кто ты? – прохрипел он.

Маркус надавил сильнее:

– Кто тебя послал? Кропп?

Мужчина замотал головой:

– Умоляю тебя: Кропп тут ни при чем. – Культя в рукаве длинной темной куртки отчаянно билась по земле, словно вытащенная из воды рыба.

Маркус ослабил хватку, чтобы Фернандо мог говорить.

– Тогда объясни мне…

– Это была моя инициатива. Джованни предупредил, что кто-то ходит и задает вопросы. Не полицейский.

Джованни, старый санитар, который ночевал в подвале института «Гамельн». Человек в синих башмаках.

– Я ходил сюда, потому что думал: тот, кто расследует это дело, доберется и до экономки. – Он заплакал. – Умоляю: я тебе все расскажу, я хочу покончить с этой историей. Не могу больше.

Но Маркус не верил в искренность Фернандо.

– Почему я должен доверять тебе?

– Потому что я отведу тебя к Кроппу.

5

Весь остаток дня она не думала о странной эсэмэске.

После работы пошла в спортзал снять напряжение, накопившееся за шесть дней. Физическая усталость помогла избавиться от того, что угнетало ее.

Поражение Моро и ЦОС, передача расследования СОГ, у Дианы Дельгаудио – признаки выздоровления, которое никогда не наступит.

Но, по правде говоря, ей не хотелось возвращаться домой. Повседневность с Максом страшила ее. Она впервые ясно отдала себе отчет в том, что не все между ними ладно. Она сама не знала, что именно, а главное, не знала, как ему об этом сказать.

Выйдя из душевой в раздевалку, Сандра открыла шкафчик, куда сложила все свои вещи, и заметила иконку нового сообщения. Тот же незнакомый номер, те же слова:

Обожаешь его?

В первый раз она подумала, что кто-то ошибся номером. Но теперь сомнения отпали: послание предназначалось именно ей.

По дороге в Трастевере она пыталась перезвонить по номеру отправителя, но в ответ получила только череду гудков, звучащих в пустоте. Это ее взбесило. Сандра не была любопытной, поэтому решила забыть обо всем.

Она припарковалась в нескольких метрах от дома, но не спешила выходить из машины. Вцепившись в руль, смотрела сквозь ветровое стекло на светящееся окно своей квартиры. Можно было разглядеть, как Макс хлопочет на кухне. В фартуке, сдвинув очки на лоб, он, похоже, готовил ужин. Со своим обычным отсутствующим видом, наверняка насвистывая.

Как я ему скажу? Как объясню ему то, что не могу объяснить самой себе?

Но сделать это необходимо, так будет честно по отношению к нему. Поэтому Сандра, глубоко вздохнув, вышла из машины.

Услышав, как ключ проворачивается в замке, Макс вышел ее встречать, как он это делал каждый вечер.

– Устала? – спросил он, целуя Сандру в щеку и забирая сумку со спортивным костюмом. – Ужин почти готов, – добавил Макс, не дожидаясь ответа.

– Отлично, – выдавила из себя Сандра с огромным усилием. Но Макс этого не заметил.

– Сегодня в классе была большая проверочная работа по истории: ребята прекрасно ответили на все вопросы по Возрождению. Я не поскупился на высокие баллы! – Он сообщал об этом, как бизнесмен, только что заключивший миллионную сделку.

Невероятно, с каким энтузиазмом Макс предавался своей работе. Денег, которые он зарабатывал, едва хватало на квартирную плату, но быть учителем истории значило для него больше, чем любое богатство.

Однажды ночью ему приснились какие-то числа. Сандра подначивала его поставить на них в лотерее, но Макс запротестовал. «Будет странно, если я, разбогатев, останусь простым учителем. Следовательно, мне придется изменить образ жизни, а я моей теперешней жизнью доволен».

– Ничего подобного, – возразила она. – Ты мог бы делать то же, что делаешь сейчас, только больше не заботиться о будущем.

– Но что может быть прекраснее, чем тайна будущего? Включая драмы и обиды. Люди, которым больше не надо заботиться о будущем, словно бы заранее закончили свое существование, достигли цели. А у меня есть история: только на прошлое и можно положиться.

Сандру привлекал этот человек, который кому угодно мог показаться лишенным амбиций. Но в ее глазах Макс, в отличие от многих других, точно знал, чего хочет. И этого знания было ему довольно.

Через несколько минут она уселась за стол, в то время как Макс опрокидывал на дуршлаг макароны. У него и это отлично получалось. С тех пор как Макс перебрался из Ноттингема в Рим, он великолепно освоил основы итальянской кухни. Зато Сандра едва могла поджарить пару яиц.

Этим вечером Макс, как всегда, поставил на стол свечу в бокале. У них сложился такой романтический ритуал. Прежде чем раскладывать еду, Макс чиркнул спичкой и зажег свечу. И улыбнулся Сандре. Откупорил бутылку красного.

– Напьемся и заснем прямо на диване, – пошутил он.

Как сказать такому человеку, насколько тяжело мне быть с ним? Сандра чувствовала, что искушает судьбу.

Макс приготовил ее любимое блюдо: паста алла Норма, с баклажанами и базиликом. Второе блюдо – сальтимбокка[34]по-римски. Плохо только, что она всегда чувствовала себя недостойной мужчины, столь полного совершенств. Сандра знала, что не заслуживает этих знаков внимания, и переживала еще сильней.

– Давай договоримся, – предложил Макс. – Сегодня вечером – никаких убийств, никаких окровавленных трупов, пожалуйста.

Днем Сандра сообщила ему по телефону, что дело Римского монстра передано карабинерам. Она никогда не говорила с Максом о работе, предпочитала скрывать от него мерзости, которые могли бы ранить его впечатлительную натуру. Но в этот вечер ее страшило молчание. И тот факт, что даже такую неблагодарную тему для разговора следует исключить, привел ее в ужас.

– Ладно, – сказала она с вымученной улыбкой.

Макс сел напротив и взял ее за руку:

– Какое счастье, что ты не должна больше заниматься этим делом. Ешь, а то остынет.

Сандра опустила взгляд в тарелку, боясь, что поднять глаза будет уже выше ее сил. Но когда она взяла салфетку, все мироздание обрушилось на нее с неожиданной силой.

Под салфеткой скрывался бархатный футляр. В нем, по всей вероятности, лежало кольцо.

У Сандры слезы подступили к глазам. Она попыталась удержать их, но тщетно.

– Знаю, что ты думаешь относительно брака, – сказал Макс: он и вообразить себе не мог истинной причины, по которой Сандра расплакалась. – Когда мы познакомились, ты сразу сказала, что после Давида ни за кого не выйдешь замуж. Все это время я уважал твою волю и даже не намекал на то, чтобы нам пожениться. Но сейчас я передумал. Хочешь, скажу тебе почему?

Сандра кивнула.

– Ничто не длится вечно. – Он помолчал. – За всю мою жизнь я усвоил одно: наши действия не зависят от того, насколько верно мы планируем или воображаем себе будущее. Нет: они диктуются тем, что мы чувствуем здесь и сейчас. Так что и наш брак может не продлиться всю жизнь, это не важно. Главное, я хочу этого сейчас. Пусть я буду несчастен потом, я готов рискнуть, лишь бы сейчас испытать счастье.

Сандра тем временем глаз не сводила с футляра, но открыть его у нее не хватало духу.

– Не жди дорогого украшения, – улыбнулся он. – Но то, что я чувствую, не поместится в эту коробочку.

– Не хочу, – проговорила Сандра очень тихо, почти шепотом.

– Что? – Макс и в самом деле не расслышал.

Сандра подняла на него глаза, покрасневшие от слез:

– Я не хочу выходить за тебя.

Наверное, Макс ждал объяснений, но не дождался. Его лицо внезапно исказилось. То было не просто разочарование: ему будто бы сообщили, что жизнь его окончится через несколько дней.

– Есть кто-то другой?

– Нет, – тут же ответила она, хотя уже и не знала, так ли это.

– Тогда в чем дело?

Сандра взяла с полки мобильник. Открыла раздел СМС и показала два анонимных послания, которые получила в течение дня.

– «Обожаешь его?» – прочел Макс.

– Не знаю, кто отправил мне это и по какой причине. Другой на моем месте было бы любопытно узнать, что за тайна кроется за столь романтическим посланием. Но не мне. И знаешь почему? – Она не стала дожидаться ответа. – Потому что это заставило меня задуматься о нас двоих. Я была вынуждена спросить себя, что я испытываю. – Сандра перевела дух. – Я люблю тебя, Макс. Но необожаю. А чтобы выйти за кого-то замуж или просто прожить с ним всю жизнь, нужно испытывать что-то большее, чем любовь. Я же в данный момент ничего такого не испытываю.

– Ты хочешь сказать, что между нами все кончено?

– Честно говоря, не знаю. Но боюсь, что да. Мне жаль.

Некоторое время оба молчали. Потом Макс встал из-за стола:

– У одного моего друга есть домик на море, куда он ездит только летом. Попрошу у него позволения переночевать, а может, и пожить какое-то время. Я не хочу терять тебя, Сандра. Но не хочу и оставаться здесь.

Она понимала. Какая-то часть ее существа в этот момент хотела обнять его, удержать. Но Сандра знала, что это будет неправильно.

Макс задул свечу на столе.

– Колизей.

Сандра воззрилась на него:

– Что?

– Это не исторический факт, а всего лишь легенда, – пояснил Макс. – Вроде бы Колизей был чем-то вроде храма дьявола, где собирались приверженцы разных сект. У профанов, которые хотели войти, чтобы принять участие в обрядах, спрашивали на латыни:«Colis Eum?», то есть «Обожаешь его?». «Его» – естественно, дьявола… Colis Eum: Колизей.

Объяснение ее обескуражило. Но она ничего не сказала.

Макс вышел из кухни, но сначала забрал со стола футлярчик с кольцом. Единственная реакция на слова Сандры, какую он позволил себе. Это красноречиво свидетельствовало о его благородстве: другой мужчина, оскорбленный в лучших чувствах, не стерпев унижения, дал бы волю словам, унизил бы ее. Но не Макс. Хотя Сандра в этот момент предпочла бы, чтобы ее отхлестали по щекам, а не преподали такой урок любви и уважения.

Кольцо – единственное, что Макс унес с собой, и еще куртку из прихожей. Ушел из квартиры и запер за собой дверь.

Сандра не в силах была пошевелиться. Паста алла Норма в ее тарелке совсем остыла. От свечи посередине стола еще поднималась тонкая струйка сизого дыма, с кухни еще не выветрился сладкий запах воска. Неужели в самом деле все кончено, спросила себя Сандра. На мгновение задумалась, как она будет жить без Макса. Исключила его из обихода, из каждого жеста, из каждой привычки. Стало больно, но недостаточно, чтобы побежать следом и сказать, что ошиблась.

Она пришла в себя, взяла мобильник и на вопрос «Обожаешь его?» ответила: «Колизей».

Через несколько минут пришла новая СМС.

В четыре утра.

6

Моро остался один в оперативном штабе ЦОС.

Один, как старый боец, проигравший войну, но не желающий возвращаться домой, а стоящий на поле боя, среди призраков погибших друзей, и ждущий врага, который уже не придет. Потому что он умеет только одно: сражаться.

Комиссар стоял перед доской с перечнем данных и вещественных доказательств. Все ответы – здесь, перед тобой, сказал он себе. Но ты не сумел правильно взглянуть на дело, поэтому проиграл.

Его отстранили от расследования из-за истории с молодой парой, путешествовавшей автостопом, он арестовал невиновного, заподозрив его в убийстве, хотя тела так и не были найдены. А этот говнюк признался в том, чего не совершал.

Моро знал, что постигшее его наказание – в порядке вещей. Но сдаваться не собирался, не так он был устроен. Хотя он уже и не играл никакой роли в расследовании преступлений Римского монстра, он не мог сбавить обороты, притормозить. Он, как заведенный, мог только лететь на максимальной скорости к намеченной цели. Таким его хотели видеть, к этому его готовили. И остановиться он не мог. Но не мог и рисковать своим местом: нельзя допустить, чтобы его выгнали из полиции. Несколько часов назад он хотел подать в отставку, но глава комиссариата его отставки не принял, с одной стороны пригрозив, а с другой – дав обещание.

«Пока вы служите в полиции, вы имеете право на корпоративную защиту, но, сняв мундир, станете обычным гражданином, и тогда вам смогут инкриминировать ошибку, совершенную два года назад… Подождем, пока страсти улягутся. Вы какое-то время побудете в тени, оставив другим почести и славу. Потом мало-помалу вернетесь на прежние позиции. Ваша карьера от этого не пострадает, даю вам слово».

Что за нагромождение глупостей. Но ведь и его просьба об отставке – сплошной блеф. Он и сам знал, что останется совершенно один. Все его покинут, возможно, повесят на него всех собак.

Монстр совершенствовался. Моро должен был признать это, с яростью, но и с восхищением. В сосновом лесу под Остией он буквально завалил их вещдоками и уликами, включая ДНК, оставленную на рубашке, которой он по оплошности поменялся с жертвой, когда переодевался после убийства. После – ничего или почти ничего.

В списке, однако, не хватало одной позиции. Символа. Человека с головой волка.

Моро до сих пор помнил тень на стене, отбрасываемую скульптурой из костей, которую нашли на квартире у Астольфи. Помнил, какая дрожь его охватила при взгляде на это чудовище.

Начальство решило не ставить карабинеров в известность об этой детали. Моро помнил, что ему ответили, когда он спросил, нужно ли будет при передаче дела СОГ рассказать об эзотерическом символе.

«Эту подробность мы лучше попридержим, – сказал тогда глава комиссариата. – Так будет благоразумнее».

Так вот, эта самая подробность и позволит Моро снова вступить в игру. В самом деле: ему никто не запрещал проводить расследование по поводу символа. Он был вправе это делать, совершенно официально.

«Двадцать три случая», – повторил про себя комиссар. Двадцать три случая, когда антропоморфная фигура появляется на месте преступления в связи с чем-то или с кем-то, имеющими к нему отношение. Почему?

Он стал припоминать некоторые эпизоды. Няня, которая сбрасывала детей с балкона и сохраняла их башмачки в качестве сувенира: она признала свою вину, но не смогла объяснить, откуда взялся на странице ее дневника рисунок, изображающий человека с головой волка. В 1994-м фигура проявилась на зеркале в ванной в доме человека, который убил всю свою семью, а потом покончил с собой. В 2004-м кто-то нарисовал ее краской из баллончика на могиле педофила.

Разрозненные факты, разброс в датах, разные преступники. Единственная связь между ними – символ. Будто бы кто-то хотел пометить эти преступления. Но не для того, чтобы присвоить себе заслуги.

Здесь скорее… прозелитизм[35].

Тот, кто творит зло, – наш человек, гласит послание. Мы его поймем, мы ему поможем. Как Астольфи помог Римскому монстру, утаивая улику с места преступления и оставляя Диану Дельгаудио умирать, дабы исправить оплошность убийцы.

Моро был убежден, что где-то есть еще люди, подобные Астольфи. Люди, присягнувшие злу, приверженные религии зла.

Разоблачив их, он отыграет партию, покажет, на что способен.

Он вызвал Леопольдо Стрини: эксперт ЛТА был единственным, кто знал историю эзотерического символа, кроме доверенных лиц из ЦОС и комиссара Креспи. Недаром ему было поручено исследовать скульптуру из костей животных, найденную в квартире Астольфи.

Эксперт явился с затребованными папками. Моро заметил, что он выглядит как-то странно, кажется чересчур взволнованным.

Стрини поймал на себе пристальный взгляд Моро и понял, что от того не укрылось его беспокойство. С того момента, как он за обедом переговорил с таинственным восточным человеком, вся жизнь его перевернулась. Узнав, что расследование по монстру передается карабинерам, эксперт немного успокоился. Он должен будет передать вещественные доказательства в лабораторию СОГ, стало быть, его новый «друг»-шантажист уже не сможет претендовать на то, чтобы узнавать о результатах анализов «заранее», тем более требовать уничтожения улик. Стрини, по крайней мере, на это надеялся. Ибо какой-то внутренний голос твердил ему, что тип из кафешки схватил его за яйца и не отпустит, пока кто-то из них не сдохнет. Ничего себе перспектива!

– Вот, все тут, – сказал он, кладя папки на стол. И откланялся.

Моро тут же забыл о Стрини и о его странном, взволнованном виде: перед ним лежали данные по двадцати трем делам, в которых фигурировало изображение человека с головой волка. Он начал просматривать их в поисках каких-либо зацепок.

Например, в случае семейной резни, когда эксперты-криминалисты во время дополнительного расследования обнаружили символ на зеркале в ванной, на полу нашли отчетливый отпечаток правой ладони. В рапорте этот факт объяснялся следующим образом: через несколько дней после бойни кто-то проник в дом, пустил в ванной горячую воду и нарисовал фигуру на запотевшем зеркале. Но, уходя, наверное, поскользнулся. Выставил руки вперед, чтобы смягчить падение. Отсюда – отпечаток на полу.

Но в этом утверждении что-то не сходилось: нелогично, чтобы человек, поскользнувшись, искал точку опоры только одной рукой. Повинуясь инстинкту самосохранения, этот субъект выставил бы вперед обе конечности.

Поскольку тайну тогда так и не раскрыли, вопрос об отпечатке ладони отошел на задний план вместе с символом, начертанным на зеркале. Поскольку, напомнил себе Моро, полицейские не любят иметь дело с эзотерическими проблемами.

Комиссар перешел к изучению дела о могиле педофила. Но в скупом рапорте, составленном коллегами, происшедшее обозначалось как «акт вандализма, совершенный неизвестными». Графологическая экспертиза показала, что надпись сделал «правша по принуждению». В прошлом некоторые преподаватели переучивали левшей, заставляли их использовать другую руку. Особенно в католических школах, подумал Моро. Результат нелепого предрассудка: дескать, левая – рука дьявола и левшей должно «воспитывать», учить пользоваться правой. Но, за исключением этой детали, данный случай не представлял ничего интересного.

В деле няни-убийцы зацепок было еще меньше. Расследование сосредоточилось на башмачках, фетише, который убийца хранила у себя, сбросив детишек с балкона. Относительно рисунка на странице из дневника сведений почти не было: женщина заявила, что это изобразила не она, и такая версия удовлетворила следствие. Ведь была она автором рисунка или нет, для суда значения не имело. Напротив, няня могла бы избежать наказания, сошлись она на душевную болезнь.

«Ваша честь, я вижу человека с головой волка! Это он приказал мне убить детей!»

Но, уже собираясь перейти к другому делу, Моро наткнулся на интересное обстоятельство. В свое время коллеги допросили человека, который часто навещал обвиняемую. Они не были официально помолвлены, однако, по словам самой няни, между ними имелись сексуальные отношения. Мужчину допрашивали как предполагаемого сообщника, но улик против него оказалось недостаточно, и он легко отделался. В деле сохранились его собственноручные показания.

Моро поразили не показания подозреваемого, достаточно банальные, но копия удостоверения личности, также подшитая к делу.

Среди особых примет значилось, что у него нет левой руки.

Отпечаток ладони на полу ванной, сразу подумал Моро. Вот почему отпечаталась только правая ладонь:он был однорукий!Догадка подтвердилась и в случае надписи на могиле педофила: автор ее пользовался правой рукой, но как будто через силу… Как левша, потерявший левую руку.

Комиссар тут же принялся разыскивать сведения о сердечном друге нянюшки. Нашел не только имя, но и адрес.

7

Наступила ночь.

На небе ни облачка, луна как прожектор. Маркус был уверен, что через несколько часов монстр снова нанесет удар. Поэтому нужно выпытать как можно больше у человека без руки.

Несмотря на увечье, Фернандо ловко управлял машиной.

– Что ты можешь рассказать о Викторе? – спросил пенитенциарий.

– Раз уж ты добрался до старой экономки, то знаешь практически все.

– Расскажи что-нибудь еще. Об институте «Гамельн», например.

Фернандо крутанул руль, вписываясь в поворот.

– Дети, которые поступали туда, либо уже совершили преступления, связанные с насилием, либо имели к ним ярко выраженную склонность. Но ты, полагаю, уже в курсе.

– Конечно.

– Но вот чего ты не знаешь: для них не было предусмотрено никакой реабилитационной терапии. Их способность творить зло Кропп хотел сохранить в неприкосновенности. Он считал ее своеобразным талантом.

– Зачем это было ему нужно?

– Ты все узнаешь, когда мы приедем к Кроппу.

– Почему ты не хочешь сказать сейчас?

На мгновение Фернандо оторвал взгляд от дороги и пристально посмотрел на Маркуса:

– Потому, что хочу тебе кое-что показать.

– Человека с головой волка?

Однорукий не ответил и на этот раз.

– Имей терпение, мы скоро приедем: ты не пожалеешь, – только и сказал он. – Ты ведь не полицейский… Тогда кто – частный сыщик?

– Что-то в этом роде, – ответил Маркус. – Где сейчас Виктор?

– Не знаю. – Фернандо уточнил. – Никто не знает. Дети из «Гамельна», покидая институт, возвращались в реальный мир, и их след терялся. – Он улыбнулся. – Но мы верили, что они объявятся, рано или поздно. Многие из них по прошествии лет совершали преступление. Мы об этом узнавали из газет или по телевидению, и Кропп радовался, поскольку достиг своей цели: сделать из них совершенные орудия зла.

– Поэтому вы оберегаете Виктора?

– Мы и других оберегали в прошлом. Но Виктор был гордостью Кроппа: психопат-всезнайка, совершенно неспособный испытывать какие бы то ни было чувства. Он был настолько же злобен, насколько умен. Профессор знал, что соляной мальчик совершит великие дела. И правда: видишь, что происходит.

Маркус никак не мог установить, насколько правдивы слова Фернандо, но выбора не было, приходилось прислушиваться к ним.

– Перед домом престарелых, когда я повалил тебя, ты говорил, будто знал, что кто-то, не полицейский, расследует это дело.

– Полицейские понятия не имеют о соляном мальчике, но нам стало известно, что кто-то идет по этому следу. Тогда я начал дежурить под окнами старухи, чтобы выяснить, не навестит ли ее кто-нибудь. Я уже говорил тебе, что хочу покончить с этой историей.

– Кто еще в ней замешан?

– Джованни, старый санитар, с которым ты встречался и который погиб. – Человек в синих башмаках, подумал Маркус. – Потом – доктор Астольфи, он тоже окочурился. Еще Ольга, другая санитарка. Я и Кропп.

Маркус подверг его испытанию, хотел удостовериться, что он назовет всех, кто фигурировал на видеокассете из института «Гамельн» рядом с мальчиком Виктором.

– Больше никто?

– Никто.

Они съехали с объездной дороги и направились к центру.

– Почему ты хочешь разделаться с этим?

Фернандо рассмеялся:

– Потому, что вначале идеи Кроппа захватили и меня. До знакомства с профессором я был человеческим отбросом. Он поставил передо мной цель, указал идеал. – Потом добавил в задумчивости: –Дисциплина. Кропп свято верит в значимость сказок, говорит, что это самое верное зеркало человеческой природы. Замечал ли ты, что, если убрать из сказок злодеев, они перестанут быть занимательными? Никого не увлечет история, где все герои – добрые.

– И он специально для детей сочинял сказки, где все герои – злые…

– Да, и для меня придумал сказочку – оневидимом человеке… Жил-был человек, которого никто не видел, потому что он похож на остальных, в нем нет ничего особенного. Он хочет, чтобы его замечали, чтобы оборачивались и смотрели вслед; он не может смириться, не желает быть ничтожеством. Покупает красивую одежду, следит за собой, но – тщетно. Тогда знаешь, что он делает? Понимает, что должен не добавить что-то, а чего-то лишиться.

Маркус с ужасом понял, чем закончится история.

– И он лишается руки, – подтвердил Фернандо. – И учится все делать одной рукой. Знаешь, что происходит? Все на него смотрят, все ему сочувствуют, но и не догадываются о его огромной силе. Кто из людей мог бы добиться того же? Так он достиг своей цели: стал сильнее всех. – И он повторил: – Дисциплина.

Маркус был ошеломлен.

– И теперь ты хочешь предать человека, который научил тебя всему этому?

– Я предаю не Кроппа, – возгласил Фернандо. – Но идеалам следовать тяжело, а я уже многое отдал делу.

«Делу? – спросил себя Маркус. – Что за дело может объединять людей, которые защищают злодеев?»

– Долго еще ехать?

– Мы почти на месте.

Они остановились на площадке недалеко от улицы деи Джуббонари. Там припарковали машину и пешком направились к Кампо деи Фьори, «Полю Цветов». Эта площадь не похожа на другие, первоначально здесь в самом деле находилось невозделанное поле. Дворцы и прочие здания появились позже, обступив его со всех сторон.

Несмотря на буколическое название, площадь Кампо деи Фьори сохранилась в памяти Рима как место, где была установлена дыба, орудие пытки, предназначенное для того, чтобы «выворачивать руки преступникам», поднимая их на веревке. Здесь же пылали костры: приводились в исполнение смертные приговоры.

Здесь заживо сожгли Джордано Бруно. Его преступлением была ересь.

Маркус, как он всегда делал, пересекая эту площадь, поднял глаза на бронзовую статую, изображавшую доминиканского монаха в капюшоне, надвинутом на лоб, с неподвижным глубоким взглядом. Бруно, философ и вольнодумец, бросил вызов инквизиции и, не желая отречься от своих идей, предпочел взойти на костер. У них с Маркусом было много общего: оба верили в силу разума.

Фернандо шагал впереди неровной походкой, размахивая единственной рукой, будто маршируя. Куртка на нем была такая длинная, что он походил на паяца.

Место, куда они направлялись, представляло собой роскошный дворец семнадцатого века, впоследствии несколько раз перестроенный, но сохранивший до сих пор благородные очертания.

Рим полон аристократических домов, таких как этот. Снаружи они кажутся обветшавшими, как и люди, живущие в них, графы, маркизы, герцоги, которые до сих пор гордятся титулами, уже не имеющими никакого значения, кроме исторического. Но там, внутри, есть фрески, старинная мебель и произведения искусства, каким позавидует любой музей или коллекционер-любитель. Художники такого масштаба, как Караваджо, Мантенья, Бенвенуто Челлини, приложили руку к украшению жилищ тогдашней знати. Сейчас эти шедевры могут созерцать лишь наследники благородных фамилий, которые, как и их предки, проводят жизнь, разбазаривая состояния, нажитые благодаря канувшим в прошлое родовым привилегиям.

– Как может Кропп позволить себе жить в таком месте? – удивился Маркус.

Фернандо обернулся с улыбкой:

– Ты еще многого не знаешь, друг мой. – И ускорил шаг.

Они вошли через черный ход. Фернандо включил свет, показалась короткая лестница, которая вела в одну-единственную полуподвальную комнату. Жилище сторожа. Другая черная лестница поднималась вверх.

– Добро пожаловать в мой дом. – Фернандо указал на узкую кровать и кухонную нишу, которые занимали почти все свободное пространство. Одежда висела на кронштейнах, вделанных прямо в стену, еда, в основном консервы, хранилась на полках. – Подожди меня здесь.

Маркус схватил его за единственную руку:

– И думать забудь – я иду с тобой.

– Клянусь, я не собираюсь надуть тебя. Но если хочешь, пошли.

Пенитенциарий включил свой фонарик, и они вместе стали подниматься по черной лестнице. Преодолев бесчисленное количество ступенек, добрались до площадки. Ни единой двери: тупик.

– Это что, шутка?

– Имей веру, – развеселился Фернандо. Потом нажал ладонью на какое-то место в стене. Открылась маленькая дверца. – Только после вас.

Но Маркус тычком в спину протолкнул однорукого внутрь. Потом пролез туда сам.

Они очутились в просторном зале, совершенно пустом, но с богатым декором. Кроме старой чугунной батареи и широкого окна с закрытыми ставнями, можно было разглядеть у стены огромное зеркало в золоченой раме, которое отразило луч фонаря и их силуэты.

Дверцу, через которую они вошли, совершенно маскировала фреска. Система тайных коридоров первоначально была задумана, чтобы слуги передвигались по дворцу, не беспокоя хозяев. Они бесшумно возникали и исчезали, не создавая никаких помех.

– Кто еще есть в доме? – спросил Маркус вполголоса.

– Кропп и Ольга, – ответил Фернандо. – Только они двое. Они занимают восточное крыло, чтобы попасть туда, нам нужно…

Договорить он не успел, поскольку пенитенциарий ударил его кулаком в лицо. Фернандо рухнул на колени, зажимая рукой свой большущий нос, из которого ручьем хлестала кровь. В следующее мгновение пинок под дых заставил его растянуться на полу.

– Кто еще есть в доме? – повторил Маркус.

– Я тебе уже сказал, – всхлипнул Фернандо.

Пенитенциарий перевернул его и из заднего кармана брюк вытащил пару наручников. Маркус заметил их, пока следом за Фернандо поднимался по лестнице, и теперь со всей силы швырнул однорукому в лицо.

– Сколько вранья ты успел нагородить? Я тебя выслушал, но, думаю, ты не был со мной до конца откровенным.

– Почему ты так говоришь? – взвыл Фернандо, сплюнув кровавый сгусток на мраморный пол.

– Думаешь, я наивный дурачок и поверю, что ты так легко сдашь мне своего шефа? Зачем ты привел меня сюда?

На этот раз жестокий пинок угодил под ребра. Фернандо, захрипев, покатился по полу. Не дожидаясь нового удара, он поднял руку:

– Ладно, ладно… Кропп велел привести тебя сюда.

Пока пенитенциарий раздумывал, стоит ли верить этим словам, Фернандо, помогая себе единственной рукой, подполз к стене и вжался в нее, прямо под зеркалом в золоченой раме.

– Чего хочет от меня Кропп?

– Встретиться с тобой. Зачем – не знаю, честное слово.

Маркус опять направился к нему. Фернандо поднял руку, защищаясь от удара, но пенитенциарий схватил его за воротник. Подобрав с пола наручники, подтащил калеку к чугунной батарее и приковал к ней. Потом повернулся к нему спиной и пошел к двери, ведущей в другие комнаты.

– Кропп будет недоволен, – захныкал Фернандо позади него.

Маркус охотно заткнул бы ему рот.

– В зале нет мебели; единственное место, к которому ты мог приковать меня, – это батарея: не нужно иметь много фантазии, – продолжил Фернандо и расхохотался.

Маркус нажал на дверную ручку. Дверь не была заперта.

– Я – невидимый человек. Невидимый человек знает: сила его в дисциплине. Если он будет соблюдать дисциплину, его силу почувствуют все. – Фернандо рассмеялся снова.

– Умолкни, не то… – пригрозил пенитенциарий. Он открыл дверь, но прежде, чем переступить порог, на мгновение повернулся к огромному зеркалу в золоченой раме. Ему показалось, будто у него галлюцинация: человек, прикованный к батарее, больше не был одноруким.

У него было две руки. И в левой он что-то сжимал.

Игла шприца на миг блеснула, отразившись в зеркале, и Маркус почувствовал, как что-то вонзилось ему в бедро, рядом с артерией.

– Заставить людей поверить, что ты тот, за кого себя выдаешь, – говорил Фернандо, в то время как наркотик проникал в кровь Маркуса, который вцепился в ручку двери, чтобы не упасть. – Повторять упражнение всю жизнь, каждый день, усиленно и постоянно. Даже ты не смог разглядеть меня, но теперь ты меня видишь.

Только сейчас Маркус понял, что все было подстроено. Дежурство у дома престарелых, наручники в заднем кармане брюк, которые он должен был заметить как будто случайно; пустая комната с батареей, стоящей почти у самой двери: безупречная ловушка.

Пенитенциарий пошатнулся, но прежде, чем лишиться чувств, еще раз услышал голос Фернандо:

– Дисциплина, друг мой. Дисциплина.

8

В переулки центра заглядывала полная луна.

К дворцу семнадцатого века, где, судя по адресу, проживал однорукий, Моро подошел пешком. Нужная ему квартира располагалась в полуподвале, она предназначалась для сторожа. Комиссар не хотел заходить сразу, он решил подождать и разведать обстановку. Не стоит проверять, дома ли однорукий, достаточно установить, точно ли он тут проживает, и назавтра нагрянуть с обыском.

Все выяснив, Моро уже хотел возвращаться к машине, но его остановила странная возня в переулке, куда выходил боковой фасад дворца. Распахнулись темные деревянные створки огромных ворот. Вскоре оттуда, где раньше были конюшни со стойлами для лошадей и каретные сараи, выехал «форд-универсал».

Пока машина проезжала мимо, Моро заметил, что за рулем сидит человек без левой руки; из ноздрей его распухшего носа торчали клочки окровавленной ваты. Рядом с ним – женщина за пятьдесят; блики на ее коротко стриженных волосах отливали красным деревом.

Комиссар не стал задаваться вопросом, куда они направляются в столь поздний час: он увидел достаточно, чтобы пуститься бегом по переулкам, срезая углы, спеша к собственной машине, в надежде, что успеет пристроиться позади «универсала», пока тот не выехал из исторического центра, этого лабиринта запутанных улочек.

Машина ехала быстро, подскакивая на брусках-сампьетрини. В висках Маркуса, который лежал в багажнике, связанный, с кляпом во рту, каждый толчок отдавался, словно удар молотом. Он скорчился в позе зародыша, с заведенными за спину руками и спутанными лодыжками. Платок, который ему запихнули в горло, мешал дышать еще и потому, что Фернандо, перед тем как с помощью Ольги погрузить его в машину, разбил ему нос, чтобы хоть частично расквитаться за полученные пинки.

Пенитенциарий был одурманен наркотиком, свалившим его с ног, но с места, где лежал, мог уловить обрывки разговора между двумя бывшими санитарами института «Гамельн».

– Ну как, хорошо я справился? – спросил лжекалека.

– Разумеется, – подтвердила женщина с рыжими волосами. – Профессор слышал все, он очень доволен тобой.

Это он о Кроппе? Значит, Кропп был во дворце. Похоже, насчет этого Фернандо не соврал.

– Но ты рисковал, приведя его домой, – все-таки упрекнула Ольга.

– Однако я хорошо приготовил ловушку, – оправдывался Фернандо. – И потом, у меня не было выбора: он бы не поехал со мной в уединенное место.

– Он наверняка задавал тебе вопросы. Что ты ему сказал? – осведомилась женщина.

– Только то, что он и так знал. Я изложил то же самое другими словами, и он мне поверил еще и потому, что просто искал подтверждения. Знаешь, он молодец.

– Значит, больше ничего он не знает?

– Непохоже, чтобы знал.

– Ты хорошо обыскал его? Уверен, что при нем нет документов?

– Уверен.

– Ни визитных карточек, ни счета из ресторана?

– Ничего, – успокоил ее Фернандо. – Кроме фонарика, у него в кармане были латексные перчатки, складная отмычка и несколько купюр.

Единственное, что ублюдок ему оставил, это образок святого Михаила Архангела: не стал снимать его с шеи, подумал Маркус.

– И еще фотография, которую ему определенно вручила в богадельне экономка Агаповых: отец и двое близнецов.

– Ты ее уничтожил?

– Сжег.

Маркусу фотография уже была не нужна, он и так хорошо ее помнил.

– Никакого оружия, – добавил Фернандо, подытоживая сказанное.

– Странно, – заметила женщина. – Он не из полиции, мы это знаем. Судя по вещам, которые он имел при себе, скорее всего, частный сыщик. Но тогда на кого он работает?

Маркус надеялся, что эти двое захотят получить ответ прежде, чем расправятся с ним. Это поможет выиграть время. Но наркотик мешал выработать хоть какой-нибудь план. Скорее всего, ему придет конец.

Моро следовал за «универсалом» на расстоянии около трехсот метров. В черте города пропускал вперед другие автомобили, чтобы преследуемые не засекли его в зеркальце заднего вида. Но когда они выехали на многополосную автостраду, окружавшую Рим, пришлось проявлять осторожность. Хотя и риск потерять их возрос.

В других обстоятельствах Моро вызвал бы подмогу по радиопередатчику, установленному в его личной машине. Но он не был уверен, что совершается преступление, да и слежка не казалась опасной. Истина, однако, заключалась в том, что, отстраненный от дела монстра, Моро стремился доказать свою удаль. Особенно себе самому.

Посмотрим, старик, правда ли ты в нокауте.

Моро нюхом чуял преступление. В этом он был силен. И теперь, сам не зная почему, был убежден, что эта парочка впереди что-то затевает.

Что-то противозаконное.

Машина впереди заметно сбавила скорость. Странно, в этом месте нет никакого съезда с кольцевой. Может, они обнаружили слежку. Моро замедлил ход, пропустил фуру, пристроился прямо за ней. Подождал несколько секунд, потом решился на обгон, посмотреть, что происходит перед грузовиком.

«Универсала» больше не было видно.

Он дважды поменял полосы. Ничего. Проклятье, куда они провалились? Но пока Моро лихорадочно размышлял, автомобиль, который он преследовал, показался в правом окошке. Он стоял у обочины, и Моро поневоле проехал мимо.

– Ты прекратишь, козел?

Фернандо вопил во все горло, но Маркус продолжал колотить связанными ногами по кузову.

– Я остановился, говнюк. Ждешь, пока я доберусь до тебя? Не думаю, чтобы тебя это порадовало.

Ольга держала на коленях черный кожаный футляр.

– Может, прямо сейчас сделать второй укол? – предложила она.

– Пусть сначала ответит на наши вопросы: нужно выяснить, что ему известно. Потом отмерим нужную дозу.

Отмерим нужную дозу, повторил Маркус про себя. Такую, которая положит конец всему.

– Если ты сейчас же не прекратишь, я перебью тебе ноги домкратом.

Угроза возымела действие, и, стукнув еще пару раз, Маркус прекратил.

– Хорошо, – похвалил Фернандо. – Вижу, ты начинаешь понимать, как обстоят дела. Для тебя же лучше, если все произойдет быстро, уж ты мне поверь.

И он снова выехал на автостраду.

Резко затормозив, Моро повис на ремне безопасности. Он глаз не сводил с зеркальца заднего вида.

Ну давай, покажись. Возвращайся на дорогу, черт тебя дери.

Он увидел, как вдали загорелись фары, и взмолился – только бы это был «универсал». Да, точно он. Возликовав, Моро дал себя обогнать и завел мотор. Но пока он ждал своей очереди, чтобы встроиться в нужный ряд, фура, которая ехала по выделенной полосе, мигая множеством огней и оглушительно сигналя, заставила его раньше времени рвануть с места. Он резко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения.

В результате проклятый «универсал» снова оказался у него за спиной.

Надо рискнуть и пропустить их вперед, другой альтернативы нет. Только бы они между тем не съехали с магистрали, взмолился Моро. Но мольбы его не были услышаны, машина свернула на улицу Салариа и окончательно пропала из виду.

– Нет, черт возьми, нет!

Моро до отказа надавил на газ и помчался к развороту.

Даже из своего столь неудобного положения Маркус определил, что дорога изменилась. Он заметил не только то, что снизилась скорость, но и то, что асфальт стал менее гладким. От каждого толчка на выбоинах его швыряло в багажнике от стенки к стенке.

Потом шины заскрежетали по грунтовой дороге: этот звук ни с чем нельзя было спутать. Кусочки гравия барабанили по днищу, словно попкорн.

Двое на переднем сиденье умолкли, лишив его драгоценной психологической поддержки. Что они собираются делать, когда приедут на место? Лучше узнать заранее, чем воображать себе всякие ужасы.

Автомобиль сделал крутой поворот и остановился.

Маркус услышал, как бывшие санитары из «Гамельна» выходят из машины: хлопнула дверца. Снаружи их голоса доносились приглушенно.

– Помоги открыть ворота, надо заехать внутрь.

– Может, на этот раз возьмешься двумя руками?

– Дисциплина, Ольга, дисциплина, – педантично повторил Фернандо.

Маркус услышал, как что-то скрипнуло, потом Фернандо снова сел за руль, и они поехали.

Через три километра ему удалось развернуться, и теперь он ехал в противоположную сторону, глядя то вперед, то влево, стараясь отыскать следы «универсала».

Доехав примерно до того места, где «универсал» свернул, Моро благодаря полнолунию заметил габаритные огни какой-то машины. Они перемигивались на вершине холма, куда вела грунтовая дорога.

С такого расстояния Моро не мог сказать, в самом ли деле это «универсал». Но он разглядел, что машина въезжает в ангар из листового металла.

Моро заторопился к съезду: надо настигнуть их.

Кто-то раскрыл багажник, посветил фонарем в лицо. Маркус невольно зажмурился и отпрянул.

– Добро пожаловать, – сказал Фернандо. – Поболтаем немного: скажешь нам наконец, кто ты такой.

Схватившись за веревку, которой руки Маркуса были связаны за спиной, Фернандо уже собирался вытащить его наружу, но Ольга остановила его.

– Не имеет смысла, – сказала она.

Фернандо в изумлении обернулся:

– Что такое?

– Дело идет к концу, профессор приказал убить его без лишних разговоров.

На лице лжекалеки отразилось разочарование. Какое дело подходит к концу, спросил себя пенитенциарий.

– Надо еще разобраться с той агентшей, – хмыкнул Фернандо.

С какой агентшей? Маркуса пробрала дрожь.

– С ней потом, – отрезала Ольга. – Мы еще не знаем, стоит ли оно того.

– Ты же сама видела по телевизору, как она крестилась. Откуда ей известно?

О ком они говорят? Неужели о Сандре?

– Я навела справки, она – судебный фотограф. Не следователь. Но в случае чего я сумею до нее добраться.

Конечно, речь идет о Сандре, теперь пенитенциарий был уверен в этом. И он ничем не сможет ей помочь.

Женщина с рыжими волосами открыла футляр, который держала при себе, и вынула маленький автоматический пистолет.

– Твой путь тоже обрывается здесь, Фернандо, – сказала она и протянула ему оружие.

Новое разочарование.

– Разве мы не должны были все сделать вместе?

Ольга покачала головой:

– Профессор так решил.

Фернандо взял пистолет и воззрился на него, обхватив обеими руками и легонько покачивая. Мысль о самоубийстве давно укоренилась в нем. Он свел уже счеты с жизнью, он принял смерть. Это тоже дисциплина. И в конечном итоге ему повезло больше, чем Джованни или Астольфи. Сгореть заживо или выброситься из окна в пустоту – не лучшие способы покончить с собой.

– Скажешь профессору, что я вел себя отважно, а?

– Скажу, – пообещала женщина.

– Даже если я попрошу сделать это за меня?

Ольга подошла и взяла у него пистолет:

– Я скажу Кроппу, что ты вел себя как герой.

Фернандо улыбнулся, он казался довольным. Потом оба перекрестились наоборот, и Ольга отступила на несколько шагов.

Моро припарковался метрах в ста от вершины холма и дальше пошел пешком. Он уже почти добрался до самого верха, до того места, где стояло здание, похожее на брошенный склад, когда разглядел свет в разбитом окошке. Он поспешил туда, на ходу вынимая пистолет.

Ангар освещали фары «универсала» и луч фонаря. Моро насчитал троих человек. Один – в багажнике, связанный, с кляпом во рту.

Черт побери, воскликнул он про себя. Все верно: эта парочка – однорукий и рыжая – что-то затевают. Тщетно пытаясь уловить, о чем они говорят, Моро увидел в руке женщины пистолет: она отступила немного назад и прицелилась в однорукого. Чего еще дожидаться. Он локтем высадил окно и нацелил на нее собственное оружие:

– Стоять!

Все трое одновременно повернулись к нему.

– Бросай оружие! – приказал комиссар.

Женщина колебалась.

– Бросай, говорю!

Она подчинилась, подняла руки. Фернандо последовал ее примеру, подняв свою единственную руку, правую.

– Я из полиции. Что здесь происходит?

– Слава богу, – воскликнул бывший санитар. – Эта гадина заставила меня связать моего друга, – он указал на Маркуса. – Потом велела ехать сюда. Собиралась убить нас обоих.

Пенитенциарий вгляделся в человека с пистолетом. Он узнал комиссара Моро. Но ему не понравилось сомнение, отразившееся на его лице после того, как он выслушал выдумку Фернандо. Неужели поверит?

– Не вешай мне лапшу на уши, – отрезал комиссар.

Фернандо понял, что уловка не сработала. Нужно было еще что-то придумать.

– Есть еще сообщник, он сторожит снаружи. С минуты на минуту вернется.

Маркус разгадал его игру: Фернандо хотел, чтобы Моро велел ему взять пистолет Ольги и присмотреть за ней, пока сам он пойдет искать сообщника. Но, к счастью, полицейский был не так наивен.

– Я не позволю тебе завладеть оружием, – заявил он. – И никакого сообщника нет: я видел, как вы ехали; кроме вот этого, в багажнике, вас было только двое.

Фернандо, однако, не отступался.

– Говоришь, ты – полицейский, значит у тебя есть с собой наручники. У меня тоже есть пара в заднем кармане брюк; пусть женщина прикует меня к машине, а я прикую ее.

Маркус, одурманенный наркотиком, не мог представить себе, что он задумал. Но все равно заколотил ногами в стенки багажника.

– Что это такое с твоим другом? – спросил Моро.

– Ничего: эта паскуда ввела ему наркотик. – Фернандо кивнул на черный кожаный футляр, который упал на пол, когда Ольга подняла руки: он раскрылся и оттуда вывалился шприц. – У него и раньше была такая реакция, нам даже пришлось остановиться у обочины. Думаю, это конвульсии, ему нужен врач.

В надежде, что Моро не попадется на удочку, Маркус упорно извивался и со всей силы колотил ногами по корпусу.

– Хорошо, покажи, где у тебя наручники, – сказал комиссар.

Фернандо медленно повернулся. Так же медленно приподнял куртку над задним карманом брюк.

– Ладно, вытаскивай их. Но приковывай себя сам, не хочу, чтобы она к тебе приближалась.

Калека вынул наручники, присел на корточки перед бампером «универсала». Прицепил одно из колец к фаркопу. Потом с усилием, помогая себе коленями, приковал свою правую руку.

Нет! – беззвучно кричал Маркус. – Не делай этого!

Тем временем Моро через окошко бросил свою пару наручников женщине с рыжими волосами.

– Теперь твоя очередь.

Она подобрала наручники и пошла к дверце, чтобы приковать себя к ручке. Пока комиссар следил за тем, чтобы она это сделала как следует, Маркус увидел, как левая рука Фернандо высунулась из рукава и подобрала пистолет, валявшийся на полу.

Все произошло мгновенно. Комиссар все-таки успел заметить движение и выстрелил, ранив бывшего санитара в шею. Но не убил на месте, и Фернандо, падая, исхитрился выстрелить дважды. Одна пуля попала в цель: Моро пошатнулся.

Женщина с рыжими волосами еще не успела приковать себя. Обежав вокруг машины, она забралась на водительское место и завела мотор. Несмотря на рану, Моро выстрелил ей вслед, но промахнулся.

Автомобиль протаранил железные ворота, и Маркус выпал из открытого багажника на цементный пол. От раздирающей боли он на мгновение лишился чувств. Немного придя в себя, увидел Фернандо, лежащего в луже темной крови, мертвого. Зато Моро был еще жив: одной рукой он сжимал оружие, а в другой держал сотовый. Набирал номер. Но рука с пистолетом была прижата к груди, и пенитенциарий видел, как течет кровь.

Пуля попала в подключичную артерию, понял Маркус. Скоро полицейский умрет.

Моро удалось набрать номер экстренной службы, он прижал мобильник к уху.

– Код 2724, – проговорил он. – Комиссар Моро. Произошла перестрелка, есть раненые. Запеленгуйте звонок… – Не успев окончить фразу, он завалился на бок и выронил мобильник.

Пенитенциарий и полицейский лежали на полу в нескольких метрах друг от друга. И пристально смотрели один на другого. Не будь даже Маркус связан, он все равно ничего не смог бы сделать для Моро.

Так они долго лежали и смотрели друг на друга, а тем временем на поля опустилась прежняя тишина, и луна плыла по небу, бесстрастно наблюдая за происходящим. Моро угасал, а пенитенциарий пытался взглядом вселить в него мужество. Они не были знакомы, ни разу не говорили друг с другом, но оба принадлежали к человеческому роду, и этого было достаточно.

Маркус уловил момент, когда последний проблеск жизни погас в его глазах. Через пятнадцать минут у подножия холма завыли сирены.

Женщине с рыжими волосами удалось бежать. И пенитенциарий стал думать о Сандре, о том, что, возможно, ей грозит опасность.

9

Полная луна, склоняясь к горизонту, с минуты на минуту должна была коснуться стены Колизея.

В четыре утра Сандра шла пешком по улице деи Фори Империали, направляясь к памятнику, который во всем мире считается символом Рима. Если она еще не забыла уроки истории в школе, Колизей, построенный в 80 году после Рождества Христова, имеет в длину 188 метров, в ширину – 156, в высоту – 48. Арена площадью 86 на 54 метра. Насчет размеров Колизея был какой-то стишок для лучшего запоминания, но больше всего Сандру поражало, что в цирке могло поместиться до 70 000 зрителей.

На самом деле Колизей не название, а прозвание. Цирк, первоначально называвшийся Амфитеатр Флавия, получил нынешнее наименование от бронзового колосса, изображавшего императора Нерона и одно время высившегося прямо перед строением.

На арене погибали и люди, и звери, без различия. Гладиаторы – так они назывались потому, что сражались мечами, гладиями, – убивали друг друга или бились с хищниками, которых доставляли в Рим из самых отдаленных уголков империи. Публику восхищало насилие, и некоторые гладиаторы так же славились, как современные спортсмены. Пока не погибали, конечно.

Со временем Колизей стал символом для последователей Христа. Из-за предания, не имеющего под собой никакой исторической базы, согласно которому язычники скармливали христиан львам. Возможно, легенда служила для того, чтобы увековечить память о реальных преследованиях за веру. Каждый год перед Пасхой, в ночь с четверга на пятницу, от Колизея отправлялся крестный ход, напоминавший о Страстях Христовых, и возглавлял его сам папа.

Сандра тем не менее не могла не думать о легенде противоположного смысла, которую рассказал Макс перед тем, как уйти из дома.«Colis Eum?» – звучал вопрос. «Обожаю дьявола», – ответ. Тот, кто посылал ей анонимные эсэмэски, приглашая сюда в ранний утренний час, либо имел незаурядное чувство юмора, либо был до ужаса серьезен. И, памятуя, как Астольфи в сосновом лесу под Остией крестился наоборот, Сандра склонялась ко второму предположению.

Станция метро, расположенная прямо напротив памятника, была еще закрыта, площадка перед входом пуста. Ни туристов, стоящих в очереди, ни наряженных римскими центурионами статистов, которые взимали плату с тех, кто желал с ними сфотографироваться. Только где-то в отдалении – бригады уборщиков, метущих улицы в ожидании новых орд.

При таком безлюдье Сандра была уверена, что сразу обнаружит того, кто ее пригласил. Но из предосторожности прихватила табельный пистолет, из которого стреляла только на полицейском полигоне, просто чтобы не потерять навык.

Она ждала почти двадцать минут, но никто не показывался. Уже решив, что ее разыграли и можно спокойно уходить, она повернулась и увидела, что в железной ограде, окружавшей амфитеатр, открыт проход. Решетка была сдвинута. Для нее?

Не может того быть, сказала она себе. Ни за что не пойду туда.

Хорошо бы Маркус был рядом. Его присутствие вселяло в нее отвагу. Не затем ты пришла сюда, чтобы повернуться и уйти, так что давай вперед.

Сандра вынула пистолет из кобуры и, держа его у бедра, переступила порог.

Очутившись в коридоре, который являлся частью туристического маршрута, Сандра пошла по стрелочкам, указывавшим направление для посетителей.

Она пыталась уловить какой-нибудь звук, шорох, дабы убедиться, что она здесь не одна. Уже хотела подняться по одной из лестниц, сделанных из травертина и ведущих к местам для зрителей, как вдруг услышала мужской голос.

– Ничего не бойтесь, агент Вега.

Голос доносился с нижнего уровня, из переплетающихся галерей, которые располагались под ареной и вокруг нее. Сандра заколебалась. Не очень-то хотелось ей туда спускаться.

Но голос настаивал:

– Посудите сами: если бы я хотел устроить вам ловушку, то уж точно не выбрал бы это место.

Сандра задумалась. В этом есть какой-то смысл.

– Почему же вы его выбрали? – спросила она, все еще стоя на верху лестницы.

– Вы разве не поняли? Это тест.

Сандра стала медленно спускаться по ступенькам. Она представляла собой отличную мишень, но выбора у нее не было. Спустившись до конца, она остановилась, давая глазам привыкнуть к темноте.

– Стойте, где стоите, – приказал голос.

Сандра обернулась и разглядела какую-то тень. На колонне, рухнувшей кто знает сколько веков назад, сидел человек. Лица его Сандра различить не могла, но отметила, что на голове у него кепка.

– Значит, я прошла тест?

– Еще не знаю… Я видел по телевизору, как вы крестились наоборот. Теперь скажите: вы из них?

Опять это слово: «они». Вспомнив, что и Диана Дельгаудио написала его, на минуту выйдя из комы, Сандра содрогнулась.

– «Они» – это кто?

– Вы разгадали загадку моих СМС. Как у вас получилось?

– Мой друг преподает историю, это его заслуга.

Батиста Эрриага знал, что она говорит правду. Он навел справки о сотруднице полиции, когда добывал номер ее мобильника.

– «Они» – поклонники демона?

– Вы верите в дьявола, агент Вега?

– Не слишком. А должна?

Эрриага не ответил.

– Что вам известно об этой истории?

– Известно, что кто-то защищает Римского монстра, хотя я и не могу понять зачем.

– Вы говорили об этом с вашим начальством? Что думают высшие чины?

– Они нам не верят. Наш судмедэксперт, доктор Астольфи, препятствовал расследованию, потом покончил с собой, но они сочли, что речь идет о простом припадке безумия.

Эрриага коротко хохотнул:

– Думаю, высшие чины кое-что утаили от вас.

Сандра подозревала нечто подобное, но когда ей сказали об этом открытым текстом, пришла в ярость:

– В каком смысле – утаили? О чем вы говорите?

– О человеке с головой волка… Уверен, вы о нем никогда не слышали. Речь идет о символе, который появляется в различных формах, но всегда в связи с преступлениями. Уже более двадцати лет полиция собирает такие дела и держит их в секрете. В настоящий момент их насчитывается двадцать три, но, уверяю вас, в действительности их гораздо больше. Дело в том, что между данными преступлениями нет ничего общего, кроме этой антропоморфной фигуры. Несколько дней назад такую нашли в доме Астольфи.

– К чему такая таинственность? Не понимаю.

– Полицейские не могут объяснить, что и кто стоит за этими оккультными действиями. Тем не менее одна только мысль о том, что приходится иметь дело с чем-то, выходящим за рамки разумного, заставляет их засекретить дела и не углубляться в тайну.

– Но вы-то знаете, зачем защищают монстра, правда?

– Милая Сандра, вы – агент полиции, значит для вас само собой разумеется, что все – на стороне добра, и вы изумляетесь, когда вам говорят, что есть люди, болеющие за зло. Я не стремлюсь вас переубедить, но некоторые думают, что сберечь ту часть человеческой природы, в которой таится зло, необходимо для сохранения вида.

– Все равно не понимаю, честное слово.

– Оглянитесь вокруг, посмотрите на это место. Колизей – арена, где умирали насильственной смертью: люди должны были бы бежать от такого зрелища, а они шли сюда как на праздник. Может быть, наши предки были монстрами? Или вы думаете, что за столько веков в человеческой природе что-то изменилось? Люди сегодня смотрят на преступления Римского монстра с таким же болезненным любопытством, с каким праотцы упивались цирковыми зрелищами.

Сандра должна была признать, что сравнение не лишено оснований.

– Юлий Цезарь был кровавым завоевателем, не лучше Гитлера. Но сейчас туристы покупают футболки с его изображением. А вдруг через несколько тысяч лет так же станут относиться и к фюреру нацистов? Правда в том, что мы снисходительно смотрим на грехи прошлого и люди приходят в Колизей семьями, фотографируются, улыбаются в объектив там, где некогда царили смерть и жестокость.

– Я согласна с тем, что человеческий род по природе своей равнодушен и склонен к садизму, но зачем защищать зло?

– Затем, что войны испокон веков были двигателями прогресса: они разрушают, чтобы выстроить заново, лучше. И люди совершенствуются во всех областях, чтобы превзойти других, подавить их. И чтобы их не подавили.

– А дьявол тут при чем?

– Не дьявол: религия. Каждая религия в мире полагает, будто ей принадлежит «абсолютная истина», хотя она зачастую противоречит истинам других вероисповеданий. Никто не стремится найти истину, которую можно разделить со всеми, каждый неколебимо убежден в непогрешимости собственной веры. Вам ведь не кажется абсурдным тот факт, что Бог един? Почему для сатанистов должно быть иначе? Они не думают, что заблуждаются, им и в голову не приходит, будто они вершат неправые дела. Они оправдывают насильственную смерть точно так же, как те, кто призывает к войне за веру. Ведь и христиане ходили в Крестовые походы, а мусульмане до сих пор разжигают священную войну.

– Сатанисты… Значит, вот кто такие «они»?

Эрриага раскрыл второй уровень тайны. Добавить к этому нечего. Люди, узнающие себя в антропоморфной фигуре человека с головой волка, – сатанисты. Но смысл этого понятия слишком обширен, слишком сложен, чтобы простая дамочка в полицейской форме смогла охватить его своим умишком.

Это третий уровень тайны, который в тайне и должен пребывать.

Поэтому Батиста Эрриага удовлетворил ее любопытство.

– Да, сатанисты, – сказал он.

Сандра была удручена. Удручена тем, что комиссар Моро, а может быть, и Креспи исключили ее из этой части расследования, преуменьшив роль Астольфи и тот факт, что именно она разоблачила судмедэксперта. Но еще больше ее разочаровало то, что в конечном итоге монстра защищали банальные поклонники демонических сил. Если бы не гибли люди, она бы посмеялась над подобной нелепицей.

– Чего вы от меня хотите? Зачем позвали меня сюда?

Вот теперь они подошли к сути дела. У Батисты Эрриаги было для нее задание, весьма деликатное. Он надеялся, что женщина справится.

– Я хочу помочь вам остановить соляного мальчика.

Часть четвертая

Светлая девочка

1

Он уже выпил пару порций водки, его разморило, но идти спать не хотелось.

В баре толпились люди, но только он занимал в одиночку целый столик. Поигрывал ключами от домика на море. Предоставляя ему ключи, друг не задавал вопросов. Достаточно было осведомиться, нельзя ли пожить в домике несколько дней, пока не подвернется что-нибудь подходящее. С другой стороны, все у него было на лице написано.

Макс был уверен, что между ним и Сандрой все кончено.

У него в кармане все еще лежал футляр с кольцом, которое она отвергла. Даже не раскрыла, чтобы взглянуть.

– Fuck, – выругался он, наливая остатки водки в бокал.

Он подарил ей любовь, окружил заботой: в чем была ошибка? Он думал, все пойдет на лад, но между ними всегда стоял проклятый призрак бывшего мужа. Макс не был с ним знаком, даже не знал, как он выглядит, но он был всегда рядом. Если бы Давид не умер, если бы они просто развелись, как миллионы пар в мире, Сандра чувствовала бы себя свободной и могла бы полюбить его, Макса, так, как он того заслуживает.

Да, в этом суть: он был уверен, что заслуживает любви.

Но хотя ему не в чем было себя упрекнуть, Макс, неизвестно почему, с наслаждением предался самобичеванию. Он слишком идеален, в этом его вина. Нужно было добиваться большего, не идти у нее на поводу. Если бы он бил ее, оскорблял, все пошло бы по-другому. По сути, Давид был эгоистом, он не отказался ради жены от своей работы репортера в горячих точках, от разъездов по всему миру. Хотя и знал, как тяжело Сандре так долго ждать его, не имея новостей, не зная, все ли у него хорошо, да и жив ли он еще.

– Fuck you, – обругал он на этот раз призрак Давида. Надо было брать с него пример, тогда Макс не потерял бы Сандру. Что ж, в назидание себе он выпьет еще водки.

Макс уже собирался заказать целую бутылку – и плевать, что утром в школе урок, – как вдруг заметил у стойки бара женщину, пристально смотрящую на него. Она пила фруктовый коктейль. Очень красивая, но неброской красотой. Природное очарование, подумал он. Поднял бокал, хотя тот и был пустой, будто желая выпить за ее здоровье. Некоторые вещи были не в его стиле, но –плевать.

Она, в свою очередь, подняла стакан с коктейлем. Потом прошла к его столику.

– Ты кого-то ждешь? Могу я составить тебе компанию? – сказала она, усаживаясь рядом.

Макс, не зная, что отвечать, наконец выдавил:

– Располагайся.

– Меня зовут Мина. А тебя?

– Макс.

– Мина и Макс: ЭмЭм, – рассмеялась она.

Ему почудился в ее речи восточноевропейский акцент.

– Ты не итальянка.

– Да, румынка. Но и ты не похож на итальянца, или я ошибаюсь?

– Я – англичанин, но живу здесь много лет.

– Весь вечер смотрю на тебя.

Странно, он только недавно это заметил.

– Ты на кого-то злишься или я ошибаюсь?

Максу не хотелось выкладывать все начистоту.

– Дама, которой я здесь назначил свидание, не пришла.

– Значит, мне сегодня вечером повезло, – сказала Мина с лукавой улыбкой.

Макс получше разглядел ее: дорогое модельное платье, черное, с глубоким декольте; ногти на длинных, точеных пальцах ухожены и покрыты красным лаком; широкий золотой браслет на левом запястье, цепочка с бриллиантом кто знает во сколько карат. Правда, подметил Макс, она чересчур сильно накрашена. Зато духи определенно французские. Женщина-эксклюзив, сказал он себе. Макс не считал себя сексистом, но должен был признаться, что ему случалось оценивать женщин по тому, какого класса, какого стиля жизни требовали они от партнера. Может, из-за того, что слишком многие отворачивались от него, узнав, что он простой учитель и работает в лицее. Поэтому он делал свои прикидки прежде, чем продолжать знакомство, и в случае чего избегал чересчур требовательных женщин, которые все равно рано или поздно отвергнут его. С этой тоже не стоит питать иллюзий: он не может себе такую позволить. Предложит ей выпить без каких-либо далеко идущих планов, просто чтобы было с кем поговорить. Потом каждый пойдет своей дорогой.

– Хочешь, закажу тебе еще такой? – Макс показал на ее коктейль.

Мина снова улыбнулась:

– Сколько денег у тебя в кармане?

Он не сразу понял смысл столь прямого вопроса.

– Точно не знаю – а почему ты спрашиваешь?

Мина так близко придвинулась, что Макс ощутил ее дыхание, отдающее сладким.

– Ты правда не понял, чем я занимаюсь, или прикалываешься?

Проститутка? Макс не мог в это поверить.

– Нет, прости… дело в том, что… – пытался он оправдаться, но смутился окончательно.

Мина рассмеялась, это ее позабавило.

Макс попытался снова взять ситуацию под контроль:

– Пятьдесят евро, но я могу еще снять с банкомата.

Макс никак не ожидал от себя такого. Его вдруг охватило желание выйти за пределы, что-то нарушить. Нарушить бесполезный пакт о любви, заключенный с Сандрой, выйти за пределы собственной жизни, смиренной и, может статься, несколько скучной.

Тем временем Мина, казалось, взвешивала предложение, не сводя с него глаз, будто могла разглядеть его лучше, чем кто-либо другой.

– Да, ты довольно милый, – изрекла она приговор. – Я тебе сделаю скидку, вечер все равно пропал.

Макс обрадовался, как ребенок:

– У меня здесь машина, можно куда-нибудь отъехать.

Женщина покачала головой с оскорбленным видом:

– По-твоему, я из тех, кого укладывают на сиденье?

На самом деле, нет.

– И потом, маньяк…

Она была права, Макс совсем забыл про Римского монстра. Власти рекомендовали парочкам не заниматься любовью в машинах в уединенных местах. Оставался домик в Сабаудии. Немного далековато, но можно убедить ее, побольше заплатив. Правда, стоит зима, в доме наверняка холодно, но они растопят камин.

– Пойдем, я тебя отвезу на море.

Потрескивало пламя в камине, в комнате становилось теплее, и Макс отбросил все свои страхи. Он собирался изменить Сандре, но не был уверен, что это будет «по определению» измена. Сандра не сказала открытым текстом, что не любит его, но смысл ее слов заключался именно в этом. Он даже не задавался вопросом, что подумали бы его ученики, если бы увидели, как он развалился на постели в чужом доме и ждет, когда девушка по вызову высочайшего класса выйдет из ванной и займется с ним сексом.

Да нет, он и сам не видел себя в таком положении. Поэтому раз и навсегда заглушил в себе чувство вины.

Пока они ехали в Сабаудию, Мина заснула на сиденье. Он поглядывал на нее на протяжении всего пути, стараясь понять, кто она на самом деле, эта женщина лет тридцати пяти, может, тридцати семи; что скрывается под макияжем, наложенным, чтобы соблазнять мужчин. Воображал ее жизнь, пытался представить себе, о чем она мечтает, была ли влюблена или, может, влюблена до сих пор.

По приезде она тотчас же огляделась вокруг. Домик имел завидное местоположение, прямо у моря. Слева виднелся мыс Чирчео, с его горой и природным заповедником. Этой ночью склоны озаряла полная луна. Такой панорамы Макс никогда не мог себе позволить, да и на девушку она тут же произвела впечатление.

Мина спросила, где ванная. Потом сняла туфли на каблуках и стала подниматься по лестнице на верхний этаж. Максу понравилось это видение: словно ангел возносится в райские кущи.

Простыни на большой супружеской постели были чистые. Макс разделся, аккуратно сложил свои вещи, так же как делал это дома, не отдавая себе отчета. Привычка, привитая хорошим воспитанием, никак не сочетающаяся с тем, на что он решился, с поступком, настолько несвойственным его натуре.

Мина выразилась ясно: секс должен длиться не больше часа. Никаких поцелуев, таково правило. Потом вручила коробочку с презервативами, которую держала в сумке, уверенная, что Макс знает, как их применять.

Макс выключил свет и, весь объятый дрожью, ждал, что с минуты на минуту она появится в дверном проеме, возможно, в одном белье. Ощущая повсюду запах ее духов, Макс был сконфужен и возбужден. Все, что угодно, лишь бы забыть о боли, какую причинила ему Сандра.

Когда что-то блеснуло в темноте за порогом, это показалось ему игрой воображения. Но через несколько секунд это повторилось. Он инстинктивно повернулся к окну. Никакой грозы: на небе ни облачка, сияет полная луна.

Только с третьего раза он понял, что на самом деле это вспышка фотоаппарата.

И она приближается.

2

Его заперли в камере без окон.

Перед тем, однако, полицейские позволили врачу его осмотреть. Убедившись, что он в порядке, отвели сюда. Дверь закрылась, и с тех пор Маркус ничего не знал и никого не видел.

В камере был только стул, на котором он сидел, и металлический стол. Единственный источник света – неоновая лампа на потолке; кондиционер на стене непрерывно раздражающе жужжит.

Маркус потерял ощущение времени.

Во время допроса он назвал фальшивое имя и данные, какими пользовался как прикрытием. Не имея при себе документов, продиктовал номер телефона, предназначенный для таких критических ситуаций. Сработает автоответчик одного из сотрудников аргентинского посольства при Ватикане. На самом деле сообщение услышит Клементе и очень скоро явится в комиссариат с фальшивым дипломатическим паспортом на имя Альфонсо Гарсии, чрезвычайного уполномоченного по вопросам культа, работающего на правительство Буэнос-Айреса.

Пенитенциарию еще не случалось прибегать к такой сложной стратагеме. Теоретически итальянская полиция должна была его отпустить в силу дипломатической неприкосновенности. Но тут было дело серьезное.

Погиб комиссар Моро. И Маркус – единственный свидетель.

Он не знал, предпринял ли уже Клементе какие-то шаги, чтобы вытащить его отсюда. Полицейские могли задержать важного свидетеля на какой угодно срок, но и двадцати четырех часов хватило бы за глаза, чтобы выяснить, что никакого Альфонсо Гарсии, работающего на аргентинское правительство, не существует в природе, и таким образом разрушить его прикрытие.

Но в данный момент Маркус переживал не за себя. Он боялся за Сандру.

Подслушав разговор между Фернандо и женщиной с рыжими волосами, он осознал, что и Сандре грозит опасность. Кто знает, как она сейчас, все ли с ней в порядке. Он не позволит, чтобы с ней что-то случилось. И Маркус решил: что бы там ни делал Клементе, едва агенты возникнут на пороге, он расскажет им все: что он проводил параллельное расследование по делу Римского монстра и что в деле замешана группа людей, покрывающих убийцу. Расскажет, где найти Кроппа. Так он защитит Сандру.

Маркус не особо рассчитывал, что ему сразу поверят, но он сделает так, что отмахнуться от его слов будет невозможно.

Да, Сандра прежде любых других дел. Прежде всего.

С тех пор как его подняли с постели посреди ночи, комиссар Креспи не имел ни минуты покоя. Организм требовал обильной дозы кофеина, в висках пульсировала боль, но он не успевал даже проглотить таблетку.

Комиссариат на площади Эуклиде в Париоли гудел как растревоженный улей. Люди сновали туда и сюда, направляясь в здание склада, где нашли безжизненное тело Моро, или возвращаясь оттуда. Но никто пока не подключил прессу, отметил Креспи. Все слишком уважали комиссара, чтобы так запросто предать его память. Поэтому сообщение о его смерти пока придержали. Но надолго ли? Около полудня глава комиссариата общественной безопасности устроит пресс-конференцию и сообщит о произошедшем.

Накопилось слишком много вопросов, остававшихся без ответа. Что делал Моро в том заброшенном месте? Чей труп лежит в нескольких метрах от него? Как происходила перестрелка? Обнаружились следы шин: значит, кроме машины комиссара, был и второй автомобиль – кто-то скрылся на нем? И какую роль во всем этом играл таинственный аргентинский дипломат, которого нашли рядом, связанного и с кляпом во рту?

Его отвезли в комиссариат на площади Эуклиде, туда было ближе всего, к тому же нужно было спрятать аргентинца от журналистов, которые того гляди что-то пронюхают и слетятся как мухи на мед. Там устроили и оперативный штаб. Никто не знал, связано ли ночное происшествие со следствием по делу Римского монстра, но никак нельзя допустить, чтобы убийство товарища по оружию расследовали карабинеры.

К тому же на СОГ вот уже несколько часов как свалилось другое паршивое дело.

Насколько было известно Креспи, ночка вообще выдалась бурная. Сразу после четырех утра на номер экстренной службы поступил странный телефонный звонок. Девушка с ярко выраженным восточноевропейским акцентом, находясь в совершенной панике, заявила о нападении, произошедшем в Сабаудии, в домике у моря.

Явившись на место, карабинеры обнаружили в спальне труп мужчины. Он получил пулю прямо в сердце, скорее всего, из «Ругера SP101» – оружия монстра.

Но в СОГ еще сомневались – а вдруг это совпадение, а вдруг действует подражатель? Девушке удалось бежать, но, вызвав полицию, она растворилась в небытии. Ее искали, а кроме того, искали следы ДНК, чтобы сопоставить с ДНК убийцы, которой уже располагало следствие.

В отличие от убийства Моро, происшествие в Сабаудии уже стало достоянием прессы, хотя личность убитого и не разглашалась. Именно благодаря этому, понимал Креспи, журналисты до сих пор не докопались до кончины комиссара.

Они были заняты тем, что выясняли имя новой жертвы монстра.

Поэтому следовало как следует надавить на этого Альфонсо Гарсию, пока какой-нибудь представитель посольства не явится и не потребует освободить его в силу дипломатической неприкосновенности. Этот тип дал номер телефона, по которому можно подтвердить его личность, но Креспи вовсе и не собирался туда звонить.

Он сам займется его допросом. И заставит субчика говорить.

Но до этого ему срочно было необходимо выпить кофе. Поэтому холодным утром римской зимы он вышел из здания и пересек площадь Эуклиде, направляясь в одноименный бар.

– Комиссар, – окликнул его кто-то.

Креспи уже входил в заведение, но обернулся. Какой-то мужчина шел ему навстречу и махал рукой. На журналиста не похож. Определенно филиппинец: скорее всего, слуга в каком-нибудь из аристократических домов квартала Париоли.

– Приветствую вас, комиссар Креспи, – проговорил Батиста Эрриага, догнав его. Он немного запыхался, пришлось побегать. – Могу я с вами поговорить?

– Я очень спешу, – досадливо отмахнулся тот.

– Это ненадолго, обещаю. Я угощу вас чашечкой кофе.

Креспи не терпелось отделаться от назойливого типа и спокойно выпить эспрессо.

– Послушайте, я даже не знаю, кто вы такой и откуда вам известно мое имя, и я уже сказал: у меня нет времени.

– Аманда.

– Простите, кто?

– Вы ее не знаете, но это умная девочка. Ей четырнадцать лет, она учится в средней школе. Как и все в ее возрасте, она много мечтает, строит множество планов. Очень любит животных, а с некоторых пор ей нравятся также и мальчики. Один за ней ухаживает, девочка держит его на расстоянии, ждет, когда он признается в любви. Наверное, этим летом она поцелуется в первый раз.

– О ком вы говорите? Я не знаю никакой Аманды.

Эрриага хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно, какой же я дурак! Вы не знаете ее потому, что, по правде говоря, ее никто не знает. Аманда должна была родиться четырнадцать лет назад, но какой-то лихач сбил ее мать на пешеходном переходе в одном из периферийных кварталов, а сам скрылся с места происшествия: его так и не нашли.

Креспи онемел.

Эрриага не сводил с него обвиняющего взгляда.

– Аманда – имя, которое та женщина выбрала для своей дочери. Вы этого не знали? Похоже, нет.

Комиссар тяжело дышал, вглядываясь в человека, стоявшего перед ним, но не решаясь заговорить.

– Знаю, вы очень набожный человек: каждое воскресенье ходите к мессе и причащаетесь. Но я здесь не затем, чтобы судить вас. Мне, собственно, плевать, спите ли вы по ночам или каждый день думаете о том, что сотворили, желая предаться в руки ваших коллег. Вы мне нужны.

– Зачем я вам нужен?

Эрриага открыл стеклянную дверь бара.

– Давайте закажем этот благословенный кофе, и я вам все объясню, – промолвил он со своей обычной нарочитой мягкостью.

Вскоре они уже сидели в зальчике на верхнем этаже заведения. Кроме нескольких столиков, вся мебель там состояла из пары бархатных диванов. Всюду царили серый и черный цвета. Единственной яркой нотой был огромный, во всю стену, постер, изображавший кинозрителей годов этак пятидесятых в поляроидных очках.

Перед этой неподвижной и безмолвной публикой Эрриага снова заговорил:

– Человек, которого вы нашли сегодня ночью связанным, с кляпом во рту, на месте, где погиб комиссар Моро…

Креспи изумился. Как это стало известно?

– И что с этим человеком?

– Вы должны его отпустить.

– Что?

– Вы меня прекрасно поняли. Вы сейчас вернетесь в комиссариат и под предлогом, который сами придумаете, освободите его.

– Я… Я не могу…

– Конечно можете. Не обязательно устраивать ему побег, достаточно просто показать выход. Я вам гарантирую, что больше вы никогда его не увидите. Как будто он никогда и не присутствовал на сцене преступления.

– Есть следы, которые говорят об обратном.

Эрриага и об этом позаботился: когда Леопольдо Стрини, эксперт ЛТА, разбудил его утром, «заранее» сообщая о смерти Моро, Батиста велел ему уничтожить все улики, касающиеся единственного человека, выжившего в перестрелке.

– Не беспокойтесь ни о чем. Я вам гарантирую, что последствий не будет.

Креспи напрягся. По тому, как он сжал кулаки, Эрриага понял, что честный полицейский, живший в нем, не желал поддаваться шантажу.

– А если вместо этого я вернусь в комиссариат и признаюсь в том, что совершил четырнадцать лет назад? Если сейчас вас арестую за попытку шантажировать должностное лицо при исполнении служебных обязанностей?

Эрриага поднял руки.

– Вольному воля. Я ведь не могу вам запретить, – сказал он без малейшего страха и рассмеялся. – Думаете, я пришел говорить с вами, не учитывая подобного риска? Я ведь не настолько глуп. Неужели вам всерьез приходит в голову, будто вы первый, кого я убеждаю такими методами? Вы, наверное, удивляетесь, как я узнал то, что, по вашему убеждению, было известно только вам… Так знайте: такие приемы работают и с другими. И те люди не такие несгибаемые, уверяю вас: они сделают все, чтобы сохранить свои тайны. И если я их попрошу об услуге, им будет трудно отказать.

– О какой услуге? – Креспи начинал понимать и заколебался.

– У вас прекрасная семья, комиссар. Если вы послушаетесь голоса совести, расплачиваться придется не только вам.

Креспи разжал кулаки и понурил голову, признав свое поражение.

– Значит, с сегодняшнего дня я должен буду все время озираться в страхе: а вдруг вы снова появитесь и попросите о других услугах.

– Знаю, это звучит ужасно. Но попробуйте взглянуть на дело с другой стороны: лучше смириться с некоторым неудобством, чем провести остаток жизни опозоренным, а главное, в тюрьме за убийство с отягчающими обстоятельствами и неоказание помощи.

3

Сандры дома не было.

Маркус позвонил в квестуру, думая, что Сандра на дежурстве, но ему ответили, что она взяла отгул. Маркус был вне себя, он должен был ее найти, удостовериться, что с ней все в порядке.

Ближе к полудню ему удалось связаться с Клементе. Через ту же самую голосовую почту друг сообщил ему, что монстр, судя по всему, этой ночью снова нанес удар, в Сабаудии. Мужчина, имя которого неизвестно, погиб, женщине удалось убежать и поднять тревогу, но после она исчезла без следа. Чтобы обсудить произошедшее, они договорились встретиться в квартире-эстафете в районе Прати.

Маркус пришел первым и стал ждать. Он не знал, почему его так легко выпустили из полиции. В один прекрасный момент дверь камеры, где его заперли, отворилась и вошел комиссар Креспи с протоколами допросов. Дал бумаги Маркусу на подпись с рассеянным видом, как будто дело перестало его интересовать. Потом сообщил, что Маркус свободен и может идти, с условием, что его можно будет отыскать, если понадобится еще раз допросить.

Маркусу, который указал фальшивый номер телефона и фальшивый адрес, вся процедура показалась несообразной, какой-то поспешной. Тем более что он оказался свидетелем гибели комиссара Моро. Никакой патруль не сопроводил его домой, по адресу, который он указал, чтобы удостовериться, что он в самом деле там проживает. Никто не порекомендовал обратиться к адвокату. Более того: ни одно должностное лицо не выслушало его версию событий.

Вначале пенитенциарий заподозрил ловушку. Потом решил: здесь что-то другое. Чья-то могучая рука. Явно не Клементе.

Маркус уже устал от отговорок, от необходимости постоянно действовать с оглядкой, а особенно от того, что ему никогда не сообщают, в чем конкретно заключается смысл его миссии. И едва друг возник на пороге, как Маркус набросился на него:

– Что ты от меня скрываешь?

– Ты о чем? – пытался защититься тот.

– Обо всей этой истории.

– Пожалуйста, успокойся. Давай вместе все обсудим; уверен, ты ошибаешься.

– Они кончают жизнь самоубийством. – Маркус впал в неистовство. – Ты понимаешь, что я говорю? Последователи Кроппа, те, кто защищает монстра, настолько полны решимости, настолько уверены в своей правоте, что жертвуют жизнью ради достижения цели. Я думал, что судмедэксперт, который выбросился из окна, или старик, сгоревший заживо во время пожара, который он сам устроил, – просто побочные явления, непредусмотренные, но необходимые. Я говорил себе: их приперли к стенке и они избрали смерть. Но нет! Онихотелиумереть. Это вид мученичества.

– Как тебе могло прийти такое в голову? – ужаснулся Клементе.

– Я видел, как это было, – отвечал Маркус, вспоминая, как Ольга дала Фернандо пистолет, сообщив, что по решению Кроппа для него все кончено. – С самого начала у меня возникали сомнения. Речь монстра, записанная в исповедальне базилики Святого Аполлинария; ты, убеждая меня расследовать это дело, говоришь о «серьезной угрозе, нависшей над Римом»… Угрозе для кого?

– Сам знаешь.

– Нет, я уже больше не знаю ничего. Складывается впечатление, будто с самого начала в мою задачу не входило остановить монстра.

Клементе, пытаясь уйти от разговора, направился в кухню:

– Я сварю кофе.

Маркус удержал его, схватив за плечо:

– Человек с головой волка – вот ответ. Это секта, исповедующая некий культ: истинная миссия – остановить их.

Клементе посмотрел на руку, вцепившуюся в его плечо. Он был изумлен, разочарован.

– Постарайся сдерживать себя.

Но у Маркуса не было такого намерения.

– Тех, кто руководит мною, тех, кто три года передает мне указания через тебя и кого я ни разу не видел в лицо, вовсе не интересует судьба юношей и девушек, которых уже убили или, возможно, скоро убьют. Им важно одно: противодействовать той религии зла. А меня они в очередной раз использовали.

Точно то же было с делом монахини, убитой и расчлененной в садах Ватикана. Тогда перед ним возникла глухая стена. И Маркус этого не забыл.

«Hic est diabolus». Сестра, сказавшая это, наверное, была права: дьявол проник в Ватикан, но случилось это гораздо раньше.

– Происходит то же самое, что и тогда, когда я искал человека с серой сумкой. И ты – их сообщник, – бросил Маркус обвинение.

– Ты несправедлив.

– В самом деле? Тогда докажи, что я ошибаюсь: позволь поговорить с теми, кто отдает приказы.

– Ты знаешь, что это невозможно.

– Ну да, правда. «Нам не пристало спрашивать, нам не пристало знать. Нам пристало только повиноваться», – повторил он слова, которые не раз произносил Клементе. – Но на этот раз я спрошу и добьюсь ответа. – Он схватил за грудки человека, которого всегда считал другом; человека, который, когда он, потеряв память, валялся на больничной койке, вернул ему воспоминания и имя; человека, которому он всегда доверял, и прижал его к стене. Он сам удивился такому своему движению, Маркус не считал себя способным на это, но уже переступил черту и не мог остановиться. – За все эти годы, штудируя человеческие грехи, собранные в архиве пенитенциариев, я научился распознавать зло, но усвоил также, что каждый из нас виновен и для прощения недостаточно осознания вины. Рано или поздно придется платить по счетам. И я не хочу отвечать за чужие грехи. Кто они – те, кто решает за меня? Кто эти прелаты, контролирующие мою жизнь? Где этот «высший уровень»? Я хочу знать!

– Прошу тебя, отпусти.

– Я вручил им свою жизнь, я имею право!

– Прошу тебя…

– Я не существую; я смирился с тем, что я невидим; я отказался от всего. И теперь ты скажешь мне, кто…

– Я не знаю!

Эти слова вырвались у Клементе невольно, в них звучало отчаяние, но также и тоска. Маркус пристально вгляделся. Взгляд у друга был ясный: он говорил искренне. Это тягостное признание, это «я не знаю», невольно вырвавшееся в ответ на неистовые вопросы, разверзло между ними бездну. Маркус мог ожидать чего угодно, даже того, что приказы для него передает папа собственной персоной. Но только не этого.

– Распоряжения поступают ко мне на голосовую почту, точно так, как я передаю их тебе. Всегда тот же голос, но больше я ничего не знаю.

Маркус, смертельно бледный, отпустил его:

– Как это возможно? Ты научил меня всему, что я знаю, открыл мне тайны ордена, помог постичь мою миссию. Я думал, у тебя большой опыт…

Клементе сел за стол, обхватил голову руками:

– Я был сельским священником в Португалии. Однажды пришло письмо. На нем стояла печать Ватикана: я обязан был выполнить все, что требовалось от меня. Внутри находились инструкции: нужно найти человека, лежащего в больнице в Праге и потерявшего память, и передать ему два конверта. В одном – фальшивый паспорт и деньги, чтобы начать жизнь с нуля, во втором – билет на поезд до Рима. Если он выберет второй, я получу дальнейшие указания.

– Каждый раз, когда ты учил меня чему-то новому…

– …я сам только что это узнавал. – Клементе вздохнул. – Я так и не понял, почему выбор пал на меня. Я не блещу особыми дарованиями, у меня нет никаких амбиций, я не стремлюсь сделать карьеру. Я был счастлив в моем приходе, с моей паствой. Крестил, венчал, каждый день совершал литургию. И вот пришлось все бросить. – Он поднял взгляд на Маркуса. – Я скучаю по своей прежней жизни. Я тоже одинок.

Пенитенциарий не мог поверить.

– Значит, все это время…

– Знаю, тебе кажется, что тебя предали. Но я не мог уклониться. Повиноваться и молчать – наш долг. Мы – служители Церкви. Священники.

Маркус снял с шеи образок святого Михаила Архангела и швырнул в Клементе:

– Можешь сказать им, что я больше не стану слепо повиноваться, не стану никому служить. Пусть поищут кого-нибудь другого.

Клементе был огорчен, но не сказал ни слова, просто нагнулся и подобрал образок. И смотрел вслед Маркусу, когда тот направился к двери, вышел и закрыл ее за собой.

4

Он переступил порог мансарды на улице деи Серпенти. И она была там.

Маркус не спросил, как она узнала, где его дом и как вошла. Когда Сандра встала с раскладушки, где сидела, ожидая его, он в невольном порыве двинулся навстречу. И она, тоже в порыве, его обняла.

Так они стояли обнявшись, не произнося ни слова. Маркус не мог видеть ее лица, но вдыхал запах ее волос, ощущал тепло тела. Сандра положила голову ему на грудь и слышала, как бьется сердце. На него снизошел великий покой, словно он обрел свое место в мире. Сандра поняла, что ее влекло к нему с самой первой минуты, хотя до сих пор она себе в этом и не признавалась.

Они прижались друг к другу еще крепче, возможно понимая, что продолжение невозможно.

Сандра отстранилась первой. Но только потому, что им вместе надо было выполнить одно задание.

– Нам нужно поговорить. Времени мало.

Маркус кивнул, но какое-то время избегал смотреть ей в глаза. Заметил, однако, что она пристально смотрит на фотографию, прибитую к стене, изображающую человека с серой сумкой. Того, что убил монахиню в садах Ватикана. Предупреждая ее любопытство, он сам задал вопрос:

– Как ты меня нашла?

– Ночью я встретилась с одним человеком. Он все о тебе знает, он послал меня сюда. – Сандра отвлеклась от фотограммы и принялась рассказывать, что приключилось с ней в Колизее.

Маркус не верил своим ушам. Кто-то знал. Не только его адрес, но и цель его миссии.

– Он был в курсе того, что мы знакомы, – продолжала Сандра. – И что три года назад ты помог мне узнать, что случилось с моим мужем.

Откуда у него вся эта информация?

Тот человек подтвердил, что соляного мальчика защищает секта. Сандра углубилась в подробности, хотя и была убеждена, что незнакомец раскрыл не все карты.

– Он как будто бы открыл мне часть тайны, чтобы не раскрывать ее целиком. Как будто бы его к этому вынудили обстоятельства… Не знаю, как лучше выразиться, но такое у меня было ощущение.

Но все и так ясно, ясней некуда. Незнакомец, кто бы он ни был, многое знал и умел этим пользоваться. У Маркуса сложилось впечатление, что он же и приложил руку к его освобождению утром.

– Под конец сказал, что поможет мне остановить монстра.

– Каким образом?

– Он послал меня к тебе.

Я знаю ответ? Знаю решение? Маркус не мог в это поверить.

– Он сказал, что только ты в состоянии понять рассказ убийцы.

– Он употребил именно это слово?Рассказ?

– Да. А что?

Убийца-повествователь, подумал Маркус. Значит, это правда: Виктор пытается рассказать им историю. Кто знает, как далеко он продвинулся? Маркус припомнил фотографию, которую дала ему в доме престарелых экономка Агаповых: отец и близнецы.Анатолий Агапов держал за руку сына, но не Аню.

– Он сказал, что, соединив работу, проделанную Моро, и твои догадки, мы доберемся до истины, – заключила Сандра.

Истина. Незнакомец ее знал. Почему попросту не открыть ее? И откуда ему известно, что обнаружила полиция? А главное – что обнаружил он, Маркус?

Но тут Маркус понял, что Сандра еще не в курсе того, что случилось с Моро. И был вынужден сообщить ей страшную новость.

– Нет, – не поверила она сначала. – Это невозможно.

Сандра снова опустилась на раскладушку, устремив взгляд в пустоту. Она уважала комиссара Моро, его гибель – огромная потеря для всех. Такие полицейские оставляют по себе память, они предназначены для того, чтобы изменить ход вещей.

Маркус не осмелился побеспокоить ее, пока она сама не решила продолжать.

– Поехали дальше, – только и сказала она.

Настал черед пенитенциария излагать факты. Он поведал об институте «Гамельн», о Кроппе и его последователях, о человеке с головой волка и о психопате-всезнайке. Монстра звали Виктор Агапов, и в детстве он убил свою сестру-близнеца, Аню.

– Поэтому перед нами не убийства на сексуальной почве, – подчеркнул Маркус. – Он выбирает влюбленные пары потому, что только так может заново пережить свой детский опыт. Он считает, что не виноват в смерти Ани, и делает с женщинами то, что хотел бы сделать с ней.

– Им движет ярость.

– Вот именно: с мужчинами он обходится по-другому – не мучает, сразу наносит смертельный удар.

Сандра была в курсе того, что случилось ночью в Сабаудии, – в городе ни о чем другом не говорили.

– Кстати, о мужчинах, – заметила она. – Дожидаясь тебя, я позвонила одному старому другу из карабинеров: до СОГ в данный момент не достучаться. Имя убитого в Сабаудии держат в секрете, а о девушке, которая подняла тревогу, известно только то, что у нее восточноевропейский акцент. Но кажется, они уверены, что в домике на море орудовал наш убийца: нашли его ДНК.

Маркус задумался.

– Девушке удается бежать, поэтому монстр не может выстроить обычную мизансцену. Но все равно дает нам знать, что это его творение.

– Думаешь, он намеренно оставил следы?

– Да, он больше не осторожничает, ставит подпись.

Все совпадает, подумала Сандра.

– Уже несколько дней мы берем генетические пробы у подозрительных лиц и у осужденных за преступления на почве секса: возможно, он догадался, что у нас есть его ДНК. И теперь какая разница?

– Незнакомец в Колизее сказал, чтобы ты предоставила мне все сведения, какими располагал Моро.

– Да, – кивнула Сандра. Потом оглядела полупустую мансарду. – У тебя есть чем писать?

Маркус вручил ей фломастер. Тот самый, которым три года назад записывал на стене рядом с раскладушкой обрывки снов, в которых воскресала утраченная память. Эти едва всплывающие воспоминания, воплощенные в торопливых корявых надписях, долго красовались поверх штукатурки. Потом Маркус их стер, надеясь опять все забыть. Но тщетно. Эту память, эту боль он пронесет до конца своей жизни.

Поэтому, когда Сандра изобразила на стене список данных и вещественных доказательств, который был начертан на доске в оперативном штабе ЦОС, пенитенциарий испытал мучительное чувстводежавю.

Убийство в сосновом лесу под Остией

Предметы: рюкзак, альпинистская веревка, охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Отпечатки пальцев юноши на веревке и на ноже, оставленном в грудной клетке девушки: преступник обещает сохранить ему жизнь, если он свяжет девушку и ударит ее ножом.

Потом убивает юношу выстрелом в затылок.

Подкрашивает помадой губы девушки (чтобы сфотографировать ее?).

Оставляет рядом с жертвами какой-то предмет из соли (куколку?).

После убийства переодевается.

Убийство агентов Римонти и Карбони

Предметы: охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Убивает агента Стефано Карбони выстрелом в грудь.

Стреляет в агента Пию Римонти, ранит ее в живот. Потом раздевает. Приковывает к дереву, пытает и убивает охотничьим ножом. Накладывает макияж (чтобы сфотографировать ее?).

Убийство молодой пары, путешествовавшей автостопом

Предметы: охотничий нож, револьвер «Ругер SP101».

Убивает Бернхарда Ягера выстрелом в висок.

Убивает Анабель Майер несколькими ударами ножа в грудь.

Анабель Майер была беременна.

Закапывает тела и рюкзаки жертв.

Сандра завершила список, потом добавила то немногое, что они знали о последнем нападении:

Убийство в Сабаудии

Предметы: револьвер «Ругер SP101».

Убивает мужчину (имя?) выстрелом в сердце.

Девушке, которая была с ним, удается убежать и забить тревогу. Ее не могут найти. Почему? (Восточноевропейский акцент.)

Убийца намеренно оставляет свою ДНК на месте преступления: хочет, чтобы все знали, что это сделал он.

Маркус подошел к перечню и, уперев руки в бока, принялся изучать его. Ему было известно практически все. Некоторые данные он почерпнул из прессы, до прочего додумался сам.

– Монстр нанес удар четыре раза, но элементы первого нападения более красноречивы. Поэтому мы воспользуемся только ими, чтобы попытаться понять, что нас ожидает в дальнейшем.

Но среди этих элементов затесался один, непонятный пенитенциарию.

– Насчет нападения в Остии – в конце значится: «После убийства переодевается». Что это значит?

– Так мы нашли его ДНК, – с гордостью проговорила Сандра. Это была ее заслуга. Она рассказала Маркусу о матери Джорджо Монтефьори, первого потерпевшего. Женщина упорно требовала, чтобы ей вернули личные вещи сына. Получив их, она снова явилась в квестуру, уверяя, что ей дали чужую рубашку, потому что на ней нет вышитых инициалов. Никто не хотел ее слушать, только Сандра подошла из сочувствия. Но женщина оказалась права. – Мы легко установили, что произошло: заставив Джорджо заколоть Диану Дельгаудио и убив его выстрелом в затылок, убийца переоделся. Для этого положил свою одежду на заднее сиденье машины, где уже лежала одежда, которую молодые люди сняли, чтобы заняться любовью. Уходя, монстр перепутал рубашки и свою оставил на месте преступления.

Маркус задумался над динамикой действий. Что-то не складывалось.

– Зачем он это делал? Зачем переодевался?

– Может, запачкался кровью и не хотел вызвать подозрения, если его остановит на дороге, например, патруль для простой проверки документов. Только что убив двух человек, лучше не рисковать, правда?

Маркус сомневался.

– Он принуждает юношу заколоть партнершу, потом совершает казнь, становясь за его спиной и стреляя в затылок: в том и в другом случае кровь вряд ли на него попадает… Зачем тогда переодеваться?

– Ты забываешь, что после он протиснулся в салон, чтобы накрасить лицо Дианы. Помнишь помаду? Чтобы сделать это, он должен был низко наклониться и мог прикоснуться к ране на груди.

Может, Сандра права, может, переодевание было предосторожностью, пусть и чрезмерной.

– Недостает одной детали насчет убийства в Остии, – продолжил пенитенциарий. – Диана Дельгаудио ненадолго выходит из комы и пишет слово «они».

– Врачи объяснили, что речь шла о безусловном рефлексе, слово случайно всплыло из памяти вместе с движением пальцев. Мы ведь точно знаем, что Виктор Агапов действовал в одиночку. Ты в самом деле думаешь, что это важно?

Вначале Маркус так не думал.

– Мы знаем, что в этой истории замешана секта. А если там присутствовал кто-то из них? Может быть, кто-то, кто исподтишка наблюдал за монстром. – Не стоило верить словам Фернандо, хотя лжекалека и утверждал, что они потеряли связь с Виктором после того, как тот покинул институт «Гамельн».

– Тогда почему только на следующий день Астольфи постарался убрать с места преступления статуэтку из соли? Если бы кто-то из секты ночью был рядом, он бы тогда же и сделал это.

Тут тоже было нечего возразить. Но и переодевание, и слово «они» звучали в ансамбле как фальшивые ноты.

– Что теперь будем делать? – спросила Сандра.

Маркус повернулся к ней. Он еще ощущал запах ее волос. Дрожь охватила его, но он с собой совладал. С ясным рассудком вернулся к расследованию.

– Ты должна найти девушку из Сабаудии до того, как это сделают карабинеры и полиция. Это важно.

– Как я найду ее? У меня нет никаких средств.

– У нее восточноевропейский акцент, она скрывается… Почему?

– Монстр уже мог найти ее и убить, откуда мы знаем? И при чем здесь ее акцент?

– Предположим, что она жива и просто боится сил правопорядка: может, у нее уже были приводы в полицию.

– Она из преступного мира?

– Честно говоря, я думаю, что она проститутка. – Маркус помолчал. – Встань на ее место: она спаслась от убийцы, подняла тревогу, поэтому считает, что выполнила свой долг. У нее отложены деньги, она иностранка, поэтому может мгновенно переменить обстановку, ее ничто не держит в Италии.

– Особенно если она видела монстра в лицо и тот знает, что где-то бродит девушка, способная его опознать, – согласилась Сандра.

– Или же она ничего не знает, ничего не видела, а просто залегла на дно и ждет, пока все утрясется.

– Все верно. Но ведь и карабинеры с полицейскими придут к тем же выводам, – заметила Сандра.

– Да, но они станут искать ее извне, прочесывая места, где она может появиться. А у нас есть контакт изнутри…

– Кто?

– Космо Бардити. – Этот человек с помощью книжки сказок навел его на след соляного мальчика. Но, что сейчас важнее, он управлял заведением для садомазохистов – клубом «СКС».

– Чем покойник может нам помочь? – удивилась Сандра.

– Не он, а его жена, – уточнил Маркус, имея в виду женщину, которой он дал денег, чтобы она поскорее покинула Рим вместе с двухлетней дочерью. Теперь он надеялся, что женщина не последовала его совету. – Ты должна пойти к ней и сказать, что тебя послал друг Космо, тот самый, который советовал уезжать поскорее. Об этом знаем только я и она: она тебе поверит.

– Почему бы нам не пойти вместе?

– Есть еще пара проблем, которыми нужно заняться. Одна касается таинственного человека из Колизея: мы должны выяснить, кто он такой и почему решил нам помогать. Боюсь, он это делает небескорыстно.

– А вторая проблема?

– Чтобы ее решить, нужно нанести один визит, который все время приходилось откладывать.

5

Ворота, ведущие во дворец семнадцатого века, были всего лишь притворены.

Маркус толкнул створку и очутился в просторном внутреннем дворе, с садом, скрытым от посторонних глаз. Там были деревья, фонтаны из камня со статуями нимф, собирающих цветы. Вокруг простиралось величественное здание с бельведером, окруженным колоннами в дорическом стиле.

Место это по красоте не уступало другим римским дворцам, может быть более знаменитым и роскошным, таким, как дворец Русполи или дворец Дориа-Памфили на Корсо.

Слева широкая мраморная лестница вела на верхние этажи. Маркус стал подниматься.

Вошел в зал, стены и потолок которого были расписаны фресками. Старинная мебель и люстры дополняли богатое убранство. В воздухе витал едва уловимый запах, аромат старинного жилища. Пахло драгоценными породами дерева, написанными маслом и покрытыми лаком картинами, ладаном. Уютный, располагающий к размышлениям запах давно минувших дней.

Пенитенциарий проходил через залы, точно такие, как первый, а поскольку они были смежные, между ними не было никаких коридоров, то Маркусу казалось, что он все время входит в один и тот же зал.

С картин на стенах дамы, вельможи и кавалеры, чьи имена давно забыты, следили за тем, как он проходит, и их взгляды, вроде бы застывшие, обращались на него.

«Где они сейчас? – задумался Маркус. – Что осталось от них?» Может быть, только картина, лицо, которое угодливый художник приукрасил, несколько погрешив против правды. Они верили, что так память о них сохранится надолго, но стали всего лишь предметами обстановки, как любая дешевая безделушка.

Пока Маркус предавался размышлениям, до него донесся звук. Одна и та же нота, повторяемая до бесконечности. Как некое закодированное послание. Как приглашение. Звук показывал дорогу.

Маркус пошел на него.

По мере продвижения звук становился все четче, источник его все ближе. Наконец Маркус оказался перед полуоткрытой дверью. Звук доносился из-за нее. Пенитенциарий переступил порог.

Просторная комната, большая кровать под балдахином. Бархатные занавеси задернуты, так что не видно, кто там лежит. Но современное оборудование, расположенное вокруг, позволяло о многом догадаться.

Аппарат для кардиоконтроля – отсюда и происходил путеводный звук. Монитор, регистрирующий параметры жизнедеятельности. И кислородный баллон, трубка из которого тянулась к постели и пропадала за занавесями.

Пенитенциарий медленно подошел ближе и только тогда заметил, что в углу, на кресле, распростерлось тело. Узнав Ольгу, женщину с рыжими волосами, Маркус засомневался, правда ли она мертва. Но женщина не шевелилась, глаза ее были закрыты.

Подойдя еще ближе, он убедился окончательно, что женщина не спит. Руки ее, сложенные на коленях, еще сжимали шприц: по всей вероятности, Ольга что-то вколола себе. Причем вколола в шею, прямо в сонную артерию.

Маркус поднял ей веко, чтобы окончательно удостовериться, что она умерла. Только убедившись в этом, повернулся к кровати.

Протянул руку, отдернул одну из занавесей, уверенный в том, что обнаружит второй труп.

Но в кровати лежал бледный человек с редкими светлыми растрепанными волосами. Огромные глаза, кислородная маска, скрывающая половину лица. Грудь под одеялом медленно поднималась и опускалась. Казалось, он весь усох, уменьшился – словно на него навели злые чары, как в сказке.

Профессор Кропп поднял на него усталый взгляд. Улыбнулся.

После с трудом вынул из-под одеяла костлявую руку и сдвинул кислородную маску со рта.

– Ты чуть не опоздал, – прошептал он.

Маркус не испытывал никакой жалости к человеку на пороге смерти.

– Где Виктор? – грубо осведомился он.

Кропп еле заметно качнул головой:

– Ты его не найдешь. Даже я не знаю, где он. Не веришь – не надо, в моем положении ни пытки, ни угрозы уже ни к чему не приведут.

Все застопорилось, они опять в тупике.

– Ты не понял Виктора, никто не понял его, – говорил старик, очень медленно. – Обычно мы не убиваем сами животных, которых едим, верно? Но если голод заставит нас, мы это сделаем, так ведь? И даже готовы будем пожрать человеческий труп, если от этого зависит наше выживание. В экстремальных обстоятельствах мы совершаем поступки, каких иначе не стали бы совершать. Так и для некоторых людей убийство не выбор, а вынужденная необходимость. Что-то есть у них такое внутри, что заставляет их убивать. Единственный способ избавиться от невыносимого давления – подчиниться.

– Ты оправдываешь убийцу.

– Оправдываю? Слепой от рождения не знает, что значит видеть, то есть, по сути, не знает, что он слеп. Так и человек, которому неведомо добро, не знает, что совершает зло.

Маркус наклонился к самому его уху:

– Избавь меня от последней проповеди, скоро твой демон примет тебя в аду.

Старик повернулся на подушке, пристально взглянул на него:

– Ты это говоришь, но сам так не думаешь.

Маркус отпрянул.

– Ты не веришь ни в дьявола, ни в ад – разве я не прав?

В глубине души пенитенциарий был вынужден с досадой признать, что да, он прав.

– Как можешь ты позволить себе умирать в таком месте? Среди всей этой роскоши?

– Ты как те несчастные дурни там, снаружи: всю жизнь они неверно ставят вопросы и ожидают ответов, которых именно поэтому и не получат.

– Продолжай, любопытно, что ты еще скажешь… – подстрекнул его Маркус.

– Ты думаешь, что действовали несколько человек. Я, Астольфи, Ольга, которая лежит вон там в кресле, Фернандо и Джованни. Но мы всего лишь часть целого. Мы просто дали пример. Другие наши сторонники таятся в тени, потому что никто их не поймет, но наш пример вдохновляет их и придает им силы. Они нас поддерживают и молятся за нас.

Упоминание о кощунственных молитвах ужаснуло пенитенциария.

– Аристократы, жившие в этом дворце, были на нашей стороне с самых давних времен.

– С каких – давних?

– Думаешь, все сводится к настоящему? За последние годы мы пометили нашим символом самые кровавые преступления, чтобы люди поняли и пробудились от спячки.

– Ты говоришь о человеке с головой волка. – Маркус вспомнил дела, о которых незнакомец рассказал Сандре в Колизее: няня, педофил, отец семейства, убивший жену и детей…

– Но прозелитизма мало. Необходимо подать сигнал, который поняли бы все. Это как в сказках: нельзя обойтись без злодея.

– Вот зачем был нужен институт «Гамельн»: воспитать детей, которые станут монстрами.

– Потом появился Виктор, и я понял: он то, что надо. Я облек его всем своим доверием, и он меня не подвел. Когда он закончит рассказывать свою историю, даже ты поймешь и удивишься.

Слушая эти бредни, Маркус совсем пал духом.Поймешь и удивишься. Похоже на пророчество.

– Кто ты? – спросил старик.

– Раньше я был священником, а теперь сам не знаю, – искренне отвечал Маркус. Какой смысл хранить тайну перед умирающим.

Кропп рассмеялся, но смех скоро сменился приступом кашля.

– Я хочу дать тебе кое-что…

– Мне ничего от тебя не надо.

Но Кропп, не обращая внимания на его слова, с усилием, которое казалось нестерпимым, протянул руку к тумбочке. Взял сложенный вдвое кусок картона и протянул Маркусу.

– Поймешь и удивишься, – повторил он.

Маркус неохотно принял дар Кроппа и развернул картонку.

То была карта.

План Рима, на котором красным был отмечен маршрут, от улицы дель Манчино до площади Испании с ее знаменитой лестницей Тринита-деи-Монти.

– Что это?

– Конец твоей сказки, мальчик без имени. – Кропп снова надел кислородную маску и закрыл глаза. Маркус еще какое-то время наблюдал, как он дышит, как вздымается и опадает его грудь. Потом решил, что с него хватит.

Старик скоро умрет. В одиночестве, как он того заслуживает. Никто не в силах спасти его, даже раскайся он в последнюю минуту. Пенитенциарий не собирался отпускать ему грехи и давать последнее благословение.

И он отошел от смертного одра с намерением навсегда покинуть этот дом. Мысли его занимала старая пожелтевшая фотография.

Отец и двое близнецов.Анатолий Агапов держит за руку Виктора, но не Аню.

Почему, если экономка сказала, что он больше любил дочь?

Пришло время отправиться туда, где все началось. Вилла Агаповых ждет его.

6

Битых два часа она не сводила глаз с телефона, стоявшего на столе.

Она часто так делала в школьные годы, молясь, чтобы мальчик, который ей нравился, позвонил. Напрягала все свои силы, вкладывала их во взгляд, надеясь, что какой-то телепатический импульс заставит предмет воздыханий снять трубку и набрать ее номер.

Это никогда не срабатывало. Но Сандра до сих пор использовала такую методику, хотя и в иных целях.

Ну позвони же, позвони…

Она сидела в кабинете Космо Бардити, в клубе «СКС». Следуя указаниям пенитенциария, заявилась к его жене домой. Женщина стояла на пороге, она уже собиралась ехать в аэропорт с двухлетней дочерью. Сандра успела перехватить ее в последний момент.

Сандра не призналась, что она из полиции, представилась так, как подсказал Маркус. Жена Бардити сначала и слышать ни о чем не хотела, предпочитала навсегда забыть о прошлом: было ясно, что она боится за девочку. Но когда Сандра сказала, что другая женщина, возможно проститутка, находится в опасности, решила помочь.

Агент полиции поняла то, что, возможно, ускользнуло от пенитенциария: у жены Бардити в прошлом тоже была нелегкая жизнь. Хвастаться в ней было нечем, да женщина и оставила ее за плечами, но не забыла, каково это – когда ты нуждаешься в помощи, а тебе никто помочь не спешит. Итак, она взяла телефонную книжку мужа и стала обзванивать всех его абонентов. Говорила все время одно и то же: если кто-нибудь знает девушку-иностранку, имеющую отношение к убийству в Сабаудии, нужно передать ей простое сообщение.

Есть человек, который ищет ее и готов помочь, причем без какого бы то ни было вмешательства правоохранительных органов.

Больше жена Бардити ничего не могла сделать для Сандры. Сразу после они перебрались в «СКС», поскольку указали телефонный номер клуба, места известного и надежного. Если девушка откликнется, то и для встречи ничего лучшего придумать было нельзя.

С этого и началось долгое ожидание Сандры перед безмолвным телефоном.

Жена Бардити, разумеется, захотела отправиться с ней. Дочку оставила с соседкой, поскольку со дня смерти мужа ни разу не была в заведении, которое вообще было закрыто.

Поэтому, едва они вошли в кабинет Космо, как в нос им ударила вонь, и бедная женщина увидела с ужасом, что на столе и на полу все еще видны темные подсохшие пятна: кровь и все прочее, что разбрызгалось повсюду после выстрела из пистолета в голову. Смерть сразу же зачислили в разряд самоубийств, поэтому криминалисты выполнили только самые рутинные анализы, и до сих пор можно было видеть следы химических реактивов. Тело унесли, но комнату никто не вычистил. Есть специальные службы, которые этим занимаются: они используют такие средства, что всякий след насильственной смерти навсегда пропадает. Но Сандра давно подметила: родственников покойного нужно ставить в известность, что можно кому-то поручить это, настолько они погружены в себя и неспособны о чем-либо позаботиться. Может, из-за переживаний, а может, в уверенности, что кто-то так и так возьмет на себя неблагодарную работу.

И пока Сандра сидела и смотрела на телефон, женщина, пришедшая вместе с ней, старалась все оттереть с помощью ведра воды, тряпки и самых обычных средств для мытья пола. Сандра пыталась ей втолковать, что такая грязь не отмоется, что нужна специальная обработка. Но женщина ответила, что все же попробует. Она была явно не в себе: все терла и терла, с силой, без остановки.

Слишком молода для вдовы, подумала Сандра. И вспомнила, как сама в двадцать шесть лет пережила смерть Давида. Каждый имеет право на определенную долю безумств перед лицом потери. Она, к примеру, решила остановить время. Не только не прикоснулась ни к чему в доме, но и окружила себя вещами, которых при жизни мужа терпеть не могла. Сигареты с анисовой отдушкой и купленный на распродаже лосьон после бритья. Боялась, что исчезнет его запах. Мысль о том, что частица любимого человека, даже самая незначительная, самая раздражающая из его привычек навсегда исчезнет из ее жизни, была невыносима.

Теперь ей было жаль молодую женщину. Если бы Сандра не явилась к ней, как велел Маркус, если бы не следовала буквально его инструкциям, они бы не пришли сюда, в этот кабинет. И может быть, сейчас жена Бардити стояла бы в аэропорту, готовая улететь и начать все сначала. А не гнула бы спину в тщетных попытках оттереть то, что осталось от человека, которого она любила.

И тут телефон зазвонил.

Женщина оторвалась от мытья и подняла взгляд на Сандру: та мигом схватила трубку.

– Кто ты, на хрен, такая? – вопросил женский голос на другом конце провода.

Она. Проститутка, которую Сандра искала, с восточноевропейским акцентом.

– Я хочу помочь тебе.

– Хочешь помочь – и поднимаешь весь этот шухер, чтобы найти меня? Да знаешь ли ты, уродка поганая, от кого я прячусь?

Она прикидывается крутой, но до смерти напугана, заметила Сандра.

– Теперь успокойся, послушай меня и попробуй рассуждать здраво. – Нужно показать силу, только так девушка поймет, что ей можно довериться. – Мне хватило пары часов и нескольких телефонных звонков, чтобы вытащить тебя из норы: как ты думаешь, сколько времени на это понадобится монстру? Скажу тебе одну вещь, о которой ты, верно, не подумала: это преступник, у него наверняка есть связи, не исключено, что кто-то уже помогает ему, не догадываясь о его намерениях.

Какое-то время девушка молчала. Добрый знак: она задумалась.

– Ты – женщина, можно верить тому, что ты говоришь… – То было утверждение, но одновременно вопрос.

Сандра поняла, почему Маркус поручил ей это задание: монстр – мужчина, мужчины вообще больше склонны к жестокости и зверствам. Поэтому женщине довериться легче.

– Да, мне можно верить, – успокоила она собеседницу.

На другом конце провода снова установилась тишина и на этот раз продлилась дольше.

– Ладно, – сказала наконец иностранка. – Где мы встретимся?

Она явилась в клуб через час. На плечах – рюкзачок с вещами. На ногах – красные кеды, одета в широкие штаны от серого спортивного костюма и синюю фуфайку с капюшоном, сверху – мужская кожаная куртка летного образца. Выбор одежды неслучаен, подумала Сандра. Перед ней – красавица лет тридцати пяти, может, чуть постарше, такую трудно не заметить. Но она как раз не хочет, чтобы ее замечали, поэтому и оделась кое-как. Но накраситься накрасилась, как будто ее женская природа возмутилась и настояла хотя бы на этом.

Они сидели в большом зале «СКС», в одном из отдельных кабинетиков. Жена Бардити ушла, оставила их одних, не желая больше иметь дело с этой историей, и Сандра ее не осуждала.

– Просто ужас настоящий. – Девушка рассказывала о том, что случилось ночью, и грызла ногти, покрытые красным лаком, не замечая, что портит маникюр. – Даже не знаю, как я жива осталась.

– Как звали мужчину, который был с тобой? – спросила Сандра, ведь личность убитого еще держали в секрете, имя его не звучало в новостях.

Девушка, посуровев, уставилась на нее:

– Это так важно? Не помню я, как его зовут, а если бы и помнила, не знаю, настоящее ли это имя. Думаешь, мужчины откровенничают с такими, как я? Особенно если женатые или у них есть подружка, а он, как мне показалось, был из таких.

Она права, сейчас это не так важно.

– Ладно, давай дальше.

– Он меня привез в загородный домик, и я пошла в ванную приготовиться. Я так всегда делаю, такая привычка, но в этот раз, думается, я этим спасла свою шкуру. Пока я сидела там взаперти, творилось что-то странное… Через зазор под дверью я видела вспышки. Сразу поняла, что это фотоаппарат, но решила, что клиент шуточки шутит. Бывают всякие извращения, фотографировать – еще приемлемо.

Сандра подумала: да, это монстр, она сама уже давно догадалась, что он фотографирует жертвы.

– Естественно, я бы за это взяла дополнительную плату. Это меня устраивало, я уже собиралась выйти из ванной, как вдруг раздался выстрел.

Девушка умолкла, ей было трудно дальше рассказывать, воспоминания до сих пор вызывали ужас.

– Что было дальше? – поторопила ее Сандра.

– Я выключила свет, скорчилась под дверью, надеясь, что он меня там не заметит. Но слышала, как он ходит по дому и ищет меня. И нашел бы, рано или поздно, так что я должна была быстро решать, что мне делать. В ванной было окошко, но маленькое, не пролезть. И потом, прыгать мне вовсе не хотелось: сломала бы ногу и лежала как тюфяк. А он бы меня настиг… – Тут она потупила взгляд. – Не знаю, как я набралась храбрости. Схватила одежду, ведь голышом далеко не убежишь, в такой-то холод. – И заметила: – Невероятно, как работает голова, когда ты в опасности.

Ее заносило, но Сандра решила не перебивать.

– Открыла дверь ванной: кругом темно. Пошла по дому, пыталась вспомнить, где что. В конце коридора – луч света от фонаря: он был там, осматривал какую-то комнату. Если бы я вышла, он бы точно меня заметил. У меня было несколько секунд, чтобы добежать до лестницы, она находилась как раз посередине между ним и мной. Но я никак не могла решиться, мне все казалось, чуть двинешься – и такой грохот пойдет, что он обязательно услышит. – Она сделала паузу. – Потом все-таки добралась до лестницы и медленно стала спускаться – а наверху творилось что-то жуткое: он никак не мог меня найти и, видно, совсем взбесился.

– Он что-нибудь говорил? Может, что-то крикнул или выругался, когда искал тебя?

Девушка покачала головой:

– Нет, он все делал молча, от этого было еще страшнее. Потом я разглядела входную дверь, но она была закрыта изнутри, а ключа у меня не было. Я чуть не расплакалась, уже хотела смириться. К счастью, собралась с силами и стала искать другой выход… А он уже спускался, я слышала его шаги. Тогда я открыла окно и выпрыгнула, даже не зная, что там, за карнизом. Летела-летела и приземлилась на что-то мягкое. На песочек – но тут покатилась по склону, уцепиться было не за что, так и катилась до самого пляжа. Упала на спину, мне чуть дух не вышибло. Открываю глаза – вижу, полная луна. Я про нее и забыла. А ведь из меня отличная мишень, при таком-то свете. – Девушка пожала плечами. – Я его лица не разглядела, но он меня видел. Долго стоял и смотрел. Потом выстрелил.

– Выстрелил? – переспросила Сандра.

– Да, промазал на метр, может, меньше. Тогда я поднялась – и бежать. Увязала в песке, уж совсем отчаялась. Думала, он непременно меня пристрелит, ожидала, что с минуты на минуту войдет в спину горячая игла – не знаю почему, но я всегда себе так представляла пулю.

– И он продолжал стрелять?

– Я насчитала еще три выстрела, потом – тишина. Он, наверное, спустился искать меня, но я вскарабкалась по склону и выбралась на дорогу. Спряталась за мусорным баком и ждала, пока рассветет. Худшие часы в моей жизни.

Сандра могла ее понять.

– Что было дальше?

– Проголосовала, дальнобойщик меня подвез, со станции техобслуживания позвонила по номеру экстренной службы и сообщила о случившемся. Потом вернулась домой, надеясь, что ублюдок не знает, где я живу. И как он мог узнать, в конце-то концов? Сумка с документами была при мне; типа, который хотел со мной потрахаться, я видела впервые в жизни, и в том домике раньше никогда не бывала.

Сандра обдумала услышанное. Повезло девице.

– Ты так и не назвала свое имя.

– Я не хочу его называть: какие-то проблемы?

– Скажи, по крайней мере, как к тебе обращаться.

– Мина, зови меня Мина.

Может, это было рабочее имя.

– Но я хочу сказать тебе, кто я такая: меня зовут Сандра Вега, я работаю в полиции.

При этих словах девушка вскочила как ошпаренная:

– Едрит твою! Ты же говорила по телефону: никакой полиции!

– Знаю, знаю, успокойся: я здесь не как официальное лицо.

Мина схватила рюкзачок, решительно направилась к выходу:

– Ты меня за нос водишь? Плевать мне, какое там у тебя лицо! Ты – легавая, точка.

– Да, но я с тобой обошлась по-честному, ведь могла и не говорить. Выслушай меня. Я работаю с одним человеком, он не полицейский, и ты должна с ним встретиться.

– Кто он, этот человек? – злобно, с подозрением спросила Мина.

– У него большие связи в Ватикане, он может спрятать тебя на какое-то время, но ты должна нам помочь.

Девушка остановилась. По сути, у нее не было выбора, она была напугана и не знала, куда податься. Поэтому снова села. Пока она неистовствовала, рукав кожаной куртки задрался, а вместе с ним и рукав фуфайки.

Сандра заметила у нее шрам на левом запястье: такие бывают у людей, пытавшихся покончить с собой.

Девушка проследила за ее взглядом и одернула рукава.

– Обычно я это прячу под браслетом, так что клиенты не замечают, – сказала она с грустью, как будто оправдываясь. – Мне многое пришлось вынести в жизни… Ты говорила, что можешь помочь: так дай мне выйти из этого кошмара.

– Ладно, – пообещала Сандра. – Теперь пошли: я отвезу тебя ко мне домой, так будет безопаснее, – заключила она и взяла рюкзачок с пожитками Мины.

7

Жилище Агаповых располагалось на отшибе, вне времени.

Окружающая местность имела такой же вид, как и в конце восемнадцатого века, когда была построена вилла, и в этих лесах, среди этих холмов человека подстерегали разнообразные опасности. Неосторожные путники попадали в засаду, разбойники грабили их, а потом без всякой жалости перерезали горло, чтобы не оставлять свидетелей. Тела зарывали во рву, и никто об этих людях больше ничего не слышал. В те времена в ночи полнолуния вдалеке можно было различить костры: их разжигали ведьмы, которых, по преданию, в Риме и его окрестностях было не счесть. И в темные века их сжигали на таких же кострах, как те, вокруг которых они поклонялись своим демонам.

Маркус добирался туда час с лишним. Было чуть больше семи вечера, но луна, не такая полная, как прошлой ночью, уже начала свой путь наверх по холодному, усыпанному звездами небу.

Снаружи дом казался огромным, как и описывала экономка, проработавшая там шесть лет. И все же старуха из богадельни не подготовила его к тому, какое впечатление производит это здание.

Издалека оно походило на церковь.

Многие, подумал Маркус, в былые времена принимали его за Божий храм. Может, по воле того, кто велел его построить, или по прихоти архитектора, задумавшего его, готические шпили фасада устремлялись в небо. Серый камень, из которого было воздвигнуто здание, сверкал в лунном свете, под высокими карнизами копились ломаные тени; по оконным витражам, роскошным, будто в соборе, скользили голубоватые блики.

На решетке у главного входа висело большое объявление агентства недвижимости с надписью крупными буквами «Продается». Под ним виднелись обрывки предыдущих объявлений, отвисевших свое без результата.

Дом был закрыт.

В саду, его окружавшем, высились пальмы – еще одна экстравагантная деталь. Деревья, однако, обросли толстой корой, которая образуется, когда они долго не получают нужного ухода.

Пенитенциарий перелез через ограду и пошел по дорожке к наружной лестнице, которая вела на веранду и к главному входу. Он вспомнил, как старуха в приюте говорила ему: у Агаповых она управляла штатом прислуги из восьми человек. Но никому из них не дозволялось оставаться после захода солнца. Поэтому они должны были уезжать до конца дня, чтобы назавтра вернуться. Маркус подумал: будь Анатолий Агапов еще жив, он не допустил бы его вторжения сюда в такой час.

Что же происходило по ночам в этом доме?

Пенитенциарий захватил с собой из машины электрический фонарь и домкрат. Последним он взломал внушительную дверь из светлого дерева, за которой, возможно, находился ответ на этот вопрос.

Лунный луч выскользнул у него из-под ног, подобно коту, и первым пробрался внутрь. Зловещий скрип, достойный рассказа о привидениях, встретил его за порогом. Но, собственно, за этим Маркус и пришел сюда: вызвать к жизни дух девочки. Ани.

Он подумал о последней попытке Кроппа отвлечь его, запутать следы. Подобие карты, которое Кропп ему вручил, наверняка представляло собой очередной обман.

«Конец твоей сказки, мальчик без имени…» Но пенитенциарий не попался на удочку.

И вот он здесь. И надеется, что история, которую нужно разгадать, – тоже здесь.

И снова слова экономки укажут ему путь. Когда он спросил, какой человек был Анатолий Агапов, она ответила: «Суровый, строгий человек. Думаю, ему не нравилось жить в Риме. Он работал в русском посольстве, но много времени проводил дома, закрывшись у себя в кабинете».

Кабинет. Его и нужно найти в первую очередь.

Кабинет он нашел, порядком поблуждав по дому. Было нелегко отличить одну комнату от другой: мебель прикрывали белые полотнища, чтобы она не пылилась. Приподнимая их в поисках какого-то ориентира, Маркус обнаружил, что все предметы обихода, обстановка и утварь остались на своих местах. Кто бы ни купил когда-нибудь эту виллу – если такое случится, – он унаследует все вещи, принадлежавшие Агаповым, даже не зная их истории и не догадываясь о драме, разыгравшейся в этих стенах.

В кабинете стоял большой книжный шкаф. Перед ним – дубовый стол. Быстрыми движениями Маркус сорвал с мебели саваны, скрывавшие ее. Уселся в кресло позади письменного стола, откуда, видимо, руководил подчиненными Анатолий Агапов. Стал рыться в ящиках. Второй слева заклинило. Пенитенциарий схватился обеими руками за круглую рукоятку и тянул, пока ящик не вышел из пазов и не рухнул на пол с грохотом, который эхом отдался по всему дому.

Внутри была рамка с фотографией, но лежала она лицевой стороной вниз. Маркус перевернул ее. Эту фотографию он уже видел: такую же дала ему экономка, а потом ее сжег Фернандо.

Совершенно такая же.

Блеклый цветной снимок, сделанный, возможно, в восьмидесятые годы. Скорее всего, с помощью автоспуска. В центре – мужчина, не слишком высокий, крепкий, лет пятидесяти: Анатолий Агапов, в темном костюме, в жилете, при галстуке. Волосы зачесаны назад, острая черная бородка. Справа от него – Аня в красном бархатном платьице; челка, волосы до плеч, подвязаны лентой. Только она и улыбалась. Слева от мужчины – Виктор, тоже в костюме с галстуком; стрижка каре, челка падает на глаза, грустный вид.

Отец и близнецы, почти не отличимые друг от друга.

На фото – деталь, которая с самого начала не давала пенитенциарию покоя:Анатолий Агапов держит за руку Виктора, но не Аню.

Маркус долго над этим раздумывал, ведь, по словам экономки, девочка была любимицей отца.

«Я редко видела, как он улыбается, и это было, только когда Аня находилась рядом».

Поэтому он снова задался вопросом, является ли этот жест на фотографии выражением привязанности или способом показать свою власть. И была ли отцовская рука поводком для Виктора. Пока объяснения не было: Маркус положил фотографию в карман и решил продолжить исследование дома.

По мере того как он проходил по комнатам, ему припоминались другие фразы старухи из приюта, касающиеся близнецов.

«Чаще всего мы видели Аню. Она вырывалась из-под контроля отца, забегала к нам на кухню, когда мы готовили или занимались другими домашними делами. Она была светлая девочка».

Светлая девочка: Маркусу нравилось определение. Вырывалась из-под контроля отца? Что это значит? Он тогда задавался этим вопросом, задался им и сейчас.

«Дети не ходили в школу, у них даже не было домашнего учителя: синьор Агапов сам занимался их образованием. Друзей у них тоже не было».

Когда Маркус спросил о Викторе, экономка заявила: «Вы не поверите, если я скажу, что за шесть лет я видела его раз восемь, может быть, девять». Потом добавила: «Виктор никогда не говорил. Молчал и смотрел. Пару раз я замечала, как он втихомолку наблюдает за мной, спрятавшись где-нибудь в комнате».

И, заставляя луч фонаря скользить по стенам, Маркус, как ему казалось, все еще видел Виктора в каждом углу, за диваном, за шторой. Теперь он был мимолетной тенью, которую порождало его воображение, а может быть, и сам дом, все еще зараженный убогим детством этого грустного ребенка.

На верхнем этаже он обнаружил детские комнаты.

Они располагались рядом и были очень похожи. Кроватки со спинками из ценных пород древесины, с инкрустациями, столики для уроков, стулья. В комнате Ани преобладали розовые тона, в комнате Виктора – коричневые. В комнате Ани стоял кукольный домик, со всей обстановкой. В комнате Виктора – небольшое пианино.

«Он все время сидел у себя в комнате. Иногда мы слышали, как он играет на пианино. Он прекрасно играл. И был гением в математике. Одна из горничных, прибираясь у него, обнаружила листы бумаги, исписанные вычислениями».

И правда, их было много. Маркус увидел кипу листков в книжном шкафу вместе с томами по алгебре и геометрии и старыми счетами. Зато в комнате Ани стоял большой шкаф, полный одежды. Цветные ленты, на полочке – туфли, вычищенные до блеска; наверху – шляпки. Подарки любящего отца любимой дочке. Виктор страдал от соперничества с сестрой. Достаточный мотив, чтобы ее убить.

«Какие отношения были между детьми? Виктор и Аня ладили?»

«Иногда мы слышали, как дети ссорятся, но они часто играли вместе, особенно в прятки».

Прятки, повторил про себя Маркус. Любимая игра привидений. «Как умерла Аня?» – спросил он тогда у старухи.

«Ах, падре. Однажды утром мы явились на виллу, я и другие слуги, и застали синьора Агапова сидящим на парадной лестнице. Он безутешно рыдал, схватившись за голову. Твердил, что его Аня умерла, что скоротечная горячка оборвала ее жизнь».

«И вы ему поверили?»

«Только пока не обнаружили кровь на постели девочки и еще нож».

Нож, любимое оружие монстра, помимо револьвера «ругер», повторил про себя Маркус. Наверное, Виктора можно было остановить уже тогда. Но никто не заявил в полицию.

«Синьор Агапов был очень влиятельным человеком, что мы могли поделать? Он сразу отправил гроб в Россию, чтобы Аню похоронили рядом с матерью. Потом рассчитал нас всех».

Анатолий Агапов воспользовался дипломатической неприкосновенностью, чтобы замять дело. Поместил Виктора в «Гамельн» и не покидал этого дома до самой смерти.

Он был вдовцом, но только сейчас Маркус сообразил, что за все время его визита ему не попалось на глаза ничего, связанного с памятью преждевременно скончавшейся матери и жены.

Ни фотографии, ни памятной реликвии. Ничего.

Обход дома завершился на чердаке, среди старой мебели и разного хлама. Но было там и еще кое-что.

Запертая дверь.

Кроме обычной скважины, на ней было еще три висячих замка разного размера. Пенитенциарий не стал задумываться, к чему столько предосторожностей: не колеблясь нимало, он схватил старый стул и принялся колотить им по створке. Раз, и второй, и третий. Пока дверь не поддалась.

Он посветил внутрь и тут же понял, почему в доме не было ни следа госпожи Агаповой.

8

У себя дома, в Трастевере, Сандра постелила Мине на диване.

Потом, пока Мина принимала душ, пошла готовить еду. Было искушение порыться в ее рюкзачке, вдруг да найдется документ на ее подлинное имя. Но Сандра передумала. Девушка начинала ей доверять. Возможно, получится вызвать ее на откровенность.

Разница между ними была в несколько лет, но Сандра, хоть и была моложе, приняла на себя роль старшей сестры. Мина с ее невеселой жизнью, сложившейся, возможно, в итоге бурного и безрадостного прошлого, вызывала у нее сочувствие. Сандра задавалась вопросом, могла ли эта девушка хотя бы единожды на различных перепутьях, которые каждому предлагает жизнь, свободно, по своей воле выбрать, в каком направлении идти.

Сандра накрыла на стол и включила телевизор. Передавали новости. Разумеется, говорили только о последнем преступлении монстра в Сабаудии. Утверждалось, что убийца только наполовину исполнил задуманное, ведь женщине удалось бежать. Имя убитого мужчины по-прежнему не разглашалось.

Похоже, карабинеры из СОГ лучше, чем полицейские из ЦОС, умеют хранить секреты, подумала Сандра. Потом спросила себя: если Мина права и у погибшего есть жена или подруга, сообщили ли по крайней мере ей? Сандре стало жаль эту женщину, ей незнакомую. Тут и Мина появилась на пороге кухни, закутанная в банный халат Макса, который Сандра ей одолжила. Она потрясенно воззрилась на экран. Сандра схватила пульт и поскорей выключила телевизор, чтобы не расстраивать девушку.

– Есть хочешь? – спросила она. – Садись, все готово.

Они ели почти в полном молчании, Мина внезапно опять замкнулась в себе. Может быть, начали воскресать воспоминания и она вновь переживала случившееся, а главное, начинала осознавать, какой судьбы едва избежала. До этой минуты выброс адреналина подавлял все реакции, вполне естественно, что сейчас она в состоянии шока.

Сандра заметила, что во время еды Мина прячет левую руку под столом. Может, не хочет, чтобы повторилось то, что случилось в «СКС», когда она невольно показала шрам на запястье. Ей стыдно.

– Когда-то я была замужем, – сказала Сандра, пытаясь пробудить ее любопытство. – За хорошим человеком, его звали Давид. Он умер.

Мина в изумлении подняла взгляд от тарелки.

– Это длинная история, – прибавила Сандра.

– Если не хочешь рассказывать, почему ты об этом заговорила?

Сандра положила вилку на стол и взглянула на Мину:

– Потому что не тебе одной приходило в голову сделать что-то потрясающе глупое, но невероятно эффективное, чтобы избавиться от боли.

Мина схватилась за запястье:

– Говорят, если в первый раз не удается, во второй все гораздо легче. Это неправда. Но я не теряю надежды сделать это в один прекрасный день.

– Но когда ночью монстр стрелял в тебя, ты не стояла столбом, ожидая пули.

Девушка призадумалась. Потом расхохоталась.

Сандра рассмеялась тоже.

Но Мина посерьезнела:

– Почему ты это делаешь для меня?

– Потому что, когда я помогаю людям, мне становится легче. Теперь, пожалуйста, давай доедим: тебе нужно хорошо выспаться.

Мина не шелохнулась.

– Что с тобой? – спросила Сандра, видя ее замешательство.

– Я тебе соврала.

Даже не зная, в чем состояло вранье, Сандра ничуть не удивилась:

– Что бы то ни было, это можно поправить.

Мина закусила губу:

– Это неправда, что я не разглядела монстра в лицо.

Сандра застыла на месте, ошеломленная.

– Ты хочешь сказать, что смогла бы опознать монстра?

Девушка кивнула:

– Думаю, да.

Сандра вскочила из-за стола:

– Тогда мы должны срочно идти в полицию.

– Нет! – заорала Мина, хватая Сандру за руку. – Прошу тебя, – добавила она тихим голосом.

– Нужно срочно составить фоторобот, пока его лицо свежо в памяти.

– Я его не забуду до конца моих дней, поверь.

– Неправда: через несколько часов память искажает образы.

– Если я пойду в полицию, мне конец.

Что она имеет в виду? Почему так боится закона? Сандра не понимала, но должна была что-то предпринять.

– Ты хорошо умеешь описывать?

– Да, а что?

– А я умею хорошо рисовать.

В тайной комнате на чердаке виллы стоял штатив с фотоаппаратом для профессиональной съемки. Перед объективом – что-то вроде насадки с цветными пластинками, которые можно менять. Была там разная мебель, чтобы составить мизансцену: скамейка, диван, кушетка. А еще стул перед столиком, на котором стояло зеркало; рядом, на полочке, все необходимое для гримировки. Тональные кремы разных оттенков, пудра, кисточки, помада.

Но Маркуса прежде всего привлек ряд женских платьев, которые висели на плечиках вдоль стены на металлической перекладине. Он посветил фонарем, потом пощупал. Разноцветные, элегантные, вечерние, шелковые, атласные… Пенитенциарий сразу отметил деталь, сразившую его наповал.

Судя по размеру, платья принадлежали не женщине.Скорее, девочке.

Но Маркус боялся, что настоящий сюрприз ожидает его за шторой, скрывающей угол чердака. В самом деле, отодвинув ее, он, как и предполагал, оказался в темной комнате, где Анатолий Агапов проявлял фотографии. Кюветы, кислоты, реактивы, бачок, закрепитель, красная лампочка.

С краю рабочего стола – груда фотографий, все вперемешку. Вероятно, бракованные. Маркус взял несколько штук. Пристроил фонарь, чтобы освободить обе руки, и начал просматривать.

Двусмысленные, диссонирующие, неприятные снимки. На всех – девочка, Аня. В платьях, которые Маркус видел на вешалке.

Девочка улыбалась, казалась довольной, даже подмигивала в объектив. Но Маркус все равно угадывал, насколько ей не по себе, какую сильную неловкость она ощущает.

На первый взгляд тут не было ничего плохого. Секс никак не задействован. Все казалось игрой. Но если вглядеться в эти кадры, в них можно было уловить что-то больное. Больную душу мужчины, который заменил умершую жену дочкой и подпитывает свое безумие, бесстыдно выставляя девочку напоказ.

Вот почему он выпроваживал слуг до захода солнца. Хотел оставаться один, чтобы заниматься этим. Виктор унаследовал отцовское извращение? Поэтому гримирует и фотографирует убитых женщин?

Перебирая фотографии, уже машинально, и чувствуя, как в душе поднимается гнев, пенитенциарий наткнулся еще на один семейный снимок. Он был очень похож на тот, который старуха дала Маркусу в приюте, и на тот, который он обнаружил в ящике стола в кабинете Анатолия Агапова. Отец и близнецы. Снимок, сделанный с помощью автоспуска: Аня улыбается, Анатолий держит за руку только Виктора.

Но на этом снимкедевочки не было.

Только отец и сын. То же обрамление, те же позы. То же освещение. Как такое возможно? Маркусу пришла в голову мысль сравнить эту фотографию с той, что лежала у него в кармане.

Кроме одной бросающейся в глаза детали, они были идентичны. Из двух фотографий подлинной, несомненно, была та, где отец держал за руку Виктора.

– Господи, помоги, – невольно вырвалось у пенитенциария.

Фотомонтаж.

Ани никогда не существовало.

9

Светлая девочка существовала только на фотографии.

Она была оптической иллюзией. Отпечатком на пленке, вставленной в фотоаппарат. Не реальной.

На видеокассете, снятой в институте «Гамельн», девятилетний Виктор говорил правду: он не убивал сестру – по той простой причине, что Ани никогда не существовало. Но Кропп и его люди ему не поверили. Никто не верил ему.

Аня была плодом больной фантазии отца.

«Виктор и Аня ладили?»

«Иногда мы слышали, как дети ссорятся, но они часто играли вместе, особенно в прятки».

В прятки, повторил про себя Маркус. Именно так и сказала экономка.

Никто никогда не видел близнецов вместе.

Анатолий Агапов придумал девочку, чтобы удовлетворить свое извращенное сладострастие или просто потому, что был безумен. И принудил сына потворствовать безумию, заставляя его надевать женские платья.

Со временем Виктор осознал, что отец больше любит воображаемую сестричку, и стал перевоплощаться в нее, чтобы получить свою долю родительской ласки.

У него началось раздвоение личности.

Личность мальчика не была окончательно подавлена, порой он снова становился Виктором и опять страдал оттого, что отец его отвергает.

Кто знает, как долго длилась вся эта история и сколько мог вынести ребенок. Но однажды терпение его иссякло, и он решил «убить» Аню, чтобы наказать отца.

Маркус вспоминал рассказ экономки: Анатолий Агапов был вне себя от горя, он отправил гроб с телом дочери на родину и благодаря дипломатической неприкосновенности замял дело.

Но в гробу не было тела, теперь пенитенциарий это знал.

УбивАню, Виктор добился своей цели, стал свободен. Но мальчик не мог предвидеть, что отец, ослепленный бредом, решит поместить его в «Гамельн» вместе с детьми, которые действительно совершили жестокие преступления, и препоручить заботам Кроппа и его людей.

Маркус не мог вообразить себе худшей судьбы. Виктор от одних мучений перешел к другим без всякой вины.

Это с годами превратило его в монстра.

Он убивает пары, видя в них себя самого и сестру. Мотив – несправедливость, которую он испытал.

Но оставалось еще кое-что.

Поэтому нужно было срочно переговорить с Сандрой. Маркус остановился на станции техобслуживания, чтобы позвонить.

Курс судебной фотографии включал в себя занятия по составлению фотороботов.

Учащиеся менялись ролями: один изображал свидетеля, другой – рисовальщика. Задача простая: научиться наблюдать, описывать и воспроизводить. Иначе они всегда полагались бы только на фотоаппарат. Но в будущем им придется направлять объектив таким образом, будто они рисуют.

Сандре оказалось нетрудно восстановить лицо монстра по деталям, предоставленным Миной. В конце она показала, что получилось.

– Подойдет?

Мина вгляделась.

– Да, это он, – убежденно проговорила девушка.

Тут и Сандра посмотрела внимательнее. И, как можно было предположить, изумилась тому, насколько обычное получилось лицо.

Монстр был человек как человек, такой же, как все.

Небольшие карие глаза, широкий лоб, нос немного толстоват; тонкие губы, ни усов, ни бороды. На фотороботах лица всегда имеют отсутствующее выражение. Ни ненависти, ни обиды. Душа человека, который на них запечатлен, никак не проявляется. Вот почему фотороботов никто не боится.

– Отличная работа, – похвалила Сандра и улыбнулась.

– Спасибо, – отозвалась Мина. – Давно меня никто не хвалил. – И она тоже улыбнулась, явно успокоенная.

– Ложись спать, ты, наверное, устала, – сказала Сандра, не выходя из роли старшей сестры. Потом прошла в соседнюю комнату, отсканировала рисунок и послала его по электронной почте комиссару Креспи и в СОГ.

В память о Моро, сказала она себе.

Но не успела она закончить, как запиликал сотовый. Звонок с неизвестного номера. Но Сандра все равно ответила.

– Это я, – тут же произнес пенитенциарий. Он явно был чем-то взволнован.

– У нас есть фоторобот монстра, – провозгласила Сандра торжествующе. – Я сделала так, как ты сказал, и нашла проститутку из Сабаудии, она и предоставила мне описание. Сейчас она у меня дома, я ее отправила…

– Оставь это, – перебил ее Маркус, даже слишком поспешно. – Она видела Виктора,а мы должны искать Аню.

– Что-что?

Пенитенциарий быстро посвятил ее в подробности своего визита на виллу и рассказал о светлой девочке.

– Я был прав: все ответы – в первой сцене преступления, в сосновом лесу под Остией. Убийца-повествователь: конец истории совпадает с началом. Но самые красноречивые указания как раз те, которые казались менее всего относящимися к делу: слово «они», написанное Дианой Дельгаудио, и тот факт, что убийца переодевался.

– Объясни подробнее, – попросила Сандра.

– На мгновение выйдя из комы, Диана хотела сообщить нам, что и Аня, и Виктор присутствовали на месте преступления. Они.

– Как это возможно? Ее же не существует.

– Убийца переодевается – в этом все дело! Со временем Виктор окончательно превратился в Аню. В самом деле, когда он ребенком перевоплощался в сестру, он из замкнутого, молчаливого мальчика становился симпатичной девочкой, которая всем нравилась, которую все любили. Повзрослев, он сделал выбор: стал Аней, чтобы мир его не отверг.

– Но, убивая, он снова становится Виктором. Поэтому переодевается.

– Именно. А после убийства опять обретает образ Ани. Ведь и впрямь в Остии в машине той несчастной пары вы нашли мужскую рубашку, оставленную по оплошности вместо рубашки Джорджо Монтефьори.

– Значит, нужно искать женщину, – заключила Сандра.

– Помнишь ДНК? Ему не важно, что у полиции и у карабинеров есть этот след, он знает, что его маскировка совершенна, ведь ищут мужчину.

– Но он иестьмужчина, – отметила Сандра.

– Биологические следы, оставленные в Сабаудии, – не подпись, а вызов. Он как будто говорит нам: вы все равно меня не найдете.

– Почему не найдем?

– Думаю, он так уверен в успехе своего переодевания потому, что за эти годы поменял пол, – заявил Маркус. – Аня хотела устранить Виктора, но он время от времени появляется. Аня знает, что Виктор может причинить ей вред, как тогда, в детстве, когда он пытался убить сестру. И она позволяет ему убивать пары, снова переживать момент, когда он ее одолевает: это способ усмирить его. Он видит в жертвах не любовников, а брата и сестру, помнишь?

– О чем ты говоришь? Не понимаю: ты сказал, что в детстве Виктор пытался убить Аню?

– Да. Думаю, в детстве Виктор как-то изувечил себя, возможно вскрыл себе вены.

На закате слуги покидали дом.

Виктор смотрел из окна, как они уходят. Как идут по длинной дорожке к главным воротам. И всегда желал одного и того же: уйти вместе с ними.

Но он не мог. Он никогда не покидал виллу.

Даже солнце оставляло его, быстро опускаясь к линии горизонта. И начинался страх. Каждый вечер. Виктор хотел, чтобы явился кто-нибудь и забрал его отсюда. Так ведь бывает в кино и в книгах, правда? Когда герой в опасности, кто-то приходит на помощь и спасает его. Виктор закрывал глаза и молился всей душой, чтобы это случилось. Иногда убеждал себя, что так и будет. Но за ним никто никогда не приходил.

Не все вечера, правда, были одинаковые. Иногда часы протекали мирно, безразлично – и он мог посвятить себя числам, своему последнему прибежищу. Но иногда тишину в доме нарушал голос отца.

– Где ты? Где моя красавица, моя куколка? – призывал он ласково.

Ласка служила для того, чтобы его выманить. Бывали вечера, когда Виктор пытался уклониться. Он знал места, где никто не нашел бы его, – их он присмотрел, играя с Аней в прятки в огромном доме. Но вечно прятаться нельзя.

И со временем Виктор усвоил, что сопротивляться бессмысленно. Шел в комнату сестры, выбирал платье, надевал его. И становился Аней. Садился на кровать и ждал.

– Вот моя красавица, кукла моя, – улыбался отец, раскрывая объятия.

Потом брал его за руку, и они вместе поднимались на чердак.

– Красивые куклы должны доказывать, что достойны своей красоты.

Виктор садился на скамейку и смотрел, как отец настраивает фотоаппарат и зажигает лампы. Он был перфекционистом, его отец. Потом бережно перебирал платья, которые держал в тайной комнате, приносил какое-то Виктору и объяснял, что тому делать. Но сначала сам гримировал его. Особенно любил губную помаду.

Иногда Аня пыталась противиться. Тогда отец впадал в ужасный гнев:

– Это твой брат тебя подучивает, да? Это он, мелкий, никчемный ублюдок!

Аня знала, что отец может отыграться на Викторе, – он уже показывал револьвер, который держал в ящике стола.

– Я накажу Виктора, как наказал его никчемную мать, – угрожал он.

И она уступала – всегда уступала.

– Хорошо, моя куколка: сегодня обойдемся без веревки.

Виктор думал, что, будь мама жива, все шло бы по-другому. На самом деле он мало что помнил о ней. Как чудесно пахло от ее рук, например. Какой теплой была ее грудь, когда она обнимала его, укладывала спать и напевала колыбельную. Больше ничего. Ведь они были вместе только первые пять лет его жизни. Но он знал, что мама была красивая. «Красивее всех», – все еще похвалялся ее муж, когда не гневался. Ведь теперь он уже не мог злиться на нее, кричать, осыпать бранью.

Он уже не мог вымещать на жене свою злобу, и Виктор знал, что теперь всю ненависть Анатолий Агапов перенес на него.

В Москве после смерти мамы отец просто исключил ее из их жизни. Выбросил все, что могло напомнить о ней. Косметику, которая делала ее красивой, платья из шкафа, предметы повседневного обихода, безделушки, которыми она все эти годы украшала дом.

И фотографии.

Все фотографии он сжег в печке. Остались только пустые рамки. Маленькие черные дыры, поглощавшие все, что находилось вокруг. Отец и сын пытались не обращать на них внимания, но это было трудно, и зачастую им это не удавалось. Бывало так, что, сидя за столом, они невольно устремляли взгляд на одно из таких пустых мест, каких немало имелось в комнате.

Виктору удавалось с этим жить, но для отца это превратилось в наваждение.

И однажды отец вошел в его комнатку, неся на плечиках девчачье платьице, желтое в красный цветочек. Без каких-либо объяснений заставил Виктора его надеть.

Виктор до сих пор помнил, что испытал тогда, стоя посреди комнаты, босиком на холодном полу. Анатолий Агапов рассматривал его с серьезным выражением лица. Платье было велико размера на два, и Виктор себя чувствовал смешным. Но отец не смеялся.

– Тебе нужно немного отрастить волосы, – заключил он, выйдя из своих раздумий.

Потом отец купил фотоаппарат и все, что нужно для съемки. Мало-помалу стал настоящим мастером. И, покупая платья, больше не ошибался размером – научился также и этому.

Так Виктор начал позировать для него, сначала думая, что это игра. Да и потом, даже почуяв какую-то странность, продолжал подчиняться воле отца. Не задавался вопросом, хорошо это или плохо, ведь детям прекрасно известно, что родители всегда правы.

Впрочем, тогда он и не видел в съемках ничего дурного, к тому же не смел сказать отцу «нет»: внутренний голос говорил ему, что этого делать не стоит. Но в какой-то момент подумал: если игра страшная, может, это вовсе и не игра.

Предчувствие оправдалось, когда отец однажды назвал его не Виктором, а другим именем, которое придумал для него. Назвал как ни в чем не бывало, в ходе обычного разговора:

– Теперь повернись-ка в профиль, Аня!

Откуда взялось это имя, которое отец произносил с такой нежностью? Сначала Виктор подумал, что отец обмолвился. Но потом странность повторилась и наконец превратилась в привычку. И когда он попытался спросить, кто такая Аня, отец ответил просто: «Аня – твоя сестра».

Закончив фотографировать, Анатолий запирался в темной комнате, чтобы проявить снимки. Тогда Аня знала, что ее задача выполнена. Она могла спуститься вниз и снова стать Виктором.

Но иногда Виктор надевал платья Ани и без просьбы отца. И приходил к слугам. Он заметил, что они хорошо относились к сестре. Ласково улыбались, вступали в разговор, интересовались ею. И Виктор обнаружил, что в такой одежде ему гораздо легче общаться с посторонними. Не было с их стороны враждебности и отстраненности, не было взглядов, которые он ненавидел больше всего на свете. Жалостливых взглядов. Такое выражение видел он на лице матери в тот день, когда она умерла. Мертвые глаза глядели на него, будто говоря: «Бедный Виктор».

Отец, однако, не всегда был с ним строг. Иногда что-то менялось, и Виктор надеялся, что так будет всегда. Так, например, отец захотел, чтобы они вдвоем сфотографировались с помощью автоспуска. На этот раз никакой Ани, только отец и сын. И тогда Виктор даже набрался смелости и взял его за руку. И – невероятная вещь – отец не отдернул руку. Это было прекрасно.

Но никакие перемены не длились долго. Все возвращалось на круги свои. Аня снова становилась любимицей. Но после той фотографии с отцом что-то в Викторе сломалось, разочарование нанесло рану, которая продолжала болеть.

И он устал все время бояться.

Однажды он сидел взаперти в своей комнате – день выдался дождливый, а он никогда не любил дождь. Лежал на ковре и решал уравнения – так он мог забыться, ни о чем не думать. Ему попалось квадратное уравнение общего вида:

ax² + bx + c = 0.

Чтобы определить неизвестное х, члены уравнения нужно свести к нулю. Уничтожить их. Его математический ум быстро принял решение. Члены уравнения – он и Аня. Чтобы свестись к нулю, они должны уничтожить друг друга.

Так ему пришла в голову идея.

Нуль – хорошее число. Состояние покоя, невозмутимости. Люди не постигают истинной ценности нуля. Для них нуль – это смерть, а для него нуль мог означать свободу. К тому времени Виктор уже понял: никто не придет, чтобы увести его отсюда. Надеяться бесполезно. Но может быть, математика в силах его спасти.

И он пошел в комнату Ани, надел самое красивое из ее платьев и лег на ее постель. Еще раньше он стащил у отца старый охотничий нож. Сначала просто приложил к коже, чтобы попробовать. Холодный. Потом закрыл глаза и стиснул зубы, не слушая голоса сестры, которая внутри его умоляла этого не делать. Наоборот: занес клинок и опустил его на левое запястье, потом полоснул. Ощутил, как сталь вонзается в тело. Вспыхнула невыносимая боль. Теплая, липкая жидкость потекла по пальцам. И он постепенно лишился чувств.

Нет больше Виктора. Нет Ани.

Нуль.

Когда он снова открыл глаза, отец держал его на руках, пытаясь полотенцем остановить кровь. Баюкал его и рыдал от отчаяния. Потом с губ его слетели слова, смысла которых Виктор в первый момент не уловил:

– Моей Анечки больше нет. – И потом: – Что ты наделал, Виктор? Что ты наделал?

Только позже Виктор понял, что небольшой шрам на запястье стал несовершенством, вида которого Анатолий Николаевич Агапов вынести не мог. Такого не могло быть на белоснежной коже его куколки. И с того дня он перестал фотографировать ее. В тот день Аня умерла.

Но только она одна. Это было великим сюрпризом, невероятной новостью. Невзирая на боль, Виктор был счастлив, как никогда.

Зато отец плакал, не стесняясь слуг. Те тоже были расстроены. Потом отец отправил их всех прочь. Прочь – навсегда.

Новая жизнь без страха продлилась всего один месяц. Время достаточное, чтобы отправить гроб в Москву и дать затянуться ране. Однажды вечером, когда Виктор уже почти заснул, дверь в его комнату открылась и свет из коридора протянулся по полу, словно серебряный клинок. На пороге возник силуэт отца. Лицо было в тени, и Виктор не мог видеть его выражения. На какой-то момент ему показалось, будто отец улыбается.

Он не двинулся с места. Только сказал безразличным ледяным тоном:

– Ты больше не должен находиться здесь.

В эту минуту сердце Виктора разбилось.

– Есть место, где должны находиться такие плохие дети, как ты. Там ты и будешь жить с завтрашнего дня, там будет твой новый дом. Сюда ты больше не вернешься.

10

«…Думаю, в детстве Виктор как-то изувечил себя, возможно вскрыл себе вены…»

От последней фразы Маркуса у Сандры перехватило дыхание.

– Боже мой, она здесь.

– Что ты такое говоришь?

Она с трудом сглотнула.

– Это она, проститутка – это Аня. Вызывай полицию. – Она сразу сбросила звонок: времени в обрез. Припомнила, где пистолет. В спальне. Слишком далеко, забрать не успеет. Но надо попробовать.

Сандра вышла в коридор и замерла на месте. Девушка стояла к ней спиной. Она переоделась.

В мужскую одежду. Темные брюки, белая рубашка.

Виктор обернулся, у него в руках был «рефлекс» Сандры.

– Знаешь, я тоже люблю фотографировать.

Сандра не двинулась с места, но заметила, что он аккуратно разложил на диване фотоаппарат и старый охотничий нож.

Виктор проследил за ее взглядом.

– О да, – сказал он. – Револьвер больше не нужен, я его использовал ночью.

Сандра попятилась, вжалась в стену.

– Я слышал, как ты говорила по телефону, – бросил Виктор, откладывая «рефлекс». – Думаешь, я это не предусмотрел? Все рассчитано: я силен в математике.

Любое слово, сказанное психопату, может вызвать непредсказуемую реакцию. Поэтому Сандра решила молчать.

– Почему ты со мной не разговариваешь? Обиделась? – спросил тот, нахмурившись. – Ночью в Сабаудии я не совершил ошибки, просто разделил части уравнения.

Что он такое говорит? О чем это он?

– Члены уравнения уничтожаются. Результат – нуль.

Сандра задрожала от ужаса.

– Макс, – вырвалось у нее.

Виктор кивнул.

Сандра почувствовала, как в глазах закипают слезы.

– Почему мы?

– Я видел позавчера по телевизору, как ты крестилась наоборот, пока тот полицейский болтал. Что значит этот жест? Я видел: так делали в институте, где меня держали ребенком, но никогда не понимал, какой в этом смысл.

Сандра молчала.

Виктор пожал плечами: мол, это, в конце концов, не важно.

– Я всегда слежу за тем, что говорят обо мне в печати и на телевидении. Когда я тебя увидел, меня еще поразило то, что ты грузила в фургон фотоаппаратуру. А я, как тебе уже известно, люблю фотографировать. Ты великолепно подходишь для моей игры. – Виктор помрачнел. – Так мой отец всегда говорил Ане, когда уговаривал ее позировать: «Не бойся, кукла, это просто игра».

Сандра встала, упираясь пятками в плинтус. Потихоньку, по стеночке, стала сдвигаться вправо.

– Странно, как люди ведут себя перед смертью, ты не замечала? Девушка в Остии кричала, просила парня не резать ее. Но я велел ему сделать это, и он сделал. По-моему, он ее не любил… А полицейская, Пия Римонти, меня поблагодарила в конце. Да, сказала «спасибо», когда я устал ее мучить и сообщил, что сейчас убью.

Живо представив себе эту сцену, Сандра пришла в ярость.

– Немку я даже не помню. Она умоляла на своем языке, но я не понимал. Только потом узнал: она хотела мне сказать, что ждет ребенка. А Макс…

Сандра не была уверена, что хочет знать, как он умер. Слеза скатилась у нее по щеке. Виктор это заметил.

– Как можешь ты плакать по нему? Он тебе изменил с проституткой.

Тон его разозлил Сандру.

– Тебе понравился рассказ о том, как я сбежал из домика в Сабаудии? У Ани буйная фантазия. За эти годы она перевоплощалась во многих женщин, обманывая мужчин, которых встречала. Мина – персонаж, который ей лучше всего удается. Ей нравится гулять с мужчинами, она бы и продолжала в том же духе, если бы я не вернулся.

Тем временем Сандре удалось сдвинуться на метр.

– Переменив пол, она думала, что избавилась от меня. Но время от времени я возникаю снова. Сперва – только мыслью, голосом у нее в голове. Как-то ночью она была с клиентом, и когда я возник и увидел эту сцену, то завопил и облевал ему отросток. – Виктор рассмеялся. – Видела бы ты, как его перекосило, с какой рожей он удирал. Хотел побить меня, но пусть бы только попробовал: я бы его прикончил голыми руками. Тот тип никогда не узнает, как ему повезло.

Сандра не была уверена, что Виктор будет еще долго делиться впечатлениями. Нужно было что-то делать, минуты шли, и никто не спешил на помощь.

Входная дверь уже находилась в нескольких шагах. Если она выбежит на лестницу, Виктор, несомненно, догонит ее, но она может закричать: вдруг кто-нибудь услышит.

– На самом деле я не хочу тебя убивать, но должен. Потому что каждый раз, когда я это делаю, Аня пугается и оставляет мне больше простора. Уверен, со временем снова останусь только я, Виктор… Знаю, все предпочитают мою сестру, но я обнаружил, что внимание к себе можно привлечь и кое-чем другим… Страхом. Страх ведь тоже чувство, правда?

Сандра бросилась к двери. Виктор не ожидал этого, но успел преградить ей дорогу. Сандра его оттолкнула, но он крепко схватил ее за руку. И она потащила его за собой по коридору, а он не переставая колотил ее кулаком по спине.

– Тебе не уйти отсюда, никто не может уйти отсюда, кукла!

Сандра открыла входную дверь и выскочила на лестницу. Хотела закричать, но прервалось дыхание. От паники, не от бега.

Виктор швырнул ее на пол, она ударилась затылком и почти потеряла сознание. В глазах у нее помутилось, но все же она увидала, как Виктор зашел обратно в квартиру. Куда, зачем? Сандра попыталась приподняться, но снова упала и ушибла висок. На глазах выступили слезы. Через жидкую беловатую пелену она увидела, что Виктор возвращается, с лицом, искаженным от гнева.

Он ходил за ножом.

Сандра закрыла глаза, ожидая первого удара. Но вместо того чтобы почувствовать боль, услышала визгливый женский вопль. Подняла веки, увидела, что Виктор лежит на полу. Его крепко держит какой-то мужчина. Монстр извивался, отчаянно кричал, но мужчина не отпускал его.

Женский визг сменился низким мужским воем, потом снова воплем на высокой ноте. Это вселяло леденящий ужас.

Мужчина повернулся к Сандре:

– Все в порядке?

Она попыталась кивнуть, но не была уверена, что это у нее получилось.

– Я – пенитенциарий, – успокоил ее Клементе.

Сандра не знала его ни в лицо, ни по имени, но тут же ему поверила. Клементе ударил Виктора кулаком, и тот наконец замолчал.

– Уходите отсюда, – попыталась сказать ему Сандра еле слышным голосом. – Полиция… ваш секрет…

Клементе всего лишь улыбнулся.

Только тогда Сандра заметила нож у него в груди.

11

Добравшись до Трастевере, Маркус не смог пробиться сквозь полицейский кордон.

Он остановился у края ограждения, смешавшись с зеваками и фотокорреспондентами, которые слетелись на место происшествия.

Никто точно не знал, что произошло, но слухи распространялись.

Кто-то рассказывал, что агенты недавно вывели из дома мужчину в наручниках и что полицейские из ЦОС ликовали, когда усаживали его в машину, которая отъехала на полной скорости, сопровождаемая салютом проблесковых маячков и хором сирен.

Но Маркус разглядел, как Сандра, поддерживаемая двумя парамедиками, на своих ногах прошла к машине «скорой помощи». Что-то с ней случилось, понял пенитенциарий, но она серьезно не пострадала.

Маркус вздохнул с облегчением, но оно продлилось недолго.

По лестнице спустились санитары с носилками. На носилках лежал человек с дыхательной маской на лице. Клементе. Откуда он узнал о Сандре? Маркус никогда ему о ней не говорил… Он увидел, как Клементе занесли во вторую машину «скорой помощи», которая, однако, не отъезжала.

Почему они не едут? Чего ждут?

Машина все стояла с закрытыми дверцами. Внутри происходило какое-то движение. Наконец машина тронулась с места, но с выключенной сиреной.

Маркус понял, что друг не выкарабкался.

Ему хотелось плакать, проклинать себя за то, как они расстались в последний раз. Но вместо этого, к своему великому изумлению, он стал вполголоса молиться.

Прямо здесь, посреди толпы, но никто даже не посмотрел на него. У всех были другие заботы. Впрочем, ему не привыкать.

Я невидим, напомнил он себе. Я не существую.

Чтобы преподать пятый урок, Клементе явился к нему домой далеко за полночь, без предупреждения.

– Мы должны пойти в одно место, – объявил он, ничего не объясняя.

Маркус поспешно оделся, и они вместе покинули мансарду на улице деи Серпенти. Долго блуждали пешком по опустевшему центру Рима. И наконец оказались перед входом в старинный дворец.

Клементе вынул из кармана тяжелый ключ из вороненой стали, очень старый, открыл массивную дверь и пропустил Маркуса вперед.

Помещение было просторным, там, как в церкви, царила тишина. Свечи, расставленные в ряд, показывали путь вверх по лестнице из розового мрамора.

– Пойдем, – прошептал Клементе. – Другие уже собрались.

«Другие? Кто это – другие?» – задался вопросом Маркус.

Они поднялись по величественной лестнице и попали в широкий коридор: фрески на его стенах изображали какие-то сцены, и Маркус не сразу смог распознать сюжеты. Потом догадался, что на фресках изображены самые яркие эпизоды Евангелий. Воскрешение Лазаря, брак в Кане Галилейской, крещение Иисуса…

Клементе проследил за его любопытным взглядом.

– Здесь как в Сикстинской капелле, – поспешил он с объяснением. – Там фреска Микеланджело «Страшный суд» служит для того, чтобы предостеречь и наставить кардиналов, собравшихся на конклав для выборов нового папы, указать им на сложность возложенной на них задачи. Здесь сцены из Евангелия преследуют ту же цель: напомнить тем, кто проходит по этому коридору, что миссия, назначенная им, должна быть выполнена только согласно воле Духа Святого.

– Какая миссия?

– Ты увидишь сам.

Вскоре они подошли к мраморной балюстраде с колоннами, окружавшей расположенный внизу просторный зал. Но прежде чем Маркус успел заглянуть вниз, Клементе привлек его к себе со словами:

– Мы должны оставаться в тени.

Они укрылись за колонной, и только тогда Маркус смог увидеть, что происходит внизу.

В зале было двенадцать исповедален, поставленных в круг; посередине – большой позолоченный подсвечник на пьедестале. На нем – двенадцать зажженных свечей.

Двенадцать – число апостолов, тотчас же отметил Маркус.

В скором времени в зал начали входить мужчины в темных плащах, закрывавших лица. Проходя мимо канделябра, двумя пальцами гасили свечу. И рассаживались по исповедальням.

Процедура продолжалась до тех пор, пока не осталась гореть одна свеча и не осталась пустой одна исповедальня. Никто не погасит свечу Иуды, сказал себе пенитенциарий. Никто не займет его место.

Этот единственный огонек только и горел в зале.

– Служба Сумерек, – пояснил Клементе вполголоса. – Так называется ритуал, при котором ты присутствуешь.

Когда все собрались и расселись по местам, вошел еще один участник литургии, в алом атласном плаще с капюшоном.

Он нес большую свечу, очень яркую, тут же разогнавшую тени. Поставил ее на канделябр, на самый верх. Свеча символизировала Христа. В этот момент Маркус понял, где они находятся.

В Судилище душ.

Рассказывая об Архиве грехов, который хранят пенитенциарии, Клементе объяснял, что по поводу самых тяжких – смертных – грехов необходимо созывать соответствующий судебный орган, состоящий из высших прелатов, но также и из простых священников, выбранных по жребию: вместе они решат, дать ли кающемуся отпущение грехов или отказать в нем.

Это и должно было сейчас произойти перед глазами Маркуса.

Сначала человек в красном плаще прочтет текст исповеди, потом обрушится с яростным обвинением на согрешившего, который во всех случаях остается анонимным. Прелат, на которого была возложена эта неблагодарная, но необходимая часть службы, именовался Адвокатом Дьявола.

В его задачи входило также расследовать дела о причислении людей, которые при жизни казались осененными Божественной благодатью, к лику блаженных или святых. Он прилагал все силы, чтобы доказать обратное. А в ритуале Судилища душ Адвокат Дьявола брал на себя как раз роль демона, ведь, согласно Писанию, тот явно не обрадуется, если грешнику простят его вину. Он упустит душу, предназначенную для ада.

Помимо архаических смыслов, уже стертых, или символов явно средневекового происхождения Судилище душ обладало некоей древней могучей силой, которая придавала ему сходство с орудием судьбы.

Судили не грех как таковой, но душу грешника. Казалось, в этом месте решают, достойна ли еще она принадлежать к человеческому роду.

В самом деле, после рассуждений Адвоката Дьявола начиналась дискуссия между судьями, скрытыми в исповедальнях. В конце каждый обозначал свое решение самым недвусмысленным образом. Вставал с места и, выходя из зала, либо зажигал свечу, которую погасил при входе, либо нет. Чтобы зажечь, брал палочку из чаши и подносил ее к огню, символизирующему Христа.

Таким образом, количество зажженных свечей на канделябре определяло прощение или осуждение для кающегося. Решение, естественно, принималось большинством голосов. Если голоса разделялись поровну, суд склонялся в пользу обвиняемого.

И вот должен был начаться процесс.

Человек в алом плаще взял лист бумаги и принялся читать звучным голосом, гремевшим по всему залу: грех, culpa gravis [36] , разбиравшийся этой ночью, совершила женщина, которая лишила жизни своего двухлетнего сына, находясь, по ее словам, в состоянии тяжелой депрессии.

Закончив читать, человек в красном плаще приготовился к обвинительной речи. Но перед тем откинул атласный капюшон: ему одному было позволено показывать лицо.

У Адвоката Дьявола были восточные черты.

12

Кардинал Батиста Эрриага снова надел пастырский перстень.

Безымянный палец правой руки слишком долго оставался без священного украшения. Наконец-то Эрриага мог так же оставить номер плохонькой, четвертого разряда, гостиницы, где провел последние ночи, и вернуться к себе домой, в великолепную мансарду с видом на Императорские Форумы, в нескольких шагах от Колизея.

С арестом соляного мальчика его задача была практически выполнена. Теперь Рим мог и узнать, что Адвокат Дьявола вернулся в город.

Призрак его друга Мина, мучивший кардинала в эти дни, еще не до конца исчез. Но снова превратился в молчаливое присутствие где-то на дне совести. Это не раздражало, ведь именно благодаря доброму великану Эрриага поднялся к самым вершинам Церкви.

В юности он запятнал себя убийством. Жестоко расправился с Мином, который был виноват лишь в том, что поднял его на смех, и получил тюремный срок. Батиста возмущался приговором, считая его несправедливым, и в тюрьме восставал против всякой формы принуждения. Но буйствовала и ругалась природа беспокойного подростка, а в глубине души он страдал из-за содеянного.

Пока однажды не встретил священника, и тогда все изменилось.

Служитель Церкви говорил с ним о Евангелиях, о Писании. Постепенно, терпеливо убеждал Батисту облегчить совесть. Но когда тот признался на исповеди в своем грехе, священник не дал ему отпущения. Объяснил, что нужно записать егоculpa gravisи отправить в соответствующий суд, который находится в Риме. Так они и поступили, и потянулись долгие дни, когда Батиста боялся, что ему не будет вовек ни прощения, ни искупления. Но потом прибыл вердикт.

Душа его была спасена.

В этот миг Эрриага увидел возможность кардинально изменить собственную жизнь. Судилище душ – удивительная структура, которая позволит ему вырваться из жалкого окружения, перебороть судьбу, сулящую ничтожное, нищенское прозябание. Судить души людей – какая бездна власти за этим кроется! Он больше не будет презренным, никчемным сыном пьяницы, дрессированной обезьяны.

Он убедил священника, будто хочет принести обеты, и попросил указать ему путь. Не истинное призвание подвигло его на это, но здоровое честолюбие.

В последующие годы он добивался своей цели усердно и самоотверженно. Прежде всего ему удалось уничтожить все следы своего прошлого: теперь никто и никогда не смог бы связать его с убийством, произошедшим в деревушке, затерянной где-то на Филиппинах. Потом стал подниматься по иерархической лестнице, со ступеньки на ступеньку, не пропуская ни одной. От простого священника – к епископу, от монсиньора к кардиналу. И наконец, он получил звание, к которому готовился всю жизнь. Впрочем, если учесть его осведомленность, практически само собой предполагалось, что выберут именно его.

Более двадцати лет он проводил Службу Сумерек, судил души. Формулировал обвинение в адрес кающегося, а тем временем разузнавал все его секреты. Суд осуществлялся анонимно, но Батиста Эрриага на основании подробностей, содержащихся в тексте исповеди, мог выяснить подлинное имя грешника.

Он в этом сильно поднаторел.

Со временем научился использовать свои знания так, чтобы люди оказывали ему услуги. Ему не нравилось слово «шантаж», хотя, по сути, то, что он творил, ничем иным назвать было нельзя. Каждый раз, когда он прибегал к своей неизмеримой власти, это делалось только ради блага Церкви. Его собственная от этого выгода была, несомненно, побочным эффектом.

Он не испытывал никакого сострадания к кающимся. Эти люди исповедовались только затем, чтобы без помех продолжать вести привычный образ жизни. Они были трусами, ибо не осмеливались открыто предстать перед законом. К тому же многие, получив отпущение, совершали те же самые грехи.

Эрриага считал, что таинство исповеди – одна из погрешностей католицизма. Время от времени очищаешь себе совесть, и все дела!

Поэтому он без боязни эксплуатировал грешников, использовал их пороки ради благих целей. Каждый раз, когда он являлся к кому-то из них, тот стоял уничтоженный, слушая, как ему пересказывают его самую сокровенную тайну. То, что грешники не догадывались сразу, откуда ему это известно, служило доказательством, что они даже и думать забыли об исповеди и о священнике, который ее выслушал. Вот как мало значило для них отпущение грехов!

Надев один из своих обычных темных костюмов, сшитых на заказ в дорогом ателье, но с жестким белым воротничком священника вместо галстука и повесив на шею цепь с большим золотым крестом, украшенным рубинами, Эрриага погляделся в зеркало и тихо помолился за душу Мина.

В молодости он запятнал себя ужасным грехом, но ему, по крайней мере, не хватило бесстыдства простить его себе.

Закончив, он собрался выйти из дома: нужно было сделать еще кое-что, дабы до конца осуществить задуманное.

Тайна состояла из трех уровней. Первый – соляной мальчик. Второй – человек с головой волка. Оба оказались раскрыты.

Но третий уровень тайны должен оставаться таковым. Иначе Церкви придется заплатить слишком высокую цену. И ему вместе с ней.

13

Маркус долго прикидывал, как ему поступить.

Бесполезно дожидаться у больницы, куда Сандру поместили из чистой предосторожности. Там уже роились фотографы и репортеры, в надежде урвать удачный снимок или заявление.

Сандра была героиней дня. Как, разумеется, и Виктор Агапов.

Монстра доставили в тюрьму, и, согласно скудной информации, просочившейся в прессу, он упорно отказывался отвечать на вопросы. Поэтому все внимание было направлено на молодую женщину, агента полиции, которая при завершении дела оказалась и жертвой, и действующим лицом.

Маркус надеялся повидаться с ней, поговорить, но не мог себя обнаружить. Боль от кончины Клементе преследовала его, не отпускала, тяжким грузом ложилась на плечи. После смерти единственного друга только Сандра могла развеять злые чары одиночества.

До этого момента пенитенциарий думал, будто одинок, но он ошибался. Может, потому, что всегда полагал, будто у Клементе есть своя жизнь, кроме тех отношений, какие их связывали: люди, с которыми он взаимодействует, общается, с которыми может посмеяться, поговорить по душам. Даже тот факт, что друг был знаком с вышестоящими, казался ему преимуществом. Но в действительности Клементе жил точно такой жизнью, как и сам Маркус: у него никого не было. С той огромной разницей, что он никогда не жаловался, не перекладывал бремя на чужие плечи, как это делал Маркус.

Ему бы понять одиночество Клементе, разделить его. Так и сам он стал бы менее одиноким. И они подружились бы по-настоящему.

«Я был сельским священником в Португалии. Однажды пришло письмо. На нем стояла печать Ватикана: я обязан был выполнить все, что требовалось от меня. Внутри находились инструкции: нужно найти человека, лежащего в больнице в Праге… Я так и не понял, почему выбор пал на меня. Я не блещу особыми дарованиями, у меня нет никаких амбиций, я не стремлюсь сделать карьеру. Я был счастлив в моем приходе, с моей паствой… Нам не дано спрашивать, нам не дано знать. Мы должны всего лишь повиноваться…»

Этим вечером Клементе спас Сандру, пожертвовав собой. Маркус хотел с ней повидаться прежде всего затем, чтобы рассказать ей правду о друге.

Он отправился ждать ее в единственное место, где они могли встретиться вдали от толпы и от любопытных глаз. Вдали от всех. Он не был уверен, что Сандра догадается, где именно он ее ждет, но очень на это надеялся. То было первое место, где они увидели друг друга три года назад. Ризница в храме Сан-Луиджи деи Франчези.

– Я здесь, – сказала она прежде, чем он успел открыть рот, как будто они и впрямь назначили друг другу свидание и Сандра хочет извиниться, что опоздала.

Маркус пошел ей навстречу, но остановился. В последнюю встречу они обнялись, но сейчас это вряд ли уместно. Сандра осунулась, глаза опухли от слез.

– Я наделала глупостей. Макс погиб по моей вине.

– Не думаю, что это зависело от тебя.

– Нет, зависело. Если бы я не перекрестилась наоборот перед телекамерой, ублюдок не выбрал бы нас.

Этого эпизода Маркус не знал. Даже задавался вопросом: почему Сандра, почему Макс? И не находил ответа. Узнав, как обстояло дело, решил промолчать.

– Его ученики расстроены, все никак не могут прийти в себя. Они приготовили памятные речи, скоро устроят церемонию на спортивной площадке школы. – Сказав это, она посмотрела на часы, явно торопясь. – Городские власти разрешили увезти тело на родину. Сегодня вечером гроб отправят в Англию, на самолете. – И добавила: – Я буду его сопровождать.

Маркус глядел на нее, не в силах произнести ни слова. Они стояли в паре метров друг от друга, но расстояние казалось непреодолимым. Как будто бы между ними разверзлась бездна.

– Я обязательно должна поехать с ним, поговорить с его отцом, его матерью, его братьями; познакомиться с его старыми друзьями, которых он не успел мне представить; я впервые увижу место, где он родился, и они увидят меня и подумают, что я любила его до последнего, а это неправда, я…

Конец фразы повис над пропастью, которая их разделяла.

– Ты – что? – спросил Маркус.

На этот раз молчала Сандра.

– Зачем ты сюда пришла?

– Затем, что обещала.

Такой ответ разочаровал Маркуса. Он хотел бы услышать, что Сандра пришла ради него.

– Твоего друга звали Клементе, верно? Он был пенитенциарием.

Значит, Сандра знала, кто ее спас… Клементе нарушил правило пенитенциариев… «Никто не должен знать о твоем существовании. Никто и никогда. Только в миг между тем, как сверкнет молния, и тем, как ударит гром, ты можешь назвать себя…»

Сандра порылась в кармане, вынула какую-то вещь и протянула ему, не приближаясь:

– Перед смертью он просил передать тебе это.

Маркус сделал шаг вперед и увидел, что лежит у нее на ладони. Образок святого Михаила Архангела, сжимающего огненный меч.

– Он сказал, что это важно. И что ты поймешь.

Маркус вспомнил, как, обуреваемый гневом, швырнул образок в лицо другу. Неужели правда, что они распрощались так? Это повергло его в еще более глухое отчаяние.

– Мне пора, – проговорила Сандра.

Подошла и вложила ему в руки образок Клементе. Потом поднялась на цыпочки и крепко поцеловала его в губы. Долгим, бесконечным поцелуем.

– В другой жизни, – сказала она потом.

– В другой жизни, – обещал Маркус.

Поздним вечером он вернулся в мансарду на улице деи Серпенти. Закрыл дверь, но свет зажигать не стал. В окно проникало слабое сияние, исходившее от простирающихся вдаль крыш Рима.

Вот теперь он одинок совершенно. Окончательно.

Ему было грустно. Но если бы Сандра продлила тот поцелуй и прощание обернулось бы чем-то иным, может быть ее стремлением быть любимой, как бы он повел себя? Много лет тому назад он дал клятву, принес обет целомудрия и послушания. Готов ли он нарушить обет? И кем бы он после этого стал?

Он – охотник во мраке. Это не профессия, это его природа.

Зло не просто поведение, причиняющее вред и вызывающее отрицательные эмоции.Зло – это измерение. И пенитенциарию удавалось проникнуть в него, видя то, чего не видят другие.

И в картине, которая сложилась у него в голове, все-таки чего-то не хватало.

Кем был тот человек, с которым Сандра встречалась в Колизее? Как вышло, что он был в курсе полицейских расследований? А главное: как он узнал о Маркусе и пенитенциариях?

Он должен ответить на эти вопросы. У охотника во мраке нет выбора. Но начнет завтра, сегодня он слишком устал.

Он включил маленькую лампу, стоявшую рядом с раскладушкой. Первое, что бросилось в глаза, – фотограмма мужчины с серой сумкой через плечо. Того, кто убил монахиню. Он не мог не вспомнить, что трения с Клементе начались именно из-за расчлененного трупа, найденного в садах Ватикана, и особенно из-за того, что Маркус так настойчиво добивался встречи с вышестоящими лицами. Как же он был тогда несправедлив. Отчаянное «не знаю» друга все еще звучало у него внутри.

Он вспомнил об образке, который Клементе пожелал вернуть ему перед смертью, – святой Михаил Архангел, покровитель пенитенциариев. Пришло время снова надеть его. Маркус полез в карман, но вместе с образком вытащил и свернутый кусочек картона. Даже не сразу вспомнил, что это карта, которую ему дал Кропп. То и другое завещали люди, находящиеся на пороге смерти. Маркус собирался уже выкинуть карту, настолько нестерпимым казалось ему сравнение. Но прежде чем порвать картонку, все-таки заставил себя взглянуть на нее в последний раз.

Центр Рима, маршрут, проложенный от улицы дель Манчино до площади Испании, прямо к подножию лестницы, ведущей к церкви Тринита-деи-Монти. Пеший маршрут, путь больше километра.

«Поймешь и удивишься», – сказал старик.

Но что может таиться в самых знаменитых, самых посещаемых местах Рима? Что за тайну можно хранить на глазах у всех?

Раньше Маркус думал, что это ловушка, способ отвлечь его от основной цели: найти Виктора. Теперь он посмотрел на дело под другим углом. Если бы Кропп хотел его обмануть, то отправил бы в самый отдаленный и затерянный уголок города. Отправлять его в центр не имело смысла.

«Конец твоей сказки, мальчик без имени».

Только как следует вглядевшись в карту, Маркус заметил одну деталь. Именно:аномалию. Маршрут, обозначенный красным, не всегда проходил по улицам. Несколько раз создавалось впечатление, будто он пересекает дома.

Не сверху, сказал себе Маркус.

Внизу.

Маршрут пролегал под землей.

14

В Риме наблюдалось странное брожение.

Толпы людей переполняли улицы, никто не хотел идти спать. Город праздновал конец кошмара, связанного с монстром. Самым необычайным явлением были памятные места, которые устраивались практически во всех кварталах. Кто-то выбирал подходящий уголок, клал цветы, зажигал свечу в память жертв, и через короткое время там уже скапливалось неимоверное количество плюшевых игрушек, фотографий, записок. Люди останавливались, брались за руки, многие молились.

Все церкви были открыты. Те, которые обычно посещались одними туристами, заполонили верующие. Никто не стеснялся благодарить Бога.

Выставляющая себя напоказ радостная вера. Такой она являла себя в глазах Маркуса. Но он не мог влиться в этот карнавал – пока еще нет.

Улица дель Манчино находилась рядом с площадью Венеции.

Пенитенциарий подождал, пока схлынет толпа, и спустился в канализационный люк капитолийского коллектора, который, кстати, соответствовал началу маршрута, указанного на карте Кроппа. Отодвинув чугунную крышку, он увидел лесенку, спускавшуюся на несколько метров и достигавшую дна. Только преодолев последнюю ступеньку, он включил фонарь.

Осветил узкую галерею, по которой проходила труба. Стены состояли из отложений, относящихся к разным эпохам. Слои бетона и гумуса, но также туфа и травертина. Виднелся даже слой глиняных черепков, оставшихся от разбитых амфор. Во времена древних римлян битую посуду часто использовали как строительный материал.

Маркус пошел вперед, светя фонариком то на рытвины у себя под ногами, то на карту, которую держал в руке. На пути ему встретилось много развилок, иногда было нелегко сориентироваться. Но в какой-то момент он оказался перед галереей, которая не имела никакого отношения к коллектору, а была вырыта на много веков раньше.

Он свернул туда. Через несколько метров заметил, что стены покрыты надписями. На греческом, латинском и арамейском. Некоторые слова стерлись от времени и от сырости.

Катакомба, подумал он.

Христианские или еврейские кладбища, которых было немало в разных районах Рима. Самые древние возникли во II веке после Рождества Христова, когда вышел запрет погребать мертвецов в пределах городских стен.

Странно, что такая катакомба находится в двух шагах от площади Испании, подумал он.

Христианские катакомбы обычно посвящались какому-нибудь святому. Самая знаменитая заключала в себе гробницу святого Петра, на глубине в несколько метров под базиликой, которая является символом католицизма. Как-то раз они ходили туда с Клементе, и тот рассказал, как в 1939 году были найдены останки апостола.

Продвигаясь вперед, Маркус все время освещал стены фонариком, надеясь увидеть какой-нибудь знак, который подсказал бы ему, где он находится.

Он увидел фигурку в самом низу. Она была высотой в несколько сантиметров. Маркус даже не сразу узнал ее: вначале показалось, будто это изображенный в профиль шагающий человечек.

Потом разглядел голову волка.

Фигурка словно приглашала следовать за ней. Маркус так и сделал. По мере продвижения вперед символы повторялись, изображались на большей высоте, становились крупнее. Эта древняя настенная роспись, которую кто-то озаботился сделать, обещала в конце пути какое-то знаменательное открытие.

Когда человек с головой волка достиг его роста, Маркусу показалось, что они шагают рядом. Мерзкое ощущение. В нескольких метрах над его головой люди шли по улицам, неся в сердцах вновь обретенную веру. А он здесь, внизу, идет бок о бок с демоном.

Он вышел в круглую залу, что-то вроде колодца: дальше хода не было. Свод низкий, но пенитенциарий отметил, что здесь можно стоять свободно, не сгибаясь. Антропоморфная фигура с головой волка назойливо повторялась по всей окружности стен. Маркус осветил одно за другим все эти существа, похожие друг на друга, как близнецы. Пока не добрался до последнего в ряду. И замер, изумленный.

Фигура была другой. Волчья голова снята, лежит рядом, как маска. Под личиной всегда скрывалось человеческое лицо. Лицо, Маркусу хорошо знакомое, ведь священник видел его тысячу раз.

Под маской скрывался лик Иисуса Христа.

– Да, они христиане, – раздался мужской голос у него за спиной.

Маркус резко обернулся, направил фонарь. Мужчина заслонил лицо рукой, но только потому, что свет ослепил его.

– Будь так добр, опусти фонарь, пожалуйста.

Пенитенциарий подчинился, и мужчина тоже опустил руку. Маркус понял, что уже видел его при других обстоятельствах, той ночью в Судилище душ.

Адвокат Дьявола.

А вот Батиста Эрриага видел его впервые.

– Я надеялся, что ты не дойдешь до этого места, – признался он, думая о том, что раскрыт и третий уровень тайны.

– Что это значит: «они христиане»? – спросил Маркус у человека, одетого в черное, но с кардинальским крестом и перстнем.

– То, что они верят в Господа Христа точно так же, как мы с тобой. Даже, может быть, их вера более крепкая и плодоносная, чем наша, Маркус.

Этот человек знал его имя.

– Зачем тогда защищать зло?

– Ради добра, – отвечал Эрриага, отдавая себе отчет в том, что такие рассуждения не для слуха профанов. – Видишь ли, Маркус, во всех великих религиях, исповедующих монотеизм, Бог благ и зол, благосклонен и мстителен, милосерден и безжалостен. Так у евреев, так у мусульман. Только христиане в какой-то момент своей истории стали отличать Бога от дьявола… Бог должен быть только благ, непременно благ. И мы до сих пор расплачиваемся за этот выбор, это заблуждение. Мы запрятали от человечества дьявола, как заметают мусор под ковер. Ради чего? Мы отпустили Богу Его грехи, только чтобы оправдать самих себя. Все это продиктовано крайним эгоизмом, тебе не кажется?

– Значит, Кропп и его приспешники лишь притворялись сатанистами.

– Если истинный Бог и благ, и зол, что такое сатанизм, как не другая форма поклонения Ему? В преддверии тысячного года – в 999-м – некоторые христиане образовали Братство Иуды. Они утверждали то, что уже со всей очевидностью следовало из Священного Писания: что без апостола-предателя не было бы Страстей Христовых, а без Страстей не было бы и христианства. Иуда – воплощавший зло – оказался необходим. Они поняли: чтобы поддерживать веру в сердцах людей, нужен дьявол. И придумали символы, которые потрясли умы: что такое 666, если не перевернутая цифра 999? И перевернутые кресты остаются крестами! Вот этого-то люди и не видят, не понимают.

– Братство Иуды, – повторил Маркус, думая о секте Кроппа. – Зло помогает распространять веру, – вдруг понял он и ужаснулся.

– Ты сам видел, что творится в городе сегодня ночью. Ты хорошо разглядел молящихся, мужчин и женщин? Заглянул им в глаза? Они счастливы. Сколько душ спасено благодаря Виктору? Говори с ними о добре, и они пройдут мимо. Покажи им зло, и они обступят тебя.

– А как же погибшие?

– Если мы созданы по образу и подобию Божьему, значит и Он может быть злым. Воинству, чтобы оно существовало, нужна война. Не будь зла, людям не нужна была бы Церковь. А во всякой войне бывают жертвы.

– Тогда Диана и Джорджо, двое полицейских, немецкая пара, Макс, Космо Бардити… Они неизбежный побочный эффект?

– Ты несправедлив. Хочешь – верь, хочешь – нет, но и я пытался остановить бойню, точно так же, как ты. Но по-своему, имея в виду высшие интересы.

– Какие? – с вызовом осведомился пенитенциарий.

Эрриага пристально вгляделся в собеседника: не любил, когда его провоцируют.

– Как ты думаешь, кто отдал Клементе приказ поручить тебе расследование по делу монстра после того, как мы получили послание, записанное на магнитофон в исповедальне базилики Святого Аполлинария?

Маркус был выбит из колеи.

– Ты всегда хотел увидеть воочию тех, кто руководит тобой. – Батиста Эрриага ткнул себя в грудь обеими руками. – Вот он я: кардинал Батиста Эрриага. Все это время ты работал на меня.

Маркус не знал, что сказать. Гнев и горечь брали верх над рассудком.

– Ты с самого начала знал, кто такой соляной мальчик, и не предоставил мне возможности быстро остановить его.

– Все не так просто: Кроппа и его людей нужно было остановить первыми.

Теперь Маркусу все стало ясно.

– Разумеется. Ведь тебя заботило только одно: как бы не узнали, что Церкви известно о существовании Братства Иуды. Секты, которая верит в того же Бога, что и мы: секрет слишком постыдный.

Эрриага отметил, что у человека, стоящего перед ним, – которого он нашел в Праге, беспамятного, на больничной койке, с пулевым отверстием во лбу, и обучил через Клементе, – у этого человека очень сильная натура. Эрриага поздравил себя: он сделал хороший выбор.

– Начиная с Иннокентия Третьего и далее папу определяют как «укротителя монстров». Смысл этих слов ясен: Церковь не боится столкновения ни с собственной историей, ни с самой низменной и презренной частью человеческой природы – грехом. Когда наши противники хотят нас уязвить, нам ставят в укор роскошь, забвение заветов Христа, который проповедовал бедность и милосердие к ближнему. Теперь они утверждают также, что дьявол вошел в Ватикан…

Hic est diabolus, вспомнил Маркус.

– И они правы, – неожиданно заключил Эрриага. – Ведь только мы в силах сдержать зло. Помни об этом.

– Сказать по правде, я не уверен, что захочу и дальше принимать участие в ваших делах… – Маркус направился к туннелю, который выводил наружу.

– Неблагодарный! Этоятотчас же отправил Клементе к Сандре Веге, как только узнал из своих источников, что мужчина, убитый в Сабаудии, – ее друг.Японял, какая опасность ей грозит, и действовал соответствующим образом. Твоя женщина жива благодарямне!

Пенитенциарий не поддался на провокацию и прошел мимо кардинала. Потом остановился, обернулся в последний раз:

– Добро – исключение, зло – правило. Ты сам меня этому научил.

Батиста Эрриага звонко расхохотался, и эхо разнесло отголоски по всему подземелью.

– Ты никогда не будешь жить, как все. Ты не сможешь стать другим. Ты такой, как есть. Это твоя природа.

И добавил два слова, от которых Маркус содрогнулся:

– Ты вернешься.

Эпилог

Укротитель монстров

– Ты почти готов, – однажды мартовским утром объявил Клементе. – Остался один, последний урок.

– Не знаю, так ли это, – отвечал Маркус, все еще полный сомнений. – Мигрень все еще мучает меня, и кошмар повторяется.

Тогда Клементе порылся в карманах. Вынул металлический образок из тех, какие можно купить за гроши на лотках у площади Святого Петра, и предъявил Маркусу, словно реликвию невероятной ценности.

– Это святой Михаил Архангел, – объяснил он, указывая на ангела с огненным мечом. – Он изгнал Люцифера из рая, низверг его в ад. – Клементе вложил образок Маркусу в руку. – Он – покровитель пенитенциариев. Надень образок на шею и носи всегда, это поможет.

Маркус принял дар, в надежде, что действительно получит защиту.

– И когда же состоится мой последний урок?

Клементе улыбнулся:

– Когда придет время.

Маркус не понял смысла этих слов. Но был уверен, что наступит день, когда все станет ясно.

В конце февраля в Лагосе термометр показывал сорок градусов при влажности восемьдесят пять процентов.

Второй по величине город в Африке после Каира насчитывал более двадцати одного миллиона жителей, и это число увеличивалось тысячи на две в день. Такой феномен можно было наблюдать невооруженным глазом: во время своего пребывания здесь Маркус отмечал, как прирастает бидонвиль, вид на который открывался из его окна.

Он выбрал жилище на окраине, над мастерской по ремонту грузовиков. Комната была небольшая, и хотя Маркус привык к сутолоке нигерийской столицы, жара мешала ему спать по ночам. Вещи его были сложены в стенном шкафу, у него был холодильник семидесятых годов и крохотный кухонный угол, где он готовил еду. Вентилятор на полу ритмично жужжал, будто огромный шершень.

Несмотря на неудобства, он себя чувствовал свободным.

Маркус жил в Нигерии около восьми месяцев, но в последние два года все время переезжал из страны в страну. Парагвай, Боливия, Пакистан, потом Камбоджа. Охотясь за аномалиями, он разрушил сеть педофилов, в Гуджранвале остановил гражданина Швеции, который выбирал самые бедные страны, чтобы дать там волю своей потребности убивать, при этом не опасаясь ареста; в Пномпене обнаружил больницу, где у неимущих крестьян за несколько сотен долларов покупали органы для перепродажи в страны Запада. Сейчас он выслеживал банду, которая занималась торговлей людьми: почти сто женщин, мужчин и детей пропали за последние несколько лет.

Он начал взаимодействовать с людьми, общаться с ними. К этому он стремился долгое время. Не мог забыть, как страдал в Риме, чувствуя себя отторгнутым от человеческого рода. Но и сейчас его склонность к одиночеству порой брала верх. И прежде чем могли завязаться прочные отношения, он собирал рюкзак и отправлялся в путь.

Боялся слишком увлечься. Ведь единственные отношения, построенные на личных чувствах, какие удалось ему установить после потери памяти, оставили горький осадок. Он еще вспоминал Сандру, но все реже и реже. Иногда задавался вопросом, где она, счастлива ли. Но не осмеливался воображать кого-то рядом с ней: близкого человека, с которым можно обменяться мыслями. Это причинило бы ненужную боль.

Зато ему случалось часто говорить с Клементе. Диалог, напряженный и конструктивный, происходил в мыслях. Маркус говорил другу все, что не сумел или не захотел сказать при его жизни. И только когда вспоминал о последнем уроке, который так и не был преподан, все сжималось у него внутри.

Два года назад он отказался от сана. Но очень скоро убедился, что это не работает. Можно отказаться от чего угодно, только не от своей природы. Эрриага оказался прав: что бы он ни делал, куда бы ни ехал, себя изменить не мог. С этим ничего нельзя было поделать, несмотря на мучительные сомнения. Время от времени, наткнувшись на заброшенную церковь, он заходил туда и служил литургию. Иногда происходило нечто необъяснимое. Во время мессы кто-то неожиданно появлялся и слушал. Маркус не был уверен, что Бог воистину существует, но понимал, что необходимость в Нем объединяет людей.

Высокий негр следил за ним почти целую неделю.

Маркус снова заметил его, когда бродил по шумному, пестрому рынку Балогун. Он держался на расстоянии метров десять. Место было бойкое, настоящий лабиринт, там торговали всем, чем угодно, и было легко слиться с толпой. Но Маркусу не понадобилось много времени, чтобы его вычислить. Из того, как этот человек проводил слежку, можно было сделать вывод, что у него мало опыта в таких делах, но кто его знает. Вдруг преступная группировка, которой он занимался, узнала о нем и приставила шпиона.

Маркус остановился у ларька, где торговали напитками. Расстегнул воротник белой льняной рубашки и попросил стакан воды. Пока пил, вытер шею носовым платком и заодно огляделся. Человек тоже остановился и делал вид, будто рассматривает цветные ткани, выложенные на прилавок. На нем была светлая туника, в руках – матерчатая сумка.

Надо что-то предпринять, решил Маркус.

Он подождал, пока голос муэдзина не начнет созывать правоверных на молитву. Часть продавцов и покупателей замерли, ибо половина населения Лагоса – мусульмане. Воспользовавшись этим, Маркус ускорил шаг и углубился в лабиринт узких переулков. Тот человек последовал за ним. Он был в два раза крупнее, и Маркус не думал, что сможет одолеть его в рукопашной, к тому же не знал, есть ли у него оружие, но опасался, что есть. Нужно схитрить. Маркус свернул в пустынный проулок и спрятался за навесом. Подстерег проходящего мимо, прыгнул ему на спину и опрокинул вниз лицом. Всем своим весом прижал к земле, стиснул горло обеими руками.

– Почему ты следишь за мной?

– Подожди, дай сказать. – Гигант не стремился высвободиться, только пытался ослабить хватку, чтобы не задохнуться.

– Это они тебя послали?

– Не понимаю, – прохрипел негр на ломаном французском.

Маркус сильнее стиснул ему горло:

– Как ты меня нашел?

– Ты священник, да?

Услышав эти слова, Маркус немного ослабил хватку.

– Мне сказали, кто-то спрашивает о пропавших людях. – Двумя пальцами он вытащил из-под туники кожаный шнурок, на котором висел крестик. – Ты можешь верить мне, я – миссионер.

Маркус не был уверен, что он говорит правду, но все-таки отпустил его. С некоторым трудом негр развернулся и сел. Потом схватился рукой за горло и закашлялся, пытаясь перевести дух.

– Как тебя зовут?

– Отец Эмиль.

Маркус протянул ему руку, помог встать.

– Почему ты следил за мной? Почему было просто не подойти?

– Потому что сначала хотел убедиться, правду ли говорят о тебе.

Маркус поразился:

– А что обо мне говорят?

– Что ты священник, тот, кто нужен.

Нужен – для чего? Непонятно.

– Откуда они узнали?

– Видели, как ты служишь в брошенной церкви… Так это правда? Ты священник?

– Да.

И Маркус решил выслушать рассказ великана.

– Моя деревня называется Кивули. Десятки лет у нас идет война, но все притворяются, что не знают о ней. То и дело проблемы с водой, случаи холеры. Из-за войны в Кивули не приезжают доктора, не присылают гуманитарную помощь: если добровольцев схватят, их могут казнить, подумают, что подосланы врагом. Поэтому я приехал в Лагос, за лекарствами, чтобы прекратить эпидемию… Пока я здесь, слышал о тебе и стал искать.

Маркус и вообразить не мог, что его так легко найти. Может быть, в последнее время он немного ослабил бдительность.

– Не знаю, кто и что тебе рассказал, но это неправда, что я могу тебе помочь. Сожалею. – Маркус повернулся к нему спиной и собрался уходить.

– Я поклялся, – произнес громадный негр умоляющим тоном, но Маркус словно не слышал.

Отец Эмиль не отступал.

– Я обещал другу, священнику, перед тем как холера унесла его. Он меня научил всему, он – мой наставник.

Тут Маркус вспомнил о Клементе и остановился.

– Отец Абель управлял миссией в Кивули сорок пять лет, – продолжал негр, поняв, что слова его пробили брешь.

Маркус обернулся.

– Вот что он сказал перед тем, как испустил дух, слово в слово: «Не забудь о саде мертвых».

Маркус насторожился. Множественное число, «мертвые», ему не нравилось.

– Двадцать лет назад примерно в деревне были убийства. Три молодые женщины. Я тогда еще не приехал в Кивули, но знаю: их нашли в лесу изувеченными. Отец Абель никак не мог успокоиться из-за того, что случилось. Всю жизнь хотел только одного: чтобы виновного наказали.

Маркус смотрел на дело скептически.

– Двадцать лет – слишком долгий срок, чтобы можно было начать расследование: следы затерялись. Да и виновный, наверное, умер, тем более если других убийств не было.

Но миссионер не сдавался.

– Отец Абель даже написал письмо в Ватикан, рассказал о том, что случилось. Но ответа не получил.

Это поразило Маркуса.

– Почему именно в Ватикан?

– Потому что отец Абель считал: виновный – священник.

Такой оборот дела окончательно смутил Маркуса.

– Ты знаешь его имя?

– Корнелиус Ван Бурен, голландец.

– Но отец Абель не был уверен, правда?

– Нет, но очень сильно подозревал. Еще и потому, что отец Ван Бурен вдруг исчез и убийства прекратились.

Исчез, мысленно повторил Маркус. Что-то в этой истории манило заняться ею. Может быть, то, что виновным оказался священник. Или то, что Ватикан, осведомленный о деле, совершенно его проигнорировал.

– Где находится твоя деревня?

– Далеко, – отвечал отец Эмиль. – Кивули – это в Конго.

Они добирались до места почти три недели.

Две из этого срока дожидались в маленьком населенном пункте в трехстах километрах от города Гома. Уже месяц в зоне, где была расположена деревня Кивули, шли жестокие бои.

С одной стороны – повстанцы КНДП,Congrès national pour la défense du peuple[37], разъяснял отец Эмиль.

– Это сторонники Руанды. По названию они вроде революционеры, а на практике – насильники и кровавые убийцы.

С другой стороны – регулярная армия Демократической Республики Конго, которая мало-помалу отвоевывает территории, захваченные мятежниками.

Восемнадцать дней они провели, не отходя от радиоприемника, дожидаясь, пока ситуация стабилизируется и можно будет завершить путешествие. Маркусу даже удалось уговорить пилота за определенную сумму доставить их на вертолете в нужное место. В полночь, с началом девятнадцатого дня, наконец-то сообщили, что в районе установилось хрупкое перемирие.

Образовался интервал в несколько часов, и они этим воспользовались.

Вертолет летел низко, в ночной темноте, с потушенными огнями, чтобы его не сбили ракеты того или другого войска. Над местностью бушевала гроза. С одной стороны, это было преимуществом: ливень заглушал шум моторов. С другой – представляло опасность: каждый раз, когда на небе сверкала молния, кто-то снизу мог их заметить.

Пока они летели к месту назначения, Маркус спрашивал себя, что ожидает его в тропическом лесу и зачем он вообще рискует собой ради столь давнего дела. Но отступать поздно, он обещал отцу Эмилю; миссионеру, казалось, было жизненно необходимо, чтобы Маркус взглянул на то, что он собирался показать.

Маркус стиснул образок святого Михаила Архангела и стал молиться о том, чтобы дело того стоило.

Они приземлились на грязной поляне посреди пышной растительности.

Пилот что-то проорал на приблизительном французском во весь голос, чтобы заглушить рокот мотора. Они не разобрали слов, но смысл был ясен: следует поторопиться, он не собирается долго ждать.

Они побежали к зарослям кустов. Углубились в чащу, отец Эмиль шел впереди, а Маркус за ним, гадая, как удается тому придерживаться верного направления. Было темно, прямые, упругие струи дождя падали им на головы, колотили по плотной листве нестройной оглушительной барабанной дробью. Но вот отец Эмиль отвел последнюю ветку, и они оказались посреди деревни, выстроенной из глины и листового железа.

Перед их глазами предстал настоящий хаос.

Люди перебегали с места на место под непрекращающимся ливнем, таская с собой синие пластиковые мешки со скудными семейными пожитками. Мужчины сгоняли жалкое стадо в тщетной попытке где-то укрыть его. Дети плакали, прижимаясь к ногам матерей; женщины несли на спинах младенцев, завернутых в цветные тряпки. У Маркуса сложилось впечатление, что никто не знает, куда идти.

Отец Эмиль, будто прочитав его мысли, замедлил шаг и пустился в объяснения:

– До вчерашнего дня здесь стояли мятежники, а завтра в деревню войдут военные. Но не как освободители: они сожгут дома и запасы продовольствия, чтобы противник не мог им воспользоваться, если вернется. И расправятся с жителями, облыжно обвинив их в сотрудничестве с врагом. Для устрашения соседних деревень.

Оглядывая сцену, Маркус поднял голову, прислушиваясь: он уловил какой-то звук. Действительно, сквозь шум проливного дождя и тревожные голоса послышалось пение. Оно доносилось из длинного деревянного здания. Изнутри просачивался желтоватый свет.

Церковь.

– Не все сегодня ночью покинут деревню, – уточнил отец Эмиль, – старые и больные останутся.

Кто не в силах бежать, тот, повторил про себя Маркус, останется в ожидании кто знает каких ужасов.

Отец Эмиль схватил его за руку, встряхнул:

– Ты слышал пилота, да? Он скоро улетит, нужно торопиться.

Они снова вышли из деревни, но с другой стороны. По дороге отец Эмиль нанял двоих помощников. Те несли лопаты и примитивные фонари со свечой внутри.

Они подошли к неширокой долине, скорее всего бывшему руслу реки. На самом высоком месте располагались могилы.

Крохотное кладбище, три креста.

Отец Эмиль сказал что-то на диалекте, сходном с суахили, и помощники принялись копать. Потом он подал лопату Маркусу, и они оба тоже включились в работу.

– «Кивули» по-нашему – «тень», – сообщил миссионер. – Деревня так называется из-за воды, которая иногда появляется в этой долине. Весной на восходе солнца река течет, а на следующее утро исчезает, точно как тень.

Маркус догадался, что это явление как-то связано со свойствами почвы.

– Двадцать лет назад отец Абель пожелал, чтобы эти могилы вырыли поодаль от деревенского кладбища, в месте, где весной не зарастает земля, хотя его и зовут «садом мертвых».

В карстовых отложениях лучше всего сохраняются тела, даже на долгое время. Природный морг.

– Когда трех девушек убили, никак нельзя было провести хоть какое-то расследование. Но отец Абель знал, что однажды кто-нибудь придет и станет задавать вопросы. И этот человек обязательно захочет увидеть тела.

Этот момент наконец настал.

Одно из тел извлекли первым. Маркус отложил лопату и подошел к яме. Дождевая вода переполняла ее, но останки были завернуты в пластик. Маркус упал на колени, прямо в грязь, и начал срывать его. Отец Эмиль подал ему фонарь.

Посветив, Маркус убедился, что тело и впрямь хорошо сохранилось на этом известковом ложе. Оно каким-то образом мумифицировалось. Поэтому даже через двадцать лет все кости были целы, виднелись и обрывки тканей, похожие на потемневший пергамент.

– Девушки шестнадцати, восемнадцати и двадцати двух лет, – уточнил отец Эмиль. – Эта – первая, самая юная.

Но Маркус все не мог понять, как она умерла. Наклонился ниже: где-то ведь есть рана или перелом. Что-то поразило его, но дождь погасил свечу.

Не может быть, ужаснулся он. Протянул руку за другим фонарем. И тогдаувидели отпрянул от ямы, повалившись на спину.

Так он и лежал в грязи, не имея сил подняться, совершенно ошеломленный.

Отец Эмиль подтвердил:

– Голова отрезана начисто, так же – руки и ноги. Только туловище не тронуто. Части тела были разбросаны неподалеку, одежда девушки порвана в клочья.

Маркусу было трудно дышать, а дождь все лил и лил, мешая сосредоточиться. Он уже видел подобный труп.

«Hic est diabolus».

Молодая монахиня в садах Ватикана, точно так же расчлененная.

«Дьявол здесь», – подумал он. Человек с серой сумкой, тот самый, что изображен на фотограмме, снятой с камеры видеонаблюдения; тот, за которым он безуспешно охотился, был в Кивули за семнадцать лет до преступления в Ватикане, со времени которого тоже уже прошло три года.

– Корнелиус Ван Бурен, – вспомнил Маркус имя голландского миссионера, который, скорее всего, и совершил все эти убийства. И спросил у отца Эмиля: – Остался в деревне кто-нибудь, хорошо его знавший?

– Прошло много времени, а люди в таких местах подолгу не живут. – Но он кое-что вспомнил. – Есть, правда, старуха. Одна из убитых девушек приходилась ей внучкой.

– Я должен с ней поговорить.

Отец Эмиль воззрился на него в растерянности:

– А как же вертолет?

– Рискнем: отведи меня к ней.

Они вернулись к церкви, отец Эмиль вошел первым. Внутри, вдоль стен, лежали больные холерой. Родные, бежав из деревни, бросили их, и теперь за ними присматривали старики. Большое деревянное распятие возвышалось над всеми, будто Господь взирал на своих детей с алтаря, уставленного свечами.

Старики пели и за себя, и за болящих. Песнь была полна сладости и грусти, казалось, все они смирились со своей судьбой.

Отец Эмиль отправился на поиски женщины и нашел ее в глубине нефа. Она ухаживала за каким-то мальчиком: смачивала ему лоб, чтобы сбить температуру. Миссионер жестом подозвал Маркуса. Оба присели рядом на корточки. Отец Эмиль что-то сказал женщине на их языке. Она перевела взгляд на чужестранца, изучая его огромными, ясными-ясными карими глазами.

– Она будет говорить с тобой, – объявил отец Эмиль. – Что я должен у нее спросить?

– Помнит ли она что-нибудь о Ван Бурене.

Миссионер перевел. Женщина на минуту задумалась, а потом решительно заговорила. Маркус ждал, пока она закончит, надеясь, что в словах ее заключается что-то важное.

– Она говорит, что тот священник был не таким, как другие: казался добрее всех, но добрым совсем не был. И было что-то в том, как он смотрел на людей. И это что-то ей не нравилось.

Женщина снова заговорила.

– Она говорит, что все эти годы пыталась стереть из памяти его лицо, и ей удалось. Просит ее простить, но и сейчас вспоминать не хочет. Она уверена, что этот человек убил ее внученьку, но девочка теперь пребывает в мире, и скоро они встретятся на том свете.

Но Маркусу этого было мало.

– Попроси ее рассказать о том дне, когда Ван Бурен исчез.

Отец Эмиль подчинился.

– Она говорит, что в ту ночь духи леса явились и уволокли его в ад.

Духи леса…Маркус ожидал другого ответа.

Отец Эмиль уловил его недоумение:

– Ты должен понять, что здесь суеверия уживаются с религией. Эти люди – католики, но в них еще живы верования, связанные с прежними культами. Так уж повелось.

Маркус кивком поблагодарил старуху и хотел уже встать, но она показала на что-то пальцем. В первый момент он не понял. Потом увидел, что ей приглянулся образок, висевший у него на шее.

Святой Михаил Архангел, покровитель пенитенциариев.

Тогда Маркус снял его с шеи, взял старуху за руку и вложил цепочку в сморщенную ладонь. Потом прикрыл ее, словно крышку реликвария.

– Пусть этот ангел защитит тебя сегодня ночью.

Женщина чуть улыбнулась, принимая дар. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, прощаясь, потом Маркус встал.

Тем же путем они вернулись к вертолету. Пилот уже завел мотор, лопасти вращались. Маркус подошел к дверце, но обернулся: отца Эмиля не было рядом, он остановился поодаль. Тогда Маркус вернулся, невзирая на причитания пилота.

– Пошли, чего ты ждешь? – выкрикнул он.

Но миссионер молча покачал головой. Маркус понял, что он даже не станет прятаться в джунглях, как другие жители деревни. Он вернется в церковь и станет ждать смерти вместе с прихожанами, которые не в силах бежать.

– Церковь сделала великое дело, основав миссию в Кивули и других таких местах, так не дай же монстру осквернить это благо, – напутствовал отец Эмиль.

Маркус кивнул, обнял великана. Чуть позже поднялся на борт вертолета, который за несколько секунд набрал высоту под серой пеленой дождя. Внизу миссионер поднял руку в знак прощания. Маркус помахал в ответ, но не почувствовал облегчения. Хотел бы и он проявить такую отвагу. Когда-нибудь, сказал он себе. Возможно.

Ночь принесла много сюрпризов. Имя убийцы, который до сих пор был безымянным демоном. Прошло двадцать лет, но, может быть, еще не поздно узнать правду.

Но для этого Маркус должен вернуться в Рим.

Корнелиус Ван Бурен убивал много раз.

Маркусу удалось найти его следы в разных уголках планеты. В Индонезии, в Перу, снова в Африке. Дьявол пользовался статусом миссионера, чтобы без помех передвигаться по миру. Где бы он ни проживал, всюду оставались памятные знаки. В конечном итоге Маркус насчитал сорок шесть убитых женщин.

И все они были убиты раньше, чем девушки из Кивули.

Деревня в Конго была последним прибежищем. Потом он исчез, канул в небытие. «В ту ночь духи леса явились и уволокли его в ад», – перевел отец Эмиль слова деревенской старухи.

Маркус, конечно, не мог исключить, что все это время Ван Бурен продолжал нападать на женщин в других местах. И что он попросту не смог обнаружить следов этих преступлений. В конце концов, они всегда совершались в отдаленных районах, в отсталых странах.

Так или иначе, через семнадцать лет после Кивули Ван Бурен проявил себя: доказательство тому – изувеченный труп в садах Ватикана. И снова исчез.

Отчего он явился на короткое время? И куда подевался на три года, прошедшие после убийства монахини? Маркус подсчитал, что ему сейчас около шестидесяти пяти лет: может быть, он умер?

Одна деталь сразу бросалась в глаза. Ван Бурен тщательно выбирал свои жертвы.

Молодые, невинные и очень красивые.

Можно ли помыслить, что он устал от такого времяпрепровождения?

Кардинал Эрриага это предсказывал.

«Ты вернешься», – заверил он со смехом.

И действительно, однажды во вторник, в семнадцать тридцать, пенитенциарий задержался в Сикстинской капелле вместе с последней группой посетителей. Пока те восхищались фресками, он внимательно следил за передвижениями охранников.

Когда смотрители пригласили туристов на выход, поскольку музеи Ватикана закрывались, Маркус отделился от группы и скользнул в боковой коридор. Оттуда спустился по служебной лестнице во Двор Пинии. Он и в предыдущие дни посещал музеи Ватикана, но в действительности проводил рекогносцировку, особенно обращая внимание на то, как расположены камеры видеонаблюдения, работающие по всему периметру.

В системе слежения он обнаружил лакуны, благодаря чему благополучно прошел в сады.

Весеннее солнце опускалось не спеша, но скоро стемнеет. Он спрятался за изгородью из кустов самшита и стал ждать. Вспоминал, как они пришли сюда в первый раз вместе с Клементе: на всей территории объявили что-то вроде карантина, чтобы они могли беспрепятственно пройти по парку.

Кто воплотил в жизнь этот замысел, на первый взгляд неосуществимый? Естественно, Эрриага. Но почему потом никто из высшего клира и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Маркусу довести до конца расследование смерти монахини?

Налицо явное противоречие.

Кардинал мог бы все дело похоронить в молчании, но он захотел, чтобы пенитенциарий увидел, а главное, узнал.

Когда стемнело, Маркус вышел из укрытия и направился в ту единственную часть садов, где деревья, кусты и травы могли разрастаться привольно.

Лес, раскинувшийся на два гектара, куда садовники заходили только затем, чтобы собрать сухие ветки.

Придя на место, Маркус включил маленький фонарик, который всегда носил с собой, и попытался вспомнить, где был обнаружен труп монахини. Узнал место, которое три года назад было огорожено желтой лентой жандармерии. Зло – это измерение, напомнил он себе, хорошо зная, что нужно делать.

Искатьаномалии.

Для этого нужно вызвать в памяти то, что случилось в тот день в присутствии Клементе.

Человеческий торс.

Обнаженный. Он тогда сразу вспомнил Бельведерский торс, гигантскую, изувеченную временем статую Геркулеса, хранящуюся в музеях Ватикана. Но монахиню зверски убили.Кто-тоотрубил ей голову, ноги и руки. Части тела были разбросаны на расстоянии нескольких метров, вместе с лоскутами темной одежды.

Нет, не «кто-то».

– Корнелиус Ван Бурен. – Теперь он наконец-то мог в этом месте произнести имя виновного.

Убийство зверское. Но в замысле была своя логика. Дьявол знал, как ему передвигаться внутри этих стен. Изучил местность, процедуры контроля, сумел обмануть охрану, как недавно он сам.

– Кто бы это ни сделал, он явился извне, – сказал Клементе.

– Откуда тебе это известно?

– Мы знаем его в лицо. Тело лежит здесь по меньшей мере восемь-десять часов. Этим утром, очень рано, камеры видеонаблюдения зафиксировали в зоне садов подозрительного человека. Он был одет как служитель, но, похоже, униформа украдена.

– Почему «он»?

– Сам посмотри.

Клементе показал ему распечатку фотограммы с видеозаписи. На остановленном кадре – человек, одетый в форму садовника, лицо частично скрыто под козырьком кепки. Европеоидной расы, возраст неопределенный, но, скорее всего, за пятьдесят. Серая сумка через плечо, на дне – пятно более темного оттенка.

– Жандармы уверены, что в этой сумке лежал топорик или нечто подобное. Недавно использованный: пятно, которое ты видишь, скорее всего, кровь.

– Почему топорик?

– Только такое оружие он мог бы здесь найти. Извне, через кордоны, охрану, детекторы металла он пронести ничего не мог, это исключено.

– Но он все-таки унес оружие с собой, чтобы замести следы, в случае если жандармы обратятся к итальянской полиции.

– На выходе все гораздо проще, там нет контроля. И потом, чтобы уйти, не бросаясь в глаза, достаточно смешаться с толпой паломников или туристов».

Припомнив этот разговор, Маркус тотчас же обнаружил, в чем они ошибались.

После Кивули Ван Бурен перестает убивать и исчезает. Может, он и не перестал убивать, подумал Маркус. Просто стал осторожнее, научился лучше заметать следы.

Но тогда зачем идти на такой огромный риск, зачем, чтобы убить, проникать не куда-нибудь, а в Ватикан?

Что-то подсказывало Маркусу: он обманулся, его ввел в заблуждение способ, с помощью которого Ван Бурен якобы избежал контроля. Нужно признать, что тогда ловкость преступника заворожила его. Но сейчас, в безлюдном лесу, он пересмотрел свои взгляды. Такой хищник, как Ван Бурен, не пойдет на риск, не допустит и мысли об аресте.

Ему слишком нравится убивать.

Тогда как же все произошло?

Они с Клементе сочли само собой разумеющимся, что убийца вошел в Ватикан и вышел оттуда.

А что, если он все время был здесь?

Вообще это объяснило бы, откуда такое отличное знание систем слежения. Но Маркус исключил такую гипотезу, ведь в ходе расследования, не давшего результатов, он разобрал по косточкам жизнь каждого, будь то мирянин или клирик, кто работал внутри маленького государства и мог иметь что-то общее с человеком, изображенным на фотограмме, европеоидной расы, лет за пятьдесят.

Привидение, сказал себе Маркус. Призрак, способный появляться и исчезать, когда ему заблагорассудится.

Маркус направил луч фонаря на деревья. Дьявол выбрал идеальное место. Вдали от посторонних взглядов. И жертву выбрал тоже идеальную.

«Ее имя держат в тайне, – сказал Клементе о молодой монахине. – Это одно из правил ордена, в который она вступила».

На людях сестры покрывали лица куском ткани. Маркус видел, как монахини с закрытыми лицами пришли за останками бедняжки.

«Hic est diabolus».

Так одна из них сказала, проходя мимо, в то время как Клементе тащил его прочь.

Дьявол здесь.

«Почему убийца выбрал одну из монахинь?» – спросил себя Маркус.

«Время от времени сестры гуляли в лесу, – говорил Клементе. – Сюда почти никто не заходит, никто не мешает им молиться».

Такое утверждение наводило на мысль, что убийца набрел на нее случайно. На женщину, которая приняла решение уйти из мира, не существовать больше для остальной части человечества и к тому же находилась в единственном месте Ватикана, совершенно изолированном: в лесу. Идеальная жертва в идеальном месте. Но ведь и другие жертвы былимолодыми, невинными и очень красивыми.

Маркус вспомнил, как нагнулся, чтобы лучше рассмотреть. Белая кожа, маленькие груди, пах, бесстыдно выставленный напоказ. На отрубленной голове – белокурые волосы, очень коротко остриженные. Голубые глаза, воздетые к небу, словно в молитве.

Да, и она была молода, невинна и очень красива. Но если она закрывала лицо, откуда убийце было об этом знать?

– Он ее видел раньше, – вырвалось у Маркуса непроизвольно.

Части головоломки начинали складываться, как на той картине Караваджо, что хранится в церкви Сан-Луиджи деи Франчези; картине, перед которой началось его обучение.

В картину поместились все. Корнелиус Ван Бурен, монахиня, которая шепнула ему:«Hic est diabolus». Батиста Эрриага, святой Михаил Архангел, старуха из Кивули, даже Клементе.

«Ищи аномалию, Маркус», – говорил наставник. И Маркус нашел ее.

На этот раз аномалией был он сам.

«Здесь есть небольшая обитель, очень строгих правил, сразу за лесом», – сказал тогда Клементе. И Маркус направился туда.

Вскоре лес поредел, и показалось приземистое серое здание строгих очертаний. В оконных стеклах виднелся желтоватый свет, словно горели свечи. И медленно, размеренно двигались тени.

Пенитенциарий подошел к двери и постучал. Очень скоро загремели засовы, и дверь отворилась. Лицо монахини было закрыто черной тканью. Она взглянула на Маркуса и тут же отошла в сторону, давая пройти: его как будто ждали.

Маркус вошел, сестры перед ним выстроились в ряд. Он сразу понял, что, глядя на окна, не ошибался. Свечи. Приняв решение уйти из мира, отрезать себя от человечества, монахини отказались от любых технологий, облегчающих жизнь. И подумать только: эта обитель молчания, существующая вне времени, находилась посреди Ватикана, в центре такой огромной, хаотичной столицы, как Рим.

«Выбор этих сестер понять нелегко, многие думают, что можно творить добро среди людей, вместо того чтобы затворяться в стенах монастыря, – рассуждал тогда Клементе. – Но моя бабушка всегда говорила: „Ты и не представляешь, сколько раз эти сестрицы спасали мир своими молитвами“».

Теперь Маркус знал: это правда.

Никто не показал ему, куда идти. Но едва он двинулся, как сестры стали расходиться по очереди, одна за другой, указывая направление. Так его довели до лестницы. Маркус взглянул наверх и стал подниматься. Мысли роились в голове, но теперь все они обрели смысл.

Смех Эрриаги…«Ты никогда не будешь жить, как все. Ты не сможешь стать другим. Ты такой, как есть. Это твоя природа». Маркус продолжал видеть аномалии, знаки зла. В этом его талант и его проклятие. И он никогда не смог бы забыть разрубленное тело монахини. Ван Бурен оставил слишком много трупов по всему миру, рано или поздно Маркус непременно наткнулся бы на него. И потом – это егоприрода, он не умеет ничего другого.«Ты вернешься». В самом деле, он вернулся.

«Когда же состоится мой последний урок?» – спросил он у Клементе.

И тот улыбнулся: «Когда придет время».

Вот и настало время для последнего урока. Для этого Эрриага три года назад пожелал, чтобы он пришел в лес и увидел разрубленный труп. Расследовать было нечего: кардинал и так все знал.

«В ту ночь духи леса явились и уволокли его в ад». Так отец Эмиль перевел слова старухи. Потом она показала на образок, который Маркус носил на шее, и он подарил ей цепочку с медальоном.

С изображением святого Михаила Архангела, покровителя пенитенциариев.

Но женщина показала на образок не потому, что хотела его получить: на самом деле она просто хотела сказать, что видела такие же той ночью, когда Ван Бурен исчез из Кивули.

Охотники во мраке – духи леса – уже шли по следам миссионера. Они выявили его и увели с собой.

Поднявшись на самый верх, Маркус увидел, что только из одной комнаты, последней слева, исходит слабый свет. Не спеша подошел к двери, забранной прочной стальной решеткой.

Келья.

Вот почему Корнелиус Ван Бурен за семнадцать лет, прошедших после Кивули, никого не убил.

Старик сидел на стуле из темного дерева. Сгорбленные плечи обтянуты заношенным черным свитером. Раскладушка у стены. Книги на полке. Ван Бурен как раз читал.

Он всегда был здесь, сказал себе Маркус. Дьявол не покидал Ватикана.

«Hic est diabolus». Так сказала монахиня, когда он выходил из леса. Достаточно было прислушаться к ее словам. Она хотела предупредить. Ее ужаснуло то, что случилось с сестрой. И она нарушила обет молчания.

Дьявол здесь.

Однажды Корнелиус случайно увидел лицо одной из сестер, которые ухаживали и присматривали за ним. Она была невинная, молодая и очень хорошенькая. И он нашел способ сбежать и напасть на нее в лесу, где она гуляла одна. Но он не мог долго находиться в бегах. Очень скоро его изловили и водворили обратно в его тюрьму. Маркус узнал серую сумку, валявшуюся в углу, на дне ее так и осталось пятно засохшей крови.

Старик оторвал взгляд от книги и посмотрел на него. Борода, неухоженная, клочковатая, местами седая, пятнала исхудавшее лицо. Взгляд у старика был мягким. Но Маркус не поддался его обаянию.

– Мне говорили, что ты придешь.

Эти слова поразили пенитенциария. Но он всего лишь получил подтверждение тому, что и так знал.

– Чего ты от меня хочешь?

Старый священник улыбнулся ему. У него были редкие пожелтевшие зубы.

– Не бойся: это всего лишь твой новый урок.

– Это ты – мой урок? – спросил Маркус с презрением.

– Нет, – отвечал старик. – Я – твой учитель.

Беседа с автором

Первый вопрос, который возникает у каждого, кто читает твои романы, особенно «Судилище душ» и потом «Охотник во мраке»: насколько все это правдиво? Можешь рассказать об этом?

Сразу после выхода «Судилища душ», первого романа из этой серии, читатели буквально преследовали меня вопросом: «А существует ли на самом деле Архив грехов»? Я всегда отвечал одно и то же: «Существует, и у пенитенциариев есть даже собственный сайт в Интернете: xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" l:id20200708121407_38www.penitenzieria.va».

Думаю, вряд ли кто-то всерьез верит, что можно построить роман, основываясь только на реальных фактах. Очевидно, что я, как писатель, свободно манипулировал ими, чтобы составить сюжет. Но я не виню тех, кто усомнился в правдоподобии ситуаций и персонажей. Изумление тех, кто никогда не слышал об Апостольской пенитенциарии, самом старинном ведомстве Ватикана, сходно с тем, какое испытал я, когда мне впервые поведали эту историю. Я никогда не забуду, что творилось тогда у меня в голове. Сразу возник вопрос и одновременно – соображение. Вопрос: «Неужели ни один писатель ни разу не написал о пенитенциариях?» А потом: «Какой великолепный материал для романа!»

Как же ты наткнулся на этот сюжет, столь же невероятный, сколь и правдивый?

Каждый писатель мечтает наткнуться на оригинальный сюжет, это Святой Грааль всех романистов. Поэтому я навсегда останусь в долгу у одного человека.

Когда я впервые встретился с отцом Джонатаном, я не мог поверить, что передо мной своего рода «следак», похожий на героев обожаемых мной детективов семидесятых годов, а вдобавок еще и священник! Еще его рассказы звучали немного «готически», будто он и в самом деле действовал у границ темного измерения. Отец Джонатан и сейчас вносит вклад в работу правоохранительных органов, когда встречаются дела, в которых трудно бывает распознать зло. Опыт, почерпнутый из Архива, помогает понять, хотя бы частично, то, что кажется абсолютно недоступным пониманию.

Помогла ли тебе проделанная работа лучше понять человеческую природу? Иными словами, что ты узнал о понятиях «добро» и «зло»?

Истина, к которой никто не хочет прислушаться, такова, что на протяжении истории добро развивалось вместе с человечеством, в то время как зло всегда оставалось равным самому себе.

За исключением правонарушений, связанных с высокими технологиями, преступления, особенно самые жестокие, одинаковы во все века. В эпоху древних римлян существовали серийные убийцы, точно такие, как сейчас (разве что их тогда не называли serial killer). Хотя мы тысячелетиями изучали и распознавали зло, даже сегодня нам не объяснить, что подвигает человека, подобного нам, совершать злодеяние просто так, ради чистого удовольствия. В исторической части Архива грехов, которой можно пользоваться, имеются достоверные тому свидетельства. К примеру, в 1997 году, заканчивая обучение в университете, я писал дипломную работу о знаменитом итальянском монстре, убивавшем детей. Страдая нарциссизмом, личностным расстройством, он не скупился на зловещие подробности убийств, чуть ли не похваляясь своими «подвигами». Не случайно, когда полицейские все еще охотились за ним, он оставил для них послание в телефонной будке и подписался: «Монстр». Так вот, в Архиве хранится исповедь молодого человека, который совершал такие же преступления. Слова, которыми он описывал то, что происходило в его уме, когда он убивал невинных детей, очень похожи на те, которые использовал мой монстр. Только тот молодой грешник жил в первой половине шестнадцатого века!

У тебя солидные знания по юриспруденции и криминологии, ты глубоко изучил самые темные стороны человеческой психики. Есть ли что-нибудь в этой области, что тебя удивляет и застает врасплох?

Отец Джонатан предупреждал меня, что некоторые вещи, о которых он рассказывал, могут показаться немыслимыми. Иногда бывает трудно признать тот факт, что мы невероятно слабо подготовлены к восприятию некоторых проявлений зла. Я тщательно отбирал истории, о которых поведал в романе, стараясь не впадать в искушение и не слишком подробно описывать дела, которые я изучал как документальную базу. Есть что-то странное в нашей природе, некое опасное притяжение к злу. Эта частица нашего существа, например, побуждает нас открыто осуждать убийцу детей, но с болезненным любопытством следить за его деяниями, освещаемыми в СМИ. Кстати, всегда лучше запоминаются имена преступников, а не имена жертв…

Не только Апостольская пенитенциария, но и многие другие детали в этом романе основаны на подлинных исторических фактах. Можешь ли ты, например, рассказать подробнее о Братстве Иуды?

В Средние века некоторые христиане убедились в том, что необходимо сохранить зло в истории, ибо только благодаря ему люди все еще испытывают потребность в Боге, а главное, в Церкви.

Но как примирить зло с верой?

Решением стало обратить злодеев без их ведома.

Они продолжали бы творить зло, но ради благой цели. Исполняя замысел, привлекли новых адептов из преступного мира, заманив их обманчивыми уверениями, будто речь идет о поклонении дьяволу. В их храме стояла антропоморфная статуя: человек с головой волка. Но только истинные собратья знали, что под маской скрывался лик Христа. Другие молились существу, которое почитали злым, а на самом деле обращали свои молитвы к Сыну Божьему.

Братство Иуды почиталось ересью, которая жестоко каралась инквизицией.

Сколько времени ты работал над романом, включая исследования и саму по себе писательскую работу?

Я написал роман за год, но замысел его восходит к более отдаленным временам. Историю мест, которые я описывал, я почерпнул из научных исследований и прочитанных книг, но многое мне подарили за все эти годы мои римские друзья. Они посвятили меня в легенды и тайны, они показали мне потайные, никому не известные места. Представляете, что я испытал, когда узнал, к примеру, о существовании посреди Ватикана настоящего леса площадью в два гектара?

Каковы твои отношения с Римом?

Кто не родился в Риме или не прожил там добрую часть своей жизни, тому не понять, что таит в себе этот единственный в мире город. Рим уже давно стал моим домом. Поэтому я могу с полным правом утверждать, что такого места больше нет нигде на планете. Не случайно любой, кто приезжает сюда, чувствует, что всегда был причастен к этому месту, и понимает сразу, что определение Вечный Город великолепно подходит к Риму.

Благодарности

Стефано Маури, моему издателю. Фабрицио Кокко, моему издателю. Джузеппе Страццери, директору издательства «Лонганези». Раффаэлле Ронкато, Кристине Фоскини, Елене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти.

Луиджи Бернабо, моему агенту.

Микеле, Оттавио и Вито, моим свидетелям. Акилле.

Антонио и Фиеттине, моим отцу и матери.

Кьяре, моей сестре.

Элизабетте,безраздельно.

Донато Карризи

Маэстро теней

Антонио, моему сыну.

Он – моя суть и мое величие

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2018

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

® Издательство АЗБУКА

* * *

1521 год после Рождества Христова. За девять дней до кончины папа Лев Десятый выпускает буллу, содержащую в себе торжественное обязательство.

Рим не должен «никогда, никогда, никогда» погружаться во тьму.

Понтифик распорядился, чтобы улицы, церкви и дворцы освещались по ночам. В лампах не должно иссякнуть масло, а на складах нужно во что бы то ни стало держать запас свечей.

Более трех столетий папский приказ неукоснительно выполнялся. А в конце девятнадцатого века, с появлением электричества, указания, содержащиеся в булле, оказались излишними.

Историки и богословы долго задавались вопросом, что именно подвигло Льва Десятого на такой шаг, что заставило установить такие правила. На протяжении веков расцветали пышным цветом самые разные, порой фантастические теории. Но никто так и не привел подлинного объяснения.

Тем не менее папская булла по-прежнему в силе, и по сей день власть тьмы над Римом остается неразгаданной тайной.

Рассвет

1

Отключение электроэнергии было запланировано на семь сорок одну утра. С этой минуты Рим должен был погрузиться в новое Средневековье.

Вот уже почти трое суток над Римом бушевала буря невиданной силы. Город хлестали беспрерывные ливни, при порывах ветра до тридцати узлов.[39]

Удар молнии вывел из строя одну из четырех электростанций, снабжавших город энергией. Началась цепная реакция, в силу которой остальные три подверглись опасному перенапряжению.

Чтобы устранить повреждения, было необходимо прекратить подачу тока на двадцать четыре часа.

Населению объявили о блэкауте накануне вечером, буквально в нескольких словах. Городские власти заверили, что технические службы приложат все усилия, чтобы устранить неполадки в обещанный срок. Но по причине отсутствия электричества будет прервана всякая связь. Ни телефонных линий, ни Интернета, ни сотовых. Ни радио, ни телевидения.

Полное обнуление технических средств. И прямо посреди природного катаклизма.

В семь тридцать, за несколько минут до отключения тока, Матильда Фрай у себя на кухне в первый раз за утро выпила кофе и сполоснула чашку. Поставила ее на полку и снова взяла с мраморного бортика раковины зажженную сигарету. Там, где она лежала, остался желтоватый след, и женщина долго вглядывалась в него.

Самые обыденные вещи неожиданно приносили покой.

Матильда укрывалась в них, чтобы отрешиться от собственных мыслей. Глаз не сводила с загнутой страницы журнала, распоровшегося шва, капли, сползающей по запотевшей стене. Но покой рано или поздно покидал ее, и стоило осушить каплю взглядом, как демон возвращался, напоминая, что тот тесный ад, в который женщину ввергли, никогда не отпустит ее.

Я не могу умереть. Не сейчас, говорила она себе. Но очень хотела этого.

Лицо Матильды вновь окаменело. Она поднесла сигарету к губам, сделала глубокую затяжку. Потом запрокинула голову и, глядя в потолок, выпустила облачко белого дыма, а вместе с ним всю горечь обиды. Когда-то она была красавицей. Но, как говорила ее мать, запустила себя и к тридцати шести годам непоправимо осталась одна. Никто не смог бы представить ее молодой девушкой. Люди видели – если вообще смотрели на нее – старуху, не успевшую состариться.

Настенные часы показывали семь тридцать две.

Матильда выдвинула стул из-под стола и уселась, придвинув к себе пульт дистанционного управления от телевизора, пачку «Кэмел» и жестяную пепельницу. Не успев погасить окурок, прикурила от него следующую сигарету.

И все время смотрела прямо перед собой.

– Надо бы… – Она осеклась. – Надо бы сводить тебя в парикмахерскую, подстричься, – наконец проговорила Матильда на одном дыхании, очень серьезным тоном. – Да, ты совсем зарос, особенно на висках. – Она протянула руку и показала где. – И челка эта мне больше не нравится. – Матильда убежденно кивнула: да, именно так и следует поступить. – Вот заберу тебя завтра из детского сада, и пойдем. – Она умолкла, но не отвела взгляда.

Матильда смотрела на дверь кухни.

За порогом никого не было, но на стене, у самого косяка, виднелись знаки, штук двадцать. Они следовали снизу вверх. Черточки разных цветов, возле каждой – дата.

Самая верхняя была зеленого цвета, рядом с ней значилось: «103 см – 22 мая».

Матильда внезапно очнулась, словно стряхнув с себя наваждение. Вернувшись к реальности, схватила пульт дистанционного управления и направила его на буфет, где стоял телевизор.

На экране появилось поясное изображение приятной блондинки в светло-розовом костюме строгого покроя. Ниже – бегущая строка: «Чрезвычайное положение в Риме объявляется с семи часов сорока одной минуты 23 февраля до окончания запланированного отключения электроэнергии». Ведущая ровным, умиротворяющим тоном зачитывала сообщение перед телекамерой. «Во избежание аварий по распоряжению городских властей полностью прекращается движение транспорта. Невозможно будет ни ездить по городу, ни выехать из него. Напоминаем, что аэропорты и вокзалы не работают со вчерашнего дня вследствие неблагоприятных погодных условий. Ввиду чего горожанам рекомендуется оставаться дома. Повторяю: ради вашей собственной безопасности и безопасности ваших близких не пытайтесь покинуть город».

Матильда подумала, что у нее и так никого нет, да и ехать некуда.

«В течение дня выходите из дому только в случае крайней необходимости. Если возникнет опасность для жизни, можете вывесить на окно белую простыню, и спасательные бригады, которые будут постоянно курсировать по улицам, придут вам на помощь. Напоминаем, что ночью необходимо соблюдать комендантский час, который начнется за час до заката. С этого момента будет приостановлено действие некоторых гражданских свобод».

Ровный тон и располагающие манеры ведущей, по идее, должны успокаивать, утешать, подумала Матильда, но эффект получался противоположный. Было во всем этом что-то гротескное, пугающее. Вроде улыбки на лице стюардессы, в то время как самолет падает.

«Подразделения полиции будут рассредоточены в каждом квартале, они получат широкие полномочия для обеспечения общественного порядка и предотвращения преступлений: агентам будет дано право производить арест на основании простого подозрения. Совершившие преступления в темное время суток будут судимы на месте и по всей строгости. Тем не менее городские власти призывают вас как следует запереться и принять необходимые меры, чтобы не допустить незнакомцев и злоумышленников в ваши жилища».

При этих словах Матильда внезапно похолодела, съежилась.

Блондинка-ведущая положила листки на стол, перед которым сидела, и поглядела прямо в камеру.

«Мы уверены, что вы станете вести себя сообразно обстоятельствам. Прощаемся с вами до следующего выпуска новостей, который выйдет в эфир по окончании чрезвычайного положения, через двадцать четыре часа начиная с этой минуты. Через несколько секунд звук сирены предупредит о прекращении подачи электроэнергии и отключении всех видов связи. Сразу после этого вступят в силу чрезвычайные меры и официально начнется запланированный блэкаут». Ведущая больше ничего не добавила, только еще раз улыбнулась в объектив. Потом ее лицо исчезло с экрана, и показалась надпись: «Конец передачи».

В этот самый миг снаружи раздался мощный голос сирен.

Матильда перевела взгляд на окно. Снаружи начинался день, хотя от мрачных туч, покрывавших небо, и царил полумрак. На кухне горела потолочная лампа, но свет ее не внушал уверенности: женщина уставилась на плафон, ожидая, что тот с минуты на минуту погаснет. Но свет все еще не гас. Дождь лил без остановки, и секунды растягивались, превращаясь в нестерпимую вечность. Матильда снова взглянула на настенные часы. Семь тридцать восемь. Нет, ожидание невыносимо. Нужно заглушить проклятые сирены, пронзающие мозг. Женщина раздавила в пепельнице вторую сигарету, встала из-за стола и подошла к старому миксеру, которым не пользовалась уже много лет, но который каким-то необъяснимым образом был подключен к розетке. Нажала кнопку. Включила тостер: нажала на обе пружинки, выставила время. Занялась плитой. Потом – стиральной машиной, затем посудомоечной. Без какой-либо видимой причины распахнула дверцу холодильника. Включила радиоприемник, стоявший рядом с раковиной, настроенный на волну классической музыки. Бах предпринял отчаянную попытку пробиться сквозь какофонию звуков, но потерпел поражение. Наконец, заведя все электроприборы, включив все лампы, Матильда Фрай уселась выкурить очередную сигарету. Снова взглянула на настенные часы, ожидая, когда закончится обратный отсчет времени и воцарятся тьма и безмолвие.

Пока секундная стрелка с натугой двигалась, зазвонил телефон.

Матильда в ужасе воззрилась на аппарат. Единственный звук, произведенный не ею. Годами она ни с кем не зналась и никто ею не интересовался. Если хорошенько подумать, этому аппарату даже и не место в доме, семейном гнезде, где она обречена на одиночество. В заточении образовалась брешь. Телефон не звонил, а вопил на разные голоса, как будто выкрикивая ее имя. У Матильды был выбор: дождаться, когда близкий блэкаут положит конец пытке, или, подойдя к телефону, самой прекратить мучения.

Мне уже много лет никто не звонил. Никто не знает мой номер.

Оторваться от стула ее заставило не простое любопытство. Предчувствие. Сняв трубку с допотопного дискового аппарата, Матильда не сразу смогла поднести ее к уху – так дрожала рука. Женщина хотела что-то произнести, но в трубке слышались короткие электрические разряды, помехи. Потом сквозь пронзительный, раздражающий шум пробился голос.

Детский голос, умоляющий, полный страха.

– Мама! – услышала Матильда, похолодев. – Мама! Мамочка! Приходи, забери меня отсюда, мама!

Она заставила его выучить наизусть этот номер перед тем, как в первый раз отвести в детский садик. Подумала, что его легче запомнить, чем номер сотового. Ей вдруг вспомнилась эта сцена: он сидит за столом на этой же самой кухне, только что съев завтрак: молоко, печенье, виноградный мармелад. Матильда стоит перед ним на коленях, завязывает шнурки. А сын тем временем повторяет цифру за цифрой, и она делает то же, но беззвучно, одними губами, чтобы не слишком облегчить ему задачу. Хотела быть уверена, что он все правильно запомнит.

Образ из прошлого исчез так же внезапно, как появился. Матильда Фрай вновь оказалась выброшенной в настоящее. Охваченная смятением, она смогла все-таки произнести:

– Тоби… – Свободной рукой женщина заткнула ухо: шум электроприборов, которые она сама включила, мешал разобрать слова.

– Не оставляй меня здесь! Не бросай меня одного! – Снова разряды, помехи на линии. – Я здесь, – звучал детский голосок. – Я…

Сначала все стихло. Все лампы на кухне погасли одновременно. Лезвие тьмы обрушилось на предметы, неподвижно застывшие.

Только тогда Матильда поняла, что и телефонная трубка онемела.

Молчание было каким-то неестественным, будто в ней никогда и не раздавалось ни звука и все, что Матильда только что услышала, явилось плодом ее воображения… или безумия.

Теперь Матильда дрожала всем телом и не могла с этим совладать. Потом снова подняла взгляд на настенные часы.

Ровно семь сорок одна.

2

В семь часов сорок одну минуту сирены умолкли.

Но точное время начала запланированного блэкаута люди запомнили не потому, что внезапно замерли в летаргическом сне все электроприборы и десятилетия технического прогресса в единый миг оказались сметены, и не потому, что внезапно оборвалась связь и наступила вызывающая клаустрофобию изоляция, – нет, явившись из глуби веков, словно призрак прошлого, на город опустилась нереальная, доселе неведомая тишина. Под монотонный шум дождя этот покой, к которому жители Рима не привыкли, казался еще более зловещим.

Но именно внезапно наступившая тишина вернула его к жизни.

Он вынырнул из удушливых глубин сна, отчаянно ловя воздух ртом. Но только с третьей попытки в легкие попало немного кислорода. Он не просто спал, он лишился чувств, задыхаясь в собственном теле. И открыл глаза навстречу очередному мраку.

Я ослеп.

Дышать, наверное, было трудно из-за позы, в которой он лежал: лицом вниз, руки заведены за спину, что-то холодное стискивает запястья.Наручники?Мужчина зашевелился, пытаясь встать на колени, чтобы наконец избавиться от мучительного удушья. Все тело ныло, суставы сгибались с трудом. Подниматься было нелегко.

Я голый. У меня болит в груди.

В мозг начал поступать кислород, яркие точки заплясали перед глазами. Нет, он не потерял зрение: это мир вокруг него поглотило небытие.

Где я? Кто я такой?

Он совсем растерялся. Не только снаружи, но и внутри его царила полная тьма.

Кто я такой, где я?

Кроме отдаленного шума дождя, единственный ориентир давало обоняние. Здесь воняло. Стоячей водой, чем-то еще.

Смертью.

Он озяб, закашлялся. Раскатистые звуки поразили его. Он снова покашлял, прислушался, пытаясь прикинуть, как скоро отзовется эхо. В отчаянии желая понять, насколько велико помещение, где он очутился, использовал собственный голос в качестве радара. Раз за разом повторял опыт, стоя на коленях и поворачиваясь всем телом. Но этого было недостаточно. Тогда он напряг поясницу и попытался встать. В первый раз повалился на бок. Попробовал еще раз, помедленнее: получилось.

Ноги вязли в липкой, холодной жиже, но под ней ощущался камень, наверняка обработанный. То, что он не в земле, не в могиле, несколько приободрило его. Ведь из могилы выйти нельзя. Из здания – можно. В здании всегда есть вход и, соответственно, выход.

Вознамерившись любой ценой отыскать его, мужчина двинулся вперед в кромешном мраке. Пол был неровный, но ему удавалось сохранять равновесие. Надеясь, что на пути не встретится никаких препятствий, он шагал без особых предосторожностей, рассчитывая рано или поздно наткнуться на стену. Вытянуть руки перед собой он не мог, значит оставалось смириться с тем, что он врежется в стену на полном ходу.

Удар был несильным, но он снова почувствовал стеснение в груди. Глубоко вдохнул, подождал, пока неприятное ощущение пройдет.

Потом прижался левой щекой к стене. Сразу распознал гладкую поверхность. Туф. Решил двигаться по периметру, пока не обнаружится дверь или другое отверстие. Сделал первый шаг, но споткнулся об острый камень и сильно ушиб палец на ноге. В ярости даже забыв о боли, хотел было пнуть его, но удержался: нужно просто ступать аккуратнее. По мере того как он тащился вдоль стены, образ помещения, где ему довелось очнуться, вырисовывался все отчетливее. По дороге ему не встретилось ни единого угла.

Круглый зал.

Материал постройки – огромные, положенные одна на другую плиты – наводил на мысль о чем-то очень древнем. Прежде всего он и представить не мог, что зал настолько просторный. Но чем дальше он шел, тем острее сознавал, что первое впечатление оказалось обманчивым. Казалось, эта стена никогда не кончится.Где же дверь? Проклятье!Холод камня проникал под кожу, сковывал тело. Его трясло, он чувствовал, как дыхание ледяными каплями оседает на лице. Если в ближайшее время он не выйдет отсюда, то замерзнет насмерть. Но стало не до этих мыслей, когда он вытянул ногу, чтобы сделать очередной шаг. Опустил стопу и застыл на месте: носком ноги он коснулся чего-то знакомого.

Острый камень, о который споткнулся раньше.

Вначале мелькнула догадка. Он все бы отдал, чтобы она не подтвердилась, чтобы не пришлось принимать в расчет то, что лишало его всякой надежды. Но почти тотчас же догадка приобрела ужасающие очертания леденящей душу уверенности.

Он совершил полный круг. Из помещения не было выхода.

Гробница,подумал он.Моя гробница. В этом не было логики, ведь как-то он попал сюда – вот неопровержимое доказательство того, что вход все-таки существует. Но обнадеживающее умозаключение вскоре оказалось опровергнуто другим, не менее весомым.

Кто-то замуровал его здесь. Замуровал заживо.

Он прислонился к стене, сполз на пол, скорчился. Смертная тоска охватила его, прихлынула жаркой волной. Паника – настоящий яд для рассудка. Он попытался справиться с ней, взять себя в руки. Но тоскливая тревога ширилась.Кто я такой, где я? Кто я такой, где я? Кто я такой, где я?..Что-то теплое скользнуло из носа к верхней губе. Капля попала в уголок рта, и он попробовал вязкую жидкость на вкус. Кровь. Его кровь.

Носовое кровотечение.

Он никогда не знал, от чего оно зависит, не мог заранее предвидеть его: это могло с ним случиться в любой момент. Одно он знал точно: это расстройство составляло неотъемлемую его часть, такую же, как черты внешности или характера. Недостаток, с которым он сжился, к которому привык. Он никогда не понимал, почему Господу было угодно навязать ему этот небольшой, но досадный изъян. Теперь, через много лет, наконец понял. Господь совершил это затем, чтобы в день скорби он смог изо всех сил уцепиться за это свое качество и с его помощью вывести память из тьмы.

Меня зовут Маркус, сказал он себе. И я страдаю носовыми кровотечениями.

Прочие воспоминания хлынули неудержимым потоком. Я – священник. Принадлежу к священному ордену пенитенциариев, который подчиняется Судилищу душ. Я – последний представитель этой конгрегации. Никто не знает обо мне, никому не известно, кто я такой. И он стал повторять слова, которым его когда-то научили: «Есть место, в котором мир света встречается с миром сумерек. Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Я – страж, призванный охранять эту границу. Ибо время от времени что-то прорывается… Я – охотник за тьмой. Моя задача – сдержать ее, отправить обратно».

Он почти успокоился. Ведь его самый страшный кошмар – куда страшнее, чем быть погребенным заживо, – это забыть, кто он такой…снова забыть.

Несколько лет назад он очнулся без памяти в Праге, на больничной койке, после того как в гостиничном номере ему выстрелили в висок. Амнезия – как плоский, неподвижный океан: ни ветра, ни течений. Невозможно плавать по этим водам, в них никогда ничего не случается. Остается дрейфовать на месте и вечно ждать помощи, которая никак не приходит.

Но однажды ночью к его изголовью склонился Клементе, наставник, и пообещал раскрыть правду о его прошлом в обмен на торжественное обещание, которое свяжет его на всю оставшуюся жизнь. Он согласился. Никто не мог бы вернуть ему старые воспоминания, но с этого момента появился способ создать себе новые. Так и получилось. Поэтому Маркус не хотел утратить и эти воспоминания тоже. Хотя по большей части они причиняли боль.

Клементе уже погиб. А у него, Маркуса, есть имя – самое драгоценное его достояние. Единственные знаки прошлого, того, что было до Праги, – шрам на левом виске… и, благодарение Богу, носовые кровотечения.

От спазма в груди снова пресеклось дыхание. Маркус, сражаясь с болью, инстинктивно наклонился. Он не знал, что с ним такое, ничего подобного он не испытывал за всю свою жизнь – по крайней мере, за ту ее часть, какую мог вспомнить. Стало легче. Боль исчезла так же внезапно, как и появилась.

На этом нельзя останавливаться, подумал он. Недостаточно того, что он очнулся от сна, который мог бы нежно препроводить его в объятия смерти. Смерть все еще была рядом. В самом деле, он не находил никакого способа избавиться от хватки наручников. Поэтому, прежде чем снова нахлынет страх, одолевая элементарный инстинкт выживания, он попытался во что бы то ни стало восстановить в памяти, что же с ним в действительности стряслось. Вопрос о том, где он находится, отложил на время: сначала следует прояснить кое-что другое.

Как он здесь очутился? Почему в наручниках? И самое главное:ктосделал это с ним?

В памяти образовалась черная неодолимая стена. Последнее, что он помнил: сеть, снабжающая Рим электричеством, повреждена и, возможно, возникнет необходимость временно прекратить подачу энергии в город. Но он не знал, сколько времени прошло с того момента. Вряд ли дни, тем более недели. Доказательство – то, что он до сих пор жив. Раньше, чем во внешнем мире, блэкаут совершился у него в голове. Хотя речь шла о кратковременной амнезии, не затронувшей основную память, Маркус все равно испугался.

Что ее вызвало? Может быть, удушье?

Нужно восстановить произошедшее. Точно так же он, втайне посещая сцены преступлений, пытался рядом с трупом человека, зарезанного, или разрубленного на куски, или сожженного, прочесть знаки зла. Ведь именно это он умел делать, это получалось у него лучше всего. Искатьаномалии. Едва заметные прорехи в картине обыденности. Изъяны в сплетении вещей – вроде носового кровотечения. Часто за ними обнаруживался тайный умысел. Дверцы, ведущие в иное измерение, тайный проход к другой истине.

Но в данном случае перед ним не лежало безмолвное тело, которое можно было бы вопросить взглядом.

На этот раз жертвой оказался он сам.

И он не владел всеми необходимыми для расследования чувствами. Мало того что последние события стерлись из памяти, наручники, стиснувшие запястья, сильно ограничивали возможности осязания. Но больше всего ему не хватало зрения. Призвав на помощь слух и обоняние, Маркус принялся исследовать темноту. Шум дождя, приглушенный, доносящийся как легкий непрерывный перестук, и резкий запах сырости говорили о том, что он находится под землей. В цистерне, может быть, в катакомбах. Но больше ничего выявить не удалось.

Его скрутил новый приступ боли в груди, почти отнявший дыхание: опять то же самое, будто ему вонзили под ребра добела раскаленный клинок. Откуда такая боль? Словно он проглотил какую-то отраву и желудок пытается исторгнуть ее.

В воображении возникла картина: злобное насекомое вгрызается в грудь изнутри, устраивая себе жилище.

Боль отпустила. Аномалии, напомнил он себе. Единственная надежда, какая ему осталась, иначе – гибель. С этого он и начал: его гибель, смерть. Кто-то заточил его здесь, снял одежду, сковал наручниками. И все-таки, если не считать неизвестно откуда взявшегося спазма, время от времени появлявшегося в районе пищевода, Маркус был абсолютно цел и невредим.

Меня хотят уморить голодом.

Маркус представил себе различные фазы процесса, который приведет его к верной смерти. Через несколько дней без еды, не получая питательных веществ, углеводов и жиров, чтобы поддерживать обмен, организм начнет сжигать мышечную массу. По сути, тело примется поглощать себя. Внутренние органы поднимут тихий мятеж, сопровождаемый несказанными муками, пока не сдадутся окончательно. Такая пытка может длиться неделями. Конечно, Маркус может глотать гниющую жижу и запивать водой, скопившейся на полу темницы. Это замедлит обезвоживание, но в конечном счете только продлит агонию. Может, это и к лучшему, что тюремщик снял с него одежду и сковал руки. Невозможность пользоваться руками и воздействие холода добавляют страданий, зато приближают кончину.

Почему он избрал для меня такую смерть?

Убийца хотел, чтобы Маркус обезумел, чтобы вгрызался в собственную плоть, тщетно пытаясь облегчить муки голода. Маркус читал о спелеологах, заблудившихся в недрах земли, лишенных пищи: в них со временем пробуждался природный инстинкт каннибализма. Слабейших пожирали сильнейшие. Кто был не в силах одолеть других, ждал своей очереди стать пищей, но тем временем испытывал непреодолимое желание отгрызать куски от собственного тела. Желудок одолевал мозг – голод оказывался сильнее рассудка.

Чем я это заслужил?

«Заслужил»: вот ключевое слово.

Первая аномалия: убийца не хотел просто покончить с ним. Хотел егопокарать. В Древнем Риме смерть от голода была очень распространенной казнью.

– Темница! – выкрикнул пенитенциарий в кромешный мрак. – Я в темнице!

Туф, из которого были сложены стены его тюрьмы, свидетельствовал о том, что ее построили тысячи лет назад. Но в Риме имеются десятки подобных мест.

Нет, сказал себе Маркус. Он притащил меня сюда с определенной целью. Он хотел, чтобы я очнулся, поэтому не убил сразу. Хотел, чтобы я умирал медленно, но главное, чтобыосознал.

Этот садист хочет, чтобы я выяснил, где нахожусь. А значит, понял, что никогда не выберусь отсюда живым.

Поэтому Маркус должен был определить, чем эта тюрьма отличается от прочих. Он снова погрузил ступни во влажную жижу.

Вторая аномалия: вода.

Она холоднее дождевой. Не льется сверху, а просачивается снизу. Источник.Tullius,тут же припомнил он латинское слово. Родник, выходящий на поверхность в туфовых пещерах возле холмов Капитолия, там, где находилась Мамертинская, или, вот именно, Туллианская тюрьма. Должно быть, он и находится как раз в Туллиануме, подземной темнице, разделенной на два уровня. Верхний служил для допросов, пыток и казней. На нижнем узники, брошенные сюда сразу после ареста, дожидались своей очереди. Тем временем они могли слышать вопли товарищей по несчастью и трепетать перед тем, что вскорости выпадет на их долю.

Если это Туллианум, здесь должен быть вход.

Существовал единственный способ обнаружить его. Маркус прислонился спиной к стене и, опираясь на пятки, встал. Обретя равновесие, медленно двинулся туда, где, по его представлениям, находился центр зала. Поскольку помещение круглое, достаточно пересечь его по диаметру, хотя в темноте трудно придерживаться точного направления. Он не знал даже, сколько шагов отделяет его от нужного места. Но, шагнув раз десять, почувствовал что-то у себя над головой.

Слабый сквозняк.

Маркус остановился. Прямо над ним должно находиться круглое отверстие, ведущее в катакомбы. Но насколько оно высоко? Даже если бы руки у него были свободны, он все равно бы до него не допрыгнул. Или допрыгнул бы?.. Может, именно поэтому убийца сковал его. Маркус послал ему проклятие. Но ярость не должна взять верх. Выбор места, наручники: тому и другому есть причина. Что еще нуждается в объяснении?

Третья аномалия: нагота.

Почему он оставил меня здесь без одежды?

Ответ: чтобы унизить. Он снял с меня одежду, потому что я священник, хотя и не ношу облачения. Но для него разницы нет. Худшее унижение для служителя Бога – быть обнаженным, осмеянным. Христос был распят нагим. Но, будучи служителем Церкви, он тотчас же узнал Мамертинскую тюрьму: легенда гласит, что именно здесь содержались апостолы Петр и Павел. Тюремщик предвидел, что Маркус вспомнит об этом.

Петру и Павлу удалось выбраться из этого места… Он предоставляет мне возможность спастись, подумал пенитенциарий с ожившей надеждой. Он подвергает меня испытанию.

Апостолы вышли на свободу, обратив тюремщиков и окрестив их водой из Туллиуса.

– Вода… Крещение, смывающее грехи… – перечислял Маркус, пытаясь отыскать какой-то смысл или просто связь. – Вода очищает душу. Душа, очистившись, воспарит на небеса и пребудет во славе Господней. – Так и он мог бы подняться к отверстию над своей головой и обрести свободу. Все обретало сугубо символический смысл. Маркус чувствовал, что близок к решению загадки. – Душа внутри тела… Значит, и спасение внутри.

Произнеся последнюю фразу, он умолк и отрешился от всех посторонних мыслей, боясь, как бы не выскользнул краешек истины, за которую он едва-едва ухватился. В догадке был смысл.

Четвертая аномалия: боль в груди.

Я не ранен, повторил он. Только этот спазм настигал его несколько раз, но быстро проходил. Какая это боль? Раздирающая. Перехватывающая дыхание.

Дыхание, повторил Маркус. Если бы он не очнулся, то умер бы от удушья. Недостаток кислорода, возможно, привел к потере сознания, а затем и памяти. На ум снова пришел образ прожорливого насекомого, которое прогрызает нору у него в груди.

Это удушье, эта боль не патологии.Они чем-то вызваны. Теперь Маркус знал, что ему делать.

Он снова встал на колени. Нагнулся вперед. Закашлялся, все сильнее и сильнее, в надежде, что спазм вернется и вместе с ним раздирающая боль в груди и в боку. Нагой, коленопреклоненный, словно кающийся грешник, он призывал спасительную му́ку. Напряг диафрагму, пытаясь извергнуть то, что находилось в желудке. Жестокий спазм, затем еще один. Рвота. Пища, жидкости. Он не ошибся: доказательство – то, как все это поднимается по пищеводу.

Меня заставили что-то проглотить.Чужеродное тело – насекомое.

Тварь не двигалась – возможно, вцепилась в ткани. Нужно выбить ее. Он снова и снова вызывал рвоту. Каждый раз боль была раздирающая, но Маркус чувствовал, что чужеродное тело медленно продвигается. Когда вышли все остатки пищи, он стал выплевывать желудочный сок. Затем настал черед крови. Маркус ощутил на языке ее металлический вкус, но не отступился, несмотря на опасность внутреннего кровотечения. Время от времени прерывался, чтобы отдышаться. Однако чужеродное тело миллиметр за миллиметром выходило наружу.

Это – дьявол. Он принял вид насекомого и завладел мною. Моей душой. Господи, помоги мне. Боже Всемогущий, помоги мне.

Глаза горели, челюсть едва не отваливалась. Маркус знал, что долго не выдержит. А если снова потеряет сознание, то больше не очнется. Последним, отчаянным усилием вызвал мощнейший спазм. И почувствовал, как в рот вместе с кровью проникло что-то твердое. Как при экзорцизме, он освободился от демона. Хотя и не был до конца в этом уверен.

Пока не услышал, как что-то звякнуло. Перед ним, совсем рядом.

Не дожидаясь, пока ему станет лучше, Маркус погрузил лицо в жидкую грязь и стал искать чужеродное тело тем же ртом, из которого его выплюнул. Губы коснулись металла. Так он и думал.

Насекомое не что иное, как маленький ключ.

Маркус взял его в зубы и снова подполз к стене. Уронил у ее подножия, снова подобрал кончиками пальцев. Ему не терпелось освободиться, поэтому операция заняла больше времени, чем требовалось. Наконец ему удалось вставить ключ в замок наручников и отстегнуть их.

Вновь обретя возможность пользоваться руками, он вернулся туда, где раньше почувствовал сквозняк. Чтобы не поскользнуться, очистил пол от липкой грязи. Потом пригнулся, разогнался и прыгнул, вытягивая руки вверх. Неудача. Вторая попытка. Опять ничего. Только на седьмой раз он коснулся свода. Еще десять попыток – и ему удалось вцепиться в закругленный край отверстия. Невероятным усилием он подтянулся, уперся локтями о пол верхнего отсека, заскользил, обдирая руки. Но не ослабил хватку. Цеплялся ногтями за каменный пол, вжимался в него всеми мускулами, всеми костями.

Наконец выбрался наружу. Но и там его ждала темнота.

Маркус лег на спину, собираясь с силами. Он раскинул руки, грудь двигалась, словно поршень, при каждом вздохе. Маркус перекрестился в знак благодарности за спасение. Потом попытался собраться с мыслями. Он помнил, что от верхнего уровня Туллиануса отходило несколько галерей, ведущих на поверхность. Мало-помалу, на ощупь, он отыщет выход.

Поднимаясь, он зацепился за что-то коленом. Пошарив по полу, нащупал длинный предмет из пластмассы. Электрический фонарь. Маркус включил его. Луч света попал в лицо, заставил зажмуриться. Тогда он повернул фонарь к отверстию, ведущему в нижний отсек.

Из черной пасти сочилась тьма.

Маркус отвел оттуда луч и стал исследовать помещение. Тогда он ее и увидел. Свою одежду, сложенную в углу. Его поразило, как аккуратно свернута каждая вещь. Он продрог, стоило одеться. Но вещи насквозь промокли от дождя.Значит, я здесь недолго,сказал он себе,иначе они бы высохли. Маркус все равно оделся, иного выхода не было. И сделал очередное открытие.

Вместо своих обычных черных ботинок он обнаружил белые парусиновые туфли. Откуда они взялись?

Одевшись, он сунул руку в правый карман брюк, проверить, на месте ли медальон с изображением святого Михаила-архангела, покровителя пенитенциариев. Рядом с медальоном обнаружился листок, сложенный в несколько раз. Маркус поднес его к глазам. Развернул.

Страничка, вырванная из записной книжки.

Маркус сразу узнал свой почерк. Одним из правил охотников за тенями было не оставлять следов, по которым можно было бы обнаружить их существование. Маркус не делал записей, не пользовался диктофоном, старался, чтобы его не снимали на видео и не фотографировали. Не имел никакой электроники, по которой его можно было бы выследить или обнаружить его местонахождение, даже сотового телефона. Поэтому такая находка показалась ему еще более странной, чем белые парусиновые туфли. На листке виднелась краткая запись:

Найди Тоби Фрая.

Послание, которое он оставил себе самому. Маркус из прошлого, из момента, предшествовавшего краткой амнезии, которая привела его на дно темной и зловонной ямы, нашел способ подать весточку Маркусу из настоящего.

Речь наверняка шла о срочном деле. Кто такой Тоби Фрай? Кто-то знакомый? Это имя – единственная зацепка, только оно поможет восстановить память о том, что случилось в последние часы ночи перед блэкаутом.

Прежде чем отправиться на поиски выхода, Маркус еще раз заглянул вниз. Такое ощущение, будто он не один. Будто бы там, внизу, кто-то все время был рядом, таился во тьме. Молча следил за ним, проницая мрак зоркими глазами.

3

7 часов 24 минуты до захода солнца

Общественные заведения, магазины, офисы и школы закрылись на неопределенный срок. Погасли уличные фонари, а вместе с ними и светофоры на перекрестках. Только бригады «скорой помощи», полицейские и пожарные имели право разъезжать по городу, всякое иное движение прекратилось. Метро тоже было закрыто.

Передвигаться можно было только пешком.

По идее город должен был опустеть. Но несмотря на чрезвычайное положение, некоторые по-своему восприняли ситуацию. Невзирая на предупреждения и рекомендации, люди во множестве высыпали на улицы, дабы лично присутствовать при удивительном явлении, собственными глазами увидеть Рим, избавленный от беспорядочного скопления автомобилей и толп туристов. Странная эйфория, род коллективного безумия, овладела людьми, подвигая их на безрассудство: бросая вызов непогоде, они толпились на мостах, на площадях, чтобы отпраздновать неизбежный и жалкий конец города, считавшегося вечным.

Маркус смешался с толпой, невидимый, как всегда. Сунув руки в карманы куртки, сгорбившись, пряча лицо за поднятым воротником, он жался к стенам домов, чтобы укрыться от дождя.

Он был чужим посреди этого стихийно возникшего карнавала. Но на него никто не обращал внимания. Все были слишком заняты, творя экзорцизм, изгоняя страх, о котором никто не упоминал, но который, собственно, и послужил истинной причиной того, что люди покидали дома. Пока длился день, пока слабый свет позволял различать лица друг друга, все происходящее представало перед их глазами неожиданно новым, полным радости и веселья. Но Маркус явственно ощущал их подспудный, неосознанный страх.

Никто не знал, что будет, когда опустится тьма.

Несмотря на меры, принятые для предотвращения анархии, несмотря на заверения властей, заход солнца представлялся неким подсознательно ощущаемым водоразделом. С того момента город превратится в вотчину теней. Они пока что прятались на пределах света, но под покровом сумерек выйдут из укрытий, давая волю самым опасным импульсам.

Поэтому Маркус ускорил шаг: им овладело дурное предчувствие. Как еще можно было объяснить инструкцию, содержавшуюся в листке, который он нашел у себя в кармане?

Найти Тоби Фрая.

В иных обстоятельствах он прежде всего зашел бы в интернет-кафе и поискал бы ссылки в Сети. Но блэкаут все изменил. То, что раньше решалось просто, сейчас оказалось практически невозможным. Поэтому первым делом пенитенциарий направился к себе домой, на улицу деи Серпенти. Нужно было переодеться в сухое. И побыстрее: Маркус боялся, что за домом следят, хотят удостовериться, что он не выжил после пытки в Туллиануме. Он совершенно не помнил, кто его враг, даже не способен был восстановить ход событий, уяснить себе, ради чего ему пришлось рисковать жизнью, так что приходилось полагаться на инстинкт, который подсказывал, что следует проявлять крайнюю осторожность.

Подойдя к дому, Маркус остановился на другой стороне улицы, на углу. Исподтишка поглядел по сторонам. Улочки района Монти заполняла молодежь, парни и девушки двигались к более людным местам, где разворачивались неуместные празднества. Их крики и хохот, чуть приглушенные шумом дождя, гулко раздавались между старых стен.

Маркус выждал с четверть часа, дрожа от холода под козырьком крыльца. Наконец убедился, что опасности нет: нигде ничего подозрительного, никакой засады. Тогда он вышел из укрытия.

Проворно юркнул в парадное и по лестнице доходного дома поднялся в мансарду. Все эти годы жильцы не выказывали особого любопытства по поводу загадочного обитателя последнего этажа. Маркус редко бывал на виду. Днем он запирался у себя и старался как можно меньше шуметь. По ночам выходил выполнять свою миссию и возвращался только на заре.

Добравшись до тесной квартирки, извлек ключ из выемки рядом с косяком и открыл дверь.

Все было на месте, все как прежде, насколько он мог припомнить. На полу – открытый чемодан с одеждой, в углу примитивное ложе. На стене, вдоль которой располагалось это ложе, устланное простынями и одеялами, под деревянным распятием виднелись надписи, сделанные фломастером. Они относились к тому первому разу, когда Маркус нарушил правило, запрещающее пенитенциариям что-либо писать от руки: во второй раз это случилось ночью, чему свидетельство – листок, найденный в кармане. Знаки на стене он оставил после событий в Праге и тяжелой амнезии, поразившей его. Уже приехав в Рим, в отчаянных попытках воскресить прошлое, просыпаясь, он записывал на стене обрывки воспоминаний, которые всплывали на поверхность, – обломки крушения, которое он потерпел внутри самого себя, мертвецы, которых море тьмы отдавало одного за другим. Надписи уже выцвели, да и тревога исчезла. Теперь Маркус уже не боялся того, что случилось с ним: боялся только, что это случится еще раз.

Как сегодня ночью,подумал он. Мысль о том, что он не может припомнить последние часы, терзала его. Это единичный, случайный эпизод или такое может произойти снова?

Размышляя об этом, Маркус переодевался. Хотелось бы также сменить белые парусиновые туфли, насквозь промокшие под дождем. Но у Маркуса не было другой обуви, кроме черных ботинок, которые подевались неизвестно куда. Чтобы снова натянуть мокрые туфли, он уселся на единственный в комнате стул. И замер. Его внимание что-то привлекло. На постели, поверх скатанных одеял, лежала хорошо знакомая фотография.

Никто не знает обо мне. Никто не знает, кто я такой,твердил он себе в тюрьме Туллианума. Но это неправда. Кто-то о нем знает. И доказательство – эта фотография.

Моментальный снимок женщины, сделанный украдкой, на разовый фотоаппарат из картона, купленный в сувенирном киоске в Трастевере. Он до сих пор вспоминал момент, когда сделал эту фотографию.

После того как они навсегда простились – и после поцелуя, о котором Маркус не забудет никогда, – он часто следил за ней исподтишка. Его толкала на это неодолимая потребность заботиться о ней, убеждаться, что у нее все хорошо. Только это, больше ничего, уговаривал он сам себя. Но однажды захотел ее сфотографировать. Дождался, пока она выйдет из дому тем осенним утром. Над Римом дул свежий ветер, порывистый, резкий. Чтобы улучить момент, Маркус подошел к ней совсем близко. Ветер задул сильнее, и она обернулась, будто услышав в его свисте свое имя – Сандра.

Маркус запечатлел именно этот момент.

В этой единственной, драгоценной фотографии заключалась вся ее сущность. Сила и нежность. И печаль во взгляде.

Маркус прятал фотографию под подушкой. Когда он вспоминал, что лицо Сандры ждет его в этой пустой мансарде, ему казалось, будто он возвращается домой. Но теперь фотография лежала не на месте. И тому было только одно объяснение.

Его кто-то навестил. И, уходя, пожелал оставить зримый след своего визита.

Маркус бережно коснулся фотографии. Поднял ее за уголок и увидел под ней маленький черный крестик из обсидиана. Он сразу уяснил себе значение находки.

Пенитенциарий был призван.

4

Батиста Эрриага стоял перед широким окном своей роскошной мансарды с видом на Императорские форумы.

Великолепная панорама поблекла от дождя, но кардинал этого не замечал. Погруженный в раздумья, он вертел пастырский перстень на указательном пальце правой руки. Это движение, почти бессознательное, помогало ему размышлять.

За его спиной в огромном камине из розового травертина потрескивал огонь. Блики от пляшущих языков пламени скользили по белой обивке диванов, по стенам, расцвечивая лица эфебов из белого мрамора, добавляя красок триптиху из Священной истории, написанному Гверчино и принадлежавшему в семнадцатом веке к частной коллекции кардинала Лудовизи, или оживляя скорбящий лик Мадонны кисти Перуджино. С этими шедеврами соседствовали картины Гирландайо и Антонио ди Поллайоло, Паоло Уччелло и Филиппо Липпи. Они происходили непосредственно из музеев Ватикана: Эрриага, занимавший прочное положение в курии, испросил их для украшения своих апартаментов и получил желаемое. Испытав в детстве и юности на Филиппинах голод и нужду, кардинал теперь любил обращать свои взоры исключительно на прекрасное. Но в данный момент произведения искусства не дарили ему утешения.

День его начался рано, и начался с самого худшего.

И подумать только: вчера вечером, прослушав прогноз погоды, он запланировал с комфортом переждать бурю у себя дома, в тепле, погрузившись в любимое кресло, в обществе Моцарта, коробки сигар «Монтекристо № 2» и бутылки коллекционного виски «Гленфиддиш» 1937 года.

Несмотря на атмосферу умеренности, царящую с некоторых пор в Ватикане, Эрриага не намеревался отказываться от немалого количества материальных благ. И в отличие от прочих коллег-кардиналов, которые для публики приняли более скромные стандарты в одежде и поведении, оставив роскошь для частной жизни, он на все на это плевать хотел. По-прежнему носил сутаны из шелка и мохера, пошитые в мастерских на улице Честари, надевал на шею золотые кресты, усеянные бирюзой и аметистами. И продолжал посещать рестораны, в которых представители высших сфер Ватикана заключали соглашения со столичными политиками и предпринимателями: «L’Eau Vive» рядом с Пантеоном, где любил заказывать знаменитые Filets de perche à la pèkinoise,[40]«Веландо» в Борго-Сан-Витторио, где всегда брал на десерт мягкое мороженое из каштанов с миндальным кремом, до каковой сласти был большой охотник. Разумеется, запивал он еду самыми дорогими винами: предпочитал красное «Шамболь-Мюзиньи» и «Брунелло ди Монтальчино». И все это потому, что он никогда не был и никогда не будет таким, как другие.

Адвокат дьявола в Судилище душ обладал огромной властью.

«Первому исповеднику» Рима были известны самые тайные грехи людей. И он этим пользовался, чтобы заключать союзы и усмирять врагов как вне, так и внутри Церкви. Кто-то, может, и определил бы его увещевания как шантаж, но Эрриаге, когда он вершил свои дела, нравилось воображать себя добрым отцом семейства, которому иногда приходится наставлять детей, сбившихся с пути истинного. Он полагал, даже наедине с собой, будто преследует высшую цель, которая каким-то образом весьма благотворно влияет на его текущий счет.

Уже много лет Эрриага держал в кулаке половину Рима, благодаря тому что получил доступ к чужим секретам.

Дело в том, что многие, запятнав себя какой-нибудь гнусностью, совершали роковую ошибку: шли к священнику, чтобы облегчить свою совесть. Смертные грехи, которые не может отпускать рядовой служитель Церкви, поступают в Судилище душ, для католиков – последнюю инстанцию, где рассматривается каждыйculpa gravis.[41]Там кардинал и знакомился с ними. Эрриага с самого начала отдавал себе отчет, что очередной кающийся грешник рано или поздно возьмется за старое. Все они таковы: вроде бы и одумались, и искренне сожалеют, но достаточно какого-нибудь пустяка, чтобы все началось сначала.

Прощение, отпущение грехов – вот питательная почва, на которой взрастает искушение.

Эрриага сожалел о том, что прошли времена святой инквизиции, когда грешников наказывали телесно, по всей строгости за их злодеяния. Доказано, что многие обращались в веру и больше не поддавались на льстивые посулы демона.

Грех искоренялся болью.

К сожалению, кардинал не располагал подобными средствами убеждения, поэтому терпеть не мог, когда события выходили из-под контроля.

И со вчерашнего вечера две новости глубоко взволновали его.

Первая – объявление блэкаута как непредвиденное следствие разгула стихии. Мысль его сразу же обратилась к определенному моменту в истории. Пророчество Льва Десятого, напомнил он себе, и странное беспокойство овладело им, будто ледяная вода побежала по венам.

Вторая новость поступила после отключения электроэнергии, когда он метался в тревожном сне и никак не мог пробудиться. В первый момент он благословил голос секретаря, который избавил его от мучений. Но, вглядевшись, понял, что перед ним – вестник несчастья.

В стенах Ватикана произошла скоропостижная смерть.

Хотя Эрриага и не был суеверен, но и он призадумался, не связаны ли между собой два этих события.

Пророчество… Знаки…

Он с досадой отмахнулся от этой мысли. Но как ни пытался кардинал ее отогнать, идея пустила мелкие корешки в его уме, словно зловредный сорняк, который вырастает снова и снова, сколько его ни вырывай.

Если бы не блэкаут, он позвонил бы на голосовую почту по номеру, известному только ему, и оставил бы сообщение. Но пришлось выкручиваться по-другому. Эрриага снял облачение и надел единственный штатский костюм, который хранил в глубине шкафа и использовал, когда хотел пройти неузнанным по улицам Рима. Потом натянул плотную куртку, нахлобучил на голову кепку с козырьком и отправился в район Монти по определенному адресу. Там прождал больше, чем следовало. Потом, потеряв терпение, в досаде удалился, оставив обитателю квартиры недвусмысленное приглашение.

Обсидиановый крестик.

Вернувшись домой, он отпустил прислугу и остался один. Эрриага знал, что этих предосторожностей недостаточно. Так или иначе, он рисковал, но выбора не было.

Тут он услышал слабый шорох у себя за спиной. Открылась дверь, прошелестели шаги.

* * *

Дверь черного хода специально оставили открытой, и Маркус поднялся по служебной лестнице. Обычно все добирались на лифте прямо до верхнего этажа, но в данный момент лифт, разумеется, не работал. Но даже если бы электричество не отключили, Маркусу не следовало пользоваться лифтом. Пенитенциарий знал, что само его присутствие в этом доме представляет собой фактор риска. Кардинал, встречаясь с ним, всегда принимал меры предосторожности, выбирал тайные или уединенные места. Личность пенитенциария и его миссия хранились в глубокой тайне, никто не должен был обнаружить между ними связь. Если Эрриага взял на себя труд побывать в его мансарде, а потом вызвал его к себе, значит дело серьезное.

Кардинал обернулся, взглянул на него. Маркус стоял неподвижно в самом темном углу комнаты, одежда его насквозь промокла под дождем, и у ног образовалась небольшая лужа, которая медленно растекалась по полу из белого каррарского мрамора. На лице пенитенциария остались явные следы того, что ему пришлось пережить этой ночью. Эрриаге он не станет рассказывать – пока… но по взгляду кардинала Маркус определил, о чем тот подумал. А именно: сможет ли он в таком состоянии выполнить поручение?

– Сегодня ночью умер один человек, – заговорил филиппинец. – Не абы кто. Человекмогущественный. – Последнее слово Эрриага особо выделил. – Из тех, кто, как правило, мнит себя бессмертным. А сам умер, и умер по-дурацки.

Маркус заметил, что под сарказмом, под обычным пренебрежительным тоном кардинала что-то скрывается. Неужели страх?

– Ты знал епископа Горду?

В памяти тотчас же всплыло лицо. Артуро Горда – человек, которого невозможно не знать. Харизматичный лидер мощной конгрегации, организующей духовные радения. Толпы и толпы людей, собравшихся ради молитвы. Горда – человек, вселяющий надежду, защитник бедных и беспомощных. Как никто, способный словом, жестом воспламенить огромные массы людей.

В Ватикане не спешили признавать его достоинства. Его воспринимали как фигуру неудобную, не вписывающуюся в рамки, далекую от определенных политических игр. Его продвинули и приняли в Римскую курию только на склоне лет. Возможно, потому, что он не мог уже претендовать на престол святого Петра. Горда, однако, пользовался особым расположением понтифика, который желал всегда иметь его при себе. По настоянию папы Горде выделили небольшую квартиру в Апостольском дворце, рядом с его собственными апартаментами. Он был больше чем простой советник. Устами его говорил сам папа.

Сильные мира сего боролись за право получить у него аудиенцию. Но Горда предпочитал популярность среди простого народа. Его любили, он, хотя и имел право на определенные привилегии, вел скромную жизнь.

По этой причине и по многим другим епископ являл собой полную противоположность Батисте Эрриаге. То, что эти двое друг друга не жалуют, ни для кого не было секретом. Но смерть соперника не обрадовала кардинала. Более того – и сам момент смерти, и ее обстоятельства представляли проблему.

– Горда оставил по себе память, – сказал Эрриага. – Некоторые прозревали в нем качества, присущие святому. Никого бы не удивило, если бы после смерти ему стали бы воздавать почести на алтаре. – Кардинал предпочел бы такой исход и говорил искренне то, что в данный момент думал. – Но после этой ночи…

Эрриага подошел к сработанному в Неаполе в восемнадцатом веке драгоценному письменному столу, за которым Пий Девятый начертал буллуIneffabilis Deus.[42]Маркус разглядел несколько лежавших там поляроидных снимков. Кардинал велел людям из жандармерии Ватикана сделать их сразу после того, как нашли тело. Эрриага поспешно собрал их и сунул гостю в руки, словно желая как можно скорее отделаться от этих изображений.

Маркус начал просматривать снимки.

– Им пришлось объяснить мне, что это за штука, сам бы я нипочем не догадался, – заметил Эрриага. – Ее называют «удавка наслаждения» и используют в эротических играх, при самоудовлетворении. Любопытная штучка, ты не находишь?

Фотографии изображали скорчившегося голого старика. На голове – очки добавленной реальности, скрывающие бо́льшую часть лица. Провод соединял этот аппарат с кожаным ошейником, стискивающим горло жертвы.

– Похоже, некоторые испытывают наслаждение, когда их душат, – заметил кардинал. А Маркус снова задумался над тем, какой смысл могло иметь удушье, которое он испытал утром в Туллиануме. – На экране мелькают порнографические картинки, и сексуальное возбуждение нарастает. Соответствующие сенсоры реагируют на него, и ошейник постепенно сжимается, вызывая медленное удушение, которое, как говорят, обостряет удовольствие.

Маркус удивился, не ожидая услышать подобное описание из уст кардинала, но тот, казалось, не видел в этом ничего особенного и разглагольствовал непринужденно.

– Никто и вообразить не мог, что старик имел привычку запираться у себя в кабинете, чтобы смотреть неприличные картинки и мастурбировать с помощью этой штуковины.

– Но кто утверждает, что он смотрел порнографию? – возразил Маркус.

Самое вероятное предположение, но Маркусу не хотелось его принимать.

– Ты прав, – кивнул Эрриага: в самом деле, никто не мог в этом удостовериться, ведь тело нашли после отключения электричества. – Но по сути, какая разница для святого человека? Горда должен был опочить как мученик, а он умер как собака. – Конец фразы кардинал произнес суровым, обвиняющим тоном. Точно так в Судилище душ он завершал свои обвинительные речи. Малейшим изменением интонации Эрриага был способен повлиять на приговор.

Маркус ничего не сказал, ни о чем не спросил. История и без того достаточно мутная.

Кардинал подошел к огню, оперся о каминную полку. Теперь блики пламени забавлялись тем, что рисовали на его лице зловещие тени.

– Горда уже много лет не выходил из дому. Страдал агорафобией. Теперь мир захочет узнать правду о его смерти. – По этой единственной причине Эрриага благодарил Небо за блэкаут, который помешает средствам массовой информации сразу распространить новость.

– Почему мы? Почему я? – спросил Маркус.

Будь на его месте кто-то другой, Батиста Эрриага с раздражением пресек бы любую попытку потребовать объяснений. Его приказы не обсуждаются: их исполняют, и точка. Но Маркус не был обычным подчиненным. Священник – но опасный. Обученный охоте за злом. Он бы должен служить мессу, как все лица духовного звания, но ему была поручена самая трудная миссия: познать и одолеть истинную природу человека. За долгие годы клочья полного теней тумана, среди которого обычно проходили его расследования, неизбежно должны были прилипнуть к нему. Эрриага догадывался об этом, встречая пристальный, изучающий взгляд глубоко запавших глаз. Целью Маркуса, последнего представителя ордена пенитенциариев, было восстановить добро. И зачастую ему это удавалось. Но под стремлением к справедливости могла скрываться жажда мести. Кардинал вовсе не желал удостовериться, насколько обоснованны его страхи, поэтому ответил:

– Есть риск, что кончина Артуро Горды может очернить его благородное дело. Пострадают беспомощные бедняки, а это несправедливо. – Он надеялся, что такого объяснения достаточно, чтобы удовлетворить любопытство пенитенциария. Не мог же он сказать, что причина в другом и с самой ночи его терзает смутное предчувствие. Пророчество Льва Десятого, повторил он про себя, не сводя глаз с огня, пылающего в камине. – Каждый человек грешен. Каждый грех – тайна. Будет справедливо, если какие-то дурные дела умрут вместе с нами. Смерть порой бывает бесстыдна, ей доставляет удовольствие выставить нас на позор. Непоправимо запятнать то, чем мы были при жизни.

Маркус знал, что слова кардинала относятся также и к нему, священнику, который прячет под подушкой фотографию женщины.

– Чего вы хотите от меня, что я должен сделать? – спросил он.

Эрриага, оживившись, взглянул на него:

– Уборку.

5

Подобно пчелиному рою, на низкой ноте гудели компьютеры.

В полумраке взвизгивали телефоны. Рабочие отсеки, каждый из которых освещала светодиодная лампа на гибком штативе, казались маленькими оазисами света. Из кондиционера исходил слабый запах аммиака, вода в кулере была по-прежнему одной и той же, раз навсегда заданной температуры: не слишком холодная.

Витали находил утешительным перечень таких незначительных ощущений. Мы никогда не обращаем особого внимания на детали, подумал он. До тех пор, пока они вдруг не пропадают. Словно по волшебству исчезают из общей картины, оставляя чувство неуверенности, бренности. И в эти часы там, снаружи, люди понемногу теряли свои мелкие привязки к системе координат. Репетиция конца света.

Что будет завтра, когда Рим очнется от кошмара, в который погрузил его краткий технологический апокалипсис? Никто не мог сказать. И Витали находил это довольно забавным.

Оперативный центр кризисного подразделения полиции располагался в бункере, в нескольких шагах от Министерства внутренних дел, в самом центре города. Мощные генераторы гарантировали совершенно автономную подачу энергии. Подразделению присвоили кодовое название «муравейник», в память о Мегрэ.

Название Витали нравилось: подходящее, вполне уместное. В данный момент в центре трудилось человек восемьдесят. Они постоянно перемещались с места на место, но в их движениях не было заметно никакой нервозности. Все совершалось в полном спокойствии. Никто не повышал голоса, складывалось впечатление, будто каждый точно знал, что ему делать.

Витали, в светло-сером костюме, голубой рубашке и коричневых мокасинах, трижды погладил узел синего галстука, поправляя его. Потом отхлебнул свежей воды из стаканчика, глядя на обширную стену мониторов, простиравшуюся перед ним.

Более сотни экранов, на которых мелькали образы, запечатленные тремя с лишним тысячами телекамер, расставленных по всему городу.

Перед полем мониторов сидело немалое количество агентов в наушниках, они брали на заметку все, что казалось подозрительным, с целью зафиксировать или предотвратить преступление. Работа кропотливая, требующая огромного терпения, но в данных обстоятельствах более чем необходимая. До сих пор было выявлено не много случаев, требовавших вмешательства патрулей, и все нарушения не были особо тяжкими. Люди, бросившиеся в супермаркет, чтобы запастись продуктами до того, как магазин по необходимости закроется, устроили драку; какие-то наркоманы не совладали с искушением ограбить аптеку средь бела дня.

Настоящие орды выйдут на улицы с приходом темноты.

Витали знал: несмотря на заверения властей, ночью воцарится хаос. Пользуясь гарантией незримости, мародеры ринутся в магазины и офисы, оставшиеся без охраны. То же самое – вандалы, которые смогут беспрепятственно крушить все вокруг. Тем более – сведение счетов, такие намерения прямо-таки витали в воздухе. Уличные банды готовились к войне с соперниками, а организованные преступные группировки собирались воспользоваться обстоятельствами для выяснения отношений и заодно произвести чистку в собственных рядах. С самого рассвета Витали подмечал признаки того, что случится в Риме под покровом тьмы.

Намечался также целый ряд преступлений, которые невозможно предотвратить. Безвластие многих способно свести с ума. Люди, которых никто никогда ни в чем бы не заподозрил, решат дать выход давно копившейся обиде или злобе. Соседи, которые терпеть не могут друг друга. Мужья, готовые избавиться от жен. Жены – расправиться с мужьями. Подчиненные, собравшиеся нанести визит начальнику.

Разговоры о простынях, которые следует вывешивать в окне, прося о помощи, – колоссальный блеф. Никому не гарантирована безопасность. Городские психопаты уже вооружались, предвкушая месть или просто собираясь дать выход инстинктам, подавляемым годами.

Никто не хотел в этом признаться, но в подобных обстоятельствах держать под контролем такой мегаполис, как Рим, было невозможно.

Хотя в столицу и стянули подразделения из других регионов страны, полицейских для патрулирования улиц было недостаточно, если учесть толпы потенциальных злоумышленников, к тому же не все патрули получили соответствующее снаряжение, чтобы противостоять организованным нападениям, мятежам или даже бытовому насилию. У карабинеров дело обстояло не лучше. На подготовку плана по обеспечению безопасности было отпущено несколько часов. Большинство агентов были призваны защищать не население, а министерства, правительственные резиденции и посольства, то есть объекты, которые могли бы спонтанно подвергнуться атаке террористов. Политики и государственные чиновники высшего ранга вместе с семьями были эвакуированы в великой тайне, ночью, под специальным конвоем, словно в пику обычным горожанам, которые не имели возможности покинуть город.

И никто не сказал населению, размышлял Витали, что в действительности дерьма скопилось больше и оно воняет сильнее, чем принято считать. Но скоро всем это станет ясно. Витали вновь и вновь возвращался к этой мысли, прикидывая, сколько жителей Рима не доживет до рассвета.

Хотя в министерстве и разработали детальный план действий в чрезвычайной ситуации, технические средства, которые должны были его обеспечить, до сих пор не испытывались на практике. В системе имелись существенные изъяны, а сочетание стихийного бедствия с блэкаутом самым драматическим образом подчеркивало эти недостатки. Например, никто не мог определить, на сколько хватит мощности батарей, питающих камеры наружного наблюдения, расставленные несколько месяцев назад и обошедшиеся налогоплательщикам в несколько десятков миллионов. Обычное дело. Дерьмо всегда всплывает всей кучей.

Поэтому в данный конкретный момент Витали радовался.

Радовался порядку, который царил в оперативном центре. Радовался тому, что хлопотливые муравьи прилежно выполняли задания. Радовался пистолету, который носил под пиджаком, ведь, как страж порядка, он имел право применять оружие, чтобы заставить уважать закон. Радовался свежей воде, олицетворявшей ценности, которыми часто пренебрегают, – чистоту и опрятность. Витали как раз высоко ценил их.

Как многие другие его коллеги, Витали был призван на «бессрочное дежурство», иными словами, поступил в полное распоряжение командования. Но ему и не о чем было особо жалеть. Недавно он завел любовную связь и охотно заперся бы дома со своей новой подругой и несколькими граммами кокаина, наслаждаясь попеременно то женщиной, то наркотиком. Но эта трусиха предпочла остаться с детьми и с мужем. Худшее в грядущем апокалипсисе то, что в случае чего придется встретить его в одиночку.

Вот почему инспектор Витали из отдела криминальной статистики был готов к любому виду деятельности.

Его квалификация менялась с поразительной быстротой. Его перемещали с одного поста на другой в среднем раз в полгода. Он занимался общественной нравственностью, потом – автопарком, потом работал в редакции ведомственного журнала. В какой-то момент –боже милосердный! – его даже направили по школам, проводить с учащимися беседы о вреде наркотической зависимости. Задания, от которых любой агент пытался бы отвертеться, приберегаемые для зануд или для тех, кто схлопотал дисциплинарное взыскание, потерял голову при исполнении служебных обязанностей, например угрожал пистолетом мальчишкам, решившим разрисовать стену. Но Витали это вполне устраивало. Пусть его считают неспособным, никчемным. В сущности, этого он и добивался. И до сих пор прикрытие работало превосходно.

Никто не должен был знать, чем в действительности занимался инспектор Витали.

Он приметил небольшую делегацию, шествовавшую по «муравейнику». Комиссар Креспи из убойного отдела, старший комиссар полиции Альберти и сам главный начальник префект Де Джорджи. С последним Витали обменялся понимающим взглядом. Прежде чем последовать за ними, инспектор допил воду и выбросил стаканчик в специальный контейнер для бумажных отходов, предназначенных к переработке: ведь хаос, во всяком случае в «муравейнике», все еще не возобладал. В группе старших офицеров Витали заметил женщину.

И узнал ее, хотя никогда раньше не видел.

* * *

Сандра Вега на несколько шагов отстала от группы. То ли из соображений субординации, то ли потому, что задавала себе вопрос, что ей делать в «муравейнике». На рассвете к ее дому в Трастевере подъехала патрульная машина. Двое незнакомых ей молодых полицейских заявили, будто их прислали, чтобы сопровождать ее.

Сандра только что позавтракала и надевала форменный пиджак, поскольку скоро должна была заступить на дежурство. Эта сцена, казалось, вернула ее в прошлое, от которого она с таким трудом пыталась отрешиться. Много лет проработав фотографом в отделе экспертов-криминалистов, она добилась перевода в паспортную службу. Выбор прицельный, намеренный. Жить прежней жизнью уже было невмоготу. Являться первой на сцену преступления, запечатлевать на пленку места, указания, улики и безжизненные тела – все это со временем стало изнурять, выматывать.

После дела Римского монстра Сандра решила, что с нее хватит.

Паспортный стол оказался наилучшим прибежищем. Отъезжающие – бизнесмены, молодожены, предвкушающие медовый месяц, люди, едущие в отпуск. Прибывающие – иностранцы, много лет прожившие в Италии и наконец получившие гражданство для себя и своих детей. Их жизни проходили перед Сандрой, совершенно безобидные. Не причиняющие боли, в отличие от снимков изувеченных тел. Эти люди позировали для фотографии на документы, сохраняя, согласно правилам, серьезное выражение лица. Но Сандра видела, как, преодолев бюрократические формальности, они уходили с улыбкой, думая о том, что их ожидает. О будущем. Дурацкая фраза крепко засела в голове Сандры: мертвым будущего не дано. Эта простая, банальная истина давала ей силы вставать с постели каждое утро. Даже сегодня.

Хотя по причине блэкаута ее и отстранили от обычных обязанностей и, как многих коллег, временно определили в патруль, Сандра не могла себе представить, с какой стати кто-то должен сопровождать ее на работу. Когда ей сказали, что направляются в «муравейник», Сандра должна была что-то заподозрить. Что ей делать в оперативном штабе? Тому есть серьезная причина, подумала она, и предчувствие обратилось в уверенность, когда в пункте назначения Сандру встретил комиссар Креспи.

Ее бывший начальник был взволнован.

– Шеф хочет видеть тебя.

И вот Сандра, чуть поотстав, покорно следует за делегацией, которая через зал оперативного центра направляется в отдельный кабинет.

Префект Де Джорджи подождал на пороге, пока все войдут, затем запер дверь.

– Хорошо, – проговорил он. – Думаю, мы можем начинать.

Сандра знала всех, кроме тощего франта в ужасных мокасинах, который без конца теребил узел галстука, поправляя его.

Вошедшие расселись по стальным стульям, составлявшим часть спартанской обстановки комнаты. Де Джорджи сел за маленький письменный стол. Стены были голые, на столе – только два телефонных аппарата, подсоединенные к сложной панели. Шеф поставил локти на стол, но тут же в ужасе поднял их, вздымая пыль со столешницы.

– Мне пришлось покинуть свой кабинет и приехать в эту дыру, где, кажется, позабыли сделать уборку.

Сандра устроилась поодаль, у самой стены, продолжая задаваться вопросом, что она делает здесь, среди больших начальников. Франт беспокоил ее больше всех. Он сидел положив ногу на ногу. Тщательно выбритый, с орлиным носом. Светло-серый костюм, безупречно отглаженный. В галстуке – золотая булавка, на среднем пальце левой руки – кольцо с рубином, тоже золотое. Кто он, черт побери, такой?

– Министр поручил мне передать вам самый горячий привет, – проговорил начальник полиции. Все закивали в знак благодарности так, будто министр лично явился перед ними. – Он будет следить за развитием ситуации со своей виллы в Тоскане.

Они так привыкли выказывать почтительность, отметила Сандра, что и не замечают, как на самом деле смешны.

– Я лично информировал министра, совсем недавно, – счел своим долгом вмешаться старший комиссар Альберти. – Ситуация в целом находится под контролем. Люди, прошедшие хорошую подготовку, предотвращают панику и блестяще противостоят отдельным попыткам воспользоваться блэкаутом, чтобы нарушить закон.

– Хорошо, очень хорошо! – расплылся начальник полиции в довольной улыбке. – До сих пор мы работали отлично. Так и нужно действовать впредь.

Вот пара мудаков, подумал Витали. Осыпают друг друга похвалами, в то время как там, снаружи, все стремительно летит в тартарары. Он перевел взгляд на агента Вегу и по выражению ее лица догадался, что ей так же противно, как и ему самому. Витали предлагал пригласить на эту встречу еще одну женщину, чтобы Сандра чувствовала себя более комфортно, но начальник полиции не внял его просьбе.

Тем временем комиссар Креспи повернулся к Сандре и спросил вполголоса:

– Ну как ты?

Бывший начальник поддержал ее решение бросить все, он всегда был к ней добр, и Сандра это ценила.

– Лучше, – поспешила она успокоить комиссара.

Ответь она «хорошо», это была бы просто расхожая фраза. И это не удовлетворило бы Креспи. Уж лучше избрать средний путь и сказать полуправду. Дескать, она еще не пришла в себя, но сдвиги есть.

От Витали не ускользнул этот быстрый обмен репликами. Он собрал информацию о Сандре Веге. В свое время она считалась отличным фотографом-криминалистом. Но два события наложили отпечаток, возможно неизгладимый, на жизнь молодой женщины. Несколько лет назад при таинственных обстоятельствах погиб ее муж, фотокорреспондент. Вега приехала из Милана в Рим, чтобы расследовать обстоятельства его смерти. После осталась в столице, попыталась наладить отношения с другим человеком, но все обернулось скверно, и друг ее был жестоко убит. Тут разве психоанализ поможет или даже психотропные средства.

– Причина, по которой я вас вызвал сюда, вам уже известна, – наконец приступил к делу начальник полиции. – Но необходимо повторить факты для агента Веги. – Он указал на Витали. – Возможно, вы еще не знакомы с инспектором Витали. Он возглавляет отдел криминальной статистики.

– Я понятия не имела, что существует такое подразделение, – призналась Сандра.

В самом деле, она права, подумал Витали, улыбаясь про себя. Отдел был создан час назад, и инспектора сразу назначили его начальником.

– Люди инспектора Витали занимаются предотвращением преступлений.

– Вам стоит посетить один из наших семинаров, агент Вега, – заявил инспектор. – Вы найдете их весьма поучительными. – Витали безумно веселился всякий раз, когда в сходных обстоятельствах начальник полиции старался найти оправдание очередной должности, служившей прикрытием.

– Инспектор, будьте любезны – изложите факты для агента Веги.

Витали поднялся с места, подошел к Сандре и встал прямо перед ней.

– Вчера вечером, где-то в двадцать два тридцать, один таксист прибирался в салоне машины после дневной и вечерней смены. Он пояснил, что делает это всегда, потому что, цитирую: «никогда не знаешь, чем занимаются клиенты на задних сиденьях, когда их не видно». – Он было улыбнулся, но лукавое выражение тотчас же исчезло с его лица.

Сандра пыталась понять, куда он клонит, но решила пока не делать выводов, а просто слушать.

– Так вот… – продолжал Витали. – Именно вчера, обнаружив сотовый телефон, завалившийся между сиденьями, он тут же подумал, что клиент его обронил. И первым делом включил мобильник, чтобы проверить, нельзя ли выйти на владельца через последние звонки.

Витали сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил старую «Нокию», модель, несомненно далеко отстоящую от современных смартфонов. Аппарат был помещен в прозрачный пакет для вещественных доказательств. Витали положил его на стол, за которым сидел начальник полиции, и сделал Сандре знак придвинуться ближе, чтобы она могла как следует рассмотреть вещицу.

– В аппарате отсутствует сим-карта. В памяти нет ни одного номера. Не зарегистрировано ни входящих, ни исходящих звонков.

– И что с того? – спросила Вега, теряя терпение.

Но Витали не торопился.

– Это одна из первых моделей со встроенной видеокамерой. Нажав на кнопку «Изображения», таксист наткнулся на видеозапись… неслыханной жестокости.

Пауза, которую сделал Витали перед концом фразы, повергла Сандру в тоску. Но она постаралась не выдать своих чувств. Хотела показать себя сильной: была невыносимой сама мысль о том, чтобы обнаружить перед всеми, насколько она сдала в последнее время.

– Чего вы хотите от меня? – спросила она, закусив губу, но недрогнувшим голосом.

Комиссар Креспи снова нагнулся к ней, положил руку на плечо:

– Когда сегодня утром префект Де Джорджи спросил, кто у нас лучший фотограф, я сразу подумал о тебе.

Дело обстояло не совсем так, мысленно поправил его Витали. Но все к лучшему: пусть старый комиссар ей немного польстит, если это поможет достигнуть цели.

Им была нужнаименноСандра Вега.

– Я больше не работаю в подразделении, – напомнила Сандра, словно желая подчеркнуть, что эта страница ее жизни перевернута. И Креспи лучше, чем кто-либо другой, должен это знать. – Кто-то умер, да? – добавила она, бросив недоверчивый взгляд на сотовый телефон, лежащий на столе, будто эта вещица из черного пластика, вроде бы неодушевленная, может наброситься на нее. – Поэтому и вы здесь. Иначе зачем было бы привлекать убойный отдел…

Креспи молча кивнул.

– Вы много лет работали фотографом в отделе экспертов-криминалистов. – Витали перевел взгляд на Сандру. – Выходили с «рефлексом» на охоту за деталями многих сцен преступлений. Вы в состоянии лучше любого из нас прочесть и истолковать произведение монстра. Индивидуума, которому доставляет удовольствие увековечить на видео свои действия и страдания жертв.

Он так и сказал – «произведение»? Сандра содрогнулась. Нет, она не хочет иметь с этим ничего общего.

– Послушайте, агент Вега, – вмешался старший комиссар Альберти. – Мы знаем, насколько болезненно для вас возвращаться к подобным занятиям; знаем, что это потревожит старые раны. Но мы просим вас сделать усилие ради общего блага. Нам грозит серьезная опасность, нельзя недооценивать ее.

Приказать ей они не могут, зато взывают к ее чувству долга. Но Сандре было все равно. Пусть думают, что она укрылась в паспортном столе с единственной целью – сохранить жалованье и право на пенсию. На ее взгляд, речь шла не о погоне за привилегиями. Иные коллеги заканчивали карьеру, не понеся ни единой утраты. Она же заплатила высочайшую цену за право носить мундир.

– Мне очень жаль, – сказала она, поднимаясь с места. – Вы не вправе требовать этого от меня. Я не могу.

И Сандра направилась к двери, намереваясь оставить всю историю позади.

Витали окликнул ее:

– Агент Вега! Я уважаю ваше решение, но позвольте сказать кое-что напоследок. – Он был крайне серьезен. – Этот телефон не забыли в такси. Кто-то оставил его специально. Знал, что его найдут, что он в конечном счете окажется здесь, в этой комнате. Ибо то, что в нем содержится, нравится нам это или нет, – послание. Притом послание простое… Там, снаружи, есть человеческое существо, способное творить невыразимые вещи с себе подобными. Этот тип хочет, чтобы мы знали: он силен, он могуществен. И он не остановится ни перед чем… Было бы ошибкой думать, что речь идет лишь о предупреждении либо об угрозе. Это объявление о намерениях. Он хочет сказать, что это только начало.

Сандра обернулась, взглянула на него.

– Начало чего? – проговорила она в испуге.

– Мы не знаем. Но, откровенно говоря, я не ожидаю в ближайшие часы ничего хорошего.

– Вы располагаете техническими средствами, ресурсами и компетенцией, чтобы поймать его.

– Верно, однако нам не хватает одного – времени. – Витали подумал о разгуле стихий, о блэкауте, обо всех монстрах города, которые ждали только прихода ночи, чтобы сорваться с цепи. Надо уговорить ее любой ценой. – Учитывая все, что происходит, у нас нет времени устроить на него охоту по всем правилам. И он это знает.

Сандра заколебалась.

Витали понял, что чуть-чуть пробудил в ней прежнее чувство долга.

– Я прошу, чтобы вы только посмотрели видео. Если окажется, что представить анализ свыше ваших сил, мы вас поймем и вы сможете обо всем забыть.

Забыть? Разве сукин сын не знает, что подобные образы рано или поздно всплывают в худших ночных кошмарах? Конечно знает, но ему плевать. Как, собственно, и всем присутствующим. Они просто хотят воспользоваться ею, употребить ее. Сандра обвела взглядом напряженные, выжидающие лица, поняла, что права, и преисполнилась презрения. Лишняя причина убраться отсюда, пока не поздно.

– К сожалению, сотовый телефон не может привести нас к человеку, которого мы разыскиваем, – продолжал Витали, меж тем как Сандра уже намеревалась направиться к выходу. – На нем обнаружены только отпечатки пальцев таксиста и крошечная капля крови. Мы не нашли никаких соответствий в базе данных ДНК. Значит, речь не идет об обычном преступнике. Мы имеем дело с совершенно новым фигурантом, не похожим на известных нам. Гораздо более извращенным и опасным. Мы знаем о нем только то, что он страдает тем же расстройством, каким страдают тысячи: эксперты определили, что кровь на телефоне – результат носового кровотечения.

Сандра застыла на месте. Ноги у нее задрожали. Только бы никто в комнате не заметил этого. Какая нелепая мысль! Возможно ли, что Витали говорит именно об этом человеке? И все-таки внутренний голос твердил, что теперь нельзя оставить все как есть.

Маркус –ее Маркус.

От Витали не укрылось едва заметное изменение в выражении лица Сандры, и, прежде чем агент успела заговорить, инспектор уже ясно понял, что она передумала.

– Хорошо, – сказала Сандра, стараясь не выдавать волнения. – Я займусь этим делом, но только этим. – (Все с облегчением вздохнули. Им и в голову не пришло, что у нее внезапно возник личный интерес.) – Мне нужно должным образом отсмотреть материал.

– Мы предоставим в ваше распоряжение все необходимые ресурсы, – заверил ее начальник полиции.

Пока начальник говорил, Сандра вглядывалась в сотовый телефон, лежащий на столе. Вид предмета, от которого она раньше стремилась уйти, больше не внушал ей страха. Онадолжнаузнать.

Витали остался доволен: он достиг своей цели. Я не тот, за кого себя выдаю, подумал он. Но и у тебя, агент Вега, есть тайна, которую ты скрываешь. И мне предстоит выяснить, в чем тут дело.

6

Апостольский дворец в Ватикане полностью обезлюдел.

Кардинал Эрриага отдал на этот счет недвусмысленные распоряжения. Никто ни под каким предлогом не должен проникнуть туда вплоть до дальнейших указаний. Задачу облегчил тот факт, что по соображениям безопасности, связанным с разгулом стихии и блэкаутом, понтифик выехал из Рима накануне вечером и теперь находился в своей летней резиденции в Кастель-Гандольфо.

У Маркуса был час, чтобы выполнить миссию. На этот раз никакого расследования, ясно дал понять Эрриага.

– Чего вы хотите от меня, что я должен сделать?

– Уборку.

После неощутимого вторжения пенитенциария на место происшествия придут жандармы, и только тогда начнется официальное расследование по поводу кончины епископа Артуро Горды, которое завершится констатацией смерти по естественным причинам. К счастью для Эрриаги, трагический конец настиг Горду внутри стен маленького суверенного государства. Случись это на итальянской территории, кардиналу не удалось бы предотвратить скандал.

В официальном сообщении из Ватикана, в котором по окончании блэкаута будет объявлено миру о кончине высокого прелата, правда предстанет скорректированной, подслащенной. Причину смерти, скорее всего, определят обобщенным термином «сердечный приступ».

Складная сказочка, думал Маркус, под проливным дождем пересекая двор Святого Дамасо. По мраморной лестнице он поднялся на третий этаж. Его одинокие шаги гулко звучали в Лоджиях Рафаэля, настоящем празднике для глаз: лепнина, яркий орнамент, легкая конструкция с чередованием окон и пилястров. Пенитенциарий шел по галерее с поднятой головой, любуясь фресками на тринадцати сводах. Он узнавал сюжеты из Книги Бытия: сотворение света, отделение суши от вод. Сотворение Евы, изгнание из рая. Истории Исаака и Иакова, Моисея, Соломона, наконец, житие Христа. Маркус подумал о счастливцах, которые на протяжении веков были допущены лицезреть это великолепие, ходили этим самым путем. Мало их было, сказал он себе. Могущественные люди, оставившие неизгладимый след в истории. Некоторые из них были негодяями, недостойными людьми. Другие – истинными святыми.

А теперь здесь идет он. Чтобы произвести «уборку».

Маркус остановился перед дверью, ведущей в апартаменты, которые занимал епископ Горда. Ее заперли сразу после того, как был обнаружен труп. Эрриага вручил Маркусу единственный ключ. Пенитенциарий вставил его в замочную скважину, отпер дверь и вошел, тотчас же закрыв ее за собой.

Первая комната оказалась проходной. Маркус вынул из кармана пару латексных перчаток и надел их, чтобы не оставлять отпечатков. По той же причине снял белые парусиновые туфли, измазанные в грязи. И пошел исследовать прочие помещения.

Высокий прелат вел простой образ жизни. Обстановка скромная, только самое необходимое. Никакой роскоши, никаких уступок мирским соблазнам. Разве что книги – единственное исключение. Полки ломились от фолиантов, некоторые лежали стопками по углам. Возможно, чтение и являлось основным времяпрепровождением Горды, который из-за агорафобии уже давно не покидал жилища.

Расставленные всюду книги как будто указывали дорогу. Маркус пошел по ней и оказался в комнате с узкой кроватью, над изголовьем которой висело деревянное распятие. Скрытая в стене дверца вела в ванную, темную, без окон. Рядом располагался кабинет епископа.

Маркус переступил порог, и перед ним предстало трагическое зрелище: мертвое тело старика, скорчившегося на полу, на том самом месте, где его настигла смерть.

На поляроидных снимках, которые показывал Эрриага, нельзя было увидеть, что тело лежит прямо напротив маленького, вделанного в стену алтаря: выполняя обязательный для каждого священника ритуал, Горда ежедневно служил здесь свою одинокую мессу.

Нагота и непристойная поза, таким образом, являли собой святотатство. Но оскорбление Бога дорого обошлось прелату.

Очки дополненной реальности, словно гротескная маска, закрывали глаза; шлем охватывал голову до самого затылка. Навороченный гаджет выбивался из общей обстановки. Горда в своем затворничестве не имел ни компьютера, ни телевизора. Единственное исключение епископ сделал, потакая своей тайной извращенной склонности.

Порнографические картинки, снова подумал Маркус.

Из-под прибора, похожего на посеребренный шишак, выбивались пучки седых волос. Черный проводок соединял аппарат с кожаным ошейником. Пенитенциарий, подойдя ближе, увидел, что на горле, у кромки ошейника, тонкая старческая кожа была расцарапана. Он пытался освободиться от удавки, сказал себе Маркус. Засохшая кровь под ногтями подтверждала это.

Механическое удушение, пришел к выводу пенитенциарий.

На какой-то момент у него перехватило дыхание. Отголоски паники, охватившей его в Туллиануме, где он чуть не умер от удушья. Горда испытал то же самое, но по собственной воле. «Ее называют „удавка наслаждения“ и используют в эротических играх, при самоудовлетворении», – говорил Эрриага. «Похоже, некоторые испытывают наслаждение, когда их душат». Маркус задался вопросом, когда для Артуро Горды наслаждение обернулось страданием и когда он осознал, что вот-вот умрет. Успел ли епископ по крайней мере прочесть молитву? Или, как высказался кардинал, «умер как собака», попав в ловушку, в капкан?

Удавка наслаждения.

В таком положении Горду нашла монахиня, в обязанности которой входило к восьми утра приносить ему чашку ячменного кофе. Сестра в ужасе выбежала вон и тут же предупредила жандармов. В награду за то, что она видела, бедняжку переведут в монастырь, затерянный в самых глубинах Африки, где она и останется до конца своих дней. Жандармам как следует заплатят – и прибегнут к запугиванию, – чтобы они держали рот на замке. Маркусу хорошо были известны методы, какие Эрриага применял, чтобы избежать утечки информации.

Ни в комнате, ни на самом трупе не было видно следов вмешательства посторонних лиц. Это подкрепляло первоначальное предположение о смерти в результате несчастного случая. Тем более что неподалеку от тела лежала черная шкатулка, выстланная бархатом, где епископ держал приспособление, убившее его.

Изящная, дорогая вещица, прикинул Маркус. Защитник бедняков с толком предавался пороку.

Но Маркус пришел сюда не для того, чтобы судить. Его долг – замести следы недостойной кончины, которая может поставить Ватикан в неловкое положение. Хотя ему вовсе не нравилось то, что он собирался сделать, Маркус рассудил, что так будет лучше. Церковь сильна, люди, которые служат ей, зачастую слабы. Он сам – не исключение.

Маркус отогнал от себя эти мысли. Пора приниматься за дело. Чем раньше он закончит, тем раньше вернется к прерванному расследованию. Нужно выяснить, что случилось с ним ночью. Почему он очнулся голый, скованный наручниками в глубине Туллианума. И главное,ктоненавидит его до такой степени, что решил убить столь жестоким способом, обрекая на мучительную голодную смерть.

Найди Тоби Фрая.

Он начал с того, что расстегнул ошейник. Кожа с внутренней стороны была дублирована искусственной замшей, чтобы не оставалось синяков или других отметин. Механизм закрепления удавки оказался очень простым, и все-таки Горде не удалось освободиться. Или он не успел. Возможно, удушение вызвало инфаркт, через несколько секунд приведший к роковому исходу. Маркус знал, что смерть никогда не наступает по единственной, основной причине, чаще всего ее вызывает сочетание причин дополнительных. Очевидно одно: что-то пошло не так. Маркус исключил неисправность прибора – такие аппараты всегда имеют предохранительное устройство. Причина куда банальнее: епископ слишком рисковал, учитывая его возраст.

Маркус расположил труп на полу, перевернул его на спину. Осмотрев еще раз нагое тело, заметил на внутренней стороне правого бедра татуировку.

Маленький голубой кружок.

Рисунок уже почти выцвел, остались размытые очертания, память о том, что случилось много лет назад. Может быть, утративший смысл знак мятежных настроений юности, подумал пенитенциарий. Вероятно, Горда и сам об этом пожалел. Возможно, из всех посторонних один Маркус и увидел татуировку, ведь епископ, наверное, ее стыдился. Смерть никогда не щадит стыдливости. Случай Горды – тому яркий пример.

Маркусу оставалось еще снять с него очки. Это он приберег напоследок – мешал суеверный страх перед полным ужаса взглядом епископа, таящимся под маской. Вначале он раскрыл автоматические запоры, один за другим. Затем медленно снял шлем, покрывавший голову. Глазные яблоки почти вылезли из орбит, типичная картина в случаях удушения. Маркус сделал над собой усилие и двумя пальцами вправил их обратно. Потом опустил епископу веки. Уже собирался помолиться за грешную душу, когда его внимание снова привлекли очки дополненной реальности, валявшиеся на полу.

Даже на расстоянии было видно, что экран до сих пор мерцает.

Маркус поднял прибор, поднес к глазам. Никаких порнографических картинок. Простая надпись.

«Нет сигнала».

Очки дополненной реальности были подключены к Интернету. Епископ пользовался ими до блэкаута, естественно, что сейчас связь прервалась. Может быть, так и лучше. Зачем углубляться в грязные подробности жизни Горды. Пусть они сгинут вместе с ним, подумал Маркус.

Он сосредоточился на том, что еще оставалось сделать. Положил прибор в черную шкатулку, подбитую бархатом. Уходя, Маркус заберет аппарат с собой, и тот навсегда исчезнет.

Затем Маркус взялся обыскивать апартаменты в поисках других компрометирующих деталей. Порылся в ящиках стола, вывернул шкафчики в ванной. Даже пролистал кое-какие книги. Проводить тщательный обыск было некогда. Эрриаге придется удовлетвориться этим. Для завершения мизансцены требовалось только одно: одеть покойника.

Чтобы найти подходящую одежду, Маркус направился к шкафу. Открыл его и, роясь в вещах, заметил старую, пожелтевшую газету, которую Горда зачем-то хранил. Взял ее, чтобы рассмотреть поближе.

То был экземпляр «Мессаджеро», выпущенный 23 мая девять лет назад.

Может быть, и его следует уничтожить. Чтобы убедиться в этом, Маркус развернул листок. Но зацепиться было не за что. Ничего подозрительного или компрометирующего. Пока он не наткнулся на обзор происшествий в Риме. Его внимание привлек заголовок. Он гласил: «В Риме потерялся маленький Тоби Фрай».

На Маркуса будто снизошло озарение. В памяти всплыла записка, которую он обнаружил у себя в кармане, выйдя из Туллианума: «Найди Тоби Фрая».

Это не могло быть простым совпадением.

На странице выделялась черно-белая фотография трехлетнего малыша. Большие, ясные глаза, открытая улыбка, веснушки. На нем была светлая маечка и бейсболка с гербом Рима.

Маркус прочел заметку.

«Тоби Фрай пропал вчера, около шести вечера, в самом центре, в двух шагах от Колизея. Малыша повела на прогулку мать, которая уверяет, будто потеряла его из виду всего на несколько секунд. Женщина в самом деле сразу же сообщила о случившемся полицейскому патрулю, дежурившему неподалеку. Полицейские, которые вначале считали, что мальчик попросту отошел и заблудился, теперь рассматривают и другие гипотезы следствия. Предполагается просмотреть все пленки с видеокамер, расположенных в зоне поиска. Одновременно, с целью пролить свет на судьбу маленького Тоби, городские власти обращаются с призывом к туристам и местным жителям, которые находились в означенной зоне в момент исчезновения мальчика. Если вы фотографировали или снимали на видео Колизей, убедительная просьба прислать материалы на электронный адрес управления полиции города Рима».

Маркус, не веря своим глазам, вглядывался в газетную страницу. Наконец, оторвавшись от нее, пенитенциарий заметил кое-что еще в глубине шкафа. Он насторожился. Аномалия.

Пара белых парусиновых туфель. Точно таких, как у него.

7

5 часов 38 минут до заката

Видеофильм, найденный в сотовом телефоне, который был оставлен в такси, длился двести секунд.

– Но для одного из действующих лиц эти секунды показались вечностью, – заметил Витали, гася свет в просмотровом зале «муравейника».

Креспи сел поодаль: похоже, комиссар передал коллеге право давать объяснения. Эта странность не укрылась от Сандры. По сути, инспектор Витали – бюрократ, бумагомаратель. Отдел криминальной статистики, скажите пожалуйста! С какой стати комиссар убойного отдела пляшет под дудку этого франта? Но отступать было поздно. Сандру уже усадили перед большим плазменным экраном. Он был выключен, но от черной поверхности, напоминавшей шифер, исходило какое-то темное свечение.

– Это системаPro Toolsпоследнего поколения, – пояснил Витали. – Фотографы-криминалисты стали пользоваться ею несколько месяцев назад. Все очень просто: достаточно коснуться экрана, чтобы остановить изображение, прокрутить файл вперед или назад, увеличить или уменьшить фотограмму.

Как будто ты сама находишься там, подумала Сандра. Обычно она приходилапосле, когда зло уже совершилось. И всегда могла укрыться за «рефлексом»: пусть грязную работу выполняет неодушевленный прибор. На этот раз она должна будет принять участие, хотя бы и косвенное, в том, что произошло.

– Вы готовы? – спросил инспектор, боясь, что она передумает.

Сандра помедлила несколько секунд, обернулась к Креспи, который оставался невозмутимым.

– Да.

Витали взял пульт дистанционного управления и запустил запись.

Сначала изображение было расплывчатым, вне фокуса. Несколько секунд объектив видеокамеры мобильного телефона скользил по замусоренному полу, потом резко, рывком, поднялся: его направили на что-то напоминающее старую больничную койку. Вокруг – сырой выщербленный кафель.

На затертом матрасе лежал мужчина.

Сандра почувствовала облегчение, убедившись, что это не Маркус. Но чувство освобождения не продлилось долго. Незнакомец плакал, извивался, принимая самые неестественные позы. Веревка опутывала его, виток за витком, от щиколоток до бедер. Руки выкручены, запястья примотаны к спинке кровати. Ниже пояса он был одет, только торс голый.

Готов для жертвоприношения.

– Прошу тебя… нет! – умолял он.

Волосы черные как вороново крыло, очень коротко остриженные. Исхудавший настолько, что под гладкой кожей видны все ребра. Лицо изможденное, багровое от усилий: бедняга пытался приподнять тощую шею и плечи в тщетной попытке освободиться. Это он от отчаяния, подумала Сандра. Шансов никаких нет. Он и сам это знал. Но все же и в такой крайности инстинкт самосохранения заставлял его сопротивляться, биться изо всех сил, какие еще оставались в теле.

– Прошу, отпусти меня…

Вены на висках вздулись и пульсировали так сильно, что казалось, вот-вот лопнут, залив все лицо красным. Желтоватая полоска слизи вытекала из носа и расползалась по верхней губе, смешиваясь со слезами и слюной и застывая коркой.

– Что вы видите, агент Вега? – спросил Витали.

– У него желтое лицо, на коже трещины. Синяки от некроза вен. Зубы черные, нескольких не хватает, по этим признакам ему можно дать лет пятьдесят. Но на самом деле он не так стар. – (Преждевременное старение от злоупотребления наркотическими веществами, так это называется. Тяжелая жизнь всегда оставляет следы, какие ни с чем не спутаешь.) – Принимал наркотики. Целая коллекция мелких прецедентов. Как в тюрьме, так и на воле. – (Большинство назвало бы такого человека отбросом общества. Сколько таких типов довелось Сандре фотографировать, когда она работала в отделе экспертов-криминалистов? Обычно их трупы находили в придорожных рвах, среди мусора, без денег, без документов, с помощью которых можно было бы провести опознание. В морге полно безымянных тел.) – Иногда таких клиентов убивает толкач, когда они становятся слишком назойливыми. Но чаще всего – такой же отчаявшийся бедолага, с единственной целью – забрать себе дозу и несколько монет.

Витали не стал ни соглашаться, ни возражать, просто промолчал. Потому что события в видеофильме разворачивались.

Оператор, который до сих пор стоял неподвижно, протянул руку. В кадре показалась кисть в латексной перчатке. В пальцах было что-то зажато.

Черная облатка.

Он подошел к пленнику, просунул облатку между губ и закрыл ему рот ладонью, принуждая глотать. Через короткое время Сандра увидела, что взгляд жертвы изменился. Только что он в отчаянии молил тюремщика о милосердии, а теперь застыл, устремленный в пустоту. Лицо обмякло. Палач отнял руку ото рта и снова отошел, не переставая снимать.

Пленник зашевелил губами. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Он вроде бы что-то шептал. Неистовая последовательность слогов, срывавшихся с губ и исчезавших. Пустой набор звуков. Потом голос стал громче, но слова оставались непонятными.

– На каком языке он говорит? Я не понимаю, – озадаченно произнесла Сандра. – Похоже на иврит. – Но она не была уверена.

– Хасмонейский арамейский, – уточнил Витали совершенно серьезно. – На нем говорили в Палестине во времена Христа.

Уверенность инспектора привела Сандру в недоумение. Откуда наркоману знать язык, на котором говорили две тысячи лет назад?

– Он произносит: «Владыка теней шествует со мной. В нем – истина. В нем – новая жизнь», – перевел Витали.

Сандра пристально взглянула на него: инспектор говорил совершенно серьезно.

Тем временем пленник все твердил и твердил одни и те же фразы, будто читал молитву. Что за всем этим кроется?

Витали знал, что происходит в уме Сандры Веги. Агент полиции задавалась вопросом, почему начальника отдела криминальной статистики заинтересовал такой фильм и каким образом он с точностью определил, что говорит пленник. Но ее реакция была Витали безразлична. Наступил момент немного приоткрыть карты. Поэтому ему было на руку, что у Сандры Веги зародились сомнения по поводу его самого и его роли в этом деле.

Тем временем на экране оператор установил сотовый телефон с видеокамерой на спинке кровати. Изображение перекосилось, но можно было различить неясный силуэт человека, который склоняется над пленником и одной рукой стискивает ему челюсть. Потом, в дополнение к святотатственному причастию, начинает выливать содержимое золотой чаши в разинутый рот. Хлеб и вино – плоть и кровь. Пленник, погруженный в транс, пил не сопротивляясь. Было слышно, как жидкость, булькая, проникает в горло, как грязная вода в сток умывальника. Закончив процедуру, тень отступила назад, не показывая лица; человек взял телефон и продолжил съемку.

Мужчина, распростертый на койке, больше не говорил. Лежал, вытаращив глаза, со взглядом, по-прежнему устремленным в пустоту. Интересно, подумала Сандра, что сейчас произойдет? Чем напоили пленника? Явно не вином. Внезапно тело жертвы сотрясла мощная конвульсия. Казалось, путы, стягивавшие его, не выдержат такого сверхчеловеческого напора. Над торсом лежащего скопилось какое-то облако. Агент полиции инстинктивно придвинулась к экрану, чтобы лучше разглядеть.

Пар.

Что-то разъедало организм изнутри. Миазмы просачивались сквозь поры. Сжигаемая внутренним жаром, плоть приобретала коричневатый оттенок. Лицо жертвы, чье тело сотрясали мощные мышечные спазмы, оставалось невозмутимым. Но спектакль на этом не закончился. Кожа покрылась язвами, вздулась гнойными волдырями. Показались пищевод и трахея. Затем – легкие. Обугленные лоскуты бронхов. Язвы ширились, углублялись, пожирая живую плоть. Но из ран не струилась кровь, а поднимался дым, похожий на испарения серы.

Сандра поставила себя на место простого римского таксиста, который нашел телефон с подобной видеозаписью. Можно вообразить, как бедняга отреагировал, когда, пытаясь выйти на законного владельца через содержимое сотового, наткнулся на такой ужас. Этого ему не забыть до конца своих дней.

Конвульсии пленника внезапно прекратились. Объектив задержался еще немного на лишенном внутренностей трупе. В наступившей тишине слышалось только легкое, наводящее ужас шипение.

Потом съемка оборвалась.

Это сотворил не наркоман, перебравший кокаина и ЛСД, подумала Сандра. Здесь есть метод.

– Ну, что скажете? – спросил Витали.

Агент полиции обернулась, пристально посмотрела на него. В ее взгляде читалась враждебность.

– Что вы хотите знать?

– Кроме личности убийцы, есть еще масса нерешенных вопросов, агент Вега. Начиная с личности жертвы до места, где произошло убийство. Мы ничего обо всем этом не знаем.

Ритуальное убийство, хотела было заявить Сандра. Но вместо этого произнесла:

– Одна минута двадцать семь секунд. – Потом без лишних слов протянула руку и прокрутила назад изображение на экране. Двигала пальцем все медленнее и медленнее, пока не нашла нужный кадр. – Вот, взгляните…

Витали придвинулся. Увидел левую руку жертвы в момент, когда пленник отчаянно извивался, стараясь освободить запястья, прикрученные к спинке кровати. Сандра раздвинула фотограмму, увеличила изображение.

На предплечье виднелась небольшая татуировка.

– Голубой кружок, – сказал Витали, подтверждая, что и он это увидел.

– Инспектор, вы можете прокручивать этот фильм столько, сколько захотите. Но больше не найдете ничего существенного. – Сандра говорила с абсолютной уверенностью, устремив взгляд на Креспи, который за все время ни разу не открыл рта, а теперь смотрел на нее в явном замешательстве.

От Витали не укрылась возникшая между ними напряженность. Именно этого он и добивался.

– Ну хорошо, агент Вега, на сегодня можете быть свободны.

Сандра уставилась на него, не веря своим ушам:

– А как же блэкаут, патруль?

– Обойдемся без вас, – отрезал Витали, насмешливо улыбаясь.

– Вам решать, инспектор, – сухо отозвалась агент полиции.

Черная облатка, хасмонейский арамейский, «Владыка теней», род человеческого жертвоприношения – на сегодня она увидела и услышала достаточно, даже с лихвой. Сняла форменный пиджак со спинки стула, прошла мимо Креспи и вышла из зала, не попрощавшись.

Через короткое время и пожилой комиссар поднялся с места. Сунул руки в карманы брюк и направился к выходу. Но сначала обернулся к коллеге и спросил:

– Вы до конца уверены, что мы поступаем правильно?

– Я не обязан давать вам объяснения.

Будь Витали простым инспектором, он никогда бы не осмелился заговорить в таком тоне со старшим по званию. Но он не былпростыминспектором. Поэтому Креспи, получив ответ, развернулся на каблуках и ретировался, будто побитый пес.

Витали же был доволен. Голубой кружок, повторял он про себя. Хорошо, что Сандра это заметила. Не зря говорили, что она высококлассный профессионал. Может быть, агент Вега до сих пор считает, будто ее вызвали сюда, имея в виду ее талант фотографа-криминалиста. Сандра Вега понятия не имела, что истинная причина ее присутствия здесь сегодня утром была совершенно иной. Но, просмотрев видеофильм, она, несомненно, что-то заподозрила.

Хорошо, очень хорошо. Витали глаз с нее не спустит, пока не поймет, какова ее истинная роль во всей истории.

Ведь Сандра не знала, а Витали отнюдь не собирался ей это раскрывать, что в сотовом телефоне, который обнаружил таксист, кроме ужасного фильма, было кое-что еще.

8

Ватикан – независимое государство в самом сердце Рима, площадью менее половины квадратного километра. Он окружен высокими стенами, за которыми, кроме базилики Святого Петра и дворцов, принадлежащих церковной власти, скрываются великолепные сады, тщательно ухоженные.

Посреди них, однако, вечно выбиваясь из общей картины, произрастает неухоженный лес площадью около двух гектаров. Густая чаща, малодоступная, практически непроходимая. За лесом располагалась небольшая уединенная обитель. Сестры, жившие там, принадлежали к старинному монашескому ордену, почти исчезнувшему.

Христовы вдовы.

Их было всего тринадцать, они придерживались строгого устава, отрешившись от всех земных благ, даже от медицинской помощи. Они питались только тем, что выращивали в саду и в огороде, и исполняли обет молчания. Единственное исключение составляла молитва. Тем не менее вот уже двадцать три года самой тяжелой их повинностью было надзирать за человеком, о существовании которого было неизвестно в миру.

Ужасающий монстр. Мерзкая тварь. Серийный убийца.

Длинный ряд его преступлений был позором для Церкви, и тайну следовало хранить любой ценой. Ведь до того, как его задержали и заперли здесь, Корнелиус Ван Бурен был священником-миссионером.

Буря предоставила городу краткую передышку. Дождь, однако, не прекратился, только стал слабее. Маркус с трудом пробирался по лесной чаще. Он знал, что никого рядом нет, и все-таки ощущал чье-то присутствие. Как в Туллиануме, когда он заглянул в люк, в самую темноту. Сейчас он запрокинул голову. Сотни черных птиц расселись по ветвям. И глядели на него. Пенитенциарий ускорил шаг.

Вскоре, раздвинув ветви, вышел на маленькую поляну, за которой стоял монастырь. Если бы не дым, выходивший из трубы, место могло бы показаться необитаемым. Пенитенциарий хорошо знал дорогу, он часто ходил по ней в последние несколько лет. Во время визитов к Корнелиусу он научился многим полезным вещам. Редко встретишь убийцу с такой сложной и утонченной натурой. Презирая этого человека за то, что он сотворил, будучи миссионером, Маркус почерпнул у него чистейшие знания о человеческом духе, не запятнанные понятиями добра и зла. Эти две категории не обладали в глазах Ван Бурена ни малейшей ценностью. Он считал, будто сделался монстром не в силу своей природы, но по воле Бога.

Подойдя к деревянной двери, Маркус постучал три раза, потом еще три. То был условный знак, позволяющий пройти в тюрьму. Ему открыла одна из сестер. На ней было принятое в ордене облачение, главной отличительной чертой которого являлся лоскут черной ткани, совершенно скрывавший лицо.

Вдова Христова узнала пенитенциария и впустила его. Потом, хотя еще не стемнело, взяла свечу и пошла вперед, показывая дорогу. Здесь последствия блэкаута не ощущались, поскольку технический прогресс, включая электричество, так сюда и не добрался. Это было похоже на путешествие во времени, однако и в пространстве монастырь казался удаленным. Хотя он и был расположен в нескольких десятках метров от стен, отделяющих Ватикан от хаотичной жизни Рима, здесь царили мир и покой.

Сестра шла впереди Маркуса. На ходу подол длинной туники почти касался каменного пола, оставляя на виду только обувь. По обуви Маркус и распознавал их, то была единственная деталь, отличавшая каждую из вдов Христовых от ее сестер. Та, которая сейчас шла перед ним, носила черные сапоги до колен, очень потрепанные, туго зашнурованные.

Невозможно было даже определить возраст сестры. Единственной видимой глазу частью тела являлась рука, державшая свечу. При колеблющемся свете тыльная сторона ладони казалась гладкой как шелк. Как будто покой, царящий в этом месте, освобождал от земного притяжения и плоть, и дух.

Только на Корнелиуса эта власть не распространялась.

Они неспешно поднялись по лестнице, потом прошли по глухому темному коридору, в конце которого располагалась келья миссионера. Маркус издали заметил, что тот уже его поджидает, прислонившись к гладкой железной решетке и скрестив руки.

Сестрица в черных сапогах остановилась посередине коридора и передала Маркусу свечу. С этого места пенитенциарий должен был идти один.

Подойдя к решетке, он увидел того же самого утомленного старика. Лицо Корнелиуса было белым как молоко. Зубы пожелтели. На нем был заношенный, растянутый кардиган. Слишком просторные брюки подчеркивали худобу. Он горбился, седые волосы сильно поредели. Мылся Ван Бурен редко, и от него исходил скверный запах. Но Маркус слишком хорошо знал, что видимость обманчива.

Монстр только казался укрощенным. На самом деле он все еще был опасен.

Три года назад он вырвался на волю и убил одну из своих тюремщиц. Не удовлетворившись этим, разрубил труп на куски и разбросал их по лесу. В нем, как и прежде, таился бешеный зверь. Забыть об этом означало погибнуть.

– Добро пожаловать, пилигрим, – приветствовал его Корнелиус. – Что привело тебя в Божий дом?

В келье стояли койка и деревянный стул. На книжной полке – штук двадцать томов. ОтDe continentia[43]святого Августина иDe libero arbitrio[44]Эразма Роттердамского через жизнеописания святого Фомы и Иоанна Росцелина к «Божественной комедии». На протяжении двадцати трех лет эти тексты религиозного содержания были единственным, что связывало бестию с цивилизацией людей. Книги выбирал сам Батиста Эрриага. В остальном Адвокат дьявола приговорил преступника к полнейшей изоляции. Так, чтобы не умереть от скуки раньше положенного срока, Корнелиус был вынужден раз за разом перечитывать одни и те же страницы.

Маркус устроился на скамье, которая стояла у противоположной стены. Он произнес:

– Артуро Горда.

Его собеседник предпочитал стоять.

– Епископ… И что же случилось с ним?

– Он умер этой ночью, – отвечал Маркус. И добавил: – Недостойной смертью.

– Самоубийство?

– Механическое удушение.

– Интересно. Расскажи подробней, пожалуйста.

Маркус описал сцену, представшую перед ним, а также инструмент под названием «удавка наслаждения».

Когда он закончил, Корнелиус не мог сдержать ухмылки.

– Воображаю, сколько стараний прилагает наш общий друг Батиста Эрриага, чтобы замять историю развратного святого.

– Он послал меня все зачистить. Я хорошо поработал, мир никогда ничего не узнает.

– Но?.. – Ван Бурен понял, что это не все.

– Есть нестыковки, – отвечал Маркус. – Начиная с обуви…

– С какой еще обуви?

Пенитенциарий опустил взгляд на белые парусиновые туфли у себя на ногах:

– Сегодня утром я очнулся в Туллиануме. Голый, в наручниках. Кто-то бросил меня туда, чтобы уморить голодом. Единственное, чем меня накормили, был ключ от наручников. Я выблевал его и только так сумел освободиться. Несколько часов до пробуждения выпали у меня из памяти: не знаю, что я такое сделал и кто решил покарать меня подобным способом. Главное – не знаю, чем я это заслужил. Какая-то черная дыра.

– Но при чем здесь обувь?

– Я нашел эти туфли рядом с моей одеждой. Не знаю, откуда они взялись. Но у Горды в шкафу стояли такие же.

– Сколько человек могут носить такие же туфли? Почему ты решил, что это не случайность?

– Вот почему… – Маркус вынул из внутреннего кармана пиджака газету с заметкой об исчезновении маленького Тоби Фрая, которое имело место 23 мая девять лет назад. Протянул ее Корнелиусу, и тот вгляделся в текст. – Не знаю, зачем епископ хранил эту старую газету. Но это – второе совпадение с тем, что произошло в Туллиануме. Действительно, одевшись, я обнаружил у себя в кармане листок, вырванный из записной книжки. Там было сообщение, написанное моим почерком:«Найди Тоби Фрая».

Корнелиус вернул Маркусу газету. Потом, заложив руки за спину, принялся шагать по келье.

– Ребенок, пропавший девять лет назад, белые парусиновые туфли, Туллианум, епископ, умерший при нелепых обстоятельствах, твоя кратковременная амнезия… – Закончив перечень, он снова повернулся к Маркусу. – Если я помогу тебе, то что получу взамен? Какой будет награда?

Пенитенциарий ждал этого вопроса.

– Скажи, чего ты хочешь.

Корнелиус умолк, с увлечением обдумывая предложение.

– Книгу.

– Согласен.

Ван Бурен не мог поверить в свою удачу.

– Но не первую попавшуюся. Книга, которую я хочу, находится в Ангелической библиотеке. Это инкунабула.Historia naturalis[45]Плиния Старшего, переведенная гуманистом Кристофоро Ландино. Манускрипт предназначался для Фердинанда Первого Арагонского, короля Неаполя. Он содержит великолепные миниатюры.

Пока Ван Бурен описывал книгу, глаза у него блестели: ни дать ни взять жаждущий перед источником знания.

– Ты ее получишь, – заверил пенитенциарий.

– А что скажет Эрриага?

– Пускай утрется, – прозвучал короткий ответ.

Во время предыдущих визитов Маркус всегда держался отстраненно. Дистанция служила не только для того, чтобы не забыть, кто перед ним, но и для того, чтобы непредвзято рассуждать на темы, которых они касались в своих беседах. Они заключили между собой молчаливый пакт: никто не должен выходить за определенный предел и вступать на чужую территорию. Им никогда не стать друзьями, тем более задушевными. Встречи с Маркусом служили для Корнелиуса развлечением среди мучительной рутины его существования. Пенитенциарий знал, что узник ни за что бы от них не отказался. Поэтому вплоть до сегодняшнего дня вовсе не нужно было предлагать ему что-либо в обмен на помощь. Более того, в этот раз Ван Бурен сыграл на опережение, первым попросив награды. Наверное, догадался, что ставки высоки.

– Хорошо, я помогу тебе, – согласился Ван Бурен. – Но при одном условии: ты должен рассказать мне все. Если попробуешь что-то утаить, я сразу пойму.

– От тебя требуется то же, – откликнулся Маркус. Договор был заключен. – О чем говорит тебе эта история?

Корнелиус пребывал в замешательстве:

– Сам не знаю… В нашем распоряжении слишком много деталей – слишком много странностей. Делать выводы рискованно.

– Думаю, это обрывки утраченных воспоминаний. Если я сложу их вместе, то пойму, что я забыл и почему.

Ван Бурен покачал головой:

– Мне жаль, но не думаю, чтобы из этого что-то вышло. Сначала нужно все расставить по своим местам… Начнем с того, что сейчас происходит в городе.

Маркус умолк. Корнелиус никак не мог узнать о блэкауте.

– Что тебе об этом известно? – спросил он через какое-то время.

– В Древнем Риме авгуры толковали волю богов по полету птиц… Я проделал то же самое и определил, что нам грозит серьезная опасность.

– У тебя даже окна нет, – заметил пенитенциарий.

– Я вовсе не смеюсь над тобой, – успокоил его Ван Бурен. – Обзор у меня ограничен, но слух по-прежнему остер. Сегодня на рассвете шел дождь. Но я слышал шелест крыльев – летели сотни и сотни птиц. Птицы не летают под дождем. Значит, их определенно что-то испугало.

– Тишина, – сказал Маркус, вспомнив о черных птицах в лесу. – Внезапно наступившая тишина сбила их с толку.

Корнелиус был явно доволен тем, что его умозаключение оказалось правильным.

– Только природный катаклизм или внезапная эпидемия могут заставить город погрузиться в молчание.

– Или отключение электричества на двадцать четыре часа.

Похоже, Корнелиус удивился.

– Стало быть, Рим на протяжении суток будет испытывать то, чему я подвергаюсь уже двадцать три года.

– Полагаю, так оно и есть. Но коль скоро ты это узнал, скажи, для чего служит эта информация, – отрезал Маркус.

Старик присел на койку: тело, утомленное жизнью в заточении, требовало отдыха.

– Лев Десятый…

– Что? – не расслышал Маркус.

– В тысяча пятьсот тринадцатом году четвертый сын Лоренцо Медичи взошел на престол святого Петра под именем Льва Десятого. Его произвели в кардиналы втайне, когда ему было всего тринадцать лет.

– Папа, на которого нападал Лютер, – припомнил Маркус. – Понтифик, разрешивший продажу индульгенций. – По этой причине он также оказался врагом пенитенциариев и Судилища душ.

– Верно, однако он также содействовал примирению. Спас жизнь Макиавелли, окружил себя такими художниками, как Рафаэль. В нем сосуществовали две натуры, часто вступая между собой в конфликт, как, впрочем, и во всех людях.

– Как это связано с тем, что происходит сейчас?

– Лев Десятый выпустил буллу. Распорядился, чтобы Рим «никогда, никогда, никогда» не оставался во тьме. Чтобы подчеркнуть важность указания, повторил слово «никогда» трижды.

– Но зачем было нужно такое распоряжение? Что во тьме над Римом так пугало папу?

– Никто этого так и не узнал. Но Лев Десятый через девять дней умер, возможно от яда.

Маркус знал, что пап убивали и до и после. В Церкви в ходе борьбы за власть стороны нередко прибегали к крайним мерам. Действующий понтифик прислушивался к советам Горды, епископ был видной фигурой.

– Ты хочешь сказать, что епископа могли убить?

Но Корнелиус вместо ответа задал встречный вопрос:

– Скажи-ка, ты тщательно осмотрел тело? Не было ли на нем странных знаков?

Маркус припомнил размытую татуировку на внутренней стороне бедра.

– Голубой кружок. – (Но откуда это известно Ван Бурену?) – Я выполнил соглашение: ты знаешь все, теперь твоя очередь говорить.

– Порядок, Маркус. Знать недостаточно, вначале нужно навести порядок в том, что ты знаешь, – во второй раз приструнил его Корнелиус.

– Я устал от твоих шуточек. Довольно.

Корнелиус поднялся, вновь принялся ходить по келье.

– Подумай хорошенько: первая деталь головоломки – блэкаут. А вторая?

Маркус не намеревался потакать этому садисту, ему не нравилось, когда им манипулируют, но пока что попытался взять себя в руки.

– Мое пробуждение в Туллиануме.

– Нет, ты ошибаешься, – произнес Ван Бурен с неожиданной силой. – Ты все время думаешь только о том, что случилось с тобой, тебе не дает покоя твоя кратковременная амнезия. Она пробудила в тебе страх, ты боишься, что опять окончательно потеряешь память, как много лет назад в Праге. Но начать нужно с того, что случилось после.

– Со смерти Горды.

– И как умер епископ?

– Я уже говорил тебе. Механическое удушение. Несчастный случай.

– «Удавка наслаждения»… И как чуть не умер ты?

– Меня хотели уморить голодом в той яме.

– Так что же общего между тобой и епископом, кроме дурацких белых туфель? – Корнелиус начинал терять терпение. – Удавка, голод: разве это не приемы пыток?

– Ты хочешь сказать, что оба эпизода – дело рук одного человека?

– Почему ты спрашиваешь? Ты сам это знал еще до того, как пришел сюда.

– Это невозможно: Горда все сделал сам. Динамика процесса, способ действия, обстоятельства категорически исключают постороннее вмешательство. – Маркус не мог в это поверить. Его охватило бешенство: он был уверен, что Ван Бурен скрывает что-то очень важное. – Откуда тебе было известно о татуировке?

– Но мне не было ничего известно о ней. Я только спросил, были ли на теле знаки, и ты ответил: «Голубой кружок».

– Фигня! – разозлился пенитенциарий. – Давай выкладывай все, что знаешь.

Корнелиус усмехнулся:

– Папская булла, тьма над Римом… О чем это тебе говорит?

– О тайне, не разгаданной за века.

– А что испытывают обычные люди перед лицом тайны?

– Страх, – отвечал Маркус.

– Вот именно: мы все боимся неведомого. И какие намерения имел Лев Десятый, выпуская буллу?

– Защитить, предупредить.

– Точно! Ибо ему стало известно что-то такое, чего другие не знали. Что-то, что может случиться в темноте.

– Ты хочешь сказать, что булла содержит пророчество? Чепуха: пророчеств не существует.

– Тьма была врагом Льва Десятого. И в какое время суток бывает самая густая тьма?

– Ночью, – буркнул Маркус.

– И какие ночи бывают темнее других?

– Не знаю, – отмахнулся Маркус: с него хватило загадок.

– Ну подумай, – подстегнул его Ван Бурен.

– Безлунные.

– Нет! – завопил Ван Бурен. – Самая темная и пугающая ночь – это когда луна есть, но никто не может ее видеть.

Маркус снова вспомнил голубой кружок.

– Затмение.

Он произнес это очень тихо, но Корнелиус все равно уловил, что ученик усвоил урок.

– Верно. – По глазам старого учителя было видно, насколько он доволен. – А что такое блэкаут, если не технологическое затмение? Мир вокруг нас перестает быть таким, каким мы его знали. Как наши предки перед лицом временного исчезновения луны, мы внезапно чувствуем себя хрупкими и беззащитными. Уязвимыми.

– Что-то случится после заката. Что-то страшное, – понял пенитенциарий, и откровение ужаснуло его. Кто-то другой, может, и поверил бы, что папа предсказал это пятьсот лет назад. Но не Маркус. Он был уверен, что всему есть разумное объяснение. И убеждение, что Ван Бурен чего-то недоговаривает, все более крепло в нем. – Как я смогу этому помешать? Говори!

– Порядок, – напомнил Корнелиус наставительным тоном. – Приходи ко мне ночью с тем, что обнаружишь, и мы вместе поищем ответ. – И добавил с мрачной ухмылкой: – Только смотри не забудь принести мне ту книгу.

9

Вода в Тибре поднялась выше критической отметки.

То была последняя новость, касающаяся чрезвычайной ситуации. Уже несколько часов уровень воды в реке постоянно замеряли, боясь, что она внезапно выйдет из берегов. Невозможно было предвидеть, сколько осадков еще выпадет в Риме и смогут ли высокие набережные сдержать половодье.

Сотрудникам комитета гражданской обороны было поручено переместить произведения искусства, красующиеся в музеях и дворцах, на верхние этажи. Памятники, чтобы их защитить, обкладывали мешками с песком – ни дать ни взять крепостные стены. Площадь Навона, Алтарь Мира, Колизей, Пантеон, все церкви и археологические парки напоминали поле битвы.

Хотя наводнения не случалось уже более сорока лет, еще была жива память о капризах великой реки, которая в прошлом не раз затопляла исторический центр. Тибр подтверждал в очередной раз, кто истинный хозяин Рима, кто веками даровал городу блеск и благоденствие и кто мог отнять все это за несколько минут.

Еще и поэтому помещения полицейского архива были пустыми.

В самом деле, сотрудников бросили туда, где они могли принести больше пользы. Сандра на это надеялась, ибо не хотела объяснять коллегам, зачем явилась сюда. Просторный, расписанный фресками зал в старинном римском дворце, где ныне располагалось полицейское управление Рима, встретил ее нерушимым покоем. Словно в справочном зале огромной библиотеки, всюду царила тишина. Только на длинных деревянных столах вместо древних фолиантов стояли современные компьютеры, которые и сейчас еще работали благодаря электроэнергии, поступающей от генераторов.

Сандра присела к одному из терминалов и вбила имя Витали в поисковую систему.

Начав с послужного списка, она увидела, что инспектор за последние годы то и дело перемещался с места на место. Прежде чем прибиться к отделу криминальной статистики, он возглавлял отдел пенсий, потом руководил автопарком. Занимался вопросами связи, ведомственным журналом и тому подобным. Весьма скромные посты, далекие от оперативной работы, а потому не предполагавшие никакого риска.

Тем не менее утром в «муравейнике», в кабинете Витали обнаружил полное владение ситуацией. Характеризуя убийцу из видеозаписи, найденной в сотовом телефоне, он выражался как настоящийпрофайлер. «Там, снаружи, есть человеческое существо, способное творить невыразимые вещи с себе подобными… было бы ошибкой думать, что речь идет лишь о предупреждении либо об угрозе. Это объявление о намерениях. Он хочет сказать, что это только начало».

Сандра была уверена: что-то с этим полицейским не так, что-то не сходится. Она попыталась добраться до старых личных дел, узнать, кто же такой инспектор на самом деле. Но запрос был наглухо заблокирован, и обойти блокировку не представлялось возможным.

«Файл четвертого уровня», – гласила надпись на мониторе.

Хрена лысого – отдел криминальной статистики, ругнулась Сандра. Четвертый уровень секретности имели дела, касающиеся национальной безопасности. Туда входили расследования по террористическим группировкам, подрывным элементам, серийным убийцам.

Под какую из этих категорий подпадало убийство, снятое на видео? Наркоман, заговоривший на арамейском после причастия черной облаткой. Кислота, которую его заставили выпить и которая сожгла его плоть изнутри. Голубой кружок на руке. Убийца, который заснял все на телефон, а потом нарочно оставил в такси, чтобы запись попала в полицию.

Откуда на сотовом телефоне след крови? Действительно ли Маркус замешан в этой истории, или она внушила это себе, поскольку никак не может выбросить этого мужчину из головы?

Ей пришли на память слова в переводе Витали, которые приговоренный бормотал перед смертью: «Владыка теней шествует со мной. В нем – истина. В нем – новая жизнь…»

Это молитва, а значит, и пенитенциарий может иметь к делу какое-то отношение. И в то же самое время моление какое-то странное. Выбивается из общепринятых представлений.

Поэтому Сандра решила углубиться в проблему, расспросив наиболее близкого к религии человека из всех, кого она знала.

* * *

Огнеупорная дверь, ведущая на пожарную лестницу с четвертого этажа квестуры, все время отключалась от системы противопожарной безопасности. И это несмотря на то, что за ней неусыпно следили. Сенсор приводили в порядок, но через несколько дней он вновь выходил из строя. Ни один из техников не мог проникнуть в эту тайну. Но чтобы раскрыть секрет, достаточно было пройти туда около одиннадцати часов утра, когда комиссар Креспи через эту дверь выходил на балкончик выкурить единственную за день сигарету. Только Сандра была в курсе того, что именно он постоянно отключал сенсор, ибо выделил себе маленький личный оазис для наслаждения и вовсе не желал отказываться от него. Даже если приходилось жертвовать безопасностью коллег.

Единственный настоящий грех такого безупречного человека, как Креспи, подумала Сандра.

Она была уверена, что ни грозный метеопрогноз, ни блэкаут не помешают комиссару насладиться в одиночестве этими минутами блаженства. И в самом деле, отправившись на его поиски, Сандра застала его там, где и ожидала встретить.

– Вега, что ты здесь делаешь? Разве тебя не отпустили на весь день?

Комиссар едва успел зажечь сигарету.

– Нам нужно поговорить.

– О чем?

– Кто такой Витали?

Креспи выдохнул дым, глаза у него забегали.

– Что за вопрос?

– Я собираюсь узнать, кто такой Виталина самом деле…

– Почему бы тебе не вернуться домой? Ты слышала, что Тибр может выйти из берегов?

Сандре, однако, не было до Тибра никакого дела. Она подошла к комиссару и заглянула прямо в его маленькие зеленые глазки:

– Ты, он, старший комиссар, начальник полиции: утром все вы вместе устроили для меня хороший спектакль. Что за этим кроется? Я имею право знать.

– Тебе все рассказали. Что еще тебе нужно знать?

– Не так плохо, что вы впутали меня в это дело. Куда хуже то, что и ты стоишь за подобной пакостью.

Креспи молчал слишком долго. Похоже, слова Сандры задели его самолюбие.

Значит, она не ошиблась. И пошла напролом:

– Я всегда думала, что ты не такой, как другие, ты – лучше. И всегда тебе доверяла. Доверяю и сейчас, иначе бы не пришла.

Креспи – хороший человек. И Сандра знала о его тайном местечке только потому, что он сам привел ее сюда, когда она разрыдалась, не выдержав напряжения. Это случилось после ужасного завершения охоты на Римского монстра и после того, как она распрощалась с Маркусом. Креспи не хотел, чтобы другие полицейские видели ее в слезах, поэтому предложил ей убежище и подставил плечо.

– Ну же, комиссар, скажи мне, что происходит. Пожалуйста.

Креспи так глубоко вздохнул, что выпирающее брюшко заколыхалось. Пригладил волосы, почесал в затылке, подыскивая убедительный предлог, чтобы пресечь расспросы. Наконец нашел.

– О подобных вещах стараются не говорить. Тема двусмысленная, неудобная… И налогоплательщикам не нравится, когда их деньги расходуют на такие дела, особенно когда вокруг столько обычных преступников, которых нужно ловить. И пресса не устает подливать масла в огонь, формируя общественное мнение. Вот почему у Витали особый статус в полиции, он предпочитает не афишировать то, чем занимается.

Смысл его речей ускользал от Сандры. Комиссар был не в своей тарелке, явно увиливал от ответа.

– Креспи, о чем ты говоришь? Чем он занимается? Ничего не понимаю…

Комиссар сглотнул, пристально посмотрел на нее:

– Руководит отделом эзотерических преступлений.

Сандра мгновенно поняла, почему комиссар медлил с ответом.

– Что за отдел?

– По правде говоря, его представляет один Витали, – заговорил комиссар вполголоса. – Занимается преступлениями, которые имеют отношение к религии: проповедниками, которые улещают беззащитных молодых ребят, заманивают их в свои общины и обращают в рабство; оголтелыми фанатиками, которые убивают, дабы очистить общество от грехов; сектами сатанистов…

Сандра снова вспомнила видео с сотового телефона. Какое именно действо она наблюдала? Впечатление, что на ее глазах совершилось что-то вроде человеческого жертвоприношения, не пропадало. Слова Креспи только усилили его.

– Расскажи мне о Витали.

– Он говнюк, но ты и сама это поняла.

Странно было услышать такое слово из уст Креспи, который всегда следил за своей речью, никогда не бывал вульгарен. Если уж он опустился до такого лексикона, стало быть, знает, о чем говорит.

– Да, он мне тоже не понравился.

– Конечно, только не слишком об этом распространяйся. Материи, которыми занимается Витали, весьма деликатные, он привык действовать в серой зоне. При расследованиях ему предоставляются широкие полномочия, у него повсюду уши. Это влиятельный человек, его даже начальство боится. Поговаривают, будто ему ведомы разные секреты и это ему гарантирует служебную неприкосновенность.

– Что ты имеешь в виду?

– Что ему позволено прибегать к нестандартным методам, которые балансируют на грани Уголовного кодекса, хотя по видимости законы не нарушаются. В делах, которые он ведет, сохранить тайну важнее, чем добиться результата.

Сандра пристально взглянула Креспи в глаза:

– Ты ведь тоже боишься его, правда?

Креспи отбросил окурок и, вопреки правилу, которое сам для себя установил, закурил новую сигарету. Глубоко затянулся и наставил на Сандру указательный палец:

– Послушай меня хорошенько: держись от него подальше, ясно? Не суйся в его дела, отступись.

– Тогда ты объясни мне, что это за видео…

– Мать твою, да ты не слушаешь, что тебе говорят! – Креспи явно вышел из себя. – Возвращайся домой и насладись как следует выходным, который подарил тебе Витали.

– Видео, – не отставала она.

Старый полицейский поглядел на нее, выпуская дым, потом нехотя продолжил:

– Возможно, убийца заставил жертву выпить состав на основе едкого натра, разбавленного, чтобы ослабить действие и продлить мучения. Да, боль играет важную роль в этом действе.

– Объясни почему.

– Потому что речь идет о ритуальном убийстве.

Сандра правильно догадалась, хотя в присутствии Витали и промолчала.

– Мы не знаем, кто этот бедняга, который умер такой ужасной смертью. Зато знаем, что черная облатка – часть очень древнего обряда. Ее использовали в Церкви затмения. – Креспи испуганно огляделся. – Боже правый, я не должен был говорить тебе об этом…

Уж если комиссар помянул Господа всуе, значит дело и впрямь серьезное.

– До того как тебя привлекли, у нас было еще совещание, с главным комиссаром и начальником полиции. Вчера вечером, сразу после того, как нашли видеозапись в сотовом телефоне. Тогда Витали и объяснил нам, что эта секта восходит к временам папы Льва Десятого. В ночи, когда происходят затмения луны, ее члены совершают убийства в Риме. Приносят невинные жертвы.

– С какой целью?

– Не знаю, Витали не сказал. Он только добавил, что у приверженцев этой церкви есть татуировка: маленький голубой кружок.

Такой кружок Сандра заметила на руке жертвы.

– А человек на видео? Если он член секты, почему его убили?

– Ты слишком многого хочешь от меня, я понятия не имею, – вздохнул Креспи. – Наверное, это известно только Витали. Он хорошо разбирается в подобном дерьме. Говорит, будто черная облатка символизирует тень Земли, которая отражается на лунном диске, и что, проглотив ее, члены секты достигают «экстаза познания», – заключил он с пафосом.

– Сам-то ты что об этом думаешь?

– Что до вчерашнего дня меня бы подобные вещи насмешили. Но я увидел ту же видеозапись, что и ты… И парень заговорил по-арамейски – боже правый…

– Ты не думаешь, что блэкаут и чрезвычайное положение могут сыграть с нами злую шутку? Я хочу сказать, что ситуация совершенно исключительная, нам не доводилось переживать ничего подобного, и это могло сказаться на нашей способности к суждению.

Креспи на мгновение задумался.

– Наверное, ты права. Мы сейчас чувствуем себя так же, как наши предки перед явлением природы, которое они не в силах были объяснить. Страх мешает нам трезво мыслить.

Однако у Сандры еще оставался один, последний вопрос.

– Почему меня привлекли? Именно меня? Только не пори опять эту чушь, будто я лучший фотограф-криминалист в Риме.

Креспи сдался:

– В том сотовом телефоне, кроме видео, была твоя фотография.

Это открытие потрясло Сандру еще больше того, что, возможно, на аппарате остались следы крови Маркуса.

– Витали сомневается: он не верит, что ты в этом замешана. Наоборот, он считает, что убийца хотел сообщить нам, кто станет следующей жертвой… Поэтому он и предоставил тебе выходной. Ублюдок хочет использовать тебя как приманку.

10

2 часа 35 минут до захода солнца

С тех пор как накануне вечером было объявлено о блэкауте, для Руфо Таракашки наступило время лихорадочного ожидания, эйфории, смешанной с нетерпением.

Запершись в гараже, где он жил, парень всю ночь готовился к событию, обдумывая, как использовать такую неповторимую возможность: двадцать четыре часа настоящего вавилонского столпотворения. Можешь творить все, что угодно, оставаясь безнаказанным. Конечно, следует смотреть в оба, но мысль о том, что можно кое-что проделать, выглядела очень заманчивой.

Как и все, Руфо Таракашка ждал заката, чтобы преступить черту. Тьма будет с ним заодно. Но сначала нужно выбрать жертву.

Очень скоро он предался фантазиям о той счастливице, которой выпадет честь быть изнасилованной. Обычно он высматривал легкую добычу. Отвергал наркоманок и бомжих, поскольку боялся подцепить заразу. Значит, оставались пьяные иностранные туристки, девицы, путешествующие автостопом или сбежавшие из дома. Подходили и толстушки, выставлявшие свои фото в Интернете, – этим засранкам в Сети удавалось заарканить мужиков, которые в реальной жизни ни за что на свете и не взглянули бы на них. Просто невероятно. Но и на них охотился Руфо, потому что они, как и другие девушки из его списка, редко заявляли в полицию. И стыдились, и в глубине души понимали, что напросились сами.

Между тем блэкаут менял правила игры. Зачем теперь мелочиться?

Всю ночь Руфо Таракашка представлял себе брюнетку, которую часто встречал в супермаркете. Спортивная сумка, слабый запах пота, большие сиськи и выступающий зад. Или вот еще блондинка, которая работает в отделе сотовой связи, – ух! Красотка! Как все продавцы, она носила кошмарную униформу, но из-под брюк с заниженной талией всегда выглядывали оранжевые трусики-танга. И она, шлюшка такая, нарочно наклонялась, чтобы возбудить. Была еще хозяйка бара, где Руфо каждое утро пил кофе. Разведенная, с сыном. Муж, должно быть, бросил ее, потому что дамочке слишком нравилось трахаться с кем попало, именно так. Она флиртовала с клиентами, отпускала скабрезные шутки, любила, чтобы за ней ухлестывали. Хотя Руфо эта проститутка ни разу не удостоила взглядом. Для нее, да и для других женщин, он как бы не существовал. Хрупкий парнишка, робкий, замкнутый, ходит по стеночке, прячется по углам. Именно что таракашка. К тому же из тех, кого и раздавить-то побрезгуют. Знали бы твари, как он управляется с вибратором и ножом… На этих женщин Руфо всегда лишь смотрел издали. Слишком красивые и недоступные для такого сопляка, как он. Попробуй Руфо их заполучить, прибегнув к обычному методу, непременно оказался бы в тюрьме.

Но сейчас – нет. Сейчас можно дерзнуть. Сегодня он как таракан в кладовке, полной сластей. Сколько вкусного сахарку!

После долгих раздумий он исключил брюнетку из супермаркета, поскольку было некогда все о ней выяснять, и хозяйку бара, из-за сына, который мог путаться под ногами. Оставалась блондинка из отдела сотовой связи. Нетрудно было обнаружить, где она живет.

Задумка была такая: явиться к ней на дом и устроить сюрприз.

Но чтобы приступить к делу, нужно, чтобы село солнце. Руфо мастурбировал по меньшей мере четырежды с тех пор, как проснулся. Пора уняться, иначе не хватит запала на ночь. Чтобы отвлечься, он принялся готовить оборудование, заодно прокручивая в голове выработанный план. Объявлен комендантский час, значит нужно быть осторожным. Если полицаи поймают его с такими вещами в рюкзачке, то изобьют в кровь. Ублюдки. Руфо был уверен, что эти садисты в мундирах спят и видят, как бы заграбастать какого-нибудь беднягу и раскроить ему череп дубинками. Сегодня ночью в Риме разразится третья мировая война. Но всем известно, что тараканы не боятся бомбежки. По сути, они единственные на планете создания, пережившие все мировые катаклизмы, случавшиеся на протяжении миллионов лет.

У себя в гараже Руфо мысленно прошел маршрут, который выбрал, чтобы не наткнуться на патруль. Потом еще раз проверил маленькую видеокамеруGoPro, которую собирался закрепить у себя на лбу на время охоты. Она должна сработать. На самом деле единственной проблемой были батарейки. Ведь их никак не подзарядить, остается надеяться, что хватит тех, какие есть в запасе. Вот будет хохма, если батарейки откажут на самом интересном месте. Он изрядно потратился на драгоценную вещицу, но и результат в конечном счете получился замечательный. Изображение устойчивое, освещение корректируется автоматически. Конечно, после он работал над фильмами, улучшал качество.

Многие ошибочно приняли бы Руфо Таракашку за простого маньяка-насильника. А он – маленький магнат, успешный продюсер. Его молодая стартующая компания сорвала банк в Сети.

Крайняя граница порно в Интернете – изнасилование.

Руфо не просто снимал фильм – он считал себя артистом. Его творения стали легендой среди любителей жанра. В последнее время Таракашка прикупил оборудование для прямого показа. У него была масса идей.

Кто знает, сколько принесет ему в денежном эквиваленте сексуальное насилие над блондинкой во время блэкаута. Целое состояние, точно. Руфо собирался снимать все, начиная с того, как он входит в квартиру. Пока он раздумывал над этим, кровь жаркой волной прихлынула к паху. Пенис опять затвердел. Вместо того чтобы обуздать порыв, Руфо сунул руку в штаны и стиснул член – катись оно все к чертям; чтобы обработать блондинку, да не один раз, он примет сиалекс. Запрокинув голову и прикрыв глаза, он ждал оргазма. Но дождался раздирающей боли внизу живота.

– Как поживаешь, Руфо? – спросил Маркус, сжимая в пальцах его тестикулы. – Что замышляешь? – Он приподнял парня на несколько сантиметров над полом.

Руфо был не в силах произнести ни слова. Воздух в единый миг вышел из легких, а вдохнуть никак не получалось. Мужик подкрался из-за спины – как он вообще попал в гараж? Но Руфо узнал его по голосу. Тот самый тип со шрамом на левом виске, у которого вечно шла носом кровь и которого Руфо окрестил Кайфоломом. Единственный раз, когда они пересеклись, мужик положил конец одному из лучших представлений, с азиаткой, которую Руфо от души приласкал ножом. Воспоминания об этой встрече были еще свежи, ведь пришлось два месяца проваляться в больнице со смещением позвонка и защемлением в области таза.

– Руфо Таракашка, – произнес Маркус. – Паскудный герой скверной сказочки. – Он немного ослабил хватку, чтобы дать Руфо возможность вздохнуть. Огляделся. – Вижу, у тебя новая берлога. Молодец: пионеры веб-сайтов всегда начинают в гаражах.

Руфо что-то забормотал. Но даже он сам не понимал, что плетет.

– Не слышу… Что ты пытаешься мне сказать? – Пенитенциарий зашептал прямо в ухо серийному насильнику: – Побереги дыхание и отвечай на вопрос, только быстро: «удавка наслаждения», приборчик для связывания, в самом деле прелестный. Правда, у того, который я нашел, есть еще дополнительные опции: очки дополненной реальности, сенсоры, улавливающие возбуждение и регулирующие действие удавки, подключения к Интернету для доступа к порнографическим сайтам. Все лежит в изящной шкатулке, подбитой черным бархатом.

– …Богач…

Маркус уловил только это слово. Тогда он решил дать Руфо перевести дух. Когда он отпустил тестикулы, Таракашка рухнул на пол, с багровым лицом, извиваясь, прижав руки к паху.

– Повтори, пожалуйста, что ты сейчас сказал?

Через какое-то время Руфо заскулил тоненьким голоском:

– Что только богач может позволить себе некоторые вещи…

– Эта деталь от меня не укрылась. Расскажи мне то, чего я не знаю, иначе я продолжу дезинсекцию. Решай сам.

Руфо Таракашка перевернулся на спину и долго смотрел в потолок, пытаясь справиться с болью.

– Я хотел сказать, что вещица стоит кучу денег, потому что это единственный экземпляр, сделанный на заказ.

– Кто изготавливает такие вещи?

– Кожа хорошей выделки и электроника, верно?

Маркус понял, что обратился по верному адресу.

– Точно так.

– Тогда в Риме только один человек делает такую работу. Настоящий мастер. Его клиенты – видные люди, а главное, денежные. Не постоят за ценой ради качества.

– Как его зовут?

– У него нет имени. Все зовут его Кукольник.

Подходящая кличка, если учесть, какой товар он продает. Мудреные игрушки для взрослых, маленькие механические извращения.

– Где я могу его найти?

– Уж точно не в телефонном справочнике. – Руфо расхохотался, но быстро стих: приступ боли напомнил ему, что лучше пока не двигаться. – Я только что сказал тебе, что у него нет имени, логично предположить, что никто не знает, где он живет, так?

– Что я должен делать, чтобы найти его?

Руфо рассудил, что это шанс спасти свою шкуру.

– Если я отведу тебя, пообещаешь, что не прикончишь меня?

Маркус не бросался такими обещаниями.

– Пока не знаю.

* * *

Руфо шел впереди, держась близко к домам, чтобы укрыться от дождя под балконами. Маркус следовал за ним в нескольких шагах, стараясь не упускать его из виду и не обращая внимания на потоки воды.

На улицах стало меньше людей, чем утром, и прохожие ускоряли шаг, чтобы вернуться домой до начала комендантского часа. Небо, покрытое темными, тяжелыми тучами, изменило цвет. Маркус понял, что следует поторопиться.

Заход солнца близок.

Квартал Париоли, один из самых элегантных в городе, хорошо охранялся силами правопорядка. Может, из-за бросающегося в глаза благосостояния его обитателей, подумал пенитенциарий. Комендантский час вряд ли отпугнет воров. Скоро они явятся сюда толпой, голодные и злые.

У Кукольника проблем не возникнет, ибо он давно уже принял все меры предосторожности. Он жил в красивом особнячке с садом, постройки пятидесятых годов, окруженном высокой кирпичной стеной с колючей проволокой поверху. Повсюду камеры слежения. На всех горит красный глазок, значит хозяин дома позаботился о том, чтобы установить генератор. Пенитенциарий насчитал по меньшей мере три внешние системы сигнализации. А сколько их еще в доме. Оставалась только одна возможность войти. Они подошли к калитке, и Маркус подтолкнул Руфо к домофону.

– Он разозлится не на шутку, когда увидит, что я привел тебя сюда, – проговорил Таракашка. – Если вообще захочет открыть.

– Надеюсь, ты сумеешь его убедить, ради твоего же блага, – пригрозил Маркус.

Руфо протянул руку к панели, но тут же замер:

– Что за черт…

Таракашка уставился на калитку, потом коснулся ее. Нажал – и калитка открылась. Не зная, что делать дальше, вопросительно взглянул на Маркуса. Пенитенциарий снова подтолкнул его.

– Эй, я привел тебя сюда, дальше иди сам, – запротестовал парень.

Маркус даже не стал его слушать. Схватив Руфо за руку, зашагал к дому. Когда оба подошли к крыльцу, обратил внимание, что изнутри не доносится ни звука. И, несмотря на генератор, нигде не горит свет. Входная дверь тоже была всего лишь притворена.

– Опиши мне Кукольника: какой он из себя?

– Толстый, лысый, вспыльчивый, – ответил Руфо.

– Сколько ему лет?

– Откуда мне знать: думаю, лет пятьдесят.

– Оружие у него есть?

По выражению лица Таракашки было понятно, что он таким вопросом никогда не задавался.

– Послушай, я сейчас обделаюсь. Отпусти меня, а?

Маркус снова проигнорировал его и толкнул в дверь.

– Сукин сын! – выругался Руфо, кубарем полетев в комнату.

Пенитенциарий вошел, переступил через него и огляделся. Странный был этот дом. Стены выкрашены в темно-красный цвет, и в них встроены витрины. Маркус подошел к одной. Каруселька из жести, великолепно украшенная, все лошадки покрыты блестящей эмалью. В другой витрине – миниатюрный заводной цирк. В третьей – заводная кукла.

Кукольнику нравились старинные образцы.

– Какова коллекция, а? – заговорил Руфо. – Когда я пришел сюда в первый раз, то совсем…

– Тихо! – оборвал его Маркус. Сквозь шум дождя он расслышал звук, доносившийся откуда-то из глубин дома. – Ты тоже это слышишь?

– Что именно я должен слышать?

Жалобный звук то нарастал, то ослабевал. Но пенитенциарий не был уверен, что он существует на самом деле. Может быть, это следствие недавней амнезии, слуховая галлюцинация, присутствующая только у него в голове. Он рванул Руфо за руку и потащил его за собой в коридор.

Они попали в круглый зал. Окна выходили во внутренний сад. Пинии, оголенные бурей, имели гротескный и зловещий вид, словно пляшущие скелеты.

– Здесь мастерская, – объявил Таракашка.

Обширная комната была разделена на две части. С одной стороны – компьютерная установка и стальной стол, на котором разложены детали робототехники. С другой – рабочая стойка. На ней – инструменты ремесленника. Куски кожи, бархата, шелка. Еще какой-то светлый материал, который казался мягким и приятным на ощупь.

– Знатная выделка: только Кукольник так может, – похвалил Руфо.

– Что из этого делают?

Руфо расхохотался:

– Как это – что? Ты сам как думаешь? Разве тебе не хочется пощупать ее?

Маркус понял, что парень над ним смеется. Он отвернулся от мягкой кожи и подошел к компьютеру.

– Что ты знаешь об «удавке наслаждения»?

– Кукольник как-то сказал мне, что немного ее усовершенствовал. Та, которую ты описал, – версия класса люкс. Она подключена к базе данных, где имеются изображения, которых не найдешь в обычном Интернете, только в подпольной сети – так называемойDeep Web. Экстремальные штучки, илиснафф. Можно получить срок только за то, что держишь их у себя.

Пенитенциарий не мог выбросить из головы две ипостаси Артуро Горды. Одну он демонстрировал большинству людей – и для них был святым еще при жизни. Другая предстала глазам немногих этим утром – голый, мерзкий старик.

– Раз порнографический контент приходит непосредственно из Интернета, возможно, и удавка снабжена каким-то средством удаленного контроля.

– Может быть, – пожал плечами Руфо. – Я в этом не очень разбираюсь.

Но Маркус уже говорил сам с собой, сам себя убеждал, что его теория имеет смысл.

– Если прибор контролируется на расстоянии, кто-то мог беспрепятственно проникнуть в программу и направить его действие.

– Компьютерный вирус. Да, еще бы, – поддакнул Таракашка.

Тогда Горду определенно убили, подумал Маркус. И убийца мог действовать прямо отсюда. Гипотеза обретала форму, обращалась в уверенность, но ход размышлений Маркуса прервал тот же самый жалобный звук, какой он услышал, только что зайдя в дом.

Но на этот раз и Руфо услышал его.

– Что за черт? Кажется, будто плачет…

– …ребенок. – Теперь у Маркуса не оставалось сомнений.

Оба повернулись в одну и ту же сторону. Плач доносился из-за закрытой двери. Маркус направился к ней.

– Эй, погоди! – пытался остановить его Руфо. Но Маркус не желал ничего слушать. – Вот черт! – выругался Таракашка и последовал за ним.

Маркус открыл дверь, переступил порог. Пришлось подождать, пока глаза привыкнут к полутьме. Потом он увидел. Да, ошибки нет.

Посреди комнаты стоял ребенок.

– Мама, мама! Забери меня отсюда, мама! – в ужасе умолял он. – Не оставляй меня здесь! Не бросай меня одного!

Аномалия сразу бросилась в глаза: за девять лет Тоби Фрай ничуть не вырос.

– Чертова кукла! – вскричал Руфо у него за спиной. – Прямо дрожь по коже!

Мальчик был поставлен в одну из витрин Кукольника. Мелкие слезы струились по его лицу. Когда он говорил, губы его едва шевелились. Но главное – лицо было лишено всякого выражения.

– Мама, мама! Забери меня отсюда, мама! Не оставляй меня здесь! Не бросай меня одного! – повторила кукла в третий раз.

– Боже, он как настоящий. – Руфо говорил серьезно.

Кожа тонкой выделки, которой славится Кукольник, подумал Маркус. Такая же, какую он видел в мастерской. Вот для чего она служит: чтобы изготавливать совершенные подобия плоти в натуральную величину.

– Он просто бог! – восхищался Таракашка. – Тебе нравится истязать женщин? Он тебе сконструирует такую, которая будет просить пощады. Ты – педофил, но боишься попасть в тюрьму? Он позволит тебе воплотить все твои фантазии, не рискуя нарушить закон.

Он помогал удовлетворить самые гнусные желания. Люди предавались разврату, оставаясь чистыми, словно ангелы.

– Погоди-ка… – Руфо подошел ближе к витрине. – Я знаю, кто это! Мне было десять лет, и мать не давала мне шагу ступить, никуда не отпускала одного. Просто помешалась на этом. Все твердила: «На улицах полно злодеев, которые похищают детей, смотри, будет с тобой то же, что с Тоби…» Этот маленький ублюдок испоганил мне детство. – Руфо захихикал. – Никто так и не узнал, что с ним случилось; надеюсь, он сдох.

Маркус не имел желания отвечать на гадости, исходившие из уст Таракашки. Но сообщение Руфо, а именно что Тоби так и не нашли, расстроило его.

Маркус наклонился, заметив рядом с витриной, в которой стояла кукла, беспроводной телефон. Он все еще был включен, но, разумеется, связь отсутствовала. Кто-то недавно звонил отсюда, сказал себе пенитенциарий.

– Эй, у тебя кровь носом пошла.

Маркус поднес руку к лицу. Руфо оказался прав.

– Как и в прошлый раз, – заметил Таракашка. – Это я на тебя так влияю? – И снова захихикал.

Пока пенитенциарий смотрел на свои пальцы, вымазанные красным, что-то промелькнуло у него перед глазами и опустилось прямо на кровавое пятно.

Небольшая муха в очень элегантном наряде, синем, с металлическим отливом.

– Я хочу, чтобы ты убрался отсюда, – велел Маркус. – И чтобы больше ноги твоей здесь не было.

Руфо не мог в это поверить. Его не собираются убивать? Он может идти к себе в гараж, вернуться к своим планам на эту ночь? Тип, который в их первую встречу превратил ему яйца в кашу, вроде бы говорил серьезно.

– Да, конечно, – заторопился Руфо, стараясь скрыть ликование.

Потом, не дожидаясь, пока ублюдочный Кайфолом передумает, развернулся и бросился к выходу. Блондинка из отдела сотовой связи ждала его, хотя сама еще об этом не знала.

Оставшись один, Маркус склонился над синей мухой.

– Лети, малышка, – проговорил он. – Приведи меня к нему.

11

Мухи роились в коридоре третьего этажа. Сновали между потолком и запертой комнатой, просачивались под дверь.

Маркус хотел было взяться за ручку, но сначала надел латексные перчатки. Когда дверь распахнулась, пенитенциария обволокло черное облако. Только разогнав насекомых, он почувствовал тошнотворный запах. Отпрянул, будто его оттолкнула чья-то невидимая рука. Как мог прикрыл нос и рот рукавом куртки и снова двинулся вперед, стараясь не дышать. Наконец преодолел барьер миазмов и вошел в помещение.

То была маленькая ванная для персонала. Свет не горел, но ставни единственного окна были всего лишь притворены, впуская завивавшуюся спиралью вереницу синих мух.

Труп лежал в ванне. Связанный по рукам и ногам. Голый. Описание Руфо попало в самую точку. Кукольник был толстый и лысый. Его покрывала липкая желтоватая масса, в которой шевелились тысячи личинок. Мед мертвецов.

Calliphora erythrocephala, более известная как «синяя муха».

Маркус сразу опознал эту падальщицу, которая села ему на руку, привлеченная кровью, вытекшей из носа. Потом оставалось только пойти за ней.

Кукольнику выпала на долю худшая из старинных пыток. Восковая кукла.

Кончина жестокая, но в некотором роде элегантная. Связав приговоренного, его обливают сладким молоком. Потом оставляют в комнате с открытым окном. И ждут, пока слетятся мухи.

Синяя муха принимает за трупную вонь запах молока, разлитого по телу и вобравшего его тепло. И откладывает яйца в плоть. Через несколько дней они раскрываются, и личинки начинают питаться мясом, пожирая несчастного живьем.

Устроив ванну с мухами для Кукольника, убийца сошел вниз и стал ждать у компьютера, пока епископ Горда задействует удавку. Тот подключился к Сети и был удушен на расстоянии.

И в то же самое время тот же человек пытался убить Маркуса, заточив его в Туллиануме.

Пенитенциарий не мог в очередной раз не задаться вопросом, какое отношение он сам имеет к этой истории. Какую роль играет в ней? Почему ему не удается ничего вспомнить?

Найди Тоби Фрая.

Покамест он нашел только жуткое подобие мальчика. И прекратил терзать себя вопросами, заметив на щиколотке Кукольника знак.

Татуировка затмения, голубой кружок, такой же, как у епископа.

Надо бы поискать другие странности. Но свет, просачивающийся из окна, становился все более бледным: скоро его сменит тьма. Вот оно, сказал он себе: сумерки. Нельзя оставаться здесь, взаперти, нужно двигаться дальше. Но какое-то наитие остановило его. Не разгадав смысла беспроводного телефона рядом с куклой, Маркус рассчитывал, что убийца оставил для него какой-то еще знак. Невозможно, чтобы здесь все кончилось, чтобы все кончилось так.

Он наверняка хотел повести меня дальше.

Маркус встал на колени перед трупом. Если убийца в самом деле что-то оставил, искать нужно тут. Какой смысл оставлять послание в каком-то другом месте. Пенитенциарий собрался с силами, погрузил руку в ванну и стал ощупывать дно, покрытое слоем липкого жира, образовавшегося в процессе гниения. Он закрыл глаза, с трудом удерживая рвотные позывы.

Вскоре что-то нащупал. Значит, не ошибся.

Маркус выудил скатанный шариком листок бумаги. Он здесь недолго пролежал, подумал пенитенциарий, иначе кислоты разлагающегося тела разъели бы его. Развернул бумажку. Еще одна страничка, вырванная из таинственной записной книжки. И снова Маркус узнал собственный почерк. Но на этот раз никакого упоминания о Тоби Фрае.

На этот раз на листке значилось другое имя.

12

Батиста Эрриага неподвижно стоял у широких окон своей мансарды, из которых открывался вид на Императорские форумы.

Над Римом нависли тяжелые багровые тучи, готовые пролиться кровавым дождем. Тени становились длиннее, предвещая наступление сумерек.

Кардинал все крутил и крутил пастырский перстень на указательном пальце. И спрашивал себя, не является ли это, по сути, справедливым возмездием за грехи человечества. Включая его собственные.

Несколько часов назад была разыграна сцена вторичного обнаружения безжизненного тела Артуро Горды. Обнаружения «официального», в комнате, подчищенной Маркусом. Эрриага решил, что при встрече похвалит пенитенциария за отличную работу. Никакой «удавки наслаждения», никакой наготы.

Но после случилось кое-что еще.

Кардинал потратил годы, чтобы окружить себя роскошью, добиться привилегий. Его дом представлял собой зримую эмблему власти, завоеванной в ожесточенной, порой безжалостной борьбе. Антикварная мебель, картины Гверчино и Гирландайо и прочие сокровища, какие ему удалось собрать, должны были служить прибежищем, утешением. Но в данный момент роскошные вещи напоминали кардиналу только о том, что он может все потерять.

Пророчество Льва Десятого. Знаки.

Он увидел из окон черный стяг, поднятый над крышей дворца Апостольской канцелярии. Тайный условный знак. Так объявлялось о чрезвычайном созыве Судилища душ.

Поэтому Эрриага готовился выйти из дому, бросая вызов концу света. Несмотря на то, что его личный секретарь сообщил, что Тибр грозит наводнением.

Но кардинал не переставал терзаться вопросами. Зачем такая срочность, почему нельзя отложить заседание суда до конца блэкаута и улучшения погоды? Что за тяжкий грех прозвучал на исповеди? И почему необходимо срочно решить, дать ли грешнику отпущение или нет? На ум Эрриаге приходил только один ответ.

Единственный грех, который не может ждать, – тот, в котором раскаивается умирающий.

Пророчество Льва Десятого. Знаки.

Нет, Адвокат дьявола не может пренебречь своим долгом.

* * *

Сандра зажгла все свечи, какие были в доме: не хотела, чтобы тьма застигла ее врасплох. Поскольку после отключения электричества нагреватель не работал, приняла ледяной душ. Исчезли маленькие удобства обыденной жизни. Но хуже всего, что это случилось так быстро, что люди не успели привыкнуть к новому положению вещей.

И, не желая сдаваться, Сандра приняла решение. Если в самом деле наступает конец света, надо встретить его как подобает.

Поэтому Сандра порылась в шкафу и выбрала элегантный наряд – маленькое черное платье, а к нему открытые лодочки на каблуках в двенадцать сантиметров. Кружевное белье – лифчик пуш-ап, чулки с широкой резинкой и стринги. Уселась перед туалетным столиком, который купила на блошином рынке, когда переехала в Рим, и занялась собой. Нанесла на лицо крем, припудрила. Потом перешла к глазам: карандаш, тени, тушь на ресницы, удивительно длинные. Наконец провела мягким кончиком помады по пухлым губам.

Не спеша, в свое удовольствие делая макияж, она обдумывала разговор с Креспи на пожарной лестнице полицейского управления.

«Витали сомневается: он не верит, что ты в этом замешана, – сказал комиссар, куря вторую за день сигарету. – Наоборот, он считает, что убийца хотел сообщить нам, кто станет следующей жертвой… Поэтому он и предоставил тебе выходной. Ублюдок хочет использовать тебя как приманку».

Вместо того чтобы думать о грозящей опасности, Сандра занялась математическим подсчетом человеческого существования. Сколько сигарет выкуривает комиссар Креспи? Одну сигарету в день. Может, он тешит себя надеждой, что не заболеет раком, но если эти сигареты выложить в ряд одну за другой, их все-таки окажется целых триста шестьдесят пять. Сколько раз она красилась перед зеркалом? В среднем раз в неделю, с подростковых лет, так ведь? Сколько пар туфель было у нее? Сколько вечерних платьев? Сколько трупов сфотографировала она, пока работала в отделе экспертов-криминалистов? И если не думать о грустном, сколько дней рождения остались запечатленными на фотографиях? Сколько раз она ходила в кино? Сколько прочла книг? Сколько раз ела пиццу? А мороженое? На первый взгляд не так-то часто ты что-то делаешь. Но потом складываешь числа, и получается результат, какой и вообразить нельзя.

Этот итог сложения и есть твоя жизнь.

Сколько раз она втайне, про себя повторяла имя Маркуса? Сколько раз думала о нем? Сколько раз они встречались за все эти годы? Сколько слов сказали друг другу? Сколько раз поцеловались?

Всего однажды.

Солнце, скрытое тучами, опускалось за горизонт, и агент полиции Вега не могла не прийти к выводу, что в этот самый момент, когда настала пора подвести итог собственной жизни, она одинока.

Одиноким людям нечего терять, сказала она себе.

Сунула в сумку полицейское удостоверение и пистолет. Порыв ветра из открытого окна задул свечи. Сандра Вега бросила последний взгляд в зеркало на свое исчезающее изображение и осталась довольна.

Если Витали хочет, чтобы она стала приманкой, – ладно, она готова умереть.

* * *

В «муравейнике» все собрались перед экранами и ждали.

Все, от простого агента до начальника полиции, испытывали одинаковое напряжение. Со своего высокого места Де Джорджи обозревал помещение, будто с капитанского мостика. Рядом с ним сидели Альберти и комиссар Креспи из убойного отдела. Чем пристальнее Витали вглядывался в эту троицу, тем сильнее их всех презирал.

Он предупреждал, но глупцы и слушать не захотели.

Чтобы выяснить, кто прав, нужно дождаться захода солнца. В 16 часов 11 минут солнце зайдет, Рим лишится света, и начнется вторая фаза чрезвычайного положения.

Комендантский час.

С этого момента будут задействованы все системы по обеспечению безопасности, начнется их проверка на прочность. Очень скоро обнаружится также, сработает ли подготовленный ими план предотвращения беспорядков. Все ответы здесь, на мониторах, мерцающих перед глазами. Три тысячи телекамер, крошечные стражи, призванные следить за порядком на улицах и площадях, уже работали в ночном режиме. Объективы с инфракрасным преобразователем передавали изображения Рима, доселе невиданного, погруженного в темноту. И пустынного.

Город-призрак.

Если не считать министерств, казарм, комиссариатов и крупных отелей, не многие здания имели собственный генератор. К тому же топливо с бензоколонок и прочие энергоносители были конфискованы, чтобы обеспечить бесперебойную работу больниц и антикризисных центров, расположенных в разных кварталах.

Население оставалось беззащитным.

Диктатура технологий, подумал Витали. Люди пожинают ее плоды. Технические средства облегчают существование, но полностью подчиняют себе. Мы уверены, будто держим технологии под контролем, но на самом деле рабски подчиняемся им. Сейчас люди свободны. Но свобода страшит их. Они не владеют этой новой ситуацией, а потому представляют опасность друг для друга.

Шестнадцать часов одиннадцать минут.

Рубеж перейден.

Судя по тому, что показывалось на экранах, комендантский час соблюдался. Приказ сидеть по домам выполнялся, бешеные орды не носились по улицам. Чрезвычайные полномочия, предоставленные полицейским подразделениям, отпугнули злоумышленников. Конечно, никто не мог знать, что творится за закрытыми дверями домов, но и это уже был успех.

Чтобы поздравить друг друга, все с облегчением зааплодировали.

Начальник полиции недовольно поморщился, но в конце концов не мог не присоединиться к коллегам. Альберти и Креспи тоже захлопали в ладоши. Витали не пошевелился. Не разделяя всеобщего ликования, боялся сглазить. Впереди длинная ночь, и слишком далеко до рассвета. Какой-то агент помахал ему рукой. Вызов для него по радиопередатчику.

– Инспектор, Вега только что вышла, – сообщил голос.

Витали это не удивило. На самом деле он поставил патруль у ее дома именно потому, что ожидал этого.

– Хорошо. Сейчас приду.

Прервав связь, он заметил, что аплодисменты в зале внезапно стихли. Оглянувшись, увидел растерянные лица.

– Что происходит? – спросил кто-то, и все вокруг загомонили.

Начальник полиции помрачнел. Люди замерли, не веря своим глазам. Они по-прежнему смотрели на экраны, но с другим выражением. Витали повернулся к стене мониторов.

Они гасли один за другим.

– Как такое возможно?! – неистовствовал Де Джорджи. – Ведь батареи, питающие сеть, работают?

Никто не отвечал ему, все бросились к терминалам выяснять причину неожиданной помехи.

Они полагают, будто что-то сломалось, подумал Витали. Бедные простаки. Там, снаружи, разбивали телекамеры. Вот правда, которую никто не желал признать.

– Срочно соедините меня с каким-нибудь патрулем, – приказал главный комиссар.

Вскоре из громкоговорителей донесся голос агента.

– Площадь дель Пополо на связи. – Громкий взволнованный голос пытался перекрыть шум на заднем плане. – Ситуация вышла из-под контроля. Нужны подкрепления. – И добавил в отчаянии: – Срочно!

Послышался глухой удар. Что-то случилось, и голос вдруг умолк.

– Агент! – взывал главный комиссар. – Агент, отвечайте!

Не в пример всем прочим, Витали от души развлекался. Не каждый день увидишь такое. Законная власть свергнута. Установленные правила не действуют. Цивилизация сдается на милость победителя.

Из приемника, все еще включенного, вдруг донесся темный устрашающий звук. Витали подумал о топоте копыт, предвещающем явление всадников Апокалипсиса. Шум состоял из торжествующих криков вперемешку с воплями ужаса. Слышались отдаленные взрывы, звон разбивающихся стекол и скрежет металла. Треск пожара, ярость битвы. Незабываемое событие. Никто не знал, что делать.

Вот и приехали, сказал себе инспектор. Конец Рима не за горами.

Закат

1

14 часов 3 минуты до рассвета

К вечеру посвежело. Буря ненадолго улеглась, и в воздухе сладко запахло дождевой влагой.

После дня, проведенного в «муравейнике», инспектор Витали был рад немного проветриться. На светло-серый костюм он накинул бежевый плащ. Поправил синий галстук так, чтобы он находился на одной линии с пряжкой ремня. Потом глубоко вздохнул, радуясь минутам покоя.

В этой части города не было волнений, мятежники скопились вокруг площади дель Пополо. А здесь царила тишина. Силы правопорядка направились на места уличных стычек, и на этих улицах никого не осталось.

Витали вынул из кармана электрический фонарь и зашагал по мостовой, которая после дождя блестела, как виниловая пластинка. В полной тишине коричневые мокасины мелодично поскрипывали. Инспектор чувствовал себя героем «Сладкой жизни» Феллини. Вот пойдет к фонтану Треви, а там в вечернем платье купается роковая блондинка. Но как раз сейчас ему пришло сообщение, что памятник обступили любители граффити и разрисовывают спреем белый травертин.

К тому же его ждет другое свидание.

Пока он прогуливался в темноте, из-за угла выскочил мужчина, вооруженный ножом.

– Кошелек! – потребовал он.

Витали посмотрел на него и мгновенно все понял. Он уже видел такой пустой, отсутствующий взгляд. Вот и началось, сказал он себе. Невероятно, но это происходит на самом деле.

Не колеблясь ни минуты, Витали вытащил из-под плаща служебную «беретту» и нажал на спуск. От выстрела с такого близкого расстояния налетчик пошатнулся, отлетел назад и рухнул на тротуар с глухим стуком. Инспектор подошел к трупу, посветил фонариком, взглянул с осуждением.

Прелесть анархии в том, что ее благами пользуются и блюстители порядка.

Витали продолжил путь: Сандра Вега не станет ждать. Агенты, следившие за ней, указали по радиопередатчику ее местонахождение. Витали перехватил их на улице деи Коронари и отпустил, посигналив фонарем. Потом выключил фонарь и сам пошел следом за женщиной, держась шагах в пятидесяти позади. Насколько он мог различить в темноте, Вега была одета в черное, и, судя по звуку, на ней были туфли на каблуке. Она оставляла за собой аромат духов. Инспектор спросил себя, куда это она направляется, такая нарядная, а главное, безмятежная.

Дойдя почти до середины улицы, где веками жили антиквары, Сандра Вега свернула направо. Витали прибавил шаг, выглянул из-за угла. Перед ним был тупик, и Сандра пропала. Но Витали успел заметить полосу света, вырвавшуюся из маленькой дверцы, которую тут же закрыли, и понял, куда подевалась коллега. Подошел, постоял немного. Потом решил постучать.

Ему открыл хмурый детина в пиджаке и при галстуке и окинул его взглядом с головы до ног.

– Слушаю?

– Я здесь с подругой, она только что вошла, – соврал Витали.

– У вас есть приглашение?

– По правде говоря, нет.

– Это частная вечеринка, вход только по приглашениям.

У Витали не было ни времени, ни желания спорить, но он все-таки решил оставаться в рамках приличий. Будучи уверен, что в сложившейся ситуации полицейское удостоверение вряд ли особо поможет, показывая его, инспектор распахнул плащ так, чтобы силач заметил оружие в кобуре и оценил, насколько ночной гость полон решимости пройти любой ценой.

– Я здесь не для того, чтобы создавать проблемы. Просто хочу немного развлечься.

Охранник немного подумал. Потом все же впустил посетителя.

Показал, куда идти, и инспектор зашагал по служебному коридору. Он быстро узнал знаменитый отель класса люкс и понял, что этим вечером все пользуются черным ходом.

В гостиной, куда он попал, царила располагающая атмосфера. Горели свечи, играло фортепиано. Витали сразу ощутил свою неуместность: он единственный из присутствующих мужчин был не в смокинге. Дамы блистали в вечерних туалетах, непринужденно выставляли напоказ дорогие украшения, обменивались улыбками. Пока мир снаружи медленно, но верно погружался в хаос, здешняя публика сохраняла класс и хорошие манеры. Почему так не может быть всегда? – спросил про себя Витали. Парочки, уединившись, беседовали на диванчиках или у барной стойки. Пили коктейли, вполголоса, чтобы не беспокоить остальных, обменивались безобидными замечаниями.

Он увидел Сандру со спины: по плечам рассыпались длинные волосы. Она стояла в холле, перед стойкой портье. Витали заметил, что она забрала два ключа, прошла через большой зал и завернула за угол. Остановилась перед маленьким пустым салоном. Вместо того чтобы войти и сесть, что-то незаметно уронила на столик. Потом проследовала на лестницу, начала подниматься. Воспользовавшись этим, Витали проверил, что она столь небрежно оставила на столе.

Один из двух ключей от номера. Тогда инспектор понял, что заблуждался: настоящий праздник разворачивался на верхних этажах.

* * *

Она начала ходить сюда год назад, когда вдовство в тридцать три года стало слишком сильно ущемлять ее.

Об этом месте она узнала случайно, когда невольно подслушала разговор двух женщин в раздевалке спортивного зала. Но не поверила, приняв за досужие сплетни. Потом познакомилась с человеком, который на самом деле туда ходил. Не стала его слишком подробно расспрашивать, чтобы не выдать своего интереса, но воодушевилась. Проведя небольшое расследование с целью выяснить, о чем идет речь, однажды вечером набралась храбрости и явилась туда сама.

Все происходило конфиденциально – единственное, что было здесь обязательно, кроме вечернего платья. Вечеринки устраивались раз в месяц, и по такому случаю отель закрывался для публики. Гости прибывали через черный ход, потом были вольны поступать, как им заблагорассудится. Можно провести вечер в баре или в гостиной, за приятной беседой с незнакомцами. Или уединиться с кем-то в номере.

Сандра выработала для себя особый метод.

Она просила у портье два ключа от номера, и один из них оставляла где угодно. На стойке бара, в туалете. Потом поднималась наверх, снимала одежду. Гасила свет и ждала.

Иногда проходило совсем немного времени перед тем, как кто-то отворял дверь и закрывал ее за собой. Сандра слышала шаги по мягкому паласу, потом чувствовала, как чья-то рука ласкает ее. Некоторые этим и ограничивались, другие ложились на нее, овладевали ею. Разговаривали или молчали. Иные все делали не спеша, иные кончали стремительно. Мужчины, но иногда и женщины. Одна была особенно нежной, Сандра хотела бы, чтобы она вернулась, но этого не произошло. Важнее всего было то, что Сандра не видела их лиц, даже не представляла себе, как они выглядят. Она бы не вынесла ритуала ухаживания, принятого внизу, в гостиной. Столько слов ради одной-единственной цели. С нее хватало взаимного удовлетворения скрытых потребностей, в которых нелегко признаться. После каждый возвращался в свой мир, ничего не ведая о партнере.

Но однажды все пошло по-другому.

Кто-то вошел в номер, но не приблизился к постели. Так и стоял, прислонившись к закрытой двери. Сандра ощущала его присутствие. Слышала его дыхание, чувствовала на себе взгляд его глаз, которые могли видеть и в темноте. Через несколько минут он ушел.

То не был единственный визит. Все повторилось, и неоднократно. С каждым разом таинственный гость делал на шаг больше. Таких шагов Сандра насчитала шесть. Но в конце этот посетитель всегда отступал, исчезал, даже не коснувшись ее.

Благодаря ему она осознала то, чего даже вообразить себе не могла. То есть подлинную причину, подвигнувшую ее на то, чтобы посещать такое место. Это не разврат. Это – лечение. Некоторые процедуры губительны, к тому же постыдны. Но иногда приходится вышибать клин клином, зло вымывать злом. А Сандра Вега устала от себя и от своих отражений в зеркалах. Поэтому ей было необходимо нарушить правила, влиться во что-то совершенно чуждое личности, которую все знали, которую знала она сама. Интересно, что разглядел в ней незнакомец. Она бы хотела это выяснить, ведь наверняка это и есть истина.

Вечер блэкаута как нельзя лучше подходил для новой встречи. Поэтому Сандра решила провести его в отеле. Поднялась в свой обычный номер и приготовилась, как всегда, к очередной игре со случаем. К ней вполне мог войти монстр из видеозаписи, убивший бедного наркомана. Она поймет, в чем дело, когда ей положат в рот черную облатку. Сандра вспомнила, как облатка подействовала на ту, другую жертву; как тот парень вдруг заговорил по-арамейски. Интересно, какая будет реакция у нее.

– Приди, возьми меня, – сказала она тьме.

Дверь открылась, потом закрылась. Послышались шаги. Этого было достаточно, чтобы Сандра узнала таинственного принца тишины, мужчину, который никогда не касался ее. На этот раз, однако, он не ограничился шестью шагами, а подошел к кровати. Но не осмелился коснуться. Какое-то новое чувство овладело Сандрой. Раньше такого не было: она испугалась. И, нарушив правило, которое сама для себя установила, решилась заговорить:

– Ты в опасности. – Ведь каким-то образом она всегда знала, кто этот безмолвный гость.

– Ты тоже, – прошептал Маркус.

2

Оба смутились.

Никто из двоих никак не объяснил причину, по которой рассчитывал встретить здесь другого. Сандра стала одеваться в темноте.

– Я надеялась, что ты придешь.

Мало зная об отношениях между людьми, Маркус был не в состоянии уяснить себе природу этой надежды. Сандра переживала за него или хотела его видеть?

– Нам нужно уходить отсюда, и поскорее, – сказала она. – Боюсь, за нами следят.

– Кто?

– В лучшем случае один полицейский-мозгоклюй. Ты, когда шел сюда, не заметил какого-нибудь странного типа?

– Опиши, какой он из себя.

– Высокий, тощий, с орлиным носом. Утром на нем был светло-серый костюм, коричневые мокасины и синий галстук, но он мог и переодеться.

– Нет, такого я не видел.

– Его зовут Витали. Он опасен.

Никто из двоих даже не намекнул на особые обстоятельства их встречи. Невозможно было себе представить, что совсем недавно Сандра, сняв одежду, лежала на кровати. Она даже не спросила, откуда Маркусу известно, где ее искать. Он не упомянул, что уже бывал здесь не раз. Оба ощущали неловкость.

– Ты уверена, что этот Витали следит за тобой?

– Он приставил ко мне двоих агентов. Потом они исчезли, – рассказывала Сандра, натягивая чулки. – И я думаю, что он сам вступил в игру.

– Из-за того, что сейчас происходит в городе, он мог и поменять программу.

– Вряд ли. В данный момент в его планы прежде всего вхожу я. Мне кажется, он из тех, кто так легко не отступится еще и потому, что занимается расследованиями особого толка. Эзотерическими преступлениями.

Маркус принял это к сведению.

– И что сейчас расследует этот Витали?

Сандра зажгла свечу на прикроватной тумбочке. Они наконец смогли взглянуть друг другу в глаза. Она испытала странное чувство и подумала, что с Маркусом, наверное, происходит то же самое.

– Предмет его расследования – ты, – произнесла она. Потом сунула руку под матрас и извлекла пистолет, который спрятала там на всякий случай. Проверила предохранитель и зарядное устройство.

– Тебе ведь не придет в голову стрелять в полицейского?

– Я сама не знаю, что мне придет в голову. По пути сюда я видела, как над Корсо поднимался дым. Поэтому я уже никому не верю.

Маркус знаком велел ей молчать. Он уловил что-то, какой-то еле слышный шорох. Звук происходил из коридора. Маркус инстинктивно протянул руку к свече и погасил ее. Звук повторился. Сомнений нет: паркетный пол поскрипывал под чьими-то шагами.

В коридорах были расставлены фонари на батарейках, чтобы гости могли найти свои номера. Из-под двери просачивался янтарный свет. С этой щели Маркус и Сандра не сводили глаз, надеясь, что страхи их необоснованны. И увидели тень от туфель, которые медленно проследовали мимо. Но потом вернулись и остановились.

Кто-то стоял за дверью.

Маркус и Сандра на несколько секунд замерли.

– Второй ключ, – прошептала Сандра. – Куда ты его дел?

– Я вошел сюда без ключа, – признался Маркус.

– Боже правый! – вырвалось у нее.

Сандра знала, что преследователь может открыть дверь с минуты на минуту. А им некуда бежать. Но ничего не происходило, пока не происходило. Тень не двигалась, словно ожидая чего-то.

– Почему он не входит?

– Не знаю.

– Окно! – заторопилась Сандра: может быть, им еще удастся сбежать. – Там пожарная лестница, спустимся по ней.

– Нет.

Сандру удивил его решительный тон.

– Как это – нет?

Пенитенциарий по-прежнему пристально смотрел на дверь.

– Мы выйдем отсюда.

Сандра не успела ничего сказать, как он схватил ее за руку. Она подобрала с пола сумку и лодочки и пошла за ним, не соображая, что делает.

Пенитенциарий распахнул дверь и отбросил туфли, которые Витали оставил у порога, чтобы сбить их с толку. Они побежали по коридору, ведь опасность могла таиться в любом из номеров. У себя за спиной услышали звон бьющегося стекла. Витали вломился в окно, подумала Сандра. Он дожидался нас именно на пожарной лестнице. Маркус ускорил шаг. Сандра осознала, что им негде спрятаться и что на пустынных улицах Витали с легкостью их обнаружит.

– Куда мы идем? – спросила она.

Маркус расслышал в ее голосе нотку страха.

– В надежное место, доверься мне.

* * *

Витали проклял все на свете, не обнаружив никого в комнате. Трюк с туфлями не сработал. С другой стороны, у него не было выбора. Насколько ему было известно, Вега вполне могла иметь при себе оружие. А ему вовсе не улыбалось изображать из себя мишень, переступив порог. Маленькая шлюшка гораздо хитрее, чем он мог себе представить.

Нет, она не следующая жертва, подумал Витали. Она замешана в этом. Может быть, даже состоит в Церкви затмения.

Инспектор перепрыгнул через битые стекла, чтобы не поранить ступни, и бросился к открытой двери. Ступив на порог, вытащил пистолет, потом огляделся. Увидел, как Вега убегает. Какой-то мужчина держит ее за руку. Кто это? Витали хотел было выстрелить, но сдержался. Вместо этого надел мокасины, которые оставлял в коридоре, и бросился догонять беглецов.

Он успел заметить, как те скрылись за углом. Они имели небольшую фору, но возможность наверстать еще была. Навстречу инспектору двигалась другая пара. Огибая ее, он споткнулся и чуть не упал. Чтобы удержать равновесие, схватился за стену. Снова побежал. Когда он свернул по коридору налево, Веги и ее спутника уже нигде не было видно.

Дерьмо! Два ряда закрытых дверей. Они могли зайти куда угодно. Дерьмо!

Чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Потом положил оружие в кобуру. Стало сложнее продолжать охоту.

Он вернулся в номер, который снимала Вега, надеясь найти какую-нибудь зацепку. Включил фонарь. Все равно чувствовал себя идиотом, проводя обыск с чертовой штуковиной в руках. Как работали следаки до изобретения электричества? То был, наверное, сущий ад. Сейчас есть экспертиза, ДНК, компьютеры, способные сопоставить тысячи данных. При таком прогрессе насколько банальным кажется вклад в расследование простого фонарика. Несколько часов назад Витали считал все это и многое другое само собой разумеющимся. Теперь уже не мог себе этого позволить. Никто не мог.

Раздумывая над этим, он обнаружил след. Имей он в своем распоряжении все высокие технологии, восторгу не было бы предела. Но он и так остался доволен.

На покрывале виднелось красное пятно, еще не совсем просохшее. Кровь, сказал он себе. Прекрасно. Весьма вероятно, что мужчина, который был с Сандрой Вегой, и есть тот тип с кровотечениями из носа.

3

Эти жилища вроде служебных квартир называли палочки-выручалочки, поскольку при необходимости они предоставляли надежное убежище. Например, если нужно избежать опасности или скрыться на время, чтобы замести следы.

В Риме таких было немало (Маркус знал лишь о трех-четырех). Они составляли часть славного прошлого пенитенциариев. После того как орден был официально распущен, по причинам, которые охотник за тенями узнал только после произошедшего с ним в Праге, многие из этих временных пристанищ находились в запустении.

И все-таки в некоторых можно было еще найти стационарный телефон, защищенный от прослушки, компьютер с выходом в Интернет, консервы и аптечку скорой помощи с медикаментами и всем необходимым, чтобы подлечиться, не обращаясь к врачу. Разумеется, также и чистую одежду, и удобную постель.

Маркус уже пользовался квартирой на улице Говерно-Веккьо. Он прожил там почти месяц, заподозрив, будто кто-то напал на его след. Хранить тайну собственной личности – одна из первых заповедей пенитенциария. Второй раз он расположился там, чтобы зашить рану на предплечье, которую получил, уклоняясь от удара ножом.

Этот старинный дом входил в число зданий, представлявших собой собственность Церкви за стенами Ватикана. Маркус показывал Сандре путь, светя электрическим фонариком. Сюда они добрались под прикрытием темноты. Как было странно идти по Риму вдвоем. Похоже, тьма – наилучшее для них измерение.

Стихия вновь разбушевалась над городом, и оба до нитки промокли под дождем. Посветив фонариком, Маркус заметил, что Сандра дрожит.

– Сейчас разожгу огонь.

Оставшись в одиночестве, Сандра поставила сумку и уселась перед холодным камином; руки и ноги у нее окоченели. Проведя пальцем по ручке кресла, она заметила, сколько там скопилось пыли. Как давно в этом доме никто не жил? Маркус вернулся с несколькими связками хвороста и клочками бумаги. Разложил все это в камине, и вскоре огонь запылал, озарив помещение. Сандра склонилась над хворостом, который горел, потрескивая; протянула к огню негнущиеся руки. Маркус сел на пол. Только тогда Сандра заметила запекшуюся кровь у него на губе. Протянула руку, но Маркус отпрянул.

– Извини, я не хотела, – сказала она. – У тебя часто идет носом кровь?

– Иногда. – Маркус поспешно вытерся тыльной стороной ладони. – Хочешь есть?

– Хочу, – призналась Сандра.

– Придется удовольствоваться консервами из тунца, но здесь, по крайней мере, безопасно.

– Сойдет и тунец.

– Который час?

Сандра взглянула на часы: всего шесть.

– Боже мой… а кажется, будто глухая ночь.

– В былые времена в Риме жили братья, которые следили за тем, чтобы в часовнях и в нишах с образами, разбросанных по всему городу, никогда не гасли свечи и лампады. Их называли люминаристами. Они это делали не только из благочестивых побуждений. Они заметили, что при свете свечей и лампад совершается меньше преступлений. Честные люди себя чувствовали более уверенно, а злоумышленники не могли действовать под покровом тьмы. Так родилась идея освещения городских улиц.

– Никогда об этом не слышала, – призналась Сандра. – Красивая история.

Слыша его голос, она была счастлива: так бы и сидела час за часом, внимая его речам, чувствуя, как огонь, пылающий в камине, мало-помалу согревает ее.

Они промолчали на секунду дольше, чем следовало, и их взгляды, до сих пор уклончивые, на этот раз не могли не встретиться.

Маркус первым разрушил очарование:

– Пойду поищу сухую одежду.

Он поднялся с места, но Сандра схватила его за руку:

– Нам надо поговорить.

– Знаю, – ответил Маркус, не поднимая глаз.

* * *

Он нашел коробку с вещами. Кроме темной фуфайки с капюшоном, Сандре ничего не подошло. Маркус надеялся также найти пару башмаков вместо белых парусиновых туфель, в которые он был обут, но ему не повезло.

Он вернулся с фуфайкой и одеялом. Принес еще банки тунца, несколько упаковок крекеров и две бутылочки минеральной воды.

Сандра устроила маленький пикник перед очагом. Ужин был скудный, но ели они с удовольствием, молча.

Маркус первым прервал молчание. И начал с конца.

– Я нашел записку с твоим именем рядом с трупом человека по прозвищу Кукольник.

– И кто ее написал?

– Я.

Ответ ошеломил Сандру.

Маркус рассказал ей о Туллиануме, о том, как он избежал голодной смерти, о записке, которую нашел рядом с образком святого Михаила-архангела.Найди Тоби Фрая.

– Как ты там оказался?

– В этом-то и проблема: я не помню. Возможно, шел по следу и недооценил опасность, которой подвергался.

– Временная амнезия.

– Если бы вспомнить, что я расследовал, было бы легче раскрутить всю цепочку.

– Ты выяснил, кто такой Тоби Фрай?

– Да, – с готовностью ответил Маркус. – Но об этом чуть позже…

Он решил пренебречь приказом Батисты Эрриаги и обетами пенитенциариев, которые обязывали его хранить тайну. Рассказал о епископе Артуро Горде, об «удавке наслаждения», которой его удушили дистанционно, о белых парусиновых туфлях, таких же, как у него самого, о Кукольнике, которого заживо сожрали мухи. И только в самом конце – о кукле в человеческий рост.

– Точное изображение мальчика, который девять лет назад пропал вблизи Колизея и о котором с тех пор ничего не известно. Его имя Тоби Фрай. Епископ Горда хранил старую газету, в которой сообщалось об исчезновении.

Маркус опустил только ту часть истории, которая касалась Корнелиуса Ван Бурена. Содержание под стражей в Ватикане серийного убийцы – единственный секрет, открывать который ему не хотелось. Также умолчал он о булле Льва Десятого и возможной ее связи с татуировкой в виде голубого кружка, обнаруженной на телах двух жертв.

– Туфли, странички, вырванные из таинственной записной книжки, техники пыток, использованные в убийствах, исчезновение мальчика девять лет назад, – подытожила Сандра, дабы убедиться, что она все правильно поняла. – У нас немало данных.

– У нас? – взвился Маркус. – Я не хочу впутывать тебя в эту историю.

– Ты сам написал на листке мое имя, хотя и не помнишь этого. И о том, чтобы впутать меня, уже позаботился тот, кто сеет вокруг себя смерть. Ублюдок забил мою фотографию в память сотового телефона.

– О чем ты говоришь?

– Вчера вечером… – Сандра осеклась. – Боже мой, кажется, будто прошла вечность… Так вот, вчера вечером один таксист нашел сотовый телефон, забытый у него в машине. Внутри была моя фотография. И еще любительское видео, в котором показывается, как какой-то тип убивает наркомана, заставляя его проглотить раствор едкого натра. Что скажешь: это тебе о чем-то напоминает?

Это тоже пытка, сразу пришло в голову Маркусу.

Сандра продолжала:

– Убийца дал жертве черную облатку, после чего наркоман заговорил на древнеарамейском, призывая какого-то Владыку теней. И у него была странная татуировка на предплечье.

– Голубой кружок, – невольно вырвалось у Маркуса.

Сандра пристально взглянула на него:

– Ты тоже видел такие на телах жертв, да?

Она обижена, разочарована тем, что он утаил часть информации, сообразил Маркус.

– Тебе не понять, – попробовал он оправдаться.

– Чего мне не понять? Историю папы Льва Десятого? Того, как приверженцы Церкви затмения в ночи, когда луну скрывает ее собственная тень, совершают таинственные обряды?

Похоже, Сандра знала об этом еще больше, чем он.

– Откуда тебе это известно?

– Конфиденциальная информация, от одного друга, комиссара полиции. – Креспи пытался защитить ее, он заслуживает благодарности. – Он еще сказал, что Витали копается в этих эзотерических делах, просто помешан на них.

Маркус не находил слов.

– В отеле ты сказала, что я в опасности. Почему?

– Потому что на проклятом сотовом телефоне из такси, кроме моей фотографии и видеофильма, есть твоя кровь. Носовое кровотечение.

Маркус, прихватив бутылочку воды, поднялся. Принялся ходить по комнате. Тени от пляшущих языков пламени, казалось, преследовали его, злобно бросаясь под ноги.

– Кто-то пытается нас подставить, – произнес он через какое-то время.

– Кто?

– Тот же, кто замучил до смерти твоего наркомана, а потом епископа и Кукольника.

– И попытался избавиться от тебя в Туллиануме, – напомнила Сандра.

– Думаю, он раздобыл мою кровь, вырубив меня; потом нанес ее на сотовый телефон, чтобы подстраховаться: полиция получит улику и станет преследовать меня, а не его.

Сандра застыла при этих словах.

– Тогда все ясно. Кто-то стоит за этой историей.

– Думаю, так оно и есть; я в этом был уверен с самого начала. Не знаю, с какой целью, но он уже убил с нарочитой жестокостью троих приверженцев Церкви затмения. Я все больше убеждаюсь, что он сознательно позволил мне выжить, только не знаю, по какой причине. Иначе зачем он дал мне проглотить ключ от наручников? Я был ему нужен, чтобы пустить Витали по ложному следу.

Все сходилось.

– Сотовый телефон из такси служил именно этой цели. Может быть, хотя это и выпало у тебя из памяти, ты занимался тем же расследованием, что и инспектор Витали: вы оба преследовали одного и того же человека. Ему представился случай избавиться от вас обоих, и он не преминул этим случаем воспользоваться: сбить со следа Витали и подставить тебя.

– И задействовал тебя, чтобы ты привела ко мне полицейского.

Сандра нахмурилась. Теперь все ясно. Она вспомнила, что говорил инспектор при первой встрече: «Мы имеем дело с совершенно новой преступной фигурой, не похожей на известные нам. Гораздо более извращенной и опасной». Более извращенной и опасной, повторила про себя Сандра. Потом снова повернулась к Маркусу:

– Он должен выполнить задание и не может допустить, чтобы его остановили.

– Да, но какое?

Сандра подняла сумку с пола, стала рыться в ней.

– Вот что мы сделаем: запишем все составляющие, какие у нас есть, и проанализируем каждую деталь.

– Делать записи неосмотрительно.

Сандра насмешливо взглянула на него:

– Не глупи: со всем тем, что происходит на улицах сегодня ночью, должны ли нас беспокоить какие-то записи о безжалостном убийце?

Пенитенциарий все-таки считал, что это не самое мудрое решение, но уступил.

Сандра нашла бумагу и ручку. Начала перечислять:

– Три жертвы: епископ, Кукольник и наркоман, личность которого не установлена.

И она составила перечень того, что им известно:

Способ убийства: старинные практики пыток.

Белые парусиновые туфли (у Маркуса и епископа Горды).

Черная облатка (наркоман).

Татуировка в виде голубого кружка: Церковь затмения. Невинные жертвы.

Блэкаут – Лев Десятый.

Таинственная записная книжка.

Тоби Фрай.

Закончив, Сандра протянула список Маркусу, чтобы тот проверил, не упустила ли она чего-нибудь.

– Моя амнезия, – тут же добавил он.

– Я сочла, что это случайная составляющая. Не думаю, чтобы она входила в планы убийцы, он не мог намеренно ее вызвать. Но конечно, ему повезло, что ты не можешь вспомнить, по какому следу шел до сегодняшнего утра.

– И все-таки мне бы хотелось, чтобы ты это добавила. Я ведь до сих пор не знаю, зачем записал на листках твое имя и имя пропавшего ребенка. Это не мой метод.

– Аномалия, – согласилась Сандра.

Она помнила, в чем состоит метод Маркуса, поскольку раньше видела его в деле и была потрясена. И она добавила в конце списка:

Случайная составляющая: временная амнезия Маркуса.

– Ладно, с чего начнем? – спросила она после.

– С ребенка, – ответил пенитенциарий. – Его исчезновение – единственное, что у нас есть. Мы должны понять, как оно связано с Церковью затмения.

Найди Тоби Фрая.

– Речь идет о нераскрытом деле, след уже остыл. Улики испарились, свидетели за давностью лет крайне ненадежны.

– Но в то время всех, кто находился в окрестностях Колизея в день исчезновения мальчика, попросили отправить фотографии и видеофильмы на сайт полиции. – Маркус сообщал то, что прочел в старой газете. – Поскольку все происходило в людном месте и в весенний день, следователи надеялись восстановить, что приключилось с ребенком, через случайные снимки, сделанные местными жителями и туристами.

Агент полиции на мгновение задумалась.

– Это будет непросто, но, кажется, я знаю, откуда начинать расследование: имеется специальный архив, где хранятся такие дела… Но как нам добраться туда, если на улицах Рима царит хаос?

Маркус знал как.

4

Сандра Вега ненавидела крыс.

С самого детства они были ее худшим кошмаром. Однажды в Милане, ее родном городе, Сандра видела, как огромная крыса набросилась на голубя, растерзала бедную птичку и сожрала. Эту сцену она до сих пор вспоминала с омерзением. Поэтому, следуя за Маркусом, который двигался к цели по римским канализационным трубам, она все время была настороже, боясь, что неведомо откуда вот-вот нагрянут целые стаи крыс.

Под Римом – настоящий лабиринт из различных труб, сточных вод и бесценных памятников прошлого – катакомбы, остатки древних зданий и даже захоронения. Сандра вообще думала, что Рим следует превратить в огромный музей, тщательно оберегаемый и не подверженный никаким современным влияниям. То, что вместо музея тут мегаполис, в котором живут миллионы людей, ей казалось просто абсурдом.

Пенитенциарий свободно ориентировался в галереях, все время менял направление, выбирал наиболее простые пути. Он даже мог бы выключить фонарик и идти в темноте. Где-то на середине дороги они вышли в просторный зал. Маркус посветил наверх и показал Сандре свод, расписанный великолепными фресками.

– Что это за место? – спросила та, очарованная сценами застолий и возлияний.

– Патрицианская вилла. – Маркус указал на фреску. – Видишь мужчину и женщину? Это хозяева дома.

Молодые супруги были изображены в тот момент, когда они собирали плоды в саду, чтобы предложить их гостям.

– Их имена позабыты, – заметил Маркус. – Но и через тысячи лет они по-прежнему улыбаются, по-прежнему показывают нам, насколько счастливы.

Было что-то чарующее в объяснении пенитенциария. Сандра не могла не сопоставить себя и Маркуса с этой античной парой. Они двое никогда не были счастливы вместе. Может быть, это им не суждено. Их редкие встречи всегда бывали связаны с какими-то проявлениями зла.

– Пора идти, – поторопил ее Маркус. Потом отвел фонарик от фресок, и своды померкли, канув во тьму веков.

Они шли и шли, пока галерея не уперлась в стену.

– Что теперь? – спросила Сандра.

– Теперь наверх.

Они взобрались по металлической лесенке и вылезли наружу на улице Сан-Витали, в нескольких десятках метров от здания полицейского управления. Из гаража то и дело выезжали патрульные машины с включенными сиренами. Сандра схватила Маркуса за полу куртки, и они спрятались за углом. Когда все разъехались, агент полиции надвинула на лицо капюшон фуфайки и вместе с пенитенциарием заспешила к зданию, где располагались архивы криминологической экспертизы. Попросив перевода из отдела экспертов-криминалистов, Сандра не стала сдавать ключи. Только бы, взмолилась она, за это время не успели поменять замок. Когда ключ повернулся в замочной скважине, она с облегчением вздохнула.

В здании было пусто, ведь в хаосе этой ночи вряд ли кому-то пришло бы в голову терять время на то, чтобы копаться в бумажках.

– То, что нас интересует, находится внизу, – сообщила Сандра.

* * *

То было место, где хранились нераскрытые дела.

Замшелый подвал, настоящий лабиринт высоких стеллажей. Среди полицейских ходила зловещая легенда, будто мертвецы, не дождавшиеся правосудия, выкрикивали в ночной тиши имена тех, кто их погубил.

Сандра не стала проверять, работают ли генераторы и поступает ли туда электричество. Даже в подвале включать свет было бы неосмотрительно.

– Тоби Фрая так и не нашли, значит дело его определенно находится тут, – заключила она и принялась за поиски.

Пока она шарила по стеллажам, подсвечивая себе фонариком, Маркус стоял в сторонке и смотрел на нее.

– Вот, – объявила Сандра.

Папок с именем Тоби на корешке оказалось восемь. Сандра сняла с полки толстенный пыльный том и отнесла его на столик. На обложке имелась опись содержимого. Протоколы, результаты экспертиз, сотни файлов, сохраненных на устаревших DVD.

– Самый лучший способ помешать расследованию – это похоронить его под горой бумаг, – тяжко вздохнула Сандра.

Там были и фотографии. Тысячи кадров, заснятых туристами и прохожими.

На глазах у Маркуса Сандра открыла папку и тут же наткнулась на документ, в котором подводились итоги следствия.

– Здесь только говорится, что Тоби Фрай бесследно исчез и больше нигде не появлялся… Бла-бла-бла… Никаких зацепок, никаких улик: девять долгих лет абсолютного молчания. – Как такое возможно, ведь мальчик исчез в людном месте. – Определенно вокруг Колизея толкались сотни людей, к тому же днем, в конце мая. Как такое возможно, чтобы никто ничего не заметил?

Чтобы просмотреть фотографии и видеозаписи, поступившие в управление, были задействованы десятки агентов, но никто ничего не обнаружил. На сохранившихся фотографиях Тоби все время был с матерью, женщиной лет двадцати шести по имени Матильда.

Маркус молчал в недоумении. Зато Сандра не скрывала досады.

– Если даже здесь и есть какая-то информация, мы ее никогда не найдем. Для этого понадобились бы месяцы, может, даже годы. – Она перевернула страницу, и потоком воздуха со стола сдуло листок бумаги. Сандра нагнулась, подобрала его.

Там были записаны цифры:2844. 3910. 4455. На листке, вырванном из записной книжки.

В третий раз за несколько часов Маркус узнал собственный почерк. Поднял глаза от записки, огляделся.

– Я здесь был, – сказал он вполголоса. Но он ничего не помнил.

– Как это возможно? – Сандра не могла поверить. – Как ты сюда вошел?

– Не знаю, – развел руками Маркус, по-прежнему недоумевая. – Но эти цифры, без сомнения, записал я.

– Так что, по-твоему, они значат?

Ужас перед амнезией снова охватил его – но отвлекаться нельзя, только не сейчас.

– Ладно, попробуем рассуждать. – Странности, совпадения, напомнил он себе. – Я оставил эту запись как послание, желая что-то сообщить, значит решение не должно быть трудным.

– Фотографии! – тут же сообразила Сандра. – Единственное, что мне приходит в голову: этот перечень может соотноситься с нумерацией снимков, которые хранятся в деле.

Они сняли с полки все восемь папок и принялись листать. Фотографии и впрямь были пронумерованы.

Наконец они нашли те три, номера которых были записаны на листке.

Разложили их в ряд. На первой была дама средних лет в ярко-розовых шортах, майке и желтой кепке с прозрачным козырьком. Она улыбалась в объектив, позируя рядом со статистом в костюме римского центуриона. На заднем плане – арка Константина и небольшая группа туристов. Именно среди них Сандра и Маркус стали высматривать мальчика в бейсболке с гербом города Рима. Но Тоби там не было.

На этот раз след взяла Сандра. Мужчину, который отирался среди туристов.

– Этого я уже видела, – указала она Маркусу.

– Ты с ним знакома?

Лично – нет, хотела она сказать.

– Это тот самый наркоман, я видела, как его убивают, на фильме из сотового телефона. – «Казнят» – вот верное слово.

– С тех пор как были сделаны эти снимки, прошли годы: ты уверена, что это он?

Черная облатка. Фразы на арамейском. Здесь он был моложе и еще не так изуродован своим пагубным пристрастием, но у Сандры не оставалось сомнений.

– Да, – подтвердила она.

На второй фотографии была группа. Паломники вместе с приходским священником, явно довольные тем, что в программу посещения святых мест включили также и Колизей. Мужчина с первой фотографии был виден со спины, рядом с сувенирным киоском.

Но ошеломила их третья фотография. Общий план знаменитого памятника, включающий станцию метро и, главное, общественные туалеты. Тот же мужчина стоял прямо перед ними.

И держал на рукахдевочку.

– Что… – У Сандры в голове не укладывалось.

Зато Маркус понял, но радости ему это не принесло.

– Похитив мальчика, он отнес его в туалет и переодел. – Маркус провел пальцем по белому платьицу.

Мимолетная ласка не укрылась от Сандры: и правда, как легко оказалось сделать так, чтобы Тоби исчез навсегда. Все это время на фотографиях искали мальчика. И совершали ошибку. Мало кто в состоянии с первого взгляда распознать пол трехлетнего ребенка. Полицейских, да и всех, кто присутствовал там в тот весенний день, обманули стереотипы. Опыт подсказывал им, что ребенок, одетый как девочка, и есть девочка.

– Церковь затмения похищает Тоби… Но с какой целью? – спросила Сандра.

Оба боялись найти ответ.

– Может быть, мы должны поставить вопрос по-другому: почемуименноТоби?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сколько детишек находилось около Колизея в тот день? Похититель выбрал первого попавшегося?

– Он захватил ребенка, за которым никто не следил, воспользовавшись тем, что мать отвлеклась на мгновение.

– Откуда мы знаем, что дело обстояло именно так?

– Если подумать, это подходящее для похищения место: где удобнее всего скрыть ребенка, как не в толпе?

Маркуса это не убедило.

– Но соответственно возрастает и риск. Почему не захватить ребенка там, где за тобой не следит столько глаз?

– То есть тебе кажется, что выбор былслишкомслучайным?

– Не знаю, но можно предположить, что у них была какая-то цель. Что Тоби Фрай не такой, как другие дети. Что для них было важно похитить именно его.

– И какой наш следующий шаг?

– Выяснить почему.

5

11 часов 23 минуты до рассвета

Блондинку из отдела сотовой связи звали Катерина, и ей было страшно.

Руфо Таракашка читал это на ее лице, когда разглядывал девушку, кое-как укрываясь от проливного дождя. Он стоял на балконе дома, где жила девушка. Залез на пятый этаж, используя альпинистское снаряжение, которое таскал в рюкзаке. Его можно было превосходно увидеть через стекло, но глупышка ни разу не повернулась в его сторону. Ее крохотный мозг не мог уразуметь, что опасность подстерегает и отсюда тоже. Она сидела на полу, спиной к стене, и не сводила глаз с входной двери. Фонарик, который она сжимала в руке, не был включен, но вокруг горели свечи. Она устроила себе нору: принесла стеганое одеяло, приготовила все необходимое для долгой бессонной ночи – книгу, которую она никогда не откроет, бутылочки с водой, которую не доведется выпить, коробку шоколадного печенья, которое бедняжка так и не попробует. И под рукой держала большущий кухонный нож.

Ты одна, бедная Кэти. Одиночество – кара для таких милашек, как ты. Путалась с каждым встречным и поперечным – вот и нет рядом с тобой жениха, который бы тебя защитил.

Руфо Таракашка поправил у себя на лбу видеокамеруGoPro. Время выходить на сцену.

Когда стекло разбилось на тысячу осколков, Катерина успела обернуться и впасть в ступор от изумления. Но больше она не успела ничего. Ни схватить нож, ни закричать. Ей не хватало ума понять, что незнакомец, высадивший окно и широкими шагами приближающийся к ней, и представлял собой ту опасность, которую она подспудно ожидала все это время. Таракашке с лихвой хватило времени, чтобы добраться до нее и вырубить прямым ударом в лицо. Именно так: хрупкий, стеснительный парнишка, которому она однажды показывала сотовый телефон, на самом деле сильный мужчина, полный решимости сделать с ней все, что пожелает. Руфо действовал с открытым лицом, был уверен, что она ни за что не свяжет его с тем покупателем, который толокся у прилавка несколько месяцев назад, тем более что она, как и все прочие девки, тут же про него забыла.

Девушка лишилась чувств. Руфо взял ее за ноги и разложил как надо. Потом вытащил из-за пояса нож – единственного дружка, который никогда не подводит, – и стал кромсать смешную плюшевую пижаму. Когда расправился с кофтой, перед ним явились огромные груди, розовые, мягкие. При виде их Руфо не мог сдержать восторга. Нагнулся, повел носом – эта плоть издает теплый, такой сладкий запах: жаль, что видеокамера не может запечатлеть и это тоже. Таракашка закрыл глаза, вдохнул аромат. Потом пощупал промежность: надо же, мокро. Обмочилась, подумал он. Как трогательно: значит, испугалась по-настоящему. Тем лучше: будет легче входить в нее. Руфо уже ощущал мощную эрекцию. Внизу живота что-то кольнуло, напоминая о недавней встрече с Кайфоломом. Проклятый гад. Вернувшись в гараж, Таракашка обложил тестикулы льдом, но сейчас, кажется, все действует как надо. Спустив брюки и трусы, он нагнул голову сGoPro, чтобы заснять крупным планом сцену, которая того стоила. Одной рукой схватился за резинку пижамных брюк и потянул их вниз вместе с розовыми трусиками. Уперся членом в мягкую светлую поросль, но тут во второй раз за день кто-то впился ему в мошонку железной хваткой.

– Ублюдок, сукин сын, – шепнул ему на ухо мучитель, а Руфо испустил визгливый, душераздирающий вопль.

Он утратил способность воспринимать окружающее. В глазах помутилось, бедняга подумал, что вот-вот потеряет сознание. Он никак не мог понять, что происходит. Кто-то чуть не оторвал ему яйца, сдернул видеокамеру с головы, куда-то ее отшвырнул. Но потом насильник над насильниками окликнул его по имени:

– Руфо, дружище!

Таракашка не помнил, чтобы они были знакомы. Но это, конечно, не старина Кайфолом. Кто-то новенький, и как по тону голоса, так и по хватке Руфо понял, что на этот раз будет непросто уйти живым. Стал мысленно перебирать всех, кто мог бы желать ему зла. Матушка послала его, не иначе, решил было он. Чистый бред.

Незнакомец поднял его и неожиданно бережно прислонил к стене. Руфо, держась за мошонку, прикрыл глаза и сквозь неудержимо льющиеся слезы, мешающие смотреть, разглядел все же какого-то типа в бежевом плаще, который то и дело приглаживал синий галстук, подобранный в тон к светло-серому костюму. Обут он был в кошмарные коричневые мокасины.

– Чего ты хочешь от меня? Мы знакомы? – прохрипел он из последних сил.

– Не то чтобы, – признался Витали. – По правде говоря, я совсем недавно узнал о тебе. Наверное, мне следует представиться, а? – Инспектор пнул его ногой в живот.

От боли Таракашка сложился вдвое.

– Ты – полицейский, – заявил он. – Только вы, ублюдки, умеете так бить.

– О Руфо, да ты проницателен. Я поражен: мне казалось, что в тебе и ума маловато.

– Как ты меня нашел? – всхлипнул Таракашка.

– Заглянул к тебе в гараж и просто пришел в восхищение: ты и впрямь не лишен предпринимательской жилки. Мои поздравления… Но в следующий раз постарайся не оставлять следов и не указывать открытым текстом, куда ты отправляешься и зачем.

Руфо мог вынести все, только не издевку. Кровь бросилась ему в голову.

– Чего ты хочешь? Денег? Я скопил неплохую сумму, подожди до утра, и я дам тебе столько, сколько захочешь.

Витали покачал головой:

– По-твоему, я продажный полицейский?

– Не знаю, это ты мне скажешь. – Руфо не мог совладать с дрожью, и это ему не нравилось.

– Мне, Таракашка, всего лишь нужна твоя помощь. – Инспектор встал на колени, заглянул ему в лицо. – Не так давно ты провел два месяца в больнице со смещением позвонка и раздавленными яйцами. Ты был таким идиотом, что заявил в полицию: так я на тебя и вышел.

Что правда, то правда: обращаться в полицию было чистым идиотизмом, но Руфо так осатанел, что готов был любой ценой расквитаться с типом, который искалечил его.

– Ты заявил, будто на тебя напали и хотели похитить. И неплохо описал нападавшего: около сорока лет, темные глаза и волосы, шрам на левом виске. Верно?

Руфо кивнул.

– Потом добавил одну подробность, которая меня зацепила. Ты сказал, что в какой-то момент, хотя ты и пальцем его не тронул, у похитителя пошла носом кровь.

Я ему не нужен. Он ищет Кайфолома, сказал себе Руфо. Может, есть надежда выкрутиться.

– Так вот, имея в виду род деятельности, какой ты для себя избрал, я подумал, что, может быть, история с похищением – сущее вранье, а ты, заявляя в полицию, наверное, просто хотел поквитаться с тем, кто тебе не дал поразвлечься.

Руфо замотал головой:

– Я его не знаю. – Потом выдавил улыбку. – Но тебе повезло: он и сегодня заходил ко мне. – Руфо отметил, что глаза полицейского заблестели. Да, он может легко отделаться, главное – поставить на верную карту. – Хотел, чтобы я отвел его домой к одному типу, по прозвищу Кукольник, который живет в Париоли.

– И что было потом?

– Ничего, ведь хозяина не было дома. Зато в одной комнате мы нашли странную штуку… Там была кукла, один в один мальчик, пропавший девять лет назад, в полный рост. Я знал даже, как его зовут: когда я был маленьким, в газетах и по телевизору только о нем и говорили.

– И как?

– Тоби. А вот фамилию запамятовал.

Не важно, подумал Витали. Это мы и без него выясним.

Тем временем девушка, лежащая на одеяле, пришла в себя. Увидев двоих незнакомцев в доме, громко заверещала.

– Я из полиции! – заорал Витали, показывая удостоверение. – Успокойся, держи себя в руках.

Умолкнув, девушка отползла в угол.

Инспектор снова обратился к Руфо:

– Джованни Руфолетти… Утоли мое любопытство: почему ты зовешь себя Руфо?

– Так круче.

– Ты прав, мне бы самому догадаться. Извини.

Витали поднялся, достал пистолет и выстрелил Таракашке в правую коленную чашечку.

Крик Руфо почти заглушил грохот выстрела. Девушка в страхе заткнула уши.

Только Витали сохранял спокойствие.

– Имя типа, у которого идет носом кровь, – мягко проговорил он.

– Не знаю! – рыдал Руфо. – Я зову его Кайфолом.

Вторая пуля пробила левую коленную чашечку. Еще вопль.

– Имя, – повторил полицейский и, не дожидаясь ответа, прицелился Руфо в бедро и спустил курок.

Руфо в полном отчаянии уже не мог говорить. Слезы и сопли превратили его лицо в отвратительную маску.

– Правила игры такие, – заявил Витали. – Я буду стрелять в тебя, пока ты не расскажешь мне то, что я хочу услышать. Если ты раньше умрешь, значит и в самом деле не знаешь.

Он выстрелил снова. Еще раз, и второй, и третий. Стрелял уже не целясь, куда попало. Руфо дергался, как тряпичная кукла. Когда Витали это надоело, он прикончил парня выстрелом в лоб. Руки Руфо вытянулись вдоль тела. Так он и остался лежать, с вытаращенными глазами и обмякшим членом, торчащим из спущенных штанов.

И тут Витали повернулся к блондинке:

– Ты в порядке?

Девушка, все еще потрясенная, подползла к нему, ища защиты. Вся дрожа, приникла к его ногам. Потом подняла на него взгляд.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она. – Вы спасли мне жизнь.

Витали вложил пистолет в кобуру и погладил девушку по голове.

– Не за что, малышка. Не за что. – Потом поднес руку к ширинке и расстегнул молнию.

6

Добравшись до дома в районе Эсквилино и постучав в дверь, они и представить себе не могли, что Матильда Фрай откроет двум незнакомцам. Но она это сделала.

– Мы из полиции, – заявила Сандра, надеясь, что будет достаточно показать только одно удостоверение, ее собственное.

Она протянула руку, чтобы Матильда, державшая свечу, могла его рассмотреть.

Маркус держался позади, скрываясь в темноте лестничной площадки.

– Чего вы хотите? – спросила Матильда, но в тоне ее не ощущалось ни вызова, ни даже подозрительности. Просто в такой грубоватой манере она всегда общалась с людьми.

– Поговорить о Тоби.

По идее, слова Сандры должны были взволновать ее, но складывалось впечатление, будто Матильда чего-то подобного ожидала.

– Прошу, – проговорила она, впуская гостей.

Со свечой в руке она провела их по узкому коридору. Отопление отключили, и в доме было холодно. Квартирка была маленькая, но опрятная, несмотря на вездесущий запах никотина. Матильда привела их в кухню. Маркус отметил, что в виду блэкаута женщина не приняла никаких мер предосторожности. Не забаррикадировалась, не имела при себе никакого оружия, вообще ничего, чем можно было бы отпугнуть того, кто попытался бы вломиться в квартиру. Даже фонарика у нее не было: она вышла встречать гостей со свечой, которую только что зажгла. До их прихода она сидела в темноте – Маркус был в этом уверен. Стул отодвинут от стола, на столешнице – две пачки «Кэмела», пепельница и зажигалка. Матильда не поднималась с места. Весь день курила.

– Я бы приготовила вам кофе, но плита не работает.

Газ ведь тоже отключили, подумала Сандра. Наверное, чтобы предотвратить пожары, которые некому будет тушить.

– Нам и так хорошо, не беспокойтесь.

Матильда Фрай уселась на прежнее место и, даже не поинтересовавшись, не побеспокоит ли это гостей, закурила очередную сигарету.

– Мы не задержим вас надолго, – сказала Сандра. – Всего несколько вопросов, и мы уйдем.

Маркус по-прежнему молчал, они условились, что говорить будет по преимуществу Сандра.

– Сама не знаю, почему я поверила вам и вас впустила, – проговорила Матильда и нервно расхохоталась. – Никто не должен в такую ночь оставаться один, так ведь?

Пенитенциарий понял, что спокойствие Матильды – напускное, что по-настоящему женщина пытается скрыть смертельную тревогу. Возможно, старается выяснить подлинную причину, по которой они пришли сюда, но не осмеливается спросить.

– Знаю, это мучительно, – начала Сандра. – Но мы бы хотели, чтобы вы рассказали нам, что именно произошло тем майским днем девять лет назад.

Матильда сделала глубокую затяжку, медленно выпустила дым.

– А если я откажусь?

Неправда. Маркус был в этом уверен. Иначе бы она сразу прогнала непрошеных гостей. Эта женщина просто хотела, чтобы ее как следует попросили, ведь только пережитая трагедия и придавала ценность ее существованию. Едва войдя в дом и оглядевшись вокруг, он понял: Матильде Фрай больше нечего предложить окружающему миру.

– Пожалуйста, – попросил пенитенциарий.

Матильда прочистила горло.

– Тоби попросил повести его в Колизей. Ему нравятся статисты, одетые гладиаторами. – Она говорила о сыне в настоящем времени. – У нас мало денег. Мой диплом по античной филологии позволяет мне время от времени давать уроки латыни, но я свожу концы с концами, работая уборщицей. Поэтому, когда Тоби просит чего-то, что не требует расходов, я соглашаюсь. Поездка в метро, мороженое – это несложно и недорого, правда? Несколько дней назад я купила ему бейсболку с гербом Рима. На лотке, за пять евро. Видели бы вы, какое у мальчика было лицо, когда я вручила ему подарок. Он просто не мог поверить. И теперь носит ее, не снимая. – На грустном лице Матильды появилась улыбка. – Когда мы в тот день гуляли, он показывал пальцем на все подряд и задавал вопросы: «Мама, зачем здесь эта арка? Мама, почему у гладиаторов на шлеме щетка?» Вы же знаете период, который проходят детишки в три года, верно? – Она сделала еще затяжку. – Прекрасный был день, солнечный. Я точно не помню, как это случилось. Знаю только, что выпустила на мгновение его ручку, потом обернулась – а его уже нет.

Сандра почувствовала, что с этого места Матильде стало труднее рассказывать.

– Я бросилась искать его, думала, что он просто отошел немного в сторону. Но не хотела далеко уходить, иначе он потерял бы меня из виду. Останавливала людей, спрашивала, не видели ли они мальчика в бейсболке с гербом Рима. Люди качали головой и шли дальше, как будто не хотели иметь ничего общего с кошмаром, который переживала я. Только когда я стала выкрикивать имя Тоби, на меня обратили внимание. Мимо проходил полицейский патруль, я остановила ребят и попросила помощи. Потом говорили, что я слишком поздно обратилась к полиции. Может, и так, я не знаю, сколько времени на самом деле прошло, главное – моего сына больше не было. – Она сделала последнюю затяжку и большим пальцем раздавила окурок в пепельнице. – Вот и все. – Она помолчала. – Люди думают, что в таких случаях все происходит как в мелодраме. В действительности все самое плохое случается очень просто. – Женщина уставилась куда-то в пространство перед собой.

Маркус понял, что взгляд ее направлен на дверь. Он увидел отметки на стене, около двадцати. Они шли снизу вверх, были разного цвета, с разной датой. Последняя, верхняя, была зеленой, и рядом надпись: «103 см – 22 мая». По прошествии девяти лет едва ли не только эти зарубки доказывали, что Тоби вообще жил на свете. Ребенок, который не мог больше вырасти, который навсегда остался трехлетним, хотя ему и должно было исполниться двенадцать лет. Маркус вспомнил куклу в натуральную величину, которую видел в доме Кукольника, и содрогнулся.

– А что было потом? – не отставала Сандра.

– Газеты и телевидение вцепились в это дело. Сначала все были со мной солидарны. Но после фотографий и фильмов все изменилось. Тот факт, что моего сына видели все время исключительно со мной, возбудил подозрения. Сначала люди стали шептаться, это как водится. Мне не могли простить того, что я мать-одиночка, что у меня нет ни мужа, ни друга, нет мужчины, который помогает растить Тоби. И недоверие, по их мнению, явилось заслуженным мной наказанием. В принципе, я их понимаю… Трудно признать что-то столь для тебя непривычное, смириться с мыслью, что кто-то может «потерять» любимое существо. Ведь ты уверен, что с тобой такого никогда не случится. – Матильда покачала головой. – Журналисты считали так же. Им даже не нужно было писать открытым текстом, хватало намеков. Никто больше не верил мне. Полицейские не высказывали это прямо, но я чувствовала, что их отношение ко мне изменилось. Они перестали верить мне, сомневались, что я говорю правду. Полагали, будто я что-то сделала со своим ребенком – что-то плохое. Меня еще не вызывали на допрос, но в глубине души я знала, что они уже не ищут похитителя, а собирают улики против меня. То был вопрос времени: в один прекрасный день они позвонили бы в дверь и увели бы меня в наручниках… И знаете что? Мне было все равно. – Она закурила следующую сигарету. – В тот момент мне было безразлично, арестуют ли меня, осудят ли. Раз уж мне суждено прожить остаток жизни без Тоби, не важно, где это будет. В тюрьме или в этом доме, какая разница. Горе никуда не денется. Ибо в одном все они были правы: в тот майский день только я могла предотвратить исчезновение Тоби.

Сандра взглянула на Маркуса. Оба чувствовали свою вину: это из-за них женщине пришлось вернуться к мучительным воспоминаниям. На этот раз пенитенциарий взял слово:

– Синьора Фрай…

– Матильда, прошу вас.

– Хорошо, Матильда… Вы, должно быть, спрашиваете себя, почему мы явились именно этой ночью. Вы решились принять нас, наверное предполагая, будто у нас есть какие-то новости.

– Я не удивлена, – тут же отозвалась женщина. – Напротив, я вас ждала. Не именно вас, разумеется, но надеялась, что кто-то придет и поможет мне.

Маркус и Сандра снова переглянулись в недоумении.

– Кто-то должен помочь вам? – переспросила агент полиции.

Матильда долго подбирала слова, боясь, что ее сочтут сумасшедшей. Наконец решила попросту рассказать, что произошло.

– В семь сорок, за минуту до объявленного блэкаута, зазвонил телефон. Я сняла трубку, но было плохо слышно, связь нарушена. Потом послышался голос Тоби.

Эти слова поразили посетителей. Но оба промолчали, желая дослушать до конца.

Матильда кинула на них быстрый взгляд, чтобы понять по их реакции, стоит ли продолжать. Решила, что стоит.

– Это длилось несколько секунд, ведь как только отключили электричество, связь прервалась.

– Что именно вы услышали? – спросил Маркус.

– «Мама, мамочка. Приходи, забери меня отсюда, мама», – проговорила она ровным, невыразительным тоном. – Странное дело – но я только потом над этим задумалась, – голос, который я слышала, принадлежал не мальчику двенадцати лет, а трехлетнему малышу. Тогда я решила, что это невероятно, что я просто грезила наяву, галлюцинировала.

Маркус слышал, как те же слова произносила синтетическим голосом кукла в человеческий рост, сработанная Кукольником, помнил и беспроводной телефон, все еще включенный, который разглядел на полу. Женщина не придумала этот звонок и не вообразила его себе. Все произошло на самом деле. Ей позвонили из дома в квартале Париоли. Но зачем нужно было мучить бедную мать?

В темную, бурную ночь, при свете единственной свечи, на этой непритязательной кухне они вызывали дух невинного малыша. Никто не знал, чем это может обернуться.

– Я вам верю, – сказал пенитенциарий, потеснив Сандру и взяв инициативу на себя.

Матильда казалась удивленной. Не надеялась, наверное, что ее поймут.

– Думаете, это и правда был мой мальчик? – Слезы выступили у нее на глазах.

– Нет, поскольку невозможно, чтобы у него сохранился тот же голос, что и во время исчезновения, – признал Маркус. – Но мы пришли сюда сегодня ночью потому, что ищем ответы. Мы боимся, что Тоби похитили, но хотим понять, был ли выбор жертвы случайным или нет: это нам очень поможет.

Эти слова взволновали Матильду.

– Я все время молилась: пусть бы оказалось так, что мальчика забрала женщина, которая не может иметь детей. Все лучше, чем маньяк или педофил, разве нет?.. Кому еще какой прок похищать сына бедной матери-одиночки?

– Мы не знаем, – солгала Сандра: они с Маркусом договорились не упоминать о Церкви затмения. – Но если выяснить, кто его отец, это бы помогло.

Матильда молчала. Встала, взяла пепельницу и выбросила в мусорное ведро два окурка.

– Если я вам скажу, что сама не знаю, вы мне поверите? – Она не стала дожидаться ответа. – Помню, как пришла на вечеринку, потом была не в себе. Через месяц обнаружила, что беременна. Представляете, какой я испытала шок? Мне едва исполнилось двадцать два года, я ничего не знала о жизни, даже о том, откуда дети берутся. До тех пор я жила вдали от мира.

Сандра не поняла, что Матильда имела в виду, но решила пока не прерывать ее.

– Сначала я хотела избавиться от ребенка, мне было стыдно. Родные не поняли бы меня. Я и так причинила им огромную боль, они не заслуживали еще одного удара…

– Минутку… – на этот раз прервала ее агент полиции. – О каком ударе вы говорите? Что случилось до того, как вы забеременели?

– Как, разве это не записано в ваших протоколах? Я думала, что вы, полицейские, всё знаете обо мне. – Женщина не сводила с них глаз. – В двадцать два года я нарушила обет… До того как родить Тоби, я была монахиней.

7

На улицах района Эсквилино стояли лужи. Дождь полил опять с неослабевающей силой.

Подняв тяжелую решетку и удерживая ее, Маркус показал Сандре на лесенку, которая снова приведет их под землю. На агенте полиции до сих пор были открытые лодочки с каблуком головокружительной высоты, на таких нелегко спускаться, не говоря уже о том, что Сандра по-прежнему боялась крыс. В голову ей пришла одна мысль, и она вытащила из сумки смартфон. Поскольку покрытия не было из-за блэкаута, Сандра чуть не запамятовала, что у нее вообще есть сотовый телефон. И это притом, что она, как очень многие, несколько часов назад смотрела на дисплей практически не отрываясь. Сейчас смартфон можно было использовать лишь как фонарик. Так, она включила фотокамеру с подсветкой, направила лучик света в черную бездну под ногами и начала спуск. Но когда оставалось всего несколько ступенек, сотовый выскользнул у нее из руки и шлепнулся на землю. От удара фотокамера словно обезумела. Сандру это отнюдь не огорчило. Можно надеяться, что вспышки, следующие одна за другой, отпугнут грызунов, притаившихся в темноте.

Чуть погодя они снова оказались в галереях.

Пенитенциарий шагал впереди с фонариком, Сандра старалась не отставать. С тех пор как вышли из дома Матильды Фрай, они не обменялись ни словом.

Монахиня. Та женщина действительно была монахиней. Сандра думала об этом не переставая.

– Скажи честно: ты думаешь, что он погиб?

– Да, – подтвердил Маркус. – Девять лет назад.

Он не сомневался. Сандра всем своим существом ощущала его ярость. В Маркусе жило чувство справедливости, ничего общего не имеющее с земными делами. А она часто забывала, что этот человек – священник. Ей хотелось спросить, почему он так уверен, что Церковь затмения убила Тоби Фрая, но вместо этого взмолилась:

– Может, передохнем минутку?

Пенитенциарий замедлил шаг, обернулся. Сандра, прислонившись к трубе, растирала щиколотки.

– Ладно, – сказал Маркус. – Тем более что все следы обрываются здесь. Да и расследовать больше нечего.

– Если ты в самом деле думаешь, что Тоби мертв, разве тебе не хочется найти тех, кто виновен в его смерти? Посмотреть им в глаза, спросить, зачем был убит невинный ребенок?

– Кто-то убивает их одного за другим, с каждым разом все более фантастическим и жестоким способом. С какой стати мне выслеживать этого человека?

Сандра догадывалась, что в глубине души он так не думает: это гнев говорит за него. Что бы то ни было, но она полагала, что хорошо знает этого человека: он непременно захочет выяснить, чем занимался до того, как потерял память, и почему очнулся скованным в Туллиануме. Надо только дать ему выпустить пар.

Маркус уселся на землю, она же предпочла прислониться к каменной стене. Пусть неудобно – все лучше, чем садиться в грязь. Никому из них не хотелось разговаривать. Сандра проверила, все ли в порядке со смартфоном, который недавно упал. Аппарат работал, мало того – когда включилась вспышка, сделал в автономном режиме целый ряд фотографий. Изображения в разных ракурсах галереи, по которой они проходили. Сандра стала удалять эти снимки из памяти. Но вдруг застыла, ошеломленная.

В полутьме, которую запечатлела камера, явственно виднелись чьи-то ноги.

* * *

Маркус увидел, как она резко выпрямилась и принялась лихорадочно рыться в сумке. Потом вытащила пистолет и прицелилась в темноту, из которой они пришли. Маркус тут же понял без лишних слов, что они тут не одни.

Он встал, подошел к Сандре, посветил фонарем. Из мрака явились три фигуры. Неприкаянные юнцы, возможно бродяги. Вооруженные. Двое – с дубинками. Но третий сжимал в руке пистолет.

Может, то было лишь мимолетное впечатление, но Сандра уловила в их глазах тот же отсутствующий, словно в трансе, взгляд, что и у наркомана из видеофильма, сохраненного в памяти сотового телефона, того самого, кого причастили черной облаткой и едким натром.

– Что вам нужно? – спросила она.

Никто из троих не ответил.

– Я из полиции, не испытывайте мое терпение. – Все так, но сколько раз она стреляла с тех пор, как попросила перевода в паспортный стол? Конечно, раз в месяц, согласно уставу, ходила на полигон, но сейчас не была уверена, что управится с оружием.

Маркус заметил, как у нее дрожат руки. Он не раз оказывался в скверных ситуациях, но хуже этой не мог припомнить.

Троица начала наступление.

– Поболтать немного, – отозвался один наигранно дружелюбным тоном. – Покурить травки, прикинуть, как нам поделить бабу.

Остальные двое заржали.

– А вдруг ты захочешь оставить ее только для себя? – спросил один из них.

Пенитенциарий быстро обдумывал варианты. Можно скрыться, он хорошо ориентируется здесь, под землей. Но что, если Сандра потеряется? И все-таки стоит рискнуть, ускользнуть во тьму.

Маркус взял ее за руку, отступил на шаг. Он что-то задумал, догадалась Сандра и кивнула, давая понять, что готова.

Маркус потушил фонарик и приготовился бежать.

Будто повинуясь неведомому приказу, все трое внезапно ринулись вперед. Беглецы слышали топот ног все ближе и ближе. Сандра даже различала их мысленным взором, этих хищников, вышедших из тьмы. И тут почувствовала, как что-то коснулось ее головы – рука? Ее передернуло от омерзения и страха. Она живо представила себе, как одно из этих созданий тьмы отрывает ее от Маркуса, отбрасывает назад, опрокидывает на землю. И тащит в свою берлогу. А там они смогут удовлетворить самые безжалостные аппетиты.

– У нас не получится! – простонала она.

– Беги! – приказал пенитенциарий.

Она понятия не имела, куда они направляются, только заметила, что галерея становится все у́же и у́же. Внезапно за спиной у них вспыхнул яркий свет. Затем прозвучали три выстрела, один за другим. И три глухих удара о землю.

Трое нападавших рухнули, не издав ни звука.

* * *

Обернувшись, Маркус и Сандра увидели, как луч света от фонаря приближается к ним. Пенитенциарий немедля взял пистолет из рук Сандры и прицелился в человека, который только что стрелял.

– Стой! – приказал он.

Человек, кто бы он ни был, послушался и остановился перед тремя телами, но только затем, чтобы проверить, в самом ли деле они мертвы. Затем конус света сместился, так чтобы вновь прибывшего можно было узнать. Витали сжимал в руках свою верную «беретту».

– Добрый вечер, друзья мои.

Их изумление его порадовало. Хорошо, что он пошел искать эту парочку к дому Матильды Фрай. И, судя по тому, во что это вылилось, эти двое должны быть благодарны Руфо, который назвал имя малыша Тоби, – мир праху твоему, Таракашка.

– Сукин сын, – проговорила Сандра.

– Как так? – прикинулся обиженным полицейский. – И это благодарность за то, что я спас вам жизнь?

– Я не уверена, что мы сейчас в безопасности.

Больше, чем прежде, подумал Витали. Заметила ли Вега, какой взгляд был у тех троих?

– Скажи своему другу, чтобы он убрал пистолет. А потом можно было бы и представить нас – тебе не кажется?

Сандра повернулась к Маркусу:

– Не делай этого.

– Не доверяешь, – отметил инспектор и отошел, чтобы прицелиться лучше. – Я хотел все обсудить цивилизованно, но и так сойдет. Но хочу напомнить тебе, агент Вега, что совсем недавно я на твоих глазах уложил троих бегущих людей, не истратив ни одного лишнего патрона.

Сандра понимала, что в перестрелке Витали одержит верх.

– Предлагаю соглашение.

– Слушаю.

– Обмен информацией.

Витали задумался на мгновение.

– Можно попробовать, но вы – первые… Кто он такой?

– Этого я тебе сказать не могу, – отрезала Сандра.

Витали огорченно покачал головой:

– Плохое начало.

– Он не убийца с видео на телефоне, – заверила агент полиции.

– А как же кровь, которую мы обнаружили на аппарате? Ты хочешь сказать, что твой друг не страдает носовыми кровотечениями?

Интересно, подумал Маркус, откуда ему это известно.

– Не надо на меня так смотреть! – расхохотался Витали. – Мне тараканчик нашуршал.

Руфо, подумал пенитенциарий. Раз инспектор вышел на него через Таракашку, значит он действительно дока.

– Ты еще не понял, кретин? – набросилась на него Сандра. – Кто-то хотел, чтобы мы очутились здесь, на этом самом месте. Впутал его, чтобы сбить тебя со следа, и этой фотографией в мобильнике использовал меня как приманку, чтобы вывести тебя на него. Он всех нас использует.

– И кто же он такой?

– Мы не знаем.

– И зачем это ему нужно?

– Чтобы беспрепятственно убивать приверженцев Церкви затмения.

Последние слова, по всей видимости, поразили Витали.

– Тебе-то что известно о Церкви затмения?

– Девять лет назад ее приверженцы похитили Тоби Фрая, возможно, чтобы убить его.

Витали казался ошеломленным.

– Кто тебе такого наговорил?

Сандра ни за что бы не призналась, что подсказку ей дал комиссар Креспи.

– Ладно тебе, инспектор: ты сам прекрасно знаешь, о чем речь. Церковь затмения – одно из твоих дел четвертого уровня секретности, верно? Я проверяла в архиве: твой послужной список недоступен для просмотра.

– Не знаю, откуда ты это все взяла, но попробуй пораскинуть мозгами. Как по-твоему, раз уж все мои дела четвертого уровня секретности, стал бы я болтать о них кому попало?

Сандра растерялась. Может, это очередной блеф, на какие горазд Витали.

Инспектор уловил сомнение в ее взгляде и усилил напор.

– Подумай, Вега: сколько человек в полиции действительно имеют доступ к файлам четвертого уровня?

Маркус не понимал, что происходит, но видел, что Сандра колеблется. Но прежде чем агент полиции успела что-то сказать, они услышали шум у входа в галерею. Их заставил умолкнуть негромкий топот: будто войско двинулось строем.

Потом почва под ногами вздыбилась, заколыхалась.

Сандра завизжала. Нашествие крыс всех застало врасплох.

– Черт, ну и мерзость! – заорал Витали, по очереди поднимая ноги в дорогих коричневых мокасинах, чтобы ненароком не раздавить какую-нибудь из гнусных тварей. – Откуда они взялись, проклятые?

Маркусу первому пришло в голову, что крысы от чего-то бегут.

– Тибр! – бросил он, схватил Сандру за руку и встряхнул, приводя в чувство. – Быстрее, нужно спешить!

Витали обернулся: в нос ему ударил смрад гнилостных вод. Забыв о мокасинах, он побежал с крысами наперегонки.

* * *

Наводнение, которого так боялись весь день, наконец началось. Речные воды хлынули в мгновение ока. Мутным потоком устремились в галерею, настигнув троих беглецов, которые всплыли вместе с крысами, отчаянно молотя по воде руками. Свет единственного фонарика померк почти сразу.

В темноте Сандра изо всех сил держалась за руку Маркуса, но тот боялся, что поток разъединит их. По правде говоря, он не был уверен, что выплывет. Бурным течением их неудержимо несло вперед. Что-то ударило пенитенциария в живот, возможно обломок дерева. Еще что-то стукнуло по затылку. Сандра, совершенно потеряв ориентацию, отчаянно цеплялась за Маркуса. Сумка мешала ей, она попыталась скинуть ремешок с плеча. Но что-то по-прежнему тянуло вниз. Видимо, пряжка зацепилась за платье. Нет, чья-то рука ухватилась за ремешок, а теперь впилась ей в плечо.

Даже в кромешной тьме Сандра поняла, что это Витали.

Сандра рванулась. Раз, другой. Безрезультатно. Она не знала, как долго еще сможет задерживать дыхание. Наконец инстинкт самосохранения, вопреки рассудку, подвиг ее на поиски кислорода. И Сандра вдохнула воду.

Теряя сознание, она успела почувствовать, как ремешок соскользнул с плеча и пальцы Витали разжались, отпуская ее.

Маркус ощутил, что Сандра держится за него уже не так крепко. Должно быть, лишилась чувств, сказал он себе. Грязная ледяная вода проникала в легкие, еще немного, и он сам захлебнется. Нужно что-то предпринять, пока не слишком поздно.

Он оперся ногой о стену галереи и рванулся вверх.

Вынырнул он в верхней части галереи, где образовалась воздушная подушка. Ухватился за трубу свободной рукой. Потом подтянул Сандру. Нужно узнать, дышит ли она еще. Маркус прижал ее к себе, приникнул губами к ее губам, пытаясь уловить дуновение жизни. Слава богу, дыхание ощущалось, хотя и очень слабое. Все время держась за трубу, он попробовал двигаться вперед, чтобы бурный поток снова не унес их. Так они преодолели около пятидесяти метров, и тут Маркус почувствовал, как лицо овевает струя свежего воздуха.

Пенитенциарий понял, что они находятся прямо под люком.

Нащупал железную лесенку, уходящую вверх. Взвалил на плечи бесчувственное тело Сандры и медленно, с трудом стал подниматься. Ему удалось открыть люк, толкнув его со всей силы одной правой рукой. Почувствовав на лице мелкие брызги дождя, понял, что они спасены. Правда, вышедшая из берегов река могла настигнуть их и наверху, но воды Тибра не смогли одолеть склона, где располагался спасительный люк.

Бережно уложив Сандру на асфальт, Маркус приступил к сердечно-легочной реанимации. Это подействовало: вскоре она закашлялась, извергая воду.

– Ты в порядке?

– Да… Кажется, да, – сказала Сандра, с трудом приподнимаясь. Она все еще ощущала теплые губы Маркуса на своих губах.

Оба понимали, как им повезло. На плече Сандры от пальцев Витали остались синяки. Сам инспектор наверняка погиб. Но в данный момент их внимание привлекло совсем другое зрелище.

Они видели прямо перед собой, как речные воды и пламя пожаров одерживают победу, заполоняя центр Рима, раскинувшийся у подножия холма.

8

Эрриаге понадобилось больше двух часов, чтобы дойти пешком до дворца Апостольской канцелярии. В обычные дни этот путь отнимал у него максимум двадцать минут.

Но нынешний день был не похож на другие.

Защищенный всего лишь плащом и черной шляпой, он прошел по улицам, граничащим с зоной, где вспыхнули первые мятежи. Каждый раз, когда кто-то попадался ему на глаза, Эрриага прятался в темном углу, надеясь, что его не заметят. Он видел пожары, которые даже ливень был не в силах потушить, слышал грозный гул Тибра, вышедшего из берегов. Но больше всего поразил его взгляд людей, которые шатались по улицам, обуреваемые жаждой насилия, – пустой, почти неподвижный.

Пророчество Льва Десятого. Знаки.

Сначала наступила тьма – с началом блэкаута. Потом, с ливнями и разъяренной рекой, явилась вода. Затем – огонь пожаров. И наконец,поветрие.

Чума, поразившая эти души, явилась не по воле случая: она составляла часть плана. Тех, кто раньше были людьми, она превращала в нечто иное. Злое.

Эти существа и стали новыми хозяевами Рима. Усилия, которые прилагала полиция, чтобы усмирить их, оказывались тщетными.

Эрриага живой и невредимый дошел до дворца, в котором веками располагалось Судилище душ. Он первым делом перекрестился, затем постучал в массивную дверь и замер в ожидании.

Ему открыл один из секретарей, обеспечивавших деятельность священного суда.

– Добрый вечер, ваше преосвященство. – Молодой клирик с канделябром в руке встретил его и повел вглубь здания.

Они вместе поднимались по широким мраморным ступеням, источенным за века бессчетными шагами.

– Что стряслось? – спросил Адвокат дьявола. – Почему такая спешка? – Из головы не выходил черный стяг, поднятый над крышей в знак созыва экстренного заседания.

– Дело, которое нельзя отложить.

– Кающийся находится при смерти, да?

– Именно так, ваше преосвященство.

Судилище душ представляло собой суд последней инстанции для католиков, запятнавших себяculpa gravis. Не все это понимают, но главная забота Церкви – освободить душу от столь тяжкого груза. Особенно в виду близкой кончины кающегося.

Эрриага, который в ходе процесса представлял обвинение, еще не знал, о каком смертном грехе пойдет речь этой ночью.

– Днем к нам явился приходской священник, служащий в церкви Санта-Мария дель Рипозо, – сообщил секретарь. – Он и принес нам исповедь умирающего.

– Где этот священник? Я хочу встретиться с ним прежде, чем мы начнем.

Они вошли в зал пергаментов, предварявший помещения суда. Эрриага снял плащ и вручил его секретарю вместе со шляпой. Потом, проследовав по коридору, где горели свечи, вошел в собственный кабинет. Опустился в кресло, обитое красным бархатом, и оперся подбородком о сплетенные пальцы. Он боялся, что и эта ситуация сложилась не по воле случая. Очередной знак? Что может таить в себе грех, пусть даже смертный, совершенный человеком, который вот-вот расстанется с жизнью?

Дверь отворилась, и секретарь ввел священника, которому на вид было больше восьмидесяти лет. Сутана, такая же ветхая, как он сам, лоснилась от грязи. Редкие седые волосы растрепаны, борода неухоженна. Он приблизился согнувшись, держа шляпу в руках, явно робея в присутствии столь важного кардинала.

В другое время Эрриага и не подумал бы отнестись с сочувствием к его запущенному виду. Наоборот, говорил бы с ним в пренебрежительном тоне, так чтобы тот уразумел хорошенько все свое ничтожество. Но при нынешнем положении вещей он сам хотел бы стать бедным пастырем в незначительном приходе и решать мелкие повседневные проблемы. Ведь ответственность кардинала огромна. И этой ночью впервые в жизни он ощутил ее тяжкий груз.

– Рассказывай, – обратился он к старику с необычной сердечностью.

Приходской священник сделал пару шагов ему навстречу и поднял глубокие синие глаза, чистые, как горный родник.

– Да простит меня ваше преосвященство, но я мало что могу рассказать. Уже собираясь закрывать церковь с началом комендантского часа, я заметил в одной из исповедален, на скамеечке для коленопреклонения, забытый предмет.

– Какой предмет? – спросил Эрриага.

– Записную книжку, – отвечал священник.

Он сунул руку в карман сутаны, вытащил черную книжицу и вручил ее прелату.

Эрриага первым делом взвесил ее на ладони, будто прикидывая, насколько весомо ее содержимое. Но открыть не решился.

– Откуда тебе знать, что она принадлежит умирающему? Ты же не видел кающегося, тебе неизвестно, в каком он состоянии.

– Все верно, – признал священник. – Но человек, исписавший эти страницы, знал, что должен умереть. Мало того: описал, как это случится, и указал место, где искать труп.

Эрриага вздохнул и наконец решился открыть записную книжку. Пролистав ее, сразу заметил, что несколько страничек вырвано. Потом, при свете свечей, окружавших его, принялся читать.

Кровь отхлынула у него от лица. Руки задрожали противной мелкой дрожью. Глаза быстро бегали по строкам, он машинально переворачивал страницы, потеряв им счет. Дойдя до конца, закрыл книжицу и положил ее к себе на колени.

Священник и секретарь, стоявшие рядом, пока он читал, теперь смотрели на него, ожидая, что он скажет или сделает. Эрриага чувствовал на себе эти взгляды, но был не в силах пошевелиться.

В Судилище душ личность кающегося находилась под защитой анонимности. Судили грех, но не грешника. Тем не менее за долгие годы Адвокат дьявола наловчился вычислять виновных. И пользовался их тайными пороками для шантажа, отчего его власть только возрастала.

На этот раз, однако, не требовалось проводить расследование или прибегать к каким-то уловкам, чтобы узнать имя человека, который должен был умереть. Он даже знал, что в конечном счете этот человек остался в живых.

– Маркус! – вырвалось у кардинала.

9

8 часов 43 минуты до рассвета

Они нашли приют в кафе быстрого питания.

Забегаловка была разграблена, а потом разгромлена впавшими в ярость тенями. Жалюзи сорваны, мебель разбита, стены покрыты надписями. Слабый отблеск пламени проникал в помещение от горящего на другой стороне улицы автомобиля. Этим неверным светом Маркус воспользовался, чтобы поискать воды для Сандры. Из кранов текла коричневатая густая жижа. Наводнение, подумал пенитенциарий. Река проникла в трубы, снабжающие город водой. В глубине отключенного холодильника он нашел пару баночек кока-колы, чудом уцелевших при грабеже.

Агент полиции сидела на полу, за перегородкой отдельного кабинета. Она еще не пришла в себя. С мокрыми волосами, в мокрой одежде, она дрожала от холода и надсадно кашляла. Маркус уселся рядом с ней и протянул кока-колу. Сандра покачала головой.

– Тебе нужно попить, – сказал он.

Сандра послушалась, но не смогла сделать ни глотка: горло как будто оцепенело.

– Ничего, это нормально, со временем все пройдет, – успокоил ее пенитенциарий.

Сандра как завороженная не сводила глаз с горящего автомобиля. Он врезался в патрульную машину, которая перевернулась и сейчас находилась там же, вблизи. Полицейские, возможно, спаслись, или, по крайней мере, им удалось вылезти из машины. А вот водитель автомобиля превратился в обугленный скелет. Что за безумие овладело людьми?

– Ты тоже видел, какие у них глаза…

Маркус понял, что Сандра имеет в виду взгляд тех троих, которые напали на них под землей. Да, он видел.

– Постарайся не разговаривать, не напрягай горло, – заботливо проговорил Маркус.

Сандра его не слушала.

– Не думаю, что они хотели нас убить. – Она обернулась к Маркусу. – То есть они убили бы… но только в самом конце. – Она воображала длинный ряд мучений и издевательств. «Пытка» – вот верное слово.

В галерее они потеряли все. Туфли Сандры – она в самом деле осталась в одних чулках. Но также и сумку с удостоверением, перечнем основных моментов расследования, документами и всем прочим. Электрический фонарик. А главное, вода унесла пистолет. Без него Сандра чувствовала себя беззащитной. Она завидовала Маркусу, который никогда не имел при себе оружия. Все-таки хорошо, что он рядом. Сандра знала, что Маркус защитит ее любой ценой, и ей становилось не так одиноко. На кого вообще в этой жизни можно положиться? Когда наступит конец света, кто вспомнит о ней? Пора подвести итог, припомнить всех, кто действительно желает ей добра. Поэтому одна мысль не давала ей покоя. Слова уже покойного инспектора Витали: «Подумай, Вега: сколько человек в полиции действительно имеют доступ к файлам четвертого уровня?»

Сандре никак не удавалось разрешить загадку.

– Ведь это Креспи заговорил о Церкви затмения… Это он мне все рассказал.

– Что? – Маркус не понимал, к чему она клонит.

– Я не сошла с ума, – успокоила его Сандра. – Просто рассуждаю вслух.

– О том, что сказал Витали?

Вопрос пенитенциария попал в самую точку: Сандра только укрепилась в своих сомнениях.

– Витали был скользкий тип, вовсю манипулировал людьми, но в этом, наверное, был прав. Он стоял во главе тайного подразделения – отдела по расследованию эзотерических преступлений. Подразделения настолько засекреченного, что оно состояло из одного-единственного полицейского, для которого специально создавались должности, служившие ему прикрытием.

– Креспи, говоришь… Комиссар убойного отдела не только в курсе расследования, но и спокойно ведет о нем беседу с младшей по званию, которая может быть вовлечена в него со всеми вытекающими последствиями, наверняка тяжелыми, – продолжил за нее пенитенциарий. – Он не только предоставляет тебе информацию, но и посвящает во многие подробности, нарываясь на обвинение в превышении полномочий.

Маркус облек в слова терзавшее ее подозрение. Хотя ей и трудно было в этом признаться, Сандра уже не могла полностью доверять комиссару Креспи.

– Я должна поговорить с ним, понять.

Через окна кафе они увидели, как по улице бегут люди, вооруженные палками. Маркус насторожился. Но бежавшие не заметили их.

– Нужно уходить, – сказал пенитенциарий. – Здесь небезопасно.

Сандра в ужасе воззрилась на него:

– Не хочу опять спускаться под землю.

Им бы это и не удалось, ведь галереи залило. Но Сандре хотелось, чтобы ее утешили.

– Пойдем по улицам, но нужно смотреть в оба.

– Куда мы пойдем?

Маркус вгляделся в то, что осталось после аварии, произошедшей возле кафе. Его внимание особенно привлекла перевернутая патрульная машина.

– Навестить твоего старого друга.

* * *

Уже много часов в «муравейнике» царил хаос. Внутри бункера генераторы исправно давали энергию, и высокие технологии не подводили, но этого было недостаточно, чтобы взять под контроль то, что происходило снаружи.

Начальник полиции заперся в собственном кабинете, откуда поддерживал постоянный контакт с первыми лицами государства в отчаянной попытке восстановить в городе порядок.

Все уже поняли: то, что началось в районе площади дель Пополо, не было заранее спланированным нападением, никакой стратегии не просматривалось за спонтанными проявлениями агрессии. Непредсказуемость противника как раз и являлась основным дестабилизирующим элементом.

Положение стало серьезным, когда нападавшим удалось разграбить склад оружия и боеприпасов. Де Джорджи подал министру официальный запрос о необходимости задействовать армию.

КОМЛОГ, командование логистики, тыловая служба итальянской армии, мобилизовала тысячу человек из подразделения вспомогательных войск, расквартированного в Чеккиньоле. Через несколько часов из Тосканы должен прибыть отряд парашютистов из бригады «Фольгоре», элитного подразделения, прошедшего специальную подготовку для участия в операциях, предполагающих высокую степень риска. Особый отряд получит задание выявить и отловить главарей мятежников.

Креспи полагал, что такое их определение не соответствует действительности, поскольку у так называемых мятежников нет ни определенной цели, ни какой-либо организации. И все же их стали именовать так после того, как им удалось одержать верх над силами правопорядка. По сути, большим шишкам тоже было выгоднее называть их так. Хотя бы из соображений престижа: почетнее потерпеть поражение от сообщества мятежников, чем от орды неприкаянных бродяг, предающейся мародерству и вандализму. Кроме того, следовало оправдать уже имевшие место человеческие жертвы.

Как и все, кто находился в оперативном штабе, комиссар переживал за свою семью. Жену, детей, внуков. Откуда ему знать, грозит ли им опасность. К счастью, они жили в Нуово-Саларио, вдали от районов, охваченных мятежами. Но ни в чем нельзя быть уверенным.

Сведения, поступавшие в «муравейник», были смутными и зачастую противоречивыми. Единственно достоверным являлось то, что Тибр вышел из берегов в трех местах. Во-первых, у Мульвиева моста, затопив квартал кафе и ресторанов, где вечерами собирались тысячи римлян. Во-вторых, у замка Святого Ангела. Паводком снесло баржи и паромы, обычно пришвартованные у берегов. Эти суда вместе с другими обломками образовали пробку у знаменитого моста Святого Ангела, и поднявшиеся воды сначала сильно повредили его, а потом и вовсе обрушили. Здесь Тибр разлился до самой площади Навона. Старинный фонтан, построенный Бернини по проекту Борромини и прозванный, словно в насмешку, Фонтаном четырех рек, исчез под водой. Пропал и остров Тиберина, его тоже захлестнуло бурным потоком. Больницу, расположенную там, к счастью, эвакуировали. Затопило и район Трастевере, и там уж наверняка не обошлось без жертв. Илистая вода достигла уровня второго этажа. Кто знает, сколько человек захлебнулось в собственных квартирах. Они забаррикадировались из страха перед возможным вторжением, а убил их непрекращающийся дождь.

Назавтра всю вину возложат на комендантский час, в этом комиссар был убежден. Вопрос будет поставлен так: если бы свобода передвижения граждан не была ограничена, скольких жертв удалось бы избежать? Станут искать козлов отпущения, и многие головы полетят. Но Креспи больше думал о тех, кому там, снаружи, повезло еще меньше, чем утонувшим: о тех, кто лежит израненный и ждет помощи, которая так и не придет. В самом деле, вспомогательные войска, присланные со всей Италии, так же как элитные подразделения, скопились на периферии и выжидали, пока город будет «усмирен», прежде чем вступить в него.

Люди и стихия за несколько часов разрушили то, что созидалось сотни лет. Ни с чем не сравнимую красоту. Все это сопровождалось огромным количеством человеческих жертв. На рассвете мир поймет, что Рим навсегда изменился. Разумеется, при условии, что город переживет эту ночь.

От подобных размышлений Креспи оторвала сотрудница.

– Синьор, вас вызывают по радио из патрульной машины. Агент представилась как Сандра Вега.

– Дайте мне ее, – заволновался комиссар. Взяв трубку, заговорил первым: – Вега, это правда ты?

– Да, Креспи. Я самая.

На линии были помехи, но комиссар был рад услышать голос коллеги.

– Скажи мне, что ты не в Трастевере, что ты вышла из дому до наводнения.

– Успокойся, комиссар, со мной все хорошо.

– Слава богу. – Креспи испытал облегчение, но ненадолго.

– Я знаю, что ты – один из них.

Эта двусмысленная фраза пригвоздила его к месту, вогнала в дрожь.

– Что ты сказала? Я не понял…

– Все ты понял.Я знаю, – повторила Сандра.

Комиссар прикрыл трубку рукой, чтобы никто не слышал.

– Послушай, Вега, я пытался сказать тебе утром, я не кривил душой, клянусь. Иначе зачем вообще открывать тебе эту тайну?

– Значит, так оно и есть: ты говорил не со слов Витали, ты давно это знал.

– Оставим пока Витали, есть вещи поважнее… – Несмотря на кондиционер, комиссар обливался по́том. – Я хочу выйти оттуда… Но не знаю как. – Молчание. – Вега, ты слышишь?

– Да, слышу. Этот разговор не для радиосвязи, тебе не кажется?

Она была права: любой, подключившись на их волну, мог подслушать.

– Что ты предлагаешь?

– Встретимся через час в кафе «Греко».

10

Креспи незаметно выбрался из «муравейника». Он нес с собой темную спортивную сумку.

Место встречи находилось на престижной улице Кондотти, ведущей к одному из самых знаменитых мест в мире – площади Испании.

Славилась она и бутиками самых известных итальянских и мировых фирм, да и вообще великим множеством роскошных магазинов.

Старинное кафе «Греко» представляло собой в некотором роде исключение. Основанное в 1760 году уроженцем Леванта, оно превратилось со временем в некую культурную нишу, где собирались интеллектуалы и художники всех родов. Не говоря уже об отменном эспрессо, кафе было знаменито своей отделкой – стены помпейского красного цвета, столики серого мрамора, стулья, обитые бархатом, люстры в стиле либерти и ар-деко, зеркала и картины в золоченых рамах.

Именно так представлял себе Креспи место, куда он шел. При нем был фонарь, но комиссар не включил его ни разу, боясь, что смутьяны, заметив свет, накинутся на прохожего. Он посветил себе, только достигнув цели. И застыл в недоумении перед черной дырой, зияющей перед ним. Все было попорчено, изувечено невежеством и скотством. Та же судьба постигла магазины и бутики по всей улице. Разграблены ювелирные салоны Булгари и Картье, растащены последние модели Гуччи, Прады, Диора и Вюиттона. Но худшая картина открылась, когда комиссар направил луч фонаря на площадь Испании. Та была непоправимо обезображена. Монументальная барочная лестница лежала в обломках: вандалы развлекались, съезжая по ста тридцати пяти белым ступеням на автомобилях. Какой-то «мерседес» напрочь снес знаменитый фонтан Баркачча.

Креспи углубился в темную пещеру, которая совсем недавно была самым красивым кафе в Риме. Погромщики не пощадили ничего. Поставив на пол спортивную сумку, комиссар нагнулся и подобрал осколок прославленной фарфоровой чашечки с логотипом «Греко». Кто знает, сколько людей приникали губами к гладкому крепкому ободку, обретая благородное наслаждение. Креспи горестно покачал головой.

– Сюда! – окликнули его.

Ступая по осколкам стекла и обломкам древесины и мрамора, он добрался до зала «Омнибус», где на стенах красовались гипсовые таблички в память о знаменитых посетителях кафе – от Аполлинера до Бизе, Кановы, Гёте, Джойса, Китса, Леопарди, Мелвилла, Ницше, Марка Твена и Орсона Уэллса, и этот перечень неполон. Теперь от табличек остались лишь черепки да белая пыль, висевшая в воздухе.

Сандра стояла посреди комнаты. Комиссар направил на нее фонарь. Разутая, в вечернем платье, разорванном во многих местах, руки в карманах фуфайки с капюшоном. Волосы и лицо в грязи. Вид ее вполне вписывался в разгром, царивший вокруг.

– Я принес то, что ты просила. – Креспи показал на сумку.

– Хорошо, поставь на пол.

Креспи повиновался.

– Я здесь, чтобы помочь тебе, комиссар. Но сначала я должна понять, насколько ты замешан…

Полицейский промолчал, потом приспустил брюки и показал левое бедро.

Перед глазами Сандры предстала татуировка, голубой кружок.

– Мне не забыть того, что ты сделал для меня за эти годы, вот почему мы все еще друзья.

– Хотел бы я верить тебе, Вега, – вздохнул Креспи, поправляя брюки.

– Ты сказал по радиосвязи, что хочешь выйти из игры, ведь так?

Креспи вытащил пистолет.

– Как мне убедиться, что ты не одна из них? Твоя фотография – в памяти сотового телефона, который мы нашли в такси.

– Если ты думаешь, как Витали, то зачем пришел?

– Чтобы ты им передала: пусть оставят меня в покое. – Креспи невольно всхлипнул, он ненавидел себя за малодушие, но поделать ничего не мог: никогда в жизни ему не было так страшно. Он был расстроен, устал, но все-таки уловил, как Сандра скосила глаза в сторону. Поглядела куда-то в темноту, направо. Зачем?

Комиссар даже не успел обернуться: из мрака выскользнула тень и набросилась на него. Нападавший вывернул ему руку, завладел пистолетом, потом схватил за горло.

Сандра сделала шаг вперед.

– Не нужно, – сказала она, подбирая фонарь, который выронил полицейский.

И Маркус ослабил хватку.

Креспи рухнул на колени, закашлялся. Поднял взгляд на человека, который обезоружил его. Узнал его, но не сразу. Они встречались несколько лет назад, когда расследовалось дело Римского монстра. Комиссар не знал, кто он такой, но тогда этот человек помог ему. Что он тут делает вместе с Сандрой Вегой?

– Жду объяснений, – проговорила агент полиции.

Комиссар растирал горло.

– Не знаю, за кого вы меня принимаете, но, по правде говоря, я ничего для них не значу.

– Чего ты боишься? – спросила Сандра, наставляя на него фонарь.

– Вчера вечером, сразу после того, как по телевизору объявили о сегодняшнем блэкауте, меня призвали в «муравейник». Я вышел из дому, направился к машине и тут обнаружил, что ее вскрыли. Воры, подумал было я. Проверил: они оставили все, что могло иметь хоть какую-то ценность, а забрали связку ключей и записную книжку, которую я держал в бардачке, чтобы помечать что-нибудь важное.

Сандра и пенитенциарий переглянулись. Вот где Маркус взял записную книжку, а главное, ключи от архива, где хранятся нераскрытые дела и где они обнаружили фотографию похитителя Тоби Фрая.

Хотел бы Маркус припомнить, в какой момент своего забытого расследования он вскрыл машину комиссара. Но даже знания о том, что произошло, было недостаточно, чтобы вызвать к жизни воспоминания: похоже, эта его частичная амнезия необратима.

– Почему эта мелкая кража так напугала тебя? – недоумевала Сандра.

– Ты не знаешь этих людей, – зашептал Креспи, опасливо озираясь, словно их могли подслушать. – Они никогда не угрожают прямо. Просто подают тебе незаметный знак. Когда на видео из сотового телефона я увидел, как убили наркомана с такой же татуировкой, как у меня, то понял: это конец. Поэтому решил направить тебя по верному следу.

– Кто еще принадлежит к Церкви затмения? – спросил Маркус.

– Понятия не имею, – заверил Креспи с таким видом, будто это само собой разумеется. – Время от времени нам поручают что-то на периодических встречах, куда мы приходим в черных балахонах и в масках. Так поддерживается секретность.

– Кто раздает вам поручения?

– Мы их зовем Епископ, Кукольник и Алхимик.

Маркус уже установил личности первых двух, но третьего пока не знал.

– Значит, они и заправляют всем? – снова подступил он к комиссару.

– Нет. – Креспи огляделся так, будто из темноты вот-вот появится гигантская пасть, готовая пожрать его. – Главный над всеми нами – Маэстро теней.

Сандра не могла поверить, что человек, которого она так уважала, все время хранил такую гнусную тайну. Ей и пришлось задать самый больной вопрос:

– Что случилось с Тоби Фраем?

– Я ничего не знаю о мальчике. Мне поручили хранить одну вещь, и я сохранил.

– Какую вещь? – спросил Маркус.

– Чемодан. Но я не знаю, что внутри, клянусь.

– Где он сейчас?

– Я держал его в подвале, но сегодня ночью вынес. – Комиссар явно тянул время.

– Еще раз спрашиваю: где он сейчас?

Под таким давлением Креспи потупил взгляд. И только тогда на глаза ему попались ноги пенитенциария. Ужас отразился на его лице.

– Где ты их взял?

Маркус не понял.

Креспи отшатнулся:

– Кто дал тебе их? – Он указал на белые парусиновые туфли.

Что в них такого страшного?

– Не помню, – признался Маркус.

Старый полицейский обернулся к Сандре:

– Ты меня предала.

Та склонилась к нему, положила руку на плечо:

– Никто тебя не предавал. В одном я могу быть уверена: этот человек – не враг. Хочешь, он разденется и покажет, что на нем нет никакой татуировки?

Креспи задумался на мгновение.

– Не надо, – решил он наконец. – Довериться вам – единственное, что мне еще остается…

– Тогда скажи, куда ты дел чемодан?

– Скажу, если предоставите мне защиту.

– Ты должен рассказать нам и все остальное.

– В должное время и на моих условиях, – заявил комиссар. – Каждый раз, когда вам что-нибудь будет нужно, я попрошу у вас что-то взамен. – Креспи знал, что душа его погибла, но надеялся хотя бы спасти жизнь.

– Так и быть, – согласился Маркус, подхватывая спортивную сумку, которую принес комиссар. – Мы отведем тебя в безопасное место.

* * *

Светя себе фонариком Креспи, они вернулись в квартиру на улице Говерно-Веккьо.

Улица пролегала между замком Святого Ангела и площадью Навона, в местах, наиболее пострадавших от наводнения. Маркус даже не был уверен, что они туда доберутся. Но, дойдя до площади Сант-Эустакьо, они убедились, что воды схлынули, оставив после себя ил и мусор. Бесконечный ковер самых обычных, обиходных предметов устилал тротуар – Сандра заметила одинокий шлепанец, половник, куклу. Все – покрытое липкой грязью.

Сандра, Маркус и Креспи проваливались в ил чуть ли не по колено. До места они добирались почти целый час. Весь район был опустошен наводнением, а потому безопасен. Ни одному вандалу, ни одному громиле с пустым взглядом не придет в голову сюда забрести.

Сандра впустила Креспи в тесную квартирку. Перед камином еще лежали остатки маленького пикника, который она приготовила для них с Маркусом.

– Здесь найдется несколько баночек тунца и крекеры, – сообщила она комиссару, вспомнив, что они ели. – Есть и вода в бутылочках.

– Я хочу покурить, – заявил Креспи.

Он вытащил пачку сигарет из кармана пиджака. Похоже, комиссар серьезно решил вновь предаться пагубному пристрастию.

Маркус раскрыл сумку с вещами, которые Креспи принес по просьбе Сандры. Электрические фонарики и сменные батарейки, спортивный костюм и кроссовки для Сандры, два пистолета – револьвер и автоматический – и, наконец, пара спутниковых телефонов устаревшей модели.

– Мы просили радиотелефоны, на что нам это старье?

– Сойдут и эти, – успокоил их старый комиссар. – Все равно ничего лучшего не подвернулось.

– Теперь ты в безопасности. Чемодан, – напомнила Сандра о заключенном соглашении.

– Я оставил его в гостинице, около вокзала Термини. Отель «Европа», номер сто семнадцать. – Креспи порылся в кармане, вытащил ключ и протянул его сотруднице.

Сандра тяжело вздохнула:

– Но почему?

Комиссар потупил взгляд:

– Давай распинай меня…

– Я думала, что ты веришь в Бога, что ты добрый христианин…

Креспи уселся, сделал затяжку.

– Черная облатка… – проговорил он и снова поднял взгляд на собеседников. – Бог забросил человека на крошечную планету в необъятной Вселенной. Окружил его прекрасной, но враждебной природой. Потом скрылся и молча наблюдал… Оставил нас здесь, одиноких, испуганных, задаваться вопросом: «Как оказались мы в этом месте?» или «Откуда мы пришли? Куда идем?». Разве может отец так поступать с детьми? – Креспи вгляделся в их лица, ища сочувствия, но не нашел его. – Зато Владыка теней вернул намзнание. Кто принимает его причастие, получает взамен дар всеведения.

Сандра вспомнила, как наркоман заговорил по-арамейски.

– Что ты подразумеваешь под «знанием»?

– Знание для каждого свое, – уточнил Креспи. – Некоторые хотят постичь предметы, далекие от них, а другие просто хотят заглянуть в самих себя и узнать, кто они такие на самом деле. Я, например, ждал, что черная облатка откроет мне смысл моей собственной жизни.

– И что, получил ты ответ? – бросил Маркус с презрением.

– Да! – гордо провозгласил Креспи.

– Что за фигня! – вырвалось у Сандры.

Она была уверена: здесь что-то другое. Слишком хорошо она знала комиссара, не так-то просто было обвести его вокруг пальца.

Креспи расхохотался:

– Ну да уж ладно, чего там… – Он понял, что Сандру не обманешь. – Много лет назад я убил женщину.

Такое признание ошеломило Сандру.

– Непреднамеренно: несчастный случай. Сбил ее на машине и скрылся. – Креспи умолк на мгновение, обвел их взглядом. – Она была беременна, понимаете? Должна была родиться девочка.

– Не вижу связи, – процедила Сандра сквозь зубы.

– А я уловил ее – со временем… Бог не совершил это сам, он заставил меня сотворить ужасную вещь. Может, ему самому претило, не знаю, почему он выбрал именно меня. – Креспи вынул из кармана платок, высморкался. – Он мог найти множество способов, чтобы прибрать к себе ту женщину и ее дочь. Болезнь, например, или осложнение при родах. А он пожелал, чтобы кто-то другой сделал грязную работу. Его благочестивый раб, до которого ему не было ни малейшего дела.

Такая банальная риторика возмутила Сандру.

– И ради всего этого вы приносите в жертву невинных? Ради этого убили Тоби Фрая? Ведь вы убили его, разве не так?

Креспи яростно замотал головой:

– Вы не испытали ничего подобного, поэтому не можете до конца понять. Насколько сильна в тебе жажда истины? До какой точки ты можешь дойти, чтобы разорвать обманчивую завесу забвения? – Глаза полицейского сверкали, как у одержимого. – Что за самомнение – считать себя честным человеком, добрым христианином, ни разу не прикоснувшись к беззаконию и злу!

Маркус вспомнил епископа Горду. Он хотел подвергнуться испытанию. Зло жило в нем, старый прелат это знал и, наверное, угадывал способ заставить его проявиться. Так почему не попробовать?

– Как осмелиться взглянуть в глаза детям или любимой женщине, если ты не уверен в себе? Если даже не знаешь, кто ты таков? Я должен был узнать, виноват ли я сам, или Бог действовал через меня, чтобы никто не мог возложить на него вину за смерть беременной женщины. И в конце концов черная облатка открыла мне истину. – Креспи вещал, будто проповедник, пытающийся обратить слушателей в свою веру. – Владыка теней говорил через Маэстро… Епископ, Кукольник и Алхимик в подчинении у Маэстро теней. – Тут пыл его угас. – Остальное потом. Таков уговор.

Маркус потянул Сандру за рукав:

– Переодевайся и пошли.

Она встала перед Креспи, протянула руку:

– Удостоверение.

Старый комиссар отдал документ без единого звука. Перед тем как уйти, Сандра еще раз взглянула на него:

– Твой черный бог уже забыл о тебе, жалкий ты человек.

* * *

Креспи молча ждал, пока они уйдут. Но вот он в доме один, и ему остается только сводить счеты с собственной совестью. Наверное, надо было сразу сказать им о поветрии. Но что вышло, то уж вышло.

Он сидел и курил у погашенного камина. Прикончил пачку меньше чем за полчаса. Огляделся. Что это за место такое? Старый компьютер, стационарный телефон. Здесь живет мужчина, который пришел вместе с Вегой? Непохоже, чтобы здесь вообще кто-то жил. Креспи решил, что нелишним будет осмотреться как следует.

Со свечой в руке он приступил к обыску. Кухня, ванная, спальня. Какая-то берлога, а не жилье. Но вот он наткнулся на запертую дверь. Попробовал открыть, не получилось. Отступился, вернулся на кухню поискать баночку тунца и крекеры, о которых говорила Сандра. Стал было рыться в буфете, но замер. Вдруг осознал, что сомнение нестерпимо: события последних часов превратили его в параноика. Поэтому снова подошел к двери и на этот раз попытался взломать ее. Казалось, она была заперта изнутри.

Прошел в гостиную, посидел какое-то время. При свете свечи все смотрел и смотрел на дверь в запретную комнату. Забыть о ней никак не удавалось.

Наконец он вскочил с места, схватил кочергу и решительно направился к двери. Отжал косяк кочергой, и замок сломался. Ему показалось, будто из темной, мрачной дыры вырвалось ледяное дыхание. Он зашел внутрь, посветил. Ничего интересного, в пустой комнате стоит только большой деревянный шкаф.

Заклеенный изолентой.

Креспи подошел ближе, спрашивая себя, что там может быть, в этом шкафу. Не в силах разгадать эту новую тайну, решил проверить. Сорвал ленту и распахнул створки. С полки упал огромный черный мешок, с ног до головы осыпав его темной пылью. Свеча потухла, и дверь за его спиной с сухим щелчком затворилась.

– Но что за черт… – возмутился он.

Бросился к двери, попытался открыть – тщетно. В двери был второй замок, и он замкнулся. Креспи порылся в кармане, нашел спичку, снова зажег свечу.

Серое облако осело на пол и на стены. Но пыль была такая легкая, что при малейшем его движении поднималась снова. Что это такое? Креспи нагнулся, пощупал. Пепел, вот что.

И комиссар, сам того не ведая, начал его вдыхать.

11

Они снова шли по улице.

Брели по грязи, среди обломков: с такой скоростью им вовек не добраться до Термини. Маркус огляделся. Направился к куче мусора, из которой торчал руль. Как следует уперся ногой и начал тянуть. Сандра поспешила на помощь. Вскоре они извлекли «хонду-эндуро». Если не считать нескольких вмятин, мотоцикл был целый. Пенитенциарий подергал за тросики, попытался завести мотор, но ничего не вышло.

– В карбюратор попала вода, – установил он, однако не отступился.

С десятой попытки мотоцикл завелся.

Они вскочили в седло, и пока ехали по разоренным улицам, Сандра крепко прижималась к Маркусу. Они никогда не были настолько близки. Сандра продрогла, вымокла под дождем, но слышала, как бьется сердце ее спутника.

– Я нашел Епископа – Горду, и Кукольника, – сказал ей Маркус. – Остается Алхимик и Маэстро теней.

– Думаешь, такой существует на самом деле?

Маркус и сам задавался этим вопросом.

– Обычно в сектах существует тайная олигархия, приверженцев заставляют верить, будто они подчиняются решениям харизматичного вождя: аскетическая, далекая, недоступная фигура оказывает более мощное влияние на слабую психику адептов.

– Креспи поможет нам, – убежденно проговорила Сандра. – Он сказал, что хочет выйти, и я ему верю. Ты сам видел, насколько он напуган.

– Думаешь, ему известно, кто такой Алхимик?

– Не знаю, – призналась Сандра. – Помнишь, мы спросили у него, как происходят встречи адептов? Ты веришь в эти черные балахоны и маски?

– Что тебя смущает?

Агент полиции немного подумала.

– Не знаю, просто в это трудно поверить, и очень хотелось бы, чтобы вся эта история обернулась грандиозным обманом.

Но Маркуса мучила и другая загадка. Почему комиссар так разволновался, увидев на нем белые парусиновые туфли?

* * *

Они добрались до сортировочной станции. Составы стояли неподвижно. Когда пенитенциарий выключил мотор, их окружила гробовая тишина.

Дождь, который лил восемьдесят шесть часов подряд, прекратился. Но им уже не хватало привычного плеска.

Отель «Европа» располагался на улице Кастро-Преторио. Маленькая гостиница обычно принимала паломников. Туда вела стеклянная вращающаяся дверь, снабженная датчиками движения. Сейчас она, разумеется, не работала и даже была заперта на замок. Стойка администратора в холле пустовала.

– По-моему, там никого нет, – заявила Сандра, приложив руки к стеклу и заглядывая внутрь.

Маркус достал автоматический пистолет и выстрелил в замок. Они вошли в отель.

Вопреки ожиданиям тишина внутри не была абсолютной: откуда-то доносилось непрекращающееся тихое карканье.

– Ты тоже это слышишь? – спросил пенитенциарий.

Сандра опознала звук, слышанный в детстве, но почти забытый. Источник его находился за стойкой. Сандра перегнулась через нее и обнаружила маленький транзисторный радиоприемник. Звук был поставлен на минимум, едва можно было различить мужской голос.

– Мы, наверное, ошиблись! – Сандра огляделась вокруг. – Наверное, здесь кто-то есть.

– Выходи! – бросил Маркус в темноту. – Мы не причиним тебе зла.

Через несколько секунд из-за портьеры показался испуганный человечек, сжимающий бейсбольную биту.

– Чего вы хотите? – спросил он, дрожа.

Сандра показала ему удостоверение Креспи, и это его вроде бы успокоило.

– Я ночной портье, – заявил он, опуская биту. – Отель практически пуст, – прибавил он. – Только я да компания боливийцев, которые приехали, чтобы присутствовать в среду на общей аудиенции папы.

Вот кому не повезло, подумала Сандра. Проехать полмира, чтобы попасть в такую передрягу.

– Вчера вечером один человек снял у вас номер сто семнадцать. Это так? – спросил Маркус.

Портье подумал.

– Кажется, я сдал этот номер где-то в двадцать три часа.

– Припомните: не был ли то человек по имени Креспи? – Следовало в этом удостовериться, чтобы не попасть в ловушку.

– Я должен посмотреть в журнале записей, – ответил портье официальным тоном.

– Оставь, – прервала его Сандра. – Можешь его описать?

Портье искоса посмотрел на них:

– Есть ведь закон о невмешательстве в личную жизнь. – Он немного подумал. – Ну да ладно, хуже не будет… Сутулый, лет под шестьдесят, и от него несло табаком.

Убедившись, что речь идет о Креспи, Сандра показала ключ:

– Нам нужно подняться.

– Хорошо, но я пойду с вами: эти гады-боливийцы забаррикадировались на втором этаже и никого не пропускают.

Портье направился к лестнице. Проходя мимо стойки, Сандра еще раз взглянула на транзисторный радиоприемник.

– Ах это! – сказал портье, подметив ее интерес. – Утром я вспомнил, что не так давно видел его на складе. Ему лет сорок, откопать батарейки, чтобы он заработал, целая эпопея. Но толку мало… Цифровые передачи прекратились из-за блэкаута, но я думал, что можно было бы организовать вещание на средних и коротких волнах. Ничего подобного. – Они начали подниматься. – Кстати, у вас есть какие-нибудь новости о том, что происходит в городе?

Сандра изумилась:

– Как, вы ничего не знаете?

– Ничего, – чистосердечно признался портье. – Эти ублюдки в правительстве тянут из нас налоги, а когда мы действительно нуждаемся в новостях, то остаемся ни с чем.

Мир, пронизанный связями, полный высоких технологий, рухнул, подумала агент полиции. В нескольких стах метров отсюда вспыхивают кровавые мятежи, бушуют пожары, к тому же и Тибр вышел из берегов – а этот человек ни о чем не подозревал.

– Тогда что за голос я недавно слышала по радио?

– Какой-то сумасшедший маньяк, сукин сын, терроризирует болванов вроде меня, которые еще доверяют средствам массовой информации… Он, проклятущий, уже много часов вещает.

На втором этаже портье на ломаном испанском пытался объяснить боливийским паломникам, что никакой опасности нет: им просто нужно пройти. За баррикадой скопились женщины и мужчины средних лет, все напуганные.

– Вам придется возместить причиненный ущерб, – пригрозил портье.

Маркус выступил вперед и заговорил с паломниками на их языке. Успокоил их, потом благословил. Те, преклонив колени, перекрестились. Потом разобрали баррикады.

– Ваш друг – священник? – спросил портье у Сандры.

– Да, – ответила агент полиции.

– Священник с пистолетом?

– Да, – подтвердила она. Сандра была потрясена не меньше, чем портье: она часто забывала, что Маркус – священник, видеть, как он отправляет обряд, было и для нее внове.

Они подошли к номеру сто семнадцать.

Маркус обернулся к сопровождавшему их портье. Вложил ему в руку автоматический пистолет.

– Они еще могут прийти, – только и сказал пенитенциарий.

– Кто? – спросил портье, вновь охваченный страхом.

Маркус не ответил.

– Дальше мы сами, спасибо.

* * *

Сандра вставила в замочную скважину ключ, который вручил ей Креспи.

– Поверить не могу, что ты отдал один из наших пистолетов.

– Ему нужнее, – коротко бросил тот. – Доверься мне.

Они вошли. Луч фонаря пронизал темноту. В комнате царил абсолютный порядок. Двуспальная кровать, абажуры на тумбочках, вместительный стенной шкаф. На стенах дешевые акварели, изображающие Рим прошлых времен. Палас гладкий, и всюду ощущался сильный запах хвои, явно от освежителя воздуха. Они затворили за собой дверь и взялись за поиски чемодана.

Сандра проверила шкаф. Маркус заглянул под кровать.

– Вот, – объявил он, вытащил чемодан и положил его на матрас.

Чемодан был из коричневой кожи, потертый по краям, исцарапанный от долгого употребления. На нем был кодовый замок.

– Что будем делать? – спросила Сандра. – Стрелять нельзя, вдруг там что-то хрупкое.

Маркус оценил ситуацию.

– Наверное, способ найдется.

Он зашел в крохотную ванную и отвинтил сифон от раковины. Вернулся. Прежде чем сбивать крепления, обратился к Сандре:

– Там, внутри, может быть все, что угодно, вплоть до взрывного устройства.

– Я об этом тоже подумала… Раз кто-то пытает и убивает приверженцев Церкви затмения, он, возможно, добрался до чемодана раньше нас и устроил для Креспи ловушку.

Маркус пристально посмотрел на нее:

– Другого способа нет, но я все равно хочу, чтобы ты вышла.

– Нет, я останусь.

Она была полна решимости. Зная, как трудно ее переубедить, Маркус стал колотить железкой по замку. Чтобы сбить его, хватило десяти ударов. Маркус положил сифон на покрытый паласом пол, а Сандра взялась за крышку чемодана. Подняла ее.

Внутри лежала одежда разных размеров, аккуратно сложенная. Ничего странного: что еще укладывают в чемодан? Но в данном случае удивляло – казалось странным – то, что одежда была детская.

– О нет! – воскликнула Сандра, вытаскивая вещи одну за другой и проверяя размеры. – Вот, взгляни: четыре, семь, девять, двенадцать лет. – Вся одежда – для мальчика.

Они оба думают одинаково, заметил Маркус. Тоби Фрай не был единственным. Другие невинные дети попали в руки Церкви затмения. Кто они были? Что с ними стало?

Потом агент полиции нашла одежки, которые ей показались знакомыми. Маечка и бейсболка с гербом Рима.

– Тоби, – только и произнесла она – невинный из невинных, сын монашки. Взволнованная, прижала маечку к груди. «У кого хватит духу сообщить матери?» – спросила она себя, и слезы полились у нее из глаз. – Чудовища…

Она с трудом сглотнула, пытаясь справиться с собой, с нараставшим внутри бешенством. Маечку и бейсболку отложила на кровать: ей пришло в голову, что на одежде еще мог сохраниться запах малыша. Связь через обоняние, которую только мама способна восстановить, через девять лет. И Сандра не хотела лишать Матильду Фрай последней возможности хоть как-то приблизиться к ее отпрыску. Эта женщина и так поплатилась самым жестоким образом: подозревали, будто она замешана в похищении сына, в то время как ничего дороже малыша в ее жизни не было.

– Погоди-ка минутку, – произнес Маркус у нее за спиной. Потом вдруг выхватил из чемодана одежки и стал раскладывать их по порядку на покрывале, начиная с вещей Тоби.

– В чем дело?

Пенитенциарий не отвечал, пока не закончил. Заговорил, только когда все вещи оказались перед его глазами.

– Вот, взгляни. – Он указал на майку и бейсболку. – Самый маленький – Тоби, он пропал в возрасте трех лет. Самому старшему – двенадцать. – Маркус повернулся к Сандре. – И все – мальчики, – подчеркнул он.

Но до Сандры все еще не доходило.

– Пересчитай вещи, – велел пенитенциарий.

Сандра пересчитала. Куртка, брюки, рубашка… Перечень заканчивался на красном свитерке.

– Десять.

– По одной вещи на каждый год, начиная со дня похищения, – сделал вывод Маркус.

– Они все могли принадлежать одному ребенку? – Произнося эти слова, Сандра сама не верила в них. И умолкла.

– Да, – кивнул пенитенциарий, прочитав ее мысли. – Возможно, Тоби Фрай еще жив.

12

6 часов 43 минуты до рассвета

Он очнулся, почувствовав, как теплая жидкость струится между ног. Ну вот, обделался, огорчился Витали.

Потом, будто от удара кулаком в лицо, пробудилась память. Я умер, убежденно проговорил он про себя. Нет, я не умер, неправда. Но должен был умереть, это да. Попытался открыть глаза. Открылся только один, половина лица опухла, саднила. Кругом темно. Воняет стоячей водой и смазочным маслом. Откуда-то что-то капает, и этот звук отдается в тишине. Где я? Витали попытался встать: болело везде. Последнее, что он помнил, – бурный поток несет его, раз за разом швыряя о стены галереи, как тряпичную куклу. Попробовал повернуться – и перед глазами вспыхнули тысячи огней, как во время фейерверка. Правая рука онемела, – наверное, вывихнуто плечо. С огромным трудом он поднялся на ноги. Было нелегко сохранять равновесие – голова кружилась, и все вокруг весело кружилось вместе с ней. Он разут, но это терпимо. Нестерпимо то, что он потерял свои любимые коричневые мокасины.

– Эй! – завопил он в темноту, которая тотчас же вернула ему его собственный вопль.

Он по-прежнему находился под землей, но явно не в коллекторе. Паводок мог затащить его куда угодно. В подземельях Рима много удивительного как с геологической, так и с исторической точки зрения: отнюдь не все открыто и исследовано. Мысль о том, что его занесло, например, в какой-нибудь поганый храм, посвященный Юпитеру, на глубину в пятьдесят метров, вовсе его не радовала, даже если бы он оказался первым человеческим существом, попавшим туда после тысячелетнего забвения. Вообразив себе такое, Витали расхохотался – ребра пронзила ужасная боль, но он хохотал и хохотал, громко, без остановки. Только представить себе лица археологов, которые его найдут. Затеют научную дискуссию – как оказалась тут мумия в светло-сером костюме с синим галстуком. Может, меня даже выставят в музее, сказал себе инспектор.

Смех пошел ему на пользу. Я все еще жив, значит нужно воспользоваться шансом.

Витали попробовал идти, однако ноги подгибались, он споткнулся на первом же шаге и снова рухнул лицом вниз на твердую землю. Ругательство застряло в горле; он попытался пнуть предмет, о который зацепился, и только тогда понял: что-то оплетает его лодыжку наподобие змейки. Витали отскочил назад, затряс ногой, но проклятая тварь не отставала. Наконец он успокоился, собрался с духом и протянул здоровую руку, чтобы отцепить ее.

Никакая не змея, а ремешок сумки.

Витали притянул ее к себе, расстегнул молнию, запустил руку. Внутри было сухо. Даже бумага не вымокла. Нащупал что-то знакомое по материалу и форме: удостоверение. Сандра Вега, догадался он. Это ее сумка. Витали вспомнил, как схватился за ремешок, чтобы не захлебнуться. Он взмолился от всего сердца: хоть бы коллега оказалась курильщицей или просто захватила с собой зажигалку, на случай если понадобится зажечь свечу. Скажи мне, что это так, дура безмозглая. В самом деле, зажигалка нашлась.

Витали схватил ее левой рукой и попытался большим пальцем привести в действие. Но, не будучи левшой, чуть не уронил драгоценную вещицу. Мысль о том, что он может лишиться последней надежды выбраться отсюда, ужаснула инспектора. Спокойно, сказал он себе. И попытался снова.

Огонек вспыхнул и сразу потух. Но в этот единственный миг Витали успел разглядеть темные, мрачные своды. Никакой не храм, подумал он. К тому же там имел место легкий сквозняк, который и погасил зажигалку, хотя человеком не ощущался. С третьей попытки Витали удалось сохранить огонек, прикрыв его рукой. Маленькое пламя чуть согревало ладонь, и это было приятно. Витали развернулся, посветил вокруг. Он стоял в туннеле. Воды паводка, ища выхода, чтобы разлиться, снесли стену коллектора и ворвались в более просторную галерею. Присев и направив пламя зажигалки вниз, Витали понял наконец, где находится.

Две полосы из потемневшей стали, уходящие в темноту. Рельсы, сказал он себе. Метро.

Он снова встал и с некоторым усилием побрел по шпалам. Посмотрел в одном направлении, потом в другом. Нужно было решить, в какую сторону двигаться. Выбор непростой – он мог снова наткнуться на подземную реку, на него могла свалиться стена или, того хуже, сдвинутые с места паводком горные породы. Насмешка судьбы: не захлебнуться в пучине и найти такой жалкий конец.

С сумкой Веги, перекинутой через левое плечо, с правой рукой, безвольно болтающейся вдоль тела, Витали все-таки зашагал в левую сторону, тем более что оттуда задувал сквознячок, который он недавно обнаружил.

Зажигалка то и дело гасла, но через двести метров показалась станция. «Фламинио», – прочел Витали на табличке, потом кое-как взобрался на платформу. Тут ему на глаза сразу попался пилястр. Витали подошел ближе, повернулся правым боком, разогнался и врезался в него изо всех сил. Эхо разнесло крик боли по пустынному туннелю. Слезы выступили на глазах, но сустав встал на место. Витали несколько раз попробовал сжать и разжать пальцы. Было больно, но рука действовала.

Вскоре он поднялся к турникетам и билетным автоматам. Рядом стоял торговый автомат, отключенный холодильник с напитками. Как бы хотелось инспектору припасть пересохшими губами к какой-нибудь банке, пусть даже напиток там и окажется теплым. Он подергал за ручку, попытался разбить стекло удостоверением, которое нашел в сумке, но стекло было слишком плотным. До блаженства рукой подать – и на тебе: приходится отступаться. Но прежде чем уйти, он увидел в стекле свое отражение. Пол-лица и впрямь покрыто багровыми синяками. Сто лет пройдет, прежде чем он сможет снова провести время с женщиной.

Поднявшись по лестнице, ведущей на поверхность, он оказался перед решеткой, которая закрывала вход в метро. К счастью, ее успели сломать, иначе Витали так и остался бы внутри на неопределенное время. Он вышел на площадку и тут же взглянул в сторону Фламиниевых ворот, получивших свое название от древнеримской дороги, построенной при консуле Фламинии.

За мощными бастионами лежала площадь дель Пополо, где в начале ночи произошли первые столкновения. Но в данный момент там царила тревожная тишина, а отблески пламени делали ее еще более зловещей.

Витали пустился в путь и вскоре уже проходил под аркой, воздвигнутой в тысячном году. Перед ним простиралась пустыня, усеянная мусором и мертвыми телами. Первая мысль: нашествие варваров, но то, что предстало глазам Витали, даже отдаленно не было похоже на приведенные в школьных учебниках описания разгрома Рима Аларихом и вестготами в пятом веке после Рождества Христова. Ту кровавую бойню святой Августин истолковал как Божью кару, которую заслужил Рим, столица язычников, не желающая принимать христианство. Но на этот раз варвары не вторгались. Они большей частью родились и выросли здесь.

Поветрие, чума,произнес про себя Витали.

Каменные львы, стерегущие фонтан и монументальный обелиск, были обезображены. По всей площади пылали костры. С края стоял джип, принадлежавший отряду быстрого реагирования. Эти прибыли первыми, как только вспыхнули мятежи, припомнил инспектор. Бойцы бросили машину, а потом кто-то воспользовался ею, чтобы забраться на фонарь. К фонарному столбу был привязан за руки и за ноги человек в мундире.

Его забили до смерти.

Лицо было изуродовано, в теле, похоже, не оставалось ни одной целой косточки, но Витали отметил, что часы на руке полицейского продолжали идти. Забавно, подумал он. Кто-то знакомый? Возможно, да. Кто знает, сколько раз они пересекались в коридорах управления. Хорошо бы прочесть молитву. Но Витали никогда не ладил со святыми и теперь не знал, с чего начать. Единственное, что он мог сделать для мертвых, – это сохранить собственную жизнь. Поэтому он забрался в джип. Хотя шины и были спущены, завел мотор и отъехал, оставив труп полицейского висеть на фонарном столбе.

* * *

Ему благополучно удалось объехать автомобили и мусорные баки, брошенные посреди улиц. Но на улице Венето машину пришлось оставить и дальше идти пешком. Улица «Сладкой жизни» превратилась в свалку. Пустые бутылки, разбитые витрины, надписи на стенах. «Эксельсиор», «Гранд-отель», «Бальони» и прочие роскошные пятизвездочные отели были разграблены подчистую. Ни звука, ни стона не доносилось из почерневших, еще дымящихся развалин.

Наконец он добрался до входа в бункер, в «муравейник». Путь к нему, однако, преграждали машины и вооруженные люди. Витали поднял руки, хотя правая все еще плохо слушалась; он надеялся, что у часовых не сдадут нервы и они не начнут стрелять без разговоров.

Кто-то спросил:

– Кто идет?

– Инспектор Витали.

– Назовите полное имя и должность, – отозвались по ту сторону заграждения.

– У меня при себе удостоверение, дайте мне подойти ближе, и я вам его покажу. – Витали имел в виду документ, позаимствованный из сумки Веги.

– Стойте, где стоите, и назовите полное имя и должность, как я сказал.

Витали вздохнул: нет способа вразумить тупицу в форме.

– Я начальник отдела криминальной статистики. – Он чуть не расхохотался в голос, повторяя все ту же песенку.

За баррикадой установилась тишина. Часовой, должно быть, проверял информацию.

– Ладно, проходите, – послышался голос. – Но не опускайте рук.

* * *

В «муравейнике» Витали осмотрел врач. Обнаружил мелкие ссадины, множество синяков, перелом скулы. Из предосторожности доктор наложил ему на плечо тугую повязку и выдал упаковку таблеток торадола.

В амбулатории Витали принял душ, ему даже предоставили чистую одежду – джинсы, рубашку поло и кроссовки «Адидас», которые, казалось, поступили из секонд-хенда. Он даже добился того, чтобы ему принесли холодное питье, и насладился им, вспоминая метро и банки, запертые в обесточенном холодильнике торгового автомата. Принял две таблетки обезболивающего, но, по правде говоря, отдал бы все, что угодно, за одну-единственную великолепную дорожку кокаина.

Отдохнув на славу, Витали решил приняться за работу. Сандра Вега и ее странный молчаливый дружок, скорее всего, сгинули в галерее, но, может быть, остался какой-то след, имеющий к ним касательство.

Через несколько часов наступит рассвет, и только этим временем располагал Витали, чтобы остановить поветрие чумы, не дать ему распространиться за пределы центра Рима. Стихия и блэкаут стали причиной заражения, но, по сути, они же и сдержали распространение болезни, создав нечто вроде некоего вынужденного карантина.

Чтобы понять, насколько во всем этом замешана Вега и как много она знает, Витали порылся в ее сумке. Нашел листок бумаги, который нащупал еще в шахте метрополитена. Развернул его. То был перечень данных расследования.

Способ убийства: старинные практики пыток.

Белые парусиновые туфли (у Маркуса и епископа Горды).

Черная облатка (наркоман).

Татуировка в виде голубого кружка: Церковь затмения. Невинные жертвы.

Блэкаут – Лев Десятый.

Таинственная записная книжка.

Тоби Фрай.

Список завершала приписка:

Случайная составляющая: временная амнезия Маркуса.

– Маркус, – повторил Витали вполголоса.

Он вспомнил, что человек, страдающий кровотечениями из носа, был действительно обут в белые парусиновые туфли. По крайней мере, теперь известно его имя и то, что он на какое-то время потерял память.

Из перечня можно было сделать еще один вывод. Эти двое нашли Епископа. Витали изумился, прочитав имя Артуро Горды. Он часто задавался вопросом, кто этот таинственный персонаж, игравший в секте немаловажную роль, но и представить себе не мог, что речь идет о человеке, в самом деле принявшем сан.

Может, они также нашли и Кукольника. Но инспектора больше интересовал Алхимик. В перечне он не значился, но там была отсылка к таинственной записной книжке. Если бы ее раздобыть, загадка была бы разгадана. А вдруг нет?

Пока он раздумывал над всем этим, какой-то агент позвал его:

– Шеф хочет видеть вас у себя в кабинете.

* * *

Префект Де Джорджи вместе со старшим комиссаром Альберти ждали его. Оба с мрачными лицами.

– Присаживайтесь, инспектор, – предложил начальник полиции.

Витали уселся перед письменным столом, на котором был разложен план Рима.

– У нас есть хорошие и плохие новости, – объявил комиссар.

– Начните с хороших, пожалуйста, – попросил Витали, который бедами был сыт по горло.

– Нам удалось локализовать мятежи.

Может, хватит уже называть эти события «мятежами»? – подумал инспектор, но поостерегся свою мысль озвучить.

Альберти указал на план:

– Мы подсчитали, что мятежников около тысячи. На площади дель Пополо они нас застали врасплох, ведь мы не ожидали столь яростного нападения. Но они так и не вышли за пределы стен Аврелиана и Яникульских стен.

– Разлив Тибра сыграл нам на руку, – вмешался начальник полиции. – Они оказались заперты в историческом центре города.

– Речь идет о территории площадью в пятнадцать квадратных километров, с населением восемьдесят пять тысяч человек.

Витали вгляделся в план:

– Согласен… Теперь плохие новости.

– Они передвигаются под землей и выходят на поверхность в самых неожиданных местах, устраивая нашим людям засады: многие агенты ранены, есть даже убитые.

Да знаю я, знаю, хотел бы сказать им инспектор. Не так давно в канализации он имел весьма оживленную встречу с тремя из таких ребят.

– Не устаю повторять себе, что мы могли бы предотвратить события этой ночи, – выпалил начальник полиции. – Вы предупреждали нас, а мы не послушались, – вынужден был он признать.

Витали пожал плечами, будто это больше его не касается.

– Церковь затмения ждала лишь случая, чтобы дать сигнал к опустошению. Поскольку следующее лунное затмение над Римом наступит только через шесть лет, они воспользовались возможностями, которые предоставляет блэкаут…

– Верно, все верно: примите наши извинения, – перебил его комиссар. – Но сейчас вы должны сказать нам, как все это остановить.

Инспектор на мгновение задумался.

– Я слышал, что в город вступают войска. Так вот, прикажите солдатам всякий раз, когда им попадется человек с потухшим взглядом, открывать огонь на поражение.

– Вы с ума сошли! – одернул его начальник полиции.

– Вам никак этого не уразуметь, да? – Витали, усмехаясь, покачал головой. – Вы сидите взаперти в бункере, а я побывал снаружи. Я видел. Слышал. Мог пощупать руками. Вы утверждаете, что локализовали беспорядки, а я говорю, что ситуация уже вышла из-под контроля: заразу не остановить.

Начальник полиции стукнул кулаком по столу:

– Должен же быть какой-нибудь способ!

– Я сегодня убил четверых, – признался Витали без страха перед последствиями. Первым был тот, кто хотел украсть у него бумажник. – Уверяю вас: другого способа нет. – И добавил: – Алхимик хорошо поработал, нам за ним не угнаться.

– Неужели не существует противоядия? – вскричал начальник полиции, теряя терпение.

– Даже если бы нам удалось его разработать, человек, принявший черную облатку, должен в достаточной степени прийти в себя, чтобы добровольно явиться в больницу и принять препарат.

– Тогда что вы предлагаете? – спросил комиссар.

– В лучшем случае положиться на время. В прошлом эффект заражения ослабевал через несколько часов.

– А в худшем?

– Молиться, на полном серьезе. – Он добавил: – На этот раз все по-другому. У меня сложилось впечатление, будто черная чума претерпела эволюцию: что-то подвигает этих ублюдков к насилию, хотя я и не знаю, что именно. – Он вспомнил тех троих в галерее, как они, едва погас фонарь, набросились на Сандру и ее дружка Маркуса. – Надо бы схватить одного из них и подвергнуть исследованию: может, я и ошибаюсь.

Высшие чины молча смотрели на него.

– Есть еще одна проблема, – объявил начальник полиции.

Витали потерял уже счет их бедам.

– Какая?

– Воззвание.

Не дав инспектору времени попросить объяснений, комиссар взял слово:

– Лишившись сотовых телефонов, цифрового радио и телевидения, горожане вновь открыли для себя некоторые изобретения прошлого. Например, извлекли на свет божий транзисторные приемники, пытаясь поймать какие-нибудь новости о том, что происходит. – Он вынул из кармана маленькое записывающее устройство и положил приборчик на стол. – Это мы услышали потому, что сигнал на средних и коротких волнах улавливают наши каналы для экстренной связи.

– О чем вы говорите? – спросил инспектор.

– О радиопередаче, которая сеет панику даже среди наших людей.

Комиссар включил диктофон. С трудом пробиваясь сквозь пелену помех, мужской голос заговорил медоточивым тоном: «Внимание! Это первое сообщение, исходящее от вновь установленной власти. Мы захватили Рим. Рим – наш. Блюстители закона и силы правопорядка уже присоединились к нам. Солдатам, которые собираются вступить в столицу, мы говорим: держитесь подальше отсюда, этот город принадлежит нам. Если нарушите священные границы, никогда не вернетесь к своим семьям, никогда не увидите ваших детей, жен, мужей, женихов, невест и родители ваши оплачут вас… Слушай, народ Рима: папа бежал, католики остались без вождя. Стены Ватикана пали, даже Сикстинская капелла захвачена. Обратитесь в нашу веру, поклонитесь Владыке теней, выходите на улицы, убивайте неверных, если те осмелятся противостоять вам. Кто пренебрежет приказом, будет считаться врагом Церкви затмения».

Комиссар выключил запись.

Витали посмотрел в лицо сначала одному начальнику, потом другому:

– Вы мне голову морочите, да?

– Если бы, – вздохнул начальник полиции.

– Неужели кто-то поверит в подобную чепуху?

– В две тысячи шестом году в Мумбае, в Индии, распространился слух, будто морская вода вдруг стала пресной. Люди тысячами сбегались на берег и пили морскую воду, веруя, что произошло чудо.

– А на самом деле что это было? – Инспектор не понимал, какое отношение имеет эта история к насущным делам.

– Коллективный психоз, – тут же объяснил начальник полиции. – Морская вода не поменяла вкус, но люди были уверены в обратном.

– Галлюцинация?

– Называйте как хотите. Факт тот, что бредовая речь, которую вы слышали, может произвести аналогичный эффект, ведь эти слова звучат после целого ряда нелегких испытаний, выпавших на долю населения. Они призваны усилить панику и, соответственно, хаос.

Витали был потрясен.

– Войска не придут?

– Придут, конечно: очень скоро армейские части вступят в город, – заверил комиссар. – Но генералы КОМЛОГа хотят вначале понять, что их ожидает. В конце концов, это будет самая крупная военная операция на итальянской территории с самого окончания Второй мировой.

– А нам что делать, пока они не вступили?

– Вся надежда на вас, инспектор. – Начальник полиции положил ему руку на здоровое плечо. – Вы должны вернуться в город, найти, откуда производится вещание, и пресечь его.

– Неужели вы и правда думаете, что этого будет достаточно?

– Нужно дать понять этим безумцам и их приспешникам, что мы еще в силах им противостоять, иначе, когда войска наконец придут к нам на помощь, они найдут только трупы да груду обломков.

Инспектор молча размышлял.

– Хорошо.

– Мы выделим вам отряд из шести человек в целях обеспечения безопасности, – заявил начальник полиции. – В вашем распоряжении будет любое оружие, любые средства обнаружения этого хренова передатчика.

– Нет, спасибо, – сказал Витали. – Я пойду один.

13

К дому, где располагалась явочная квартира, они подъехали на мотоцикле.

Забрать с собой чемодан было невозможно, его оставили на хранение ночному портье. Они покинули отель «Европа», сделав элементарный и утешительный вывод: вещи, хранящиеся в чемодане, – доказательство того, что все эти девять лет Тоби Фрай был жив. Но вот какая странность: почему одежды так мало? По одному предмету на каждый год. Похоже, вещи собирали специально: это – послание.

Точнее,определенноепослание: Тоби жив, ищите его. Но кому оно предназначено? И с какой целью?

Возможно, комиссар Креспи знает ответы. Намереваясь побеседовать с ним, они и приехали на улицу Говерно-Веккьо.

– Иди к своему другу, – велел Маркус. – Вытяни из него все, что сможешь, и не давай себя растрогать. У меня такое впечатление, что сектанты не убили Тоби по какой-то причине, но сегодня ночью, возможно, настанет момент.

– Ты не пойдешь? – спросила Сандра.

– У меня срочное дело, – только и сказал он, протягивая Сандре один из спутниковых телефонов. – Первый, у кого появятся новости, выходит на связь.

– Ладно, – согласилась она.

Маркус проверил уровень топлива в «хонде». Оставался еще порядочный запас.

– Что ты должен сделать такого важного? – буркнула Сандра, которая терпеть не могла, когда от нее что-то скрывали.

– Отыскать книгу, – отвечал пенитенциарий.

Потом завел мотор и удалился.

Поднимаясь в квартиру, агент полиции все время задавалась вопросом, что Маркус имел в виду. Какая еще книга? Что у него на уме? Дойдя до площадки, постучала в дверь: Креспи заперся изнутри. Ответа не было. Она постучала еще раз, сильнее. Может, он заснул, но это вряд ли. Сандра извлекла револьвер и выстрелила в замок.

Дверь распахнулась.

Сандра посветила фонариком. На первый взгляд все спокойно. У погасшего камина – пустая скомканная сигаретная пачка.

– Креспи, ты где? – окликнула она, медленно продвигаясь вперед с пистолетом в руке.

Заглянула в кухню, в ванную: комиссара нигде не было. Но одна из комнат оказалась закрыта. На этот раз Сандра даже не стала стучать. Выстрелила прямо в косяк и вышибла дверь ногой.

Серое облако окутало ее. Она закашлялась. Тончайшая пыль попала в глаза, полились слезы, но Сандра все равно разглядела на полу безжизненное тело комиссара. Прикрыв рот рукавом спортивной куртки, она вошла.

Креспи лежал ничком, сжимая в руке свечной огарок. Сандра перевернула его. Жив.

Она подхватила комиссара под мышки и выволокла в коридор. Темная пыль плыла за ними следом, словно любопытный призрак, грозя удушить обоих. Пепел, поняла Сандра. Откуда он взялся? Поднесла руку ко рту и к носу Креспи: дыхание ощущалось слабо. Нужно очистить дыхательные пути. Сандра оставила его и понеслась на кухню за водой. Из кранов вытекала только жидкая грязь, и пока она рылась на полках буфета, пытаясь отыскать воду в бутылке, на память пришел способ, который употребляли древние римляне, чтобы заставить узника сознаться. Его запирали в комнате с полом, посыпанным пеплом, и держали там, пока он не заговорит. Тончайшие частицы пепла моментально вдыхались и тут же оседали в легких, где затвердевали, не давая дышать. На самом деле, даже если узники рассказывали все, что знали, и выходили на свободу, они все равно умирали через несколько дней от эмфиземы.

Пытка – вот что это такое. И в случае Креспи, заядлого курильщика, в некотором роде возмездие.

Но хуже всего другое. Убийца, который уничтожает одного за другим приверженцев Церкви затмения, пробрался сюда и приготовил ловушку для комиссара. Как ему это удалось?

Сандра принесла минеральной воды, плеснула в рот Креспи, но тот все выплюнул. И все-таки открыл глаза и увидел ее. По копоти, которой было покрыто его лицо, прочертила бороздку слеза. Креспи поднял руку и испачканным в пепле пальцем написал что-то на стене.

Шантаж.

Сандра видела: он хочет сказать что-то еще, но не может.

– Мы обнаружили, что Тоби еще жив, – прошептала она, полагая, что Креспи хочет заговорить об этом.

Комиссар кивнул.

– Знаешь, где он сейчас или где его держали все эти годы?

Креспи отрицательно покачал головой.

– Тогда что ты хочешь сказать?

Креспи попытался заговорить, но не смог произнести ни звука. Дыхание стало затрудненным, хриплым. Он снова поднес руку к стене и на этот раз начал что-то рисовать.

Странное солнце, вроде того, какое рисуют дети, только лучи не расходятся в стороны, а направлены внутрь круга.

– Не понимаю! – вскричала в отчаянии агент полиции. – Что это?

Но Креспи отвел от нее взгляд и устремил глаза ввысь. Тяжелое дыхание превратилось в хрип, и вскоре грудь перестала вздыматься. Сандра долго смотрела на него. Потом бережно опустила ему веки.

«Шантаж», кружок с лучами, направленными внутрь, повторила она про себя. Но некогда было раздумывать над смыслом послания. Эта явка уже ненадежное убежище. Нужно отсюда уходить. Немедля.

14

Ангелическая библиотека располагалась в бывшем монастыре августинцев, на площади Святого Августина. С 1600 года монахи занимались тем, что собирали, заносили в каталог и бережно хранили бесценные тома, которых набралось около двухсот тысяч. Маркус припомнил, что эта библиотека первой в Европе была открыта для публичных посещений. То, что он увидел, подъехав к входу во дворец, заставило его замереть на месте.

Ил, принесенный водами Тибра, проник в вестибюль и достиг читального зала – знаменитой Ванвителлиевой «Вазы», в чьем названии увековечено имя архитектора Луиджи Ванвителли, перестроившего весь комплекс в восемнадцатом веке. Книги, стоявшие на нижних полках, превратились в серую кашицу из размокшей бумаги. Сотни текстов неизмеримой исторической и художественной ценности оказались безвозвратно утраченными. Стеллажи рухнули, и тяжелые тома плавали в грязной, застоявшейся воде.

Разрушения избежала только бронированная комната, где содержались самые ценные инкунабулы.

Пенитенциарий помнил наизусть комбинацию кодового замка. Много раз он приходил туда, чтобы почерпнуть знания в книгах о происхождении зла, иные из которых в течение веков находились под запретом. Он уповал на то, что аккумуляторы, поддерживающие систему безопасности, еще не сели и он сможет пройти в хранилище.

Так и вышло. Он оказался в зальчике, где для инкунабул был создан особый микроклимат, не слишком сухой и не слишком влажный. Обычно ученые, испросившие разрешение работать с такими книгами, надевали белые перчатки, чтобы переворачивать тончайшие страницы, богато украшенные миниатюрами, не рискуя нанести им непоправимый вред. Но Маркусу было некогда. Он сразу взялся за поиски книги, которую попросил Корнелиус Ван Бурен во время их последней встречи.

Historia NaturalisПлиния Старшего.

Найдя фолиант, Маркус завернул его в белое льняное полотнище. Давая обещание, он, конечно, не намеревался вручать монстру такое сокровище. Просто приблизил бы книгу к решетке, показал бы ему и отнес на место. Но за последние часы многое изменилось. И если, пожертвовав книгой, он сможет спасти Рим, а главное, жизнь ребенка, придется смириться с этим.

Он пристроил драгоценный сверток на бензобак мотоцикла, под рулем, прямо перед собой. И поехал прочь. Раньше он всегда попадал в Ватикан с помощью Эрриаги, сейчас определенно будет сложнее, ведь жандармы и швейцарская гвардия сторожат все входы, не давая посторонним нарушить границы карликового государства.

Но Маркусу был известен один способ.

* * *

Пассетто Ди Борго – коридор в Леонинской стене, соединяющий дворцы Ватикана с замком Святого Ангела. Практически он представлял собой проход, в былые времена позволявший понтифику добираться до крепости в случае опасности. Пенитенциарий прошел по нему в обратном направлении и вскоре оказался в садах. Пересек дикую чащу леса и постучался в двери обители Вдов Христовых.

Сестра открыла ему и, как всегда, молча проводила к тайному постояльцу. Не та, что в прошлый раз, подметил Маркус. Хотя длинное облачение и черный покров на лице были такими же, обута она была иначе, чем сестра, провожавшая его накануне. Та носила высокие шнурованные сапоги, эта – черные шлепанцы.

Когда Маркус подошел со свечой к решетке, Корнелиус лежал в темноте, растянувшись на койке.

– Не беспокойся, я не сплю, – проговорил заключенный. – Чем старше я становлюсь, тем труднее заснуть, и дни тянутся невыносимо долго. Люблю, когда ты приходишь: это развлекает меня.

Маркус просунул руку между прутьями и протянул ему инкунабулу:

– Я сдержал обещание.

Ван Бурен вскочил с постели и потянулся за книгой; изумление сверкнуло в его глазах.

– Просто дух захватывает. – Он развернул белое льняное полотнище и в восторге воззрился на манускрипт. – Какое великолепие, какое чудо! – Потом раскрыл обложку в кожаном переплете ручной работы и стал просматривать редкостные миниатюры, едва касаясь их пальцами.

Маркус тоже бросил взгляд на рисунки и золоченые виньетки, но он пришел сюда по другой причине.

– Твоя радость уже награда для меня, Корнелиус, – проговорил он с иронией. – Но я готов получить то, что ты обещал взамен.

Ван Бурен оторвал взгляд от книги:

– Расскажи, что ты успел разузнать за это время, и я помогу тебе.

Пенитенциарий поведал ему все, что произошло за последние часы. Решил ничего не скрывать, осторожность могла дорого обойтись, если учесть, какая опасность грозила Риму и Тоби Фраю.

– Стало быть, мальчик, похищенный девять лет назад, все еще жив, – подытожил Ван Бурен, будто подобная новость могла тронуть сердце серийного убийцы.

– Боюсь, однако, что жить ему осталось всего несколько часов, – признался Маркус. – Они, скорее всего, собираются убить его этой ночью.

– Что заставляет тебя так думать?

– Сам не знаю, но могу предположить, что Церковь затмения пожелает освятить день хаоса и разгрома закланием невинной жертвы.

Корнелиус взвесил сказанное.

– Сын монахини несет в себе очень мощный символический смысл, – согласился он в конце концов.

– Поэтому я должен остановить Маэстро теней. Но чтобы добраться до него, я должен сначала найти Алхимика.

– Чтобы понять, в чем состоит роль этого персонажа, нужно знать обряды и ритуалы Церкви затмения, разве не так?

– Креспи, комиссар, вовлеченный в секту, говорил о ритуалах посвящения. Он рассказал, что члены секты не могут определить, кто есть кто, потому что все одеты в черные балахоны и носят маски.

Корнелиус положил инкунабулу рядом с собой на койку. Провел рукой по жесткой бороде.

– Маски, Алхимик, – повторил он в раздумье. – Николай и Пенка Шишман, – заключил он.

– Как, Алхимик – это два человека? – удивился пенитенциарий.

– Не торопись, пожалуйста, – остановил его Ван Бурен. – Я все еще думаю вслух, но это единственная история, какая мне приходит на ум…

– Расскажи мне ее.

– Изначально Шишманы – болгарские князья, много веков назад обосновавшиеся в Риме, куда прибыли, спасаясь от преследований, каким подвергали христиан турки-османы. Они составляли часть папского двора и остались верны понтифику даже после тысяча восемьсот семидесятого года, когда тот был лишен светской власти. Однако в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году Павел Шестой упразднил двор и ватиканскую аристократию, сочтя все это бесполезной мишурой, пережитком прошлого. Князья Шишманы, поплатившиеся изгнанием за верность Римской церкви, почувствовали себя оскорбленными и униженными. Вместе с другими благородными семьями они вошли в состав так называемой черной знати. Эти немногочисленные отпрыски голубых кровей поставили себе целью восстановить вековые традиции и заодно собственные привилегии.

– Как это связано с теми Шишманами, которых ты упомянул?

– Николай женился на Пенке против воли семьи. Ей, простой учительнице, перешло древнее имя Шишманов… Пенка была женщиной, полной жизни, по всему Риму славились маскарады, которые она устраивала в старинном дворце в центре города. Зато Николай был человеком немногословным, всецело преданным науке. К негодованию всей своей родни, он получил диплом по химии.

Маркусу вдруг все стало ясно.

– Маски – Пенка, Алхимик – диплом по химии.

– Эта история имеет продолжение, которое ты тоже должен знать: события, произошедшие где-то в семидесятые годы. – Ван Бурен уставился в пол своей кельи. – Будучи еще совсем молодой, Пенка Шишман тяжело заболела. В надежде излечить супругу муж показывал ее величайшим светилам. Когда врачи отступились, Николай вбил себе в голову, что сам справится с недугом жены. Объездил весь мир в поисках чудесного снадобья, пробовал на бедняжке целый ряд субстанций, некоторые – собственного изобретения. Он не желал признавать очевидности, которая сводила его с ума. Но вот в один сентябрьский день Пенка умерла, и родные сказали Николаю, что Бог всего-навсего восстановил должный порядок вещей.

– И что случилось тогда?

– Случилось то, что Николай отрекся от веры. Он продолжал устраивать у себя в доме маскарады, но уже с другой целью: теперь гости его должны были совершать магические обряды, участвовать в спиритических сеансах. Его преследовала навязчивая идея: установить связь с покойной женой, которую он так любил.

– Но какое отношение имеет эта история к Церкви затмения? – удивился Маркус.

Корнелиус посмотрел на него и спросил намеренно вызывающим тоном:

– Что готов ты сделать ради любви?

Пенитенциарий, застигнутый таким вопросом врасплох, ничего не ответил.

– Готов ли ты продать душу Владыке теней? – Корнелиус расхохотался. – Жалок священник, попавший в тенета искушения.

Маркусу хотелось войти в келью и как следует отлупить его.

– Не сердись, я просто пошутил, – сказал старик уже серьезным тоном. – Ты недавно сказал одну вещь, но сам не осознал значения своих слов… Говоря о встречах приверженцев Церкви затмения, как их описывал комиссар Креспи, ты мне поведал, что участники ритуала были в масках и черных балахонах. Верно?

– Верно.

– Теперь подумай: есть ведь способ узнать человека, укрытого с головы до ног.

Маркус пришел в смятение. Перед его внутренним взором предстали Христовы вдовы, которые раз за разом провожали его к заключенному. Он научился различать их по обуви.

Поэтому опустил глаза, глядя на собственные туфли.

Корнелиус порадовался за ученика, который так быстро додумался.

– Никто не рискует быть опознанным, если все носят одинаковую обувь.

Белые парусиновые туфли, сказал себе пенитенциарий. Вот почему Креспи так разволновался, заметив их. У епископа Горды была такая же пара. Этому может быть только одно объяснение.

– Расследование, о котором я ничего не помню… Я был очень близок к истине. – Еще одна деталь, вырванная из темноты беспамятства. – Вот почему эти проклятые туфли лежали рядом с моей одеждой, когда я очнулся в Туллиануме.

Что же произошло до этого? Может, он уже раскрыл дело, но все позабыл? – подумал Маркус.

– Научись таить свой гнев, – посоветовал Ван Бурен, видя его в таком состоянии.

Но Маркус не желал больше слушать нравоучения старого священника.

– Если Николай Шишман – Алхимик, где я могу его найти?

Ван Бурен погладил инкунабулуHistoria Naturalis.

– Там, где он затворился с того самого дня, как умерла его жена.

15

Сандра блуждала без цели по улице Витторио Эммануэле II. Вокруг – разгром и опустошение. Вонь, поднимавшаяся от принесенной Тибром грязи, вызывала тошноту.

Она не осмеливалась включить фонарик, чтобы тот, кто убил Креспи, не обнаружил ее. Сандру не столько страшила смерть, сколько долгая невыносимая пытка. Она попробовала позвонить Маркусу по спутниковому телефону. Надо было сообщить, что случилось с комиссаром, сказать, что ей пришлось спасаться бегством из явочной квартиры. Но проклятый аппарат никак не мог установить связь.Куда ты подевался? В какую забрался дыру, если даже по спутниковой связи до тебя не добраться?Сандра боялась, что аккумулятор в телефоне, и так уже подсевший, совсем подведет ее.

Потом попробую снова, сказала она себе.

С улицы нужно было уходить. Сандра укрылась в церкви Санта-Мария ин Валичелла, которую чаще называют Новая церковь. В храме молитвы было пусто. Через центральный придел агент полиции дошла до алтаря. Зажгла свечу из тех, что лежали у кафедры и предназначались для прихожан, и с нею в руке стала переходить из капеллы в капеллу. Невероятно, сколько сокровищ таится в любом уголке Рима. Где-то во тьме, окружавшей Сандру, находились картины Рубенса, а потолок украшали фрески Пьетро да Кортоны. Сандра подошла к стенду с информацией для туристов. Оказалось, что это место вовсе не было таким уж благостным, нечто тревожное таилось под спудом. Церковь выстроили на краю бывшего Марсова поля. Как раз над полостью, из которой в далеком прошлом просачивались серные пары, определенно появлявшиеся в результате слабой вулканической деятельности. Поэтому древние римляне считали, что здесь расположен один из входов в преисподнюю. Дочитав до этого места, агент полиции содрогнулась. Стала прохаживаться взад и вперед между статуями святых, провожавших ее взглядами, полными доброты и участия, и постаралась сосредоточиться на том, что открыл ей Креспи перед смертью.

Шантаж.

Они с Маркусом задались вопросом, почему в чемодане из отеля «Европа» лежали только десять одежек Тоби Фрая, по одной на каждый год его жизни начиная со дня похищения и до двенадцатилетнего возраста. И пришли к выводу, что чемодан представляет собой послание. Церковь затмения хотела дать знать кому-то, что мальчик еще жив.

Кому?

Разумеется, не его матери. Матильда Фрай бедна. У нее диплом по классической филологии, но она работает уборщицей, этим живет. К тому же она – отверженная. Девять лет ей приходилось выносить груз ужасной клеветы, женщину обвиняли в том, что она замешана в исчезновении сына. Монахиня, нарушившая обет, вдобавок мать-одиночка. Во время их встречи она намекала на насилие.

«Помню, как пришла на вечеринку, потом была не в себе. Через месяц обнаружила, что беременна. Представляете, какой я испытала шок? Мне едва исполнилось двадцать два года, я ничего не знала о жизни, даже о том, откуда дети берутся. До тех пор я жила вдали от мира».

Возможно, ее по-настоящему изнасиловали и Матильда говорила об этом уклончиво потому, что, хотя она и оказалась потерпевшей, ей было стыдно. Ведь она получила строгое католическое воспитание, а потом ей еще и в монастыре промыли мозги, в чем Сандра была совершенно уверена.

Стало быть, шантажировать Матильду нет никакого смысла.

Не имея данных, чтобы решить первую загадку, агент полиции сосредоточилась на второй. Креспи нарисовал странное солнце, с лучами, направленными внутрь круга. Вот идиотка! Какое солнце, в этом нет смысла, ведь культ секты построен вокруг затмения луны.

– Луна с лучами, направленными внутрь, – произнесла Сандра вполголоса.

Образ показался знакомым. Где она видела нечто подобное? Решение было где-то рядом, рукой подать. Сандра знала это. Она закрыла глаза, надеясь, что образ возникнет сам собой перед внутренним взором.

Колесо обозрения.

В памяти возникло четкое изображение: луна-парк. Своим рисунком Креспи хотел обозначить место, а именно парк аттракционов. Что там должно произойти? Нужно обязательно идти туда.

Ошибки быть не могло. Римский луна-парк находится в квартале Всемирной выставки (ЭУР).

* * *

Сандра вышла на улицу и огляделась. Нужно найти способ выбраться на юг города. Прошагать десять километров пешком? В обычных условиях это заняло бы час сорок пять минут. Может быть, вполовину меньше, если бежать бегом. Но в темноте, да еще учитывая опасности, которые могут подстерегать по дороге, лучше соблюдать осторожность.

Не меньше трех часов, прикинула Сандра. Слишком долго.

Она взяла спутниковый телефон и попробовала снова связаться с Маркусом. Если бы удалось до него дозвониться, они бы вместе поехали на мотоцикле. Но нет, пенитенциарий оставался недоступен.

Странный шум, как будто гигантская стая птиц захлопала крыльями, заставил ее поднять голову к небу. Звук приближался, усиливался. Вскоре над Сандрой пролетели вертолеты. Буря прекратилась, и они смогли взлететь. Мощные галогенные прожекторы скользили по районам, подвергшимся разрушению.

Почему они не садятся, чтобы оказать помощь? Какая нелепость.

Вертолеты, однако, указали ей путь. Сандра прошла по набережной, утопавшей в грязи. Но вот под ногами снова надежная мостовая. Сандра заметила посреди улицы малолитражку с распахнутыми дверцами. Представила себе, как люди, ехавшие в ней, выбегают в страхе перед бурлящим потоком. Села за руль. К счастью, хозяева впопыхах оставили ключ в замке зажигания. Хорошо бы они спаслись, подумала Сандра и завела мотор.

Ехать пришлось с потушенными фарами, иначе нельзя.

Она проехала мост Кавура, обогнула замок Святого Ангела. Миновав улицу делла Кончилиационе, успела заметить силуэт базилики Святого Петра на фоне ночного неба. Чуть позже свернула направо и оказалась перед въездом в туннель Принца Амедея. Резко затормозила. Вцепившись в руль, не выключая мотора, долго вглядывалась в огромную черную пасть, разверзшуюся перед ней.

Там, в глубине, могло скрываться все, что угодно.

Сандра пристроила револьвер на коленях, включила фары, до отказа нажала на акселератор, и малолитражка на предельной скорости помчалась к въезду в туннель. Внутри скопились другие брошенные машины. Их расставили так, заметила Сандра, чтобы замедлить движение. Ловушка, подумала она. Но повернуть назад невозможно. Она вглядывалась в то, что творилось вокруг, стараясь ничего не упускать из виду. То и дело вздрагивала: ей казалось, будто она что-то заметила. Была уверена, что вот-вот попадет в засаду. Но враги не существовали в действительности, были сотканы из тени, жили только в воображении. Вот идиотка, подумала Сандра, завидев конец туннеля. Вскоре она снова выехала на автостраду.

Потушив фары, долго ехала по улице ди Порта Каваледжери. Потом по улице Григория Седьмого и улице Ньютона, не встречая никаких препятствий. Сколько раз в обычные выходные она стояла здесь, на этих улицах, в нескончаемых пробках? Все римляне с ними свыклись. Сандра то и дело сравнивала это с движением в Милане, не таким хаотическим, более терпимым. Но теперь, двигаясь мимо жилых кварталов, погруженных во тьму, она тосковала по плотной массе автомобилей и гудкам клаксонов. Да и вернется ли когда-нибудь былая жизнь, станет ли все как прежде?

По мосту делла Мальяна она выехала на улицу Христофора Колумба – нескончаемую, абсолютно пустынную полосу асфальта. Остановила малолитражку в сотне метров от улицы Трех Фонтанов. Развернулась и припарковалась посреди улицы, чтобы в случае чего было легче оторваться от погони. Оттуда пошла пешком.

* * *

Еще несколько десятков метров – и вот оно, перед глазами. Колесо обозрения, символ луна-парка, померкшее око – точь-в-точь как потухшие взгляды ее противников.

Сандра вскарабкалась на стену, окружавшую парк, и спрыгнула с другой стороны. Попала обеими ногами в клумбу. Вокруг – полное запустение. Она пошла вперед, не зная точно, что искать. Креспи не успел объяснить, в чем дело, но Сандра была уверена, что догадается сама.

Пройдя под аркой с огромным улыбающимся слоном, мимо киоска с попкорном, она очутилась на главной аллее. Блэкаут унес с собой детский смех и веселое перемигивание разноцветных лампочек. Тир, магазинчик, где делают сладкую вату, сувенирный ларек – все закрыто. Гусеница американских горок, карусель с лошадками, огромный вращающийся лиловый спрут – все замерло. Но эта неподвижность – кажущаяся. У Сандры родилось ощущение, что с минуты на минуту аттракционы оживут. Но без музыки, без подсветки: механические чудища, сотканные из мрака.

Сандра дошла до дома с привидениями, который на этом кладбище аттракционов казался наименее зловещим из всех. Какой-то шорох – шаги? – насторожил ее. Она присела на корточки за огромной совой, стоявшей на страже у входа. Вовремя: на аллее, по которой Сандра только что шла, показались двое. Сандра даже не осмелилась достать револьвер, просто сидела, по возможности не шевелясь, даже затаив дыхание. Люди прошли рядом, на расстоянии меньше метра, не заметив ее. Лишь через несколько секунд Сандра собралась с духом и выглянула из-за огромной ночной птицы. И тут ее глазам предстала сцена, которая разворачивалась как раз у подножия громадного колеса обозрения.

Длинная вереница дремлющих – такое прозвание Сандра дала им сейчас. Десятки и десятки.

Казалось, они ждут своей очереди, чтобы взмыть на колесе в ночное небо. Но никто не разговаривал, и на лицах не было веселья. Все покорно дожидались, когда придет их черед. Впереди стояли трое, может, четверо мужчин, и с ними пара-тройка женщин, и все они держали в руках чаши. Дремлющие подходили и открывали рот. Ждали, пока им положат что-то под язык. Потом выходили из очереди и удалялись.

Сандра тут же подумала о христианском обряде причастия. Черная облатка, сказала она про себя.

«Зато Владыка теней вернул намзнание», – уверял Креспи. – Кто принимает его причастие, получает взамен дар всеведения».

Сандру не убедили слова старого комиссара. Но перед этой сюрреалистической сценой она вынуждена была признать, что, возможно, он говорил правду.

Зачем Креспи направил меня сюда?Не было никакой особой причины, она даже не знала, что именно наблюдает. Был бы здесь Маркус, они бы вместе осмыслили происходящее.

Теперь же Сандре следовало уходить отсюда. Она увидела достаточно, задерживаться было опасно. Нужно вернуться к машине той же дорогой. Сандра набрала скорость, но у лабиринта зеркал заметила отражения нескольких дремлющих, которые шли навстречу. Пока ее не заметили, Сандра свернула с аллеи и взобралась на пригорок. Оттуда ей был хорошо виден восточный вход в парк. Дремлющие приходили оттуда.

Пешком, группами или порознь: колесо обозрения, словно черный маяк, показывало им путь.

Сандра повернулась, чтобы двигаться дальше, но перед ней вырос один из них.

От силы двадцать пять лет, одет в лиловый анорак, под которым одна только серая заношенная майка; темные брюки, на ногах армейские ботинки. Длинные волосы, жирные, слипшиеся. Похоже, увидев Сандру, парень удивился не меньше ее. После долгого молчания он схватился за ширинку.

– Потрахаемся? – спросил он чуть ли не вежливо.

Его глаза еще не были пустыми, но скоро станут, подумала Сандра, уже подметившая начало преображения. Можно было притвориться, будто они заодно, но парень наверняка ощутит ее страх – Сандра была уверена, что он на это способен. Она вынула револьвер из-под спортивной куртки и прицелилась.

Парень ухмыльнулся:

– Выстрелишь – тебя услышат. – Он мотнул головой в сторону колеса обозрения. – Потрахаемся? – повторил он и сделал шаг по направлению к Сандре.

Та отпихнула его, повалила на землю. Потом повернулась, уже не обращая на него внимания. Не важно, удалось ли его остановить, главное – бежать, бежать изо всех сил.

Она запыхалась, сердце стучало в груди. Гипервентиляция, от паники. Избыток кислорода может создать проблему, легким придется выполнять дополнительную работу, и сердцебиение усилится. Навалится усталость. Нет, мне не добежать до машины, расстроилась Сандра. Но изменить ничего не могла, утратив контроль над своим телом. Ее телом завладел страх.

Она услышала у себя за спиной шаги, все приближающийся топот. Обернулась на мгновение, но успела разглядеть парня в лиловом анораке, который гнался за ней. Длинные волосы развевались, как грива, вокруг потемневшего лица.

Быстро бежит, подумала Сандра. Он не боится.

Перед ней выросла стена, через которую она перелезла, чтобы попасть в парк. Стена означала, что цель близка, но также служила препятствием. Она начнет карабкаться на стену, а преследователь схватит ее за ноги и стащит вниз.

Можно обернуться и выстрелить. Потом будет время добежать до машины, пока другие поймут, что случилось. Хорошая мысль. Сандра схватила револьвер обеими руками, развернулась, прицелилась и выстрелила.

Но парень, который гнался за ней, пропал.

Выстрел прогремел в тишине парка. Дерьмо, выругалась Сандра про себя. И пустилась бежать. Он что, спрятался? Хочет застать ее врасплох? А главное, сколько времени пройдет, прежде чем явятся остальные?

У подножия стены Сандра огляделась. Пришлось снова спрятать револьвер под куртку. Она стала взбираться по кирпичной стене с лихорадочной быстротой. Но ничья рука не протянулась из темноты, чтобы схватить ее за щиколотку, никто не потащил ее вниз. Ей удалось залезть наверх и спрыгнуть на другую сторону. Улица была пустынна, и в нескольких десятках метров Сандру ждала малолитражка, на которой она уберется отсюда подальше. Последнее усилие, подбодрила она себя и снова пустилась бежать.

Сперва она почувствовала легкое дуновение – будто пролетела птица. Потом – удар в правый висок. Боли не было, только звон в ушах. Не успев вытянуть руки, чтобы смягчить падение, она ощутила щебенку под щекой – больно бьется дорожное покрытие. Она не могла пошевелиться – так сильно кружилась голова. Камень, которым в нее бросили, величиной с кулак, валялся рядом. Револьвера не было – черт знает, куда он завалился. Сандра медленно перевернулась на спину и увидела его.

Парень в лиловом анораке стоял на стене, в знак победы воздевая руку.

– Есть! – торжествующе завопил он, вне себя от счастья.

Сандра попробовала подняться, но рухнула обратно на щебень, разбивая локти. В глубине улицы показалась группа людей. Еще миг – и они начали медленно двигаться по направлению к ней, снедаемые любопытством.

Сандра попыталась отползти назад. Нужно было сразу стрелять, укоряла она себя. Зачем я медлила на том треклятом пригорке? Малолитражка стояла в нескольких метрах, но как до нее добраться? Сандра впала в отчаяние. Вот черт, машина так близко. Говнюк на стене все вопил, толпа надвигалась. Сандра Вега поняла, что час ее близок. Отползла еще дальше, и рука коснулась револьвера. Сандра вцепилась в рукоятку, револьвер был тяжелый, но ей все-таки удалось его поднять. Сандра выстрелила в говнюка, даже не надеясь попасть. И попала. Парень завалился назад и пропал, словно мишень в тире. И правда, мы же в луна-парке, подумала Сандра. Она бы посмеялась над шуткой, но не была уверена, что вышло забавно. Выстрел ничуть не смутил дремлющих.

Они не боятся смерти, поняла Сандра.

И стала палить по ним наугад. Никого не задело. На какое-то время они разбежались. Но когда поняли, что у нее кончились патроны, снова сбились в толпу.

Хорошо бы Маркус спас ее, как это не раз бывало. Он все время оберегал ее, не показываясь на глаза. Хотя и не видя его рядом, Сандра все эти годы чувствовала себя в безопасности.

Где же ты сейчас?

Сандра поняла, что на этот раз она сама должна позаботиться о себе. Не только ради него. Ради них двоих.

Она перестала отползать назад как идиотка и, опираясь на руки, поднялась на колени. Сделала вдох, выдох. Толпа тоже остановилась. Ясно, что это означает: они приготовились напасть на чужую. В самом деле – двинулись с места все одновременно. Сандра встала, пошатнулась, но сохранила равновесие. Повернулась к машине, снова бросилась бежать. Порылась в кармане, ища ключи, – какого черта она вообще заперла машину? Нашла, нажала на кнопку пульта дистанционного управления: фары замигали, зуммер весело приветствовал ее. В нее дождем посыпались разные предметы. Если бы хоть один попал, наступил бы конец. Но было некогда уворачиваться.

Она бежала. Бежала, и все.

Добежав до машины, распахнула дверцу, бросилась в кабину. Захлопнув дверцу, завела мотор. Слышала, как они догоняют, хватаются за багажник, стучат по стеклам, по крыше. Окружают машину. Видела их лица, сплюснутые, прижатые к окошкам, – пустые глаза, устремленные на нее. Сандра включила зажигание, нажала на педаль акселератора. Машина рванулась, потные руки заскользили по корпусу с душераздирающим скрипом. Еще удары, еще камни. Потом – только рокот мотора. Сандра даже не взглянула в зеркало заднего вида.

Черт тебя побери, Креспи, подумала она. Ведь поездка оказалась совершенно бесполезной.

16

5 часов 3 минуты до рассвета

Жилище Шишманов располагалось на улице делла Гатта, Кошачьей улице.

В двух шагах отсюда – Корсо и галерея Дориа-Памфили. На весьма ограниченном пространстве исторического центра находятся самые прекрасные и таинственные дворцы римской знати.

Улица получила название в честь мраморной кошки, найденной среди руин древнего храма, посвященного Исиде, и затем установленной на карнизе здания шестнадцатого века. С ней связаны две легенды. Согласно первой, кошка смотрит туда, где спрятано сокровище, которое, впрочем, никто так и не нашел. Вторая повествует о том, как некий мальчик повис на карнизе и начал сползать вниз. Кошка замяукала, будто подзывая мать к окну, та подошла и не дала ребенку упасть.

Маркус тут же вспомнил Тоби Фрая: кто спасет его от бездны, от гибели, уготованной ему Церковью затмения?

Он проник во дворец, взломав решетку бывшего угольного погреба, и очутился в помещениях, где раньше находились кухни. Поднялся по винтовой лестнице. На втором этаже располагались только комнаты прислуги, поэтому он добрался до третьего, так называемого парадного этажа. Вошел через дверь, скрытую в стене, расписанной фресками: таким путем в парадные залы обычно попадали слуги.

В доме – ни огонька, ни звука.

Маркус был уверен, что Николай Шишман – Алхимик – прячется где-то здесь. Его присутствие ощущалось как некое дурное предзнаменование. Поэтому, прежде чем начать поиски, пенитенциарий преклонил колени и закрыл глаза. Осенив себя крестным знамением, стал вполголоса молиться: «Господи, даруй мне силу различить знаки зла, дабы изгнать его из этого мира. Сделай так, чтобы зрение мое не затмилось, слух обострился и в деяниях не было пагубы. Прежде всего сделай так, чтобы чист был мой разум, устремленный к поискам истины. Даруй мне силувидеть, чтобы смиренный раб Твой мог исполнить свой долг во имя Твое. И убереги меня от тьмы греховной, грозящей… Аминь».

Потом Маркус открыл глаза.

Сначала, как всегда, возникло ощущение, будто мир вокруг изменился. Пустое пространство приобрело другую консистенцию, уплотнилось. Он как будто двигался в жидкой среде. Время стало растягиваться, замедляя ход. Он достиг нового измерения, более глубокого.

В задачу пенитенциария входило исследовать бездну.

Он сразу почувствовал запах ладана и потушенных свечей. И пошел по дворцу на этот запах. Залы следовали один за другим, казалось, эти анфилады никогда не кончатся. Старинная мебель, китайский шелк, бархат, люстры и картины в пышных барочных рамах. От Маркуса не укрылась неустанная работа жуков-точильщиков, пожиравших изнутри дерево и драгоценные ковры. Несмотря на внешнюю роскошь, все это грозило рухнуть с минуты на минуту, словно декорации гротескной мизансцены.

Маркус вошел в просторную спальню с кроватью под балдахином. В углу комнаты была оборудована химическая лаборатория, скрытая сейчас за непрозрачным занавесом из полиэтилена. Пенитенциарий отдернул его. Узнал мешалку, хроматограф, дистиллятор. Точные весы, колба Вигре. Воронки, пипетки, покровные стекла, микроскоп. Все необходимое, чтобы сотворить панацею, подумал Маркус, вспомнив отчаянные попытки Николая излечить жену Пенку от тяжелой болезни.

На полке стоял прозрачный пузырек из розового стекла. На первый взгляд духи, но на этикетке надпись: «Гидрохлорид фенетиллина». Заметив дверцу в противоположной стене, Маркус поставил пузырек на место.

Пенитенциарий пересек спальню, осторожно надавил на створку. Крохотная комнатушка. Узкая кровать, белый лакированный шкаф. На стенах – серо-голубые обои. У окна – скамеечка, на ней книги и счеты. Лошадка-качалка, игрушечный поезд с деревянными вагонами на колесиках. На одной полке выстроились оловянные солдатики, на другой – машинки. Плюшевый медвежонок, клоун, который, если его как следует завести, бил в барабан.

Маркусу пришла на память коллекция Кукольника. Но теми игрушками забавлялся уже старый ребенок. Корнелиус не упоминал о каких-то детях Шишмана, но все эти вещи, возможно, принадлежали Николаю, когда он был маленьким. Когда пенитенциарий повернулся, чтобы уйти, взгляд его упал на дверной косяк.

Вот и аномалия.

Там виднелись отметки. Рядом с каждой – дата, рост. Совершенно такие же, как на кухне Матильды Фрай, где последняя была сделана 22 мая девять лет назад – полные печали следы обычая, прервавшегося вместе с исчезновением ребенка. Но те, на которые сейчас смотрел Маркус, начинались с 23 мая, а последняя была сделана несколько дней назад.

Он здесь, Тоби. Это его комната.

Маркус представил себе мальчонку, навсегда заточенного в прошлом. Принужденного жить в неволе, в огромном доме, рядом с человеком, обезумевшим от горя. Грустного ребенка, который сквозь высокие окна смотрел, как во внешнем мире все идет своим чередом, согласно течению времени, но которого никто не мог увидеть извне.

Думая о нем, Маркус испытывал безмерную печаль.

Продолжая осмотр, он направился на четвертый этаж.

* * *

На этот раз он поднимался по главной лестнице. Оттуда сразу вошел в вестибюль с темно-серыми стенами, где был устроен гардероб. В стенном шкафу рядами висели черные балахоны. В глубине шкафа – большая обувница, правда пустая.

Пенитенциарий мысленно фиксировал все, что видел, каждую деталь. Поэтому, переступив порог следующей комнаты, застыл как вкопанный. Ничто не могло подготовить Маркуса к картине, явившейся его взору. Сцена почти нереальная, кошмар наяву.

Из темноты выступали фигуры, ожидавшие его.

Они выстроились в несколько рядов, полукругом. Над их головами поднимались странные формы – то причудливые геометрические фигуры, то нечто похожее на рога или султан из перьев.

Фигуры стояли неподвижно, не сводя с Маркуса глаз.

Весь оледенев, он все-таки подошел ближе. То были поясные фигуры, не существа из плоти и крови. Нанизанные на стержень, крепящийся к пьедесталу.

Манекены.

На головах – ренессансные маски невероятной работы.

Пенитенциарий вгляделся в этот маскарад, переходя от фигуры к фигуре. Маски из папье-маше, из глины, из дерева. С кружевными вставками. Украшенные павлиньими перьями или перьями экзотических птиц. Длинные кривые носы или чеканные черты лица. Глаза большие или по-кошачьи изогнутые, без зрачков. Иные маски заканчивались огромным соцветием, иные – роскошной шляпой.

Оставив позади комнату масок, пенитенциарий вошел наконец в просторный праздничный зал. Совершенно пустой, с тремя хрустальными люстрами над танцевальной площадкой.

С одной из люстр свисало тело.

Подойдя ближе, Маркус увидел мужчину лет семидесяти, подвешенного за ногу головой вниз. Веревка, привязанная к правой щиколотке, медленно раскручивалась, и тело вращалось – совершало оборот в одну, затем в другую сторону. Внизу валялись белые парусиновые туфли, хотя мертвец был обут в черные ботинки.

Маркус узнал свои собственные.

Пенитенциарий оценил иронию убийцы. Значит, вот куда они подевались. Вот почему этим утром, на рассвете, он нашел в Туллиануме парусиновые туфли рядом со своей одеждой.

И все-таки нужно признаться, что пытка, выпавшая на долю Николая – Алхимика, оказалась хуже, чем та, что предназначалась для самого Маркуса: быть запертым в цистерне из туфа раздетым донага, со скованными руками, и дожидаться голодной смерти. Он сейчас взирал на казнь самую простую, но и самую ужасную, какую только можно себе вообразить. Кровь, которая благодаря хитроумному биологическому механизму поднимается вверх, вопреки силе земного притяжения, через два часа в таком положении приливает к мозгу, вызывая вначале странную эйфорию, а затем болезненные спазмы по всей голове, судороги и мелькание в глазах слепящих огней. Часа через четыре или шесть, в зависимости от того, насколько вынослив приговоренный, мышцы ноги начинают рваться, а кости – смещаться, не выдерживая так долго тяжести тела, подвешенного в неестественной позе. Такие страдания невыразимы. Но третья фаза, самая ужасная, начинается часов через двенадцать, когда внутренние органы срываются с предназначенных природой мест и скапливаются в грудной клетке, на уровне плеч. Толкаются, бьются друг о друга, отчаянно пытаясь проложить себе путь, словно люди, столпившиеся в узком проулке и ищущие выхода. Но смерть наступает только тогда, когда, изнуренное напрасными усилиями, разрывается сердце.

Маркус готов был выть от бешенства. Он нашел место, где держали Тоби, нашел Алхимика – но мальчика уже нет.

Убийца ли забрал его, или он в руках Маэстро теней, возглавляющего Церковь затмения? Маловато данных, чтобы разрешить загадку. А если это один и тот же человек?

Нет, вряд ли. Было что-то еще, чего Маркус никак не мог понять.

Поскольку причин оставаться в темноте больше не было, он включил фонарь и направил луч на Николая Шишмана: хотел, по крайней мере, увидеть его лицо. Повешенный уставился на него выпученными глазами, высунув язык из разинутого рта, словно дразнясь. На стене позади трупа Маркус заметил фотографии в рамочках. Подошел и стал разглядывать их, светя фонарем.

Черно-белые снимки прошлых карнавалов. Гости в смокингах и вечерних платьях скрывали лица за ренессансными масками, создавая приятное взору смешение эпох и стилей. Танцевали в ярко освещенном бальном зале. Маркусу казалось, что он слышит отголоски нежного ритмичного джаза. Одни курили за столиками, другие пили шампанское, которое подносили официанты в ливреях. Веселье, царившее на этих сборищах, бросалось в глаза. Пенитенциарий сразу подумал о праздниках Пенки Шишман, именно ее присутствие оживляло вечера.

Но с какого-то момента атмосфера на снимках коренным образом изменилась.

Веселье исчезло. Вместо смокингов и вечерних платьев – длинные черные балахоны. Вместо начищенных ботинок и лодочек на шпильке – белые парусиновые туфли. Взгляды в прорезях масок – пустые, без всякого выражения. Сразу было понятно, что Пенка умерла. Праздники приобрели другие очертания. Карнавал превратился в темные ритуалы Церкви затмения.

«Теперь гости его должны были совершать магические обряды, участвовать в спиритических сеансах» – так сказал Корнелиус о том, как изменился Николай после смерти жены.

На глазах пенитенциария совершалась метаморфоза. Безобидные сборища веселых сотрапезников вылились в извращенный языческий культ. Появились сцены оргий, уснащенные таинственными символами. В некоторых присутствовали животные: ягненок, черный пес, ворон, кот.

Просматривая висящие на стене фотографии, Маркус остановился перед довольно старым снимком. В окружении масок – нагая девушка. Юное, гибкое тело. Лицо без покрова, на виду.

«Помню, как пришла на вечеринку, потом была не в себе. Через месяц обнаружила, что беременна».

Слова Матильды Фрай все еще раздавались в ушах пенитенциария. Но по выражению лица девушки на снимке нельзя было сказать, будто она не в себе. Наоборот: все действо вершилось вокруг нее. Она выставляла себя напоказ, откровенно подмигивала в объектив.

– Боже, спаси и сохрани, – произнес Маркус в тишине бального зала, заметив на ее животе татуировку в виде голубого кружка.

Сестра, покинувшая монастырь, была одной из них.

17

Коллегия прелатов, выносившая приговор грешным душам, носила также название Служба Сумерек.

В середине зала, где собирался высокий суд, стоял большой позолоченный подсвечник. На его двенадцати ответвлениях горело двенадцать свечей.

Двенадцать исповедален располагались вокруг него. Эти места должны были занять присяжные.

Обычно, чтобы гарантировать максимальную беспристрастность суда, члены коллегии, которые должны были высказаться по поводуculpa gravis, выбирались по жребию среди высоких прелатов и простых священников Рима. В эту ночь собрать их всех оказалось нелегкой задачей. Но в конце концов секретари справились со своей работой, и теперь все было готово для начала процесса.

Кардинал Эрриага в ризнице заканчивал переодеваться. Он уже надел облачение, оставался только пурпурный плащ. Сам того не замечая, кардинал продолжал медлить. После того как он прочитал исповедь в записной книжке, Эрриага был охвачен сомнениями, попросту не знал, что делать. Как поступить по справедливости? В этом суде Адвокат дьявола – обвинитель. Поэтому Эрриага должен настаивать, чтобы кающемуся не было даровано прощение. Но на этот раз речь шла не о спасении души. Дело было гораздо серьезнее. Потрясались самые основы Церкви.

Знаки были явлены. Пророчество Льва Десятого сбылось через пятьсот лет после таинственной смерти папы.

Эта мысль ужаснула его, но поздно: откладывать дальше нельзя. Эрриага накинул плащ.

– Судилищу душ нынче ночью приходит конец, – сказал он вполголоса. Потом набросил на голову капюшон и направился к залу.

Одиннадцать присяжных вошли друг за другом, в черных плащах и с покрытой головой. Проходя мимо подсвечника, каждый двумя пальцами гасил свечу. Потом занимал место в исповедальне, для него предназначенной. Как и было задумано, под конец осталась одна горящая свеча и одна пустая исповедальня. Согласно символике обряда, где число двенадцать означало двенадцать апостолов, непогашенная свеча и лишняя исповедальня намекали на Иуду – предателя, не допущенного на совет.

Адвокат дьявола запасся большой свечой, которая представляла собой свет Христа, и вступил в зал, шествуя под высокой мраморной колоннадой. Поставил свечу посередине позолоченного канделябра, потом повернулся к исповедальням. Лиц, скрытых в тени, он не мог видеть, но отдавал себе отчет, что все присяжные с него не сводят глаз.

– Братья! – начал он. – В этот час Рим и само христианство переживают тяжелые времена, находятся под угрозой. За пределами этого зала, за стенами этого дворца погублены десятки, может быть, сотни жизней и столько же душ бьются еще за то, чтобы выжить. Сегодня ночью мы берем на себя огромную ответственность: нам предстоит решить судьбу одной-единственной души, приговорить ее к спасению или погибели. – Великолепный оратор, он подкрепил свои слова жестом, подняв к небу указательный палец. – Но от нашего решения зависит также благоденствие многих других.

Он подождал, пока эхо его слов распространится в безмолвии зала, точно круги от брошенных камней по воде пруда. Потом достал записную книжку и принялся читать:

– «Сейчас в Риме двадцать три часа, двадцать второе февраля. Два часа назад был объявлен блэкаут, который начнется завтра, в семь часов сорок одну минуту, но у меня есть веская причина полагать, что я уже не увижу восхода солнца… Я – пенитенциарий на службе Судилища душ, охотник во мраке. Много лет я служил святому суду, надзирая за злом и грехом, которые тайно наводняют мир. Сейчас я готов завершить мое последнее расследование. Но на этот раз, для того чтобы довести до конца порученное мне дело, я превысил свои полномочия и нарушил обет. Поэтому перед смертью прошу отпустить мне грехи, в которых исповедуюсь на этих страницах. К сожалению, я не в силах предотвратить то, что произойдет завтра, когда тьма опустится на Рим». – Эрриага сделал паузу. – «Единственное, что может смягчить мою вину, – это то, что я спас жизнь ребенка…»

18

– Матильда Фрай обманула нас.

Сандра говорила с Маркусом по спутниковому телефону, все еще сидя за рулем малолитражки. На линии были помехи.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду? – вынуждена была она переспросить, поскольку не расслышала начала фразы.

– Это она. Она убила их всех… Епископа, Кукольника и теперь вот Алхимика. – Пенитенциарий ходил взад и вперед по бальному залу дворца Шишманов, стараясь привести свои мысли в порядок. – Она столкнула меня в Туллианум, потому что я все понял. Хоть мне и удалось оттуда выбраться, моя амнезия сыграла ей на руку. – И он поведал Сандре о фотографии, о татуировке на животе.

Сандру это потрясло.

– Ты хочешь сказать, что она сыграла какую-то роль в исчезновении сына, что его похитили с ее согласия? – По зрелом размышлении Сандра решила, что это не лишено смысла. – Креспи убит: его подвергли пытке пеплом, – сообщила она. – Мне было непонятно, как убийца обнаружил явочную квартиру. Теперь это очевидно: мы сами привели Матильду, она, должно быть, проследила за нами после нашего к ней визита.

– И еще одно… – добавил Маркус. – Я нашел место заточения Тоби. Девять лет его держали взаперти в одном дворце в центре города, но теперь отправили куда-то еще.

– Почему?

– Понятия не имею, но этот мальчик играет ключевую роль в планах Церкви затмения с того самого дня, как появился на свет. И все-таки я не думаю, что это потому, что он сын бывшей монахини, иначе зачем было инсценировать похищение девять лет назад и до сих пор оставлять его в живых?

– Шантаж, – проговорила Сандра. – Это слово Креспи написал на стене перед смертью.

– В самом деле, – согласился пенитенциарий. – Кто-то еще знает, что Тоби не просто пропал, но был похищен. Все эти годы приверженцы Церкви затмения использовали ребенка, чтобы этот человек им оказывал услуги.

– Отец, – тут же догадалась агент полиции. – Такая угроза может оказать воздействие только на одного из родителей. Мы должны выяснить, кто отец ребенка.

Маркус был того же мнения.

– Есть только один способ: найти Матильду Фрай и заставить ее назвать имя. Где ты сейчас?

Сандра не стала рассказывать ему ни о луна-парке, ни о том, что она там видела. Не хотела, чтобы он переживал, да это и бесполезно для расследования.

– Я могу быть в районе Эсквилино через двадцать минут.

– Хорошо, встретимся там. – И он отключился.

* * *

Маркус отложил спутниковый телефон. Он увидел достаточно, можно покидать здание. Но на парадной лестнице замер, услышав странный звук. Далекое, неразборчивое, заунывное бормотание.

Звук доносился с пятого этажа.

Пенитенциарий снова выключил фонарик и стал подниматься, спрашивая себя, что это может быть. Дойдя до верхней площадки, обнаружил запущенный чердак. Деревянная дверь висела на одной петле. Теперь звук слышался яснее: похоже на радиопередачу. Вроде бы кто-то произносил речь.

«Внимание! Это первое сообщение, исходящее от вновь установленной власти. Мы захватили Рим. Рим – наш. Блюстители закона и силы правопорядка уже присоединились к нам…»

Маркус распахнул дверь и увидел, что весь чердак забит старой мебелью. На полу – лужи, в них плавают листья, принесенные ветром. В самом деле, в глубине помещения виднелось открытое слуховое окно, из которого можно было различить белоснежную вершину Алтаря Отечества, освещенную неожиданно вышедшей из-за туч полной луной.

Пенитенциарий прошел дальше по чердаку в поисках таинственного голоса.

«…Солдатам, которые собираются вступить в столицу, мы говорим: держитесь подальше отсюда, этот город принадлежит нам. Если нарушите священные границы, никогда не вернетесь к своим семьям, никогда не увидите ваших детей, жен, мужей, женихов, невест и родители ваши оплачут вас…»

В самой последней клетушке, в глубине чердака, стояла аппаратура. Голос вещал из громкоговорителя.

«…Слушай, народ Рима: папа бежал, католики остались без вождя. Стены Ватикана пали, даже Сикстинская капелла захвачена…»

Маркус подошел ближе. Голос исходил из радиопередатчика, который получал питание от автомобильного аккумулятора. Толстый провод шел по потолку, исчезая между стропил. Вероятнее всего, он соединялся с антенной, расположенной на крыше.

«…Обратитесь в нашу веру, поклонитесь Владыке теней, выходите на улицы, убивайте неверных, если те осмелятся противостоять вам. Кто пренебрежет приказом, будет считаться врагом Церкви затмения».

Голос внезапно прервался. Пенитенциарий услышал механический скрежет и увидел, что рядом с радиопередатчиком стоит старый проигрыватель, а на нем – виниловая пластинка. Звукосниматель с иглой соединялся с самодельным таймером, задающим устройством которому служил хронометр, запрограммированный на повторение передачи через каждые пятнадцать минут.

Маркус вспомнил, как ночной портье из отеля «Европа» рассказывал Сандре о том, что слышал по транзисторному приемнику. Какой-то сумасшедший маньяк запугивал людей такого рода пропагандой. Кто знает, сколь многие, отчаянно пытаясь узнать хоть какие-то новости, поймали это сообщение.

Пенитенциарий нашел проводки, соединявшие устройство с автомобильным аккумулятором, и оборвал их, тем самым прекратив вещание. Но не успел он выпрямиться, как что-то тяжелое обрушилось ему на затылок. Он мгновенно лишился чувств.

* * *

В небе над Римом появилась невероятная белая луна. Сандра воспользовалась лунным светом, чтобы припарковаться в квартале от дома Матильды Фрай. Отсюда, дожидаясь пенитенциария, она могла наблюдать за входом в парадное. Сандра не была даже уверена, что они застанут женщину дома, да и Маркус, рассудила она, вряд ли на это рассчитывал. Во всяком случае, они могут обыскать квартиру.

Мать Тоби разработала какой-то план и, наверное, в предыдущие часы или даже дни осуществляла его. Целый ряд зверских убийств.

Открыв, что таинственный убийца был членом секты, они с Маркусом растерялись. Зачем убивать единоверцев? Матильда Фрай и есть загадочный Маэстро теней или же она подчиняется чьим-то приказам?

Сандра взглянула на часы, вделанные в приборную панель. Пенитенциарий запаздывал, а она не решалась действовать в одиночку. Револьвер у нее был, но патроны кончились, а Матильда себя выказала нешуточным противником. Она учинила жестокую расправу над несколькими мужчинами и даже одолела Маркуса, сбросив его в Туллианум. Нет, идти одной опасно, лучше подождать.

Прошло еще несколько минут, и Сандра заметила какое-то движение на пустынной улице. Кто-то вышел из парадного, за которым она наблюдала. Неужели Матильда? Силуэт пересек мостовую, направляясь прямо к малолитражке. Агент полиции распласталась на сиденье, надеясь, что ее не заметят. Когда тень проскользнула мимо окошка, Сандра узнала, кто это.

Матильда Фрай. И с ней небольшой чемоданчик.

Город покинуть невозможно, рассуждала Сандра. Куда же тогда она идет? Подождав, пока Матильда свернет за угол, агент полиции вышла из машины, чтобы установить слежку. Обойдя дом, отчетливо увидела ее. Несмотря на чемодан, Матильда шагала быстро, завернувшись в черную шаль, которая доходила до щиколотки.

Из-под шали выглядывали белые парусиновые туфли.

Они пересекли почти весь район Эсквилино. При лунном свете Сандра могла держаться на расстоянии, не теряя женщину из виду. Так они прошли всю улицу Карло Феличе. Та упиралась в стену Аврелиана, точнее, во встроенную туда древнюю полуразвалившуюся башню.

Матильда пробралась в какую-то дверцу и скрылась из глаз.

Сандра взяла спутниковый телефон и попыталась связаться с Маркусом, предупредить его, что план действий изменился. Она надеялась, что пенитенциарий поторопится приехать на место. Но телефон его звонил в пустоте.Черт тебя подери, где ты?Вдруг в этом строении есть другой выход, тогда она потеряет объект окончательно и бесповоротно. Немного подумав, Сандра решила действовать в одиночку.

Перейдя через улицу, она проникла в башню.

Благодаря лунному свету, который просачивался сквозь трещины в стенах, Сандра разглядела, что внутри башни куда просторнее, чем можно было себе вообразить, глядя на нее снаружи. По остаткам фресок она поняла, что в старину здесь находилась часовня, ныне, скорее всего, оскверненная. Высокие своды грозили вот-вот обрушиться. Птицам, гнездившимся где-то наверху, похоже, пришлось не по нраву вторжение. Крылья зашелестели в полумгле под сводами. Но где Матильда? Сандра заметила в глубине зала деревянную лесенку. Подошла. Оперлась о перила, пробуя ее на прочность. Лестница шаталась. Но Матильда точно взобралась наверх. Сандра вытащила револьвер, пусть незаряженный: по крайней мере, им можно припугнуть. Потом поставила ногу на первую ступеньку и начала восхождение.

Поднявшись на самый верх, увидела ее в глубине маленькой комнатки, с чемоданом у ног. Матильда Фрай стояла спиной к лестнице и смотрела в окно. Глаз не сводила с лунного диска, висевшего над Римом. Завернутая в шаль, она была похожа на большую черную птицу.

– Когда-то здесь была церковь, – проговорила она спокойно. – Во имя Маргариты Антиохийской, покровительницы рожениц.

– Ты позволила, чтобы у тебя забрали сына, – бросила Сандра в ответ. – Что ты за мать такая?

Этот выпад ничуть не смутил женщину.

– Здесь жил отшельник, который отрекся от мира ради Божьей благодати. – Матильда обернулась к Сандре, пристально взглянула на нее. – Нужно быть воистину сильным, чтобы отречься от того, что любишь больше всего на свете.

Сандра покачала головой:

– И тебе не стыдно, ты не раскаиваешься?

– Никто никогда не судил меня вашим судом. Я всегда оставалась там, где была. Вам просто нужно было прийти ко мне. Но никто не сделал этого.

– Тогда почему ты сейчас пытаешься убежать? – Сандра указала на чемодан.

Матильда улыбнулась:

– Маэстро предостерег меня, велел быть начеку. Я сразу поняла, что ты за мной следишь.

– Где Тоби?

– Не знаю, – призналась она, кажется, совершенно искренне.

– Ты хочешь сказать, что за все это время ни разу не захотела увидеть его?

– Ты шутишь? Я каждый день представляю себе его, разговариваю с ним, до сих пор объясняю разные вещи. Но Тоби никогда не отвечает мне… Только сегодня утром, – добавила она с улыбкой. – Когда за минуту до блэкаута зазвонил телефон, я поняла, что это сигнал и что после долгих лет ожидания настала пора действовать. Наконец-то за страдания воздастся сторицей.

Сандре не было ее жаль.

– Кто отец Тоби?

– Я уже отвечала тебе на этот вопрос.

– Ты лгала.

– Даже если и так, я не могу сказать тебе. Это слишком серьезно.

– О каком воздаянии ты говорила, какую думаешь получить мзду?

– Я верую во Владыку теней и в пророка его Маэстро. Он спас меня. Я просто-напросто у него в долгу. – Тут Матильда развернула свою шаль.

– Стоять! – Агент полиции пригрозила ей пистолетом, опасаясь, что под накидкой спрятано оружие.

Но Матильда просто протянула к ней руку.

– Это для тебя последний шанс присоединиться к нам. – Она протягивала Сандре черную облатку.

Та молча стояла и смотрела.

– Ну как хочешь. – Матильда Фрай разомкнула губы, положила пилюлю в рот. – Мои странствия заканчиваются здесь. – Она расправила плечи, и шаль упала к ее ногам. Потом повернулась к окну, раскинула руки и бросилась в пустоту.

Сандра и пальцем не пошевелила, чтобы попытаться ей помешать. Осталась стоять, где стояла. Зачем спасать такое человеческое существо? И Матильда все равно бы не заговорила. Женщина, способная совершить то, что совершила она, вынести то, что вынесла она, не сдалась бы до самого конца.

Подойдя к парапету и заглянув вниз, Сандра увидела на брусчатке ее изломанное тело. Потеряв интерес к ней, занялась чемоданом, надеясь найти какую-нибудь зацепку. Открыв его, обнаружила мужскую одежду. Еще там лежала бритва и дорожный несессер.

Знакомый звук оторвал ее от этого занятия. Спутниковый телефон звонил в кармане. Сандра взяла его.

– Маркус! – позвала она.

В ответ – молчание. Но кто-то держал трубку, было слышно его дыхание.

– Кто это? – спросила Сандра, сохраняя спокойствие.

– Привет, Вега.

Голос с того света. Витали.

19

– Сукин сын!

Витали хохотал так, что трубка сотового телефона чуть не выпала у него из рук. Надо признаться: агент Вега нравилась ему.

– Что с ним случилось? Что ты с ним сделал?

– Успокойся, Вега: у нас тут проходит встреча на самом высоком уровне для достижения джентльменского соглашения. – Тут он пнул Маркуса, который сидел на полу под дулом пистолета, заведя руки за голову.

– Ты его арестовал? – Не зная, как быть, Сандра спросила первое, что пришло в голову.

Инспектор откровенно забавлялся:

– Подумай головой, Сандра, – ведь я могу называть тебя Сандрой, правда?

– Можешь, – вдруг согласилась она, сама не ведая почему.

– Так вот, говорю тебе, Сандра, подумай головой: мира, который мы знали, больше нет. Или, по крайней мере, он взял тайм-аут: ему нужно время на размышления. Поэтому прежние правила не работают: нет ни гражданских прав, ни судов, даже правоохранителей и тех нет. Идет война, кругом одни враги. Можно заключать только временные союзы.

Сандре осточертел сарказм этого ублюдка.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты пришла сюда и выложила все начистоту, поскольку твой дружок Маркус вроде как немой. – Витали пнул его снова, на этот раз в спину.

– Откуда ты узнал его имя?

– О, если ты об этом, то я много чего о нем знаю. – Витали вытащил из кармана листок, где были записаны составляющие расследования, тот самый, который нашел в сумке Сандры. Проглядел список. – Например, что у него была временная амнезия. Я попробовал вернуть ему память – говорят, что удар по голове творит чудеса, но это не сработало.

Рана у Маркуса на затылке все еще кровоточила. Витали пинками привел его в чувство. Сейчас, под угрозой оружия, ощущая боль во всем теле, пенитенциарий предпочел выждать, не предпринимать пока никаких отчаянных шагов. Хотел посмотреть, как будут разворачиваться события.

– Твой дружок не хочет со мной разговаривать, – пожаловался инспектор. – Представляешь себе? А ведь я, по сути, человек душевный, жизнерадостный.

– Если я приду к тебе, кто гарантирует, что ты потом не убьешь нас обоих?

– Недоверие – роскошь, которую ты не можешь себе позволить, Вега. Не придешь – он умрет. Придешь – возможно, я вас обоих отпущу. Решай сама, своей свободной волей, что тебя больше устраивает.

– Не приду! – выпалила Сандра.

Витали снова расхохотался:

– А я-то думал, что ты питаешь к нему слабость. Но женщины непостоянны, это всем известно.

Маркус не хотел, чтобы Сандра приходила. Был уверен, что Витали без колебаний устранит их обоих. Уж лучше он пожертвует собой, предприняв отчаянную попытку разоружить инспектора.

– Надоели мне твои шуточки. Ты уже меня подставил, знаю я, на что ты способен.

– Ни хрена ты не знаешь, Вега. – Тон Витали сделался жестким. – Я прочел твои записи, но ты и твой дружок и близко не подошли к правде. – Он выстрелил.

Грохот раздался в трубке спутникового телефона, вгоняя Сандру в дрожь.

– Дворец Шишманов, улица делла Гатта, пятый этаж, – отчеканил инспектор. – Дверь открыта.

* * *

Сандра Вега не знала, что делать. Первым делом – покинуть башню-часовню. В данный момент было не до чемодана с мужской одеждой, который Матильда принесла с собой. Нужно придумать способ освободить Маркуса.

Пока шла по улице, она выработала план действий. Витали был прав, утверждая, что правила игры поменялись. В эту бредовую ночь все что-то потеряли. Но если с концом запланированного блэкаута вернется мир, начнется охота на ведьм, поиски виноватых.

Инспектор сказал, что они с Маркусом и близко не подошли к правде. Может, так оно и есть. Может, они потеряли нить расследования и не успеют найти Тоби Фрая и Маэстро теней, тем более расстроить планы Церкви затмения. Но они остановили убийцу приверженцев. Такой товар можно было бы предложить в обмен на свободу Маркуса, жаль, что Матильда Фрай покончила с собой.

И все-таки кое-что нашлось, что-то такое, что можно использовать против Витали. Кто-то должен быть в курсе его деятельности. Она даже знала кто. Эту мысль ей подсказал бедолага Креспи. Шантаж, сказала она себе.

Подойдя к входу в «муравейник», она увидела заслон из вооруженных людей. Подняла руки вверх, положила уже разряженный револьвер на асфальт и крикнула:

– Я – агент Сандра Вега из паспортного стола!

Кто-то включил мощный прожектор и направил слепящий луч прямо ей в глаза. Потом в паре метров от нее послышался звон металла.

– Надень их! – велел кто-то тоном, не терпящим возражений.

Сандра подобрала наручники. Надела их на запястья, показала в луче прожектора. Двое мужчин, вооруженных автоматами, вышли за ней и провели ее за ограждение. Она остановилась перед сержантом, который узнал ее.

– Что ты здесь делаешь?

– Хочу поговорить с начальником, – только и сказала Сандра.

– Вряд ли получится. Хочешь, можешь подобрать себе мундир и присоединиться к нам.

– Скажите ему, что у меня сообщение от инспектора Витали.

Через десять минут, сняв наручники, ее провели в кабинет начальника полиции. Там находился и комиссар Альберти.

– Располагайтесь, агент, – пригласил Де Джорджи. – Вам известно, где сейчас находится инспектор Витали? Может быть, ему нужна помощь?

– Спасибо, он отлично справляется сам, – отвечала Сандра.

– Тогда что за сообщение? – с нетерпением спросил комиссар.

– Я видела вертолеты, – вместо ответа проговорила Сандра. – Скоро они будут здесь, правда? Едва рассветет, как начнется массовое вторжение.

– Все верно, так и задумано, – признал Альберти.

– Стало быть, у вас мало времени, чтобы решить, как прикрыть свою задницу.

Услышав такое, высшие чины лишились дара речи.

– Чего вы добиваетесь? – спросил начальник полиции.

– Я могу доказать, что Витали знал об опасности, которую таил в себе блэкаут, и ничего не сделал.

– Что еще вам известно? – полюбопытствовал комиссар.

– Что инспектор был в курсе того, что существует Церковь затмения с ее черной облаткой, гораздо раньше, чем появился сотовый с видеозаписью, которую вы мне показывали сегодня утром. А раз он был в курсе, стало быть…

– Это тяжкое обвинение, – проговорил начальник полиции. – Вы отдаете себе в этом отчет, агент Вега?

– Да, синьор. – Сандра рисковала, она могла оказаться под судом по обвинению в измене, но у нее не было выбора. – Но это не угроза. Всего лишь предложение… Инспектор обманул меня, использовал вслепую, и должен за это заплатить.

– Объяснитесь. – Де Джорджи скрестил руки, нагнулся над столом. – Вы предлагаете повесить всех собак на Витали. И собираетесь этот ваш тезис подкрепить. Но какие у вас аргументы и чего вы хотите взамен?

– Хочу, чтобы вы его отозвали.

– Почему? – спросил комиссар.

– Этого я вам не могу сказать.

– Он влип в какую-то историю? – иронически осведомился Альберти. Потом повернулся к начальнику полиции. – Ох, он непрост, наш Витали. Никому-то он не по нраву.

Сандра никак не могла понять, откуда взялся сарказм. И предприняла очередную атаку:

– Я знаю о секретном отделе, который занимается эзотерическими преступлениями, – какой уж там отдел статистики.

Начальник полиции изумленно выпучил на нее глаза:

– Секретный отдел? Эзотерические преступления?

– Притворяться бессмысленно. Все эти годы Витали занимался делами, которые систематически замалчивались, сведения о которых не просачивались в СМИ, чтобы не подставлять вас и ваших начальников.

– И кто вам это все наплел? – усмехнулся комиссар.

– Мне рассказал комиссар Креспи.

Он мертв, его имя можно смело упоминать.

– Ну так он пошутил, – проговорил начальник полиции, глядя ей прямо в глаза. – Отдела, о котором вы говорите, агент Вега, не существует.

– О, он явится на свет божий, когда кто-нибудь прикажет вам снять четвертый уровень секретности с файлов, касающихся дел Витали. – Сандра решила отвечать в том же насмешливом тоне. – Найдется немало людей, которые зададутся вопросом, почему инспектора постоянно переводили с одной должности на другую. Я видела его послужной список: он занимался ведомственным журналом, автопарком, даже общественной нравственностью…

– Это правда, – признал наконец начальник полиции. – Дела инспектора Витали засекречены. Правда и то, что мы постоянно меняем ему место работы.

Сандра обрадовалась: очко в ее пользу.

– Но это мера безопасности, необходимая для того, чтобы защитить его, а не сохранить в тайне его дела, – продолжил Де Джорджи.

Теперь Сандра совсем ничего не понимала.

– Защитить от чего? Не вешайте мне лапшу на уши.

– Агент Вега, как я уже говорил, дел, имеющих объектом эзотерические преступления, не существует. – И начальник полиции добавил: – Инспектор Витали – из отдела по борьбе с наркотиками.

20

Сандра вообразила, что начальник полиции тут же отдаст ее под арест. Вместо этого Де Джорджи пожелал, чтобы она увидела кое-что собственными глазами, и, оставив комиссара в кабинете, лично сопроводил ее в самую тайную зону «муравейника».

Туда, где располагались особо надежные камеры.

Проектировщиками бункера они были задуманы для содержания самых известных преступников.

– Сюда временно помещали главарей мафии, террористов, серийных убийц. Если требуется перевезти их из мест заключения в Рим для негласных допросов, их доставляют сюда.

Сандра никак не могла уловить смысл этой эксклюзивной экскурсии. Они подошли к железной решетке, и начальник полиции подал часовому знак пропустить их. И они двинулись по длинному коридору, куда выходили камеры.

Все пустовали, кроме одной.

Когда они подошли к решетке, начальник полиции рукой указал Сандре на заключенного:

– Его задержали пару часов назад, в переулке неподалеку от улицы Венето. Я приказал доставить его сюда.

На вид парню было лет двадцать пять – двадцать шесть. Брови очень светлые, но голова обрита наголо. На шее татуировка в виде кораблика. Тюремщики отобрали у него башмаки, и он стоял босиком на цементном полу.

Стоя в центре крохотной камеры, дремлющий держался очень прямо на своих тощих ногах. Смотрел перед собой пустыми глазами. Не шевелился, но чуть-чуть раскачивался, словно под дуновением ветерка.

– Он в состоянии слышать нас? – наивно осведомилась Сандра.

– Даже говорить, если вы об этом, – отвечал Де Джорджи.

– Черная облатка, – проговорила агент полиции, и перед ее глазами предстала сцена, недавно виденная в луна-парке, в квартале ЭУР.

Начальник полиции кивнул.

– Агент Вега, что вы знаете о каптагоне?

Сандра обернулась, уставилась на него.

– О каптагоне? – переспросила она.

– Гидрохлорид фенетиллина, больше известный под названием «наркотик Бога». – Подождав, пока она усвоит информацию, Де Джорджи продолжил: – Его синтезировали в тысяча девятьсот шестьдесят первом году в одной немецкой компании и на протяжении двадцати пяти лет использовали для лечения нарколепсии и депрессии. Прописывали также неизлечимым больным для облегчения страданий. Затем фенетиллин был запрещен во многих странах, в том числе в Италии, из-за побочных эффектов. Чаще всего возникает гипнотический транс и галлюцинации, но главное – это мощное возбуждающее средство, стимулирующее агрессию.

Теперь Сандра вспомнила толпу, напавшую на нее по выходе из луна-парка. Она палила из револьвера, пока не кончились патроны, а эти люди, казалось, вовсе и не боялись умереть.

– Значит, вот в чем дело: Витали занимается наркотрафиком.

– В две тысячи одиннадцатом году одна лаборатория в Болгарии начала подпольное производство вещества. С тех пор фенетиллин можно легко достать в местах, где продаются наркотики, он приобретает все больше ценителей, поскольку стоит дешевле амфетамина, а действует дольше. Дней десять назад некоторые информаторы, связанные с бандами, контролирующими рынок синтетических наркотиков в столице, сообщили о том, что оборот каптагона чрезвычайно вырос.

– Насколько?

– Достаточно, чтобы обрушить бизнес, – заявил Де Джорджи. – Кто-то выбросил на рынок огромное количество вещества, причем в чистейшем виде. Узнав об этом, Витали тотчас же предупредил, что мы рискуем утратить контроль над ситуацией. В самом деле, существуют прецеденты: широкое распространение каптагона и раньше создавало проблемы, вело к массовым нарушениям общественного порядка. Его принимают антиглобалисты из Черного блока и анархисты перед своими демонстрациями или когда собираются поднять мятеж. Именно они и прозвали этот наркотик «чумой», «поветрием».

– Значит, Витали случайно наткнулся на Церковь затмения.

– Именно так, – подтвердил начальник полиции. – Он проводил расследование по поводу таинственного персонажа по прозвищу Алхимик, болгарского химика, настоящее имя которого инспектор до сих пор пытается раскрыть.

Шишман, тут же подумала Сандра. Витали назвал это имя по спутниковому телефону, обозначая дворец на улице делла Гатта, куда она должна была явиться, чтобы спасти Маркуса.

– Вчера вечером, просмотрев запись на телефоне, оставленном в такси, мы поняли, что каптагон превратился в проблему. Возможно, несчастного толкача заставили проглотить едкую щелочь для острастки: какая-то преступная группировка хотела дать понять болгарскому химику и его банде с татуировкой в виде голубого кружка, что пора прекратить раздавать товар даром.

Вот тут Де Джорджи ошибался. Сандра узнала того человека на фотографиях, сделанных у Колизея: он похитил Тоби и убила его Матильда Фрай. Но она промолчала. Ей было интересно узнать, почему выбор Церкви затмения пал именно на это вещество.

– Почему – «наркотик Бога»?

– Потому что с начала семидесятых религиозные секты использовали фенетиллин для промывания мозгов у своих приверженцев. Да и сейчас каптагон в большой чести у этих сукиных детей, головорезов ИГИЛ. Они вербуют всякое отребье, дают новобранцам черную пилюлю, те волшебным образом переносятся в рай с прекрасными девами, а когда просыпаются, им не терпится отрубить кому-нибудь голову или взорвать себя в людном месте.

Неужели это и есть «экстаз познания», о котором вещал Креспи? Сандра не верила, что ее старый друг комиссар предал свои принципы ради галлюцинации. И знала, что рассказ начальника полиции заключает в себе только часть истины. Церковь затмения ставит перед собой определенную цель, фенетиллин – всего лишь составляющая общего замысла.

– Зачем вы привели меня сюда? – спросила агент полиции, глядя на парня в камере, который раскачивался все сильнее и сильнее.

– Вы, наверное, имеете в виду, что я должен был сразу же отдать вас под арест? – Де Джорджи рассмеялся. – С моей карьерой покончено, завтра я подаю в отставку. Скорее всего, мне предъявят обвинение, даже вынесут приговор. Все обо мне забудут, и мне лишь останется до конца дней задаваться вопросом, мог ли я действовать по-другому. – Он разочарованно вздохнул. – Если бы я прислушался к Витали, мы нашли бы решение до того, как распространилась новость о предполагаемом блэкауте. Но мы только сейчас обнаружили, как еще может применяться фенетиллин… Кроме депрессии и нарколепсии, каптагоном лечили светобоязнь. – Он сделал знак тюремщику. И свет погас.

Неистовые вопли парня разнеслись по пустым камерам. Потом послышался глухой удар. Сандре удалось разглядеть, что это было: человек всем телом бросился на железную решетку. Сандра вообразила себе ярость, с какой дремлющий кинулся на них: только эта преграда смогла его остановить.

Свет зажегся снова, парень скорчился на полу и вскоре успокоился.

– В темноте эффект фенетиллина усиливается, на свету снижается, – объяснил Де Джорджи. – Извините, что напугал вас.

Блэкаут, технологическое затмение, подумала Сандра. Секта хорошо подготовилась, чтобы воспользоваться ситуацией.

– Все это закончится на рассвете, – сказал начальник полиции, удаляясь от камеры.

– До рассвета четыре часа. Сколько людей еще погибнет?

Но Де Джорджи не хотелось вступать в полемику.

– Я знаю, где центр распространения каптагона. Знаю, где раздают черные облатки, – заявила тогда агент полиции, и шеф обернулся к ней. – Отзовите Витали, и я скажу вам, как спасти Рим.

21

3 часа 29 минут до рассвета

Передача пленника состоялась в церкви Санта-Мария сопра Минерва.

Выбор места предоставили Сандре, и она, нимало не колеблясь, назвала эту базилику. Внушительное строение, с мощными пилястрами и глубокой абсидой. В боковых приделах – ряд барочных капелл, богато отделанных мрамором и расписанных фресками.

Кроме одной. Последней справа.

Сандра Вега хорошо знала причину, по которой именно эта капелла, посвященная святому Раймондо из Пеньяфорта, первому в истории пенитенциарию, казалась самой бедной. Этим секретом Маркус поделился с ней несколько лет назад. Почти что заключив любовный союз. Знал бы Витали, усмехнулась про себя агент полиции.

Сандра увидела, как они подходят вдвоем. Один вооружен, другой со скованными руками. Маркус взглядом дал понять, что с ним все хорошо. Витали встал позади него.

– Вот мы и встретились снова, инспектор, – саркастически приветствовала его Сандра.

– Я тоже думал, что вы сгинули в той галерее, ведь и вы не чаяли меня увидеть в живых.

– Тогда следует признаться, что мы не устаем друг друга удивлять.

Витали сунул что-то Маркусу в карман куртки, потом подтолкнул его к Сандре.

– Я привел его к тебе скованным, как и было задумано, – сказал инспектор, бросая ей ключи от наручников. – Сознайся: недурная шутка.

– Комиссар Альберти собрал все имеющиеся у него в распоряжении силы и направляется в квартал ЭУР, к луна-парку, чтобы остановить это безумие, – сообщила Сандра. – Жаль, что потом он припишет себе все заслуги.

– Я работаю в отделе криминальной статистики, – беззаботно проговорил Витали. – Не забывай об этом, агент Вега. – Прежде чем уйти, повернулся к пенитенциарию. – До свидания, друг мой. Уверен, мы еще встретимся.

– Ты знал о том, что в этой церкви похоронен папа Лев Десятый? – спросил у него Маркус.

Но Витали сделал вид, будто не расслышал, и направился к выходу.

Чуть позже Сандра сняла с Маркуса наручники и вытащила листок, который инспектор положил ему в карман.

– Это данные по нашему расследованию. – Она узнала записи, сделанные на явочной квартире. – Должно быть, он нашел мою сумку, ту, что я потеряла в галерее. – Сандра взглянула на Маркуса. – Ты был прав: никогда не следует оставлять письменных следов.

– Почему он освободил меня?

И Сандра рассказала ему о каптагоне и о том, что на самом деле представляет собой черная облатка.

Розовый пузырек из лаборатории Николая, подумал пенитенциарий. Алхимик синтезировал вещество, чтобы облегчить страдания жены.

– Мы должны срочно пойти к Матильде Фрай, – заторопился он. – Это единственный след, который у нас остался.

– Она погибла, покончила с собой на моих глазах.

Новость изумила и огорчила Маркуса.

– Она сказала что-нибудь перед тем, как лишить себя жизни?

– Я попыталась выведать у нее имя отца Тоби, но ничего не получилось. Она знала, кто это, ее не изнасиловали, все происходило с ее согласия.

Еще один довод в пользу теории шантажа, подумал Маркус.

– Вот еще что… – припомнила Сандра. – У нее с собой был чемодан. Но в нем лежала мужская одежда и вдобавок бритва.

Пенитенциарий задумался, но не нашел объяснения.

– Нужно пойти на квартиру к Матильде, поискать там хоть что-нибудь, хоть какой-нибудь след.

Эту попытку они предпринимают с отчаяния, Сандра прекрасно сознавала это. Но выбирать не приходилось.

* * *

Когда они вошли в скромную квартирку Матильды Фрай в районе Эсквилино, их встретил тот же неистребимый запах никотина. Призрак выкуренных сигарет следовал за ними до самой кухни. Несколько часов назад, сидя за этим самым столом, они слушали горестные речи матери, вынужденной жить в ужасном неведении о судьбе единственного сына. Сандра припомнила ее слова: «Люди думают, что в таких случаях все происходит как в мелодраме. В действительности все самое плохое случается очень просто».

Тем временем Маркус огляделся вокруг. Пепельницы, единственная тарелка и бокал, а также чашечка из-под кофе составлены в раковину. На ее мраморных бортиках – желтые разводы, оставленные сигаретами. Там же лежит губка для мытья посуды. Радиоприемник на полке. Настенные часы. Мелкие детали незаметной жизни, такой же, как многие другие. Но все эти обыденные предметы – не что иное, как соучастники. Они хранят ужасную тайну Матильды. Они слышали слова, произносимые ею в тишине. Были свидетелями ее раздумий.

Пенитенциарий подытожил в уме, скольких убила эта женщина. Епископ Горда задушен дистанционно «удавкой наслаждения». Кукольника живьем пожрали мухи. Похитителя Тоби с видеофильма на телефоне она заставила выпить едкую щелочь. Комиссар Креспи задохнулся, вдыхая пепел. Алхимик повешен головой вниз.

И еще я, напомнил себе Маркус.

Я должен был умереть в Туллиануме, но не умер. Маркус не знал, как это расценить. Ему повезло? Нет, везение ни при чем. Если бы судьба пошла ему навстречу, он сохранил бы память о том, что произошло.

Если бы не моя амнезия, Рим был бы спасен.

– Начнем отсюда, – предложила Сандра.

Маркус последовал за ней.

В спальне стояли две узкие кровати. На одной спала Матильда, другой никто не касался с того самого дня, когда пропал Тоби. Над изголовьем висел постер с футбольной командой «Рома». За девять лет какие-то игроки закончили карьеру, кто-то перешел в другой клуб, а иные просто состарились. Ничто не может с такой очевидностью показать мужчине стремительный бег времени, как постер с футболистами, подумала Сандра Вега. Она еще помнила, как ее муж Давид возил ее в дом своего детства, в Израиль. В его комнатенке была фотография команды «Манчестер Юнайтед». Разглядывая игроков одного за другим, Давид отметил, что все эти атлеты моложе его.

– Дай мне перечень, пожалуйста. – Маркус протянул руку. Он хотел взглянуть на список элементов расследования.

– Ты что-то придумал? – спросила Сандра.

– Нет, – признался он.

Они вдвоем уселись на кровать Тоби и стали вместе просматривать список. Пенитенциарий принялся зачеркивать данные, уже бесполезные.

Способ убийства: старинные практики пыток.

Белые парусиновые туфли (у Маркуса и епископа Горды).

Черная облатка (наркоман).

Татуировка в виде голубого кружка: Церковь затмения. Невинные жертвы.

Блэкаут – Лев Десятый.

Таинственная записная книжка.

Тоби Фрай.

Случайная составляющая: временная амнезия Маркуса.

– Нужно было добавить к списку Матильду Фрай, – сокрушалась Сандра. – Она обвела нас вокруг пальца потому, что когда-то была монахиней. И никто никогда не мог бы вообразить, что слуга Божья может убивать такими зверскими способами.

Тем временем Маркус сосредоточился на перечне. Силился понять, существует ли связь между записной книжкой, Тоби и амнезией, настигшей его самого.

– Я завел записную книжку, – сказал он. – Что и странно, ведь я прекрасно знаю, что не должен был этого делать. Как тебе известно, пенитенциарии не ведут записей, чтобы не оставлять следов. Тогда почему я пошел на такой риск? А главное: куда она подевалась, эта книжка?

– Ты, наверное, спрятал ее в надежном месте.

– Да, но зачем? – Маркус недоумевал и злился. – Я как будто предвидел амнезию и оставлял сообщения самому себе. Вырванные странички, которые мы находили, содержали указания, как продолжать расследование.

– Предвидеть амнезию нельзя, – успокоила его Сандра.

– Нельзя, ты права.

Маркус глубоко вздохнул. Поднял взгляд на противоположную стену, где висел диплом Матильды по классической филологии. Несмотря на высшее образование, она смогла найти только работу уборщицы. Почему же все-таки это так раздражало пенитенциария?

– Нужно обыскать квартиру, – заключил он. – За дело.

Они принялись выдвигать ящики, вываливать их содержимое на обе кровати. Потом рылись в вещах, надеясь найти какую-то подсказку, какой-то след. Маркус решил заглянуть и в матрасы. Распотрошил их, вытащил шерсть, пошарил внутри: ничего. Потом настал черед стенного шкафа. Он был разделен пополам. С одной стороны все еще висели вещи Тоби, с другой – его матери. У Матильды было немного одежды. Четыре летних платьица, пара зимних юбок, брюки и несколько свитерков. Но Сандру поразил коричневый футляр, бережно хранимый в самом углу. Она извлекла его, рассмотрела. Потом расстегнула молнию, проверить, что там внутри.

Там лежало облачение монахини.

Сандра хотела было положить его на место, но заметила странное выражение на лице Маркуса. Он был в смятении.

– Не может быть, – пробормотал пенитенциарий, беря одеяние у нее из рук. Сандра не понимала, чем вызван такой интерес.

Маркус держал в руках облачение, пристально глядя на головной убор с черным лоскутом, предназначенным для того, чтобы закрывать лицо. Матильда Фрай была не просто монахиней. Она была Христовой вдовой.

22

Когда он примчался в обитель на краю леса, не было нужды стучаться. Деревянная дверь стояла распахнутой настежь.

Едва войдя в старинный, сложенный из камня коридор, он увидел первый труп. Подошел к монахине, распростертой на полу. Черный лоскут по-прежнему закрывал лицо. Горло было перерезано.

Клинок, подумал он. Как Корнелиус Ван Бурен исхитрился раздобыть оружие?

Свечи, всегда горевшие в обители, гораздо раньше какого-то там блэкаута, потухли. Поэтому пенитенциарий вынужден был светить себе электрическим фонариком. Ему казалось, будто этим современным устройством он оскверняет место хранившихся веками, незыблемых обетов. Второй труп он нашел на лестнице. Узнал Христову вдову, носившую черные сапоги до колен, туго, до боли, зашнурованные. Кто знает, где остальные двенадцать. Но трудно вообразить, чтобы какая-нибудь из сестер смогла спастись от ярости зверя, так долго заключенного в клетку.

Добравшись наконец до открытой кельи, он надеялся обнаружить там безжизненное тело старого серийного убийцы. Абсурд, конечно же, но в глубине души он верил, что Маэстро теней покончит с собой. Но тот сбежал неведомо куда.

Чемодан с мужской одеждой, бритва, мелькнула у пенитенциария мысль. Матильда ждала его за стенами Ватикана, крепости, в которой он был заточен на долгие двадцать три года. Мир не ведал о существовании Корнелиуса. А теперь чудовище на свободе.

– Он на свободе и очень опасен, – поправил себя Маркус вполголоса.

Но Ван Бурен перед побегом не забыл попрощаться. Что-то оставил для него на койке. Подарок. Инкунабулу Плиния Старшего, которую пенитенциарий сам достал для него этой ночью, похитив из Ангелической библиотеки.

Кожаный переплет старинного манускрипта был разодран.

Вот куда спрятали клинок, сказал себе Маркус. Уборщица Матильда Фрай имела диплом по классической филологии. Это она вложила оружие в книгу, а я свалял дурака.

Внутри инкунабулы, на первой же странице, лежало послание, написанное собственной рукой Корнелиуса.

Мой дорогой Маркус,

чувствую, что обязан дать тебе объяснение. Не только потому, что ты, хоть и не сознавая того, сыграл определяющую роль в моих планах. А главным образом потому, что поверишь ты мне или нет, но за эти годы я привязался к тебе.

В момент, когда меня заперли в этом месте, я осознал с леденящей уверенностью, что никогда отсюда не выйду. Однажды я умру, и меня похоронят на маленьком кладбище позади обители, где покоятся останки Христовых вдов. На моей могиле поставят безымянную плиту. И никто никогда не узнает историю человеческого существа, погребенного под этим камнем.

Я долго жил с такой мыслью. Вытерпеть ее оказалось труднее, нежели все прочее, чем чревато заточение.

Поэтому можешь вообразить себе мои чувства, когда передо мной предстала юная послушница. Она была полна жизни и обладала чистейшей верой. Но именно вера является самым мощным слагаемым бытия, и на этой ее вере я построил мой план побега.

Ей поручили носить мне еду. И она приходила ежедневно, раз в день. Я пытался с ней заговаривать, но она соблюдала обет молчания. Потом как-то я упомянул инкунабулу Плиния Старшего, и, удивительное дело, из-под черного лоскута услышал ответ.

Одна фраза, короткая, но этого хватило. Матильда сказала мне вполголоса: «Я знаю эту книгу».

И мы вступили в диалог, медлительный, сотканный из слов, с великим трудом украденных. Весь секрет в том, что я ни разу ей не солгал. В конце концов моя искренность убедила ее, что куда лучше будет продолжать служение в реальном мире. Она сняла облачение и возродила для меня старинную секту под названием Церковь затмения.

Своим проповедническим пылом она залучила епископа, снедаемого невыразимыми искушениями. Фабриканта игрушек, обладавшего извращенной фантазией. Болгарского князя с разбитым сердцем и страстью к химии. И, как ты сам уже знаешь, многих других. Между ними – продавца наркотиков и комиссара полиции.

Жрица моей религии связала их всех общим знаком: татуировкой в виде голубого кружка. И все это с одной-единственной целью: вернуть мне свободу.

Но нам было необходимо затмение.

Оно должно было случиться через несколько лет. Долгим и тяжким становилось ожидание. И вдруг в один прекрасный день Божье знамение: блэкаут.

Знаю, ты сейчас задаешься вопросом, какую роль во всем этом сыграло исчезновение ребенка. Не хочу лишать тебя удовольствия самому обнаружить, почему было необходимо, чтобы Тоби жил в заточении, точно так же как я.

Но хочу открыть тебе, что мысль о его похищении мне подсказал Лев Десятый.

Прежде чем выпустить буллу, в которой он распоряжался, чтобы Рим «никогда, никогда, никогда» не оставался во тьме, папа увидел вещий сон: видение собственной смерти. То, что он через девять дней действительно скончался, вызвало к жизни разные толки и сомнения: кончина его казалась окутанной тайной. На самом деле этот папа, живший в шестнадцатом веке, как и все люди, обладающие властью, к концу жизни стал параноиком. Обычные люди боятся только за собственную жизнь, но люди власти не обладают такой привилегией.

Больше всего они боятся умереть, лишившись этой своей власти.

Но теперь я тебя оставляю, друг мой. Мне предстоит долгий путь, и я до сих пор не уверен, что у меня все получится. Но страхи, которыми полнится мое сердце, доставляют мне невероятное наслаждение. Я и забыл, сколь непредсказуемо бытие. Там, снаружи, меня ожидают преграды и препоны, но я счастлив, ибо из них, по сути, и состоит жизнь любого человеческого существа.

Что же до нас двоих, то я всегда буду думать о тебе с теплым отцовским чувством. Знаю, ты будешь искать меня, значит вполне возможно, что мы еще увидимся. Пусть твою и мою участь решает судьба.

Тем временем желаю от всего сердца, чтобы к тебе вернулась память о том, что произошло прошлой ночью.

Твой

Корнелиус Ван Бурен

Закрыв инкунабулу, Маркус присел на койку. Он совсем обессилел от сознания своего поражения. Никогда он не сможет поведать Сандре такую истину, ведь иначе придется признать, что Ватикан двадцать три года держал в заточении подобное чудовище.

Маркус выбежал из дома Матильды Фрай, ничего не объяснив, поскольку надеялся успеть вовремя и остановить Корнелиуса. Но серийный убийца опередил его.

Пенитенциария больно укололи два места из его послания. Во-первых, высказанное в конце пожелание обрести потерянную память. Почему я вообще занимался этим делом? – в который раз спросил себя пенитенциарий и снова проклял свою амнезию.

«Больше всего они боятся умереть, лишившись своей власти», – повторил он про себя, припомнив вторую фразу из записки, приведшую его в недоумение.

И наконец догадался. Какое слово написал комиссар Креспи, перед тем как умереть?

Шантаж, повторил Маркус, и все вдруг стало ясно.

23

57 минут до рассвета

Он застал хозяина дома перед огромным камином из розового травертина. Точно в том же месте он стоял во время их последней встречи, около суток назад.

Только нынче кардинал не слышал, как он вошел в мансарду с уникальным видом на Императорские форумы. Увидев его, побледнел. Как будто перед ним, живым, предстал мертвец. Маркус и понятия не имел, насколько было верно такое сравнение. Эрриаге известно было содержание записной книжки – исповедь умирающего.

– Это вы поручили мне расследование, – сказал Маркус. – Вы доверили мне дело об исчезновении Тоби Фрая, но, к сожалению, я все забыл.

– Разве так не лучше для всех? – спокойно возразил высокий прелат.

– Когда вы поручили мне дело? – спросил пенитенциарий.

– Пару недель назад.

Мысль о том, что он утратил воспоминания о стольких днях, потрясла Маркуса.

– Почему? Чем вас мог заинтересовать мальчик, пропавший девять лет назад?

Эрриага вздохнул:

– Придя к тебе в мансарду на улице деи Серпенти и дожидаясь, пока ты вернешься домой, я нашел у тебя под подушкой черно-белую фотографию… Женщина не знает, что ты фотографируешь ее, это видно по глазам. Ты не можешь коснуться ее как мужчина и довольствуешься тем, что свет ласкает ее, а потом возвращается к тебе и застывает на пленке. – Кардинал снова вздохнул. – Уверен, ты не считаешь, что это твое чувство – грех, в котором следует исповедаться и за который следует испросить прощение у Господа.

– Уже не считаю, – признался пенитенциарий.

– Тогда ты можешь меня понять.

Маркус заметил, что Эрриага сжимает в руке записную книжку.

– Кто мог вообразить, что юную послушницу подослал ко мне гнусный убийца, чтобы она соблазнила меня? – продолжал кардинал.

– Вы – отец ребенка. – Хотя Маркус и догадался сам, ему нужно было сказать об этом сейчас и здесь, в этой комнате. – Девять лет Ван Бурен пытался шантажировать вас, используя мальчика.

– А тем временем готовил побег. – До кардинала уже дошло известие о резне в обители. – Он отвлек меня, он действовал ловко и очень хитро.

– Он хорошо изучил вас и знал, что вы не поддадитесь.

– Похоже, так и есть. – Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла с его лица.

– Что в записной книжке? – Маркус решил во что бы то ни стало добиться ответа.

Эрриага пристально посмотрел на него:

– Твоя память.

Откровение ошеломило его.

– Я имею право знать.

– Ты описал свой грех и оставил написанное в исповедальне, на скамеечке для коленопреклонений. – Эрриага помахал книжицей. – То, что ты изложил на этих страницах, уже было рассмотрено Судилищем душ.

– В чем моя вина? Скажите мне.

Эрриага бросил на него сочувственный взгляд:

– Поверь, тебе не придется по нраву то, что записано здесь.

Маркус ощутил, как к глазам прихлынули горячие слезы. От бешенства, но также от усталости, от разочарования.

– Скажите, по крайней мере, удалось ли мне спасти жизнь ребенка?

Эрриага кивнул.

Пенитенциарий заплакал.

– Если паду я, падет и Судилище душ, – неожиданно заявил кардинал. – У Адвоката дьявола должно быть безупречное прошлое.

Маркус поднял на него глаза:

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мы с тобой оба грешники и достойны кары. Но также мы оба необходимы Церкви. Что произойдет, если из-за слабости нашей человеческой природы мы будем вынуждены отступиться от нашего дела? Что произойдет, если мы перестанем стоять на страже, препятствуя злу? Мы должны выполнять нашу миссию, мы не можем позволить себе такую роскошь, как просить прощения.

Маркус наконец понял. И ему стало тошно.

– «Больше всего они боятся умереть, лишившись своей власти», – процитировал он слова Ван Бурена.

Но кардинал еще не закончил.

– Ты отвел ребенка в безопасное место и оставил его там, пообещав, что за ним скоро придут.

– Почему я так поступил?

– Ты знал, что должен умереть.

– И записал все в этой книжице, да? Там указал место, куда спрятал Тоби Фрая. Оставив записи в исповедальне, был уверен, что информация дойдет до вас… До его отца.

– Ты предоставил мне возможность спасти моего единственного сына, – подтвердил Эрриага. – И я благодарен тебе. Это было с твоей стороны очень благородно.

Маркус смотрел, как он снова подходит к камину из розового травертина, смотрит на пламя.

– Вы не сделаете этого, правда? Не пойдете спасать кровь от крови своей…

– Есть вина, которая должна остаться в тайне, – проговорил кардинал, глядя на записную книжку. – Есть грехи, которые нельзя простить. – И он бросил книжку в огонь.

Рассвет

Солнце взошло, но до окончания запланированного блэкаута оставалось еще двадцать пять минут.

Витали сидел в оперативном штабе «муравейника», снова держа в руке бумажный стаканчик. Он пил свежую воду.

Много событий произошло за последние четыре часа.

Войска вступили в город и заняли исторический центр. Инженерные части боролись с последствиями наводнения, спасали людей из районов, которые захлестнула волна грязи, хлынувшая во время разлива Тибра. Объединенные силы полиции провели в квартале ЭУР, в луна-парке, облаву, задержав где-то с полсотни человек. На улицах силы правопорядка отлавливали нарушителей. Сотни человек были задержаны или арестованы, но дезинфекция, как назвал это старший комиссар Альберти, еще не завершилась.

Не так-то легко оказалось подсчитать погибших. Итог получился плачевный. Могло быть и хуже, сказал себе инспектор. Много полицейских, но также и гражданских лиц. Столько невинных жертв, среди них – дети, слишком много детей.

Тому было две причины.

Блэкаут и ярость стихий создали единственные в своем роде, практически неповторимые условия. Если бы случилось что-то одно, возможно, чрезвычайное положение не привело бы к таким серьезным разрушениям и потерям.

Имелась и другая сторона медали. Массовая истерия охватила всех, и злодеев, и добропорядочных граждан. Люди, внезапно лишенные такого существенного, необходимого блага, как электроэнергия, почувствовали себя разобщенными, брошенными во тьме. И многие реагировали непоследовательно, иррационально.

В темноте реальный мир приобретает другие очертания, сказал себе Витали. Как в детстве. Днем твоя комнатка – место для беспечных игр. Ночью – царство теней, от которых ты прячешься под одеялом.

Как он и предвидел, постепенно обнаруживалось, что большинство погибших встретили свою смерть не на улицах, а в собственных жилищах. Давние распри между знакомыми, обиды, годами копившиеся в семьях, и другие знаки ненависти среди близких людей в темноте проявились с особой силой и привели к кровавым расправам. И хотя об отключении тока было объявлено заранее, нашлись и такие, кого хватил инфаркт в зависшем намертво лифте. При этой мысли Витали покачал головой, он вообще людей не слишком жаловал. Через несколько минут вы снова обретете Интернет, проклятые идиоты. И снова сможете жаловаться на все подряд – а главное, на вашу жалкую, никчемную жизнь – в любой из гребаных социальных сетей. Витали тоже бесился, но только потому, что потерял этой ночью свои великолепные коричневые мокасины.

Еще несколько минут, и все вернется на круги своя. По крайней мере, до следующего блэкаута или следующего продолжительного ливня. Витали знал: люди быстро забудут, никто не извлечет урока из этой ночи. Кроме, возможно, мертвых. Что до него самого, то инспектор сунул руку в карман и вытащил лист бумаги, на котором специалист по составлению фотороботов, следуя его указаниям, изобразил лицо.

– Маркус, – произнес Витали так, чтобы никто из присутствующих его не слышал. Потом сделал последний глоток воды и скомкал стаканчик. Наконец, чтобы не вносить свою лепту во вселенский хаос, бросил его в специальный контейнер для бумажных отходов, предназначенных к переработке.

* * *

Он велел ей идти на улицу деи Серпенти и ждать его там. Там она и сидела, на лестничной площадке, прямо на полу, прислонившись к двери.

– Мой дом в Трастевере разрушило наводнение, – сообщила Сандра. – Мне теперь некуда идти.

Он взял ее за руку и помог подняться. И они вошли в крохотное убежище.

Открытый чемодан на полу. Стул. Матрас, брошенный в угол, на нем – скомканные одеяла. Маркус не дал ей сказать ни слова. Привлек к себе и поцеловал. Во второй раз.

– Я провалил дело, – признался он.

– Не важно, – ответила Сандра. И стала снимать с него одежду.

А он – с нее. Он уже видел ее обнаженной, когда следовал за ней, в номер отеля, где она, лежа на постели в темноте, позволяла незнакомым женщинам и мужчинам овладевать собой. Но, прикоснувшись к ее коже, испытал непонятную дрожь. Они упали на матрас, не переставая искать друг друга губами. В полной тишине слышалось только их прерывистое дыхание. Маркус положил ей руку на колено и медленно открыл себе путь. Когда он вошел в нее, Сандра еще не была готова и застонала. Но вскоре стала вторить каждому его движению. Он стиснул ее маленькие груди и целовал их, утоляя свое желание. Она отстранилась и вдруг заскользила губами вниз по его торсу – бесконечная полоса лобзаний. Потом вобрала в себя его плоть, показывая, что принадлежит ему вся, целиком. Он отдался наслаждению, закрыв глаза, в неведении, в забытьи. Когда Сандра поняла, что он близок к кульминации, она легла сверху и, вобрав его, резко толкнулась. И приняла его семя в свое лоно. Потом расслабилась, положила голову ему на плечо. Они тяжело дышали и были счастливы. Не обменявшись ни единым взглядом, знали, что принадлежат друг другу.

Затем оба уснули.

* * *

Сандра проснулась первой. Она не знала, сколько прошло времени, но увидела, что вокруг опять темно. Она встала, осторожно, чтобы не разбудить Маркуса. Выглянула в окно. Из мансарды открывался вид на крыши Рима, город был снова освещен.

Кто знает, почему она снова подумала о Давиде. Если бы после его преждевременной смерти она не осталась молодой вдовой, то сейчас не стояла бы здесь. И никогда бы не испытала этого нового чувства покоя, доходящего до глубины сердца. Воистину жизнь нуждается в разрушениях, чтобы двигаться вперед. Кто знает, как пошли бы дела, если бы ее муж еще жил на этом свете. Вдруг бы они обнаружили несовместимость, о которой раньше и не подозревали, или неустранимые разногласия привели бы к разводу. Или хуже: продолжали бы жить вместе, зная, что любви давно уже нет.

Жизнь – это цепь событий, сказала себе Сандра, и если ты не научишься принимать скорбь, то никогда не получишь воздаяния в виде счастья. Доказательство – то, что Давид мертв, а она не страдает больше от вечной разлуки.

Вот почему Сандре казалось, будто огни Рима сегодня зажглись только для нее.

Стоя у окна, Сандра продрогла. Отошла, подобрала с пола фуфайку от спортивного костюма. Вывернула, собралась надеть. В этот момент Маркус заворочался на постели и повернулся к ней спиной.

Сандра застыла на месте.

Пенитенциарий открыл глаза и увидел ее.

– Привет, – сказал он с улыбкой.

Но она не улыбнулась в ответ, не произнесла ни слова.

Что-то пошло не так, понял Маркус.

– Что случилось?

Сандра, вся дрожа, указала рукой.

Маркус не понимал, в чем дело, но не замедлил посмотреть, что на его правом плече ее так напугало. И увидел татуировку. Голубой кружок. И в этот миг все понял, даже без участия памяти. Истина оледенила его.

Матильда Фрай никого не убивала и не пытала. Это был он.

Он убил Епископа, Горду, Кукольника. Его рука в перчатке вложила в рот толкачу из видеозаписи на сотовом телефоне черную облатку, а затем влила едкую щелочь. Он специально для Креспи устроил в явочной квартире ловушку с пеплом. Он подвесил Алхимика к люстре, надев на него свои ботинки.

Все следы вели ко мне, только ко мне.

Эрриага сказал, что пару недель назад поручил ему дело об исчезновении ребенка, имевшем место девять лет назад. Он не предоставил никаких данных, только имя: Тоби Фрай. Возможно, кардиналу надоел шантаж Ван Бурена. В конце концов пенитенциарию удалось найти мальчика и спрятать его в надежном месте. Но чтобы добиться этого, ему пришлось убить нескольких человек. В его списке не хватало лишь одного имени – имени Маэстро теней.

Я занес фотографию Сандры в память сотового телефона, перед тем как оставить его в такси. Хотел, чтобы ее подключили к делу, чтобы она пошла по моим следам и дошла до конца.

Уведя Тоби из дома Алхимика, он зафиксировал все в записной книжке и оставил ее в исповедальне, зная, что ее доставят Эрриаге на рассмотрение. Потом пошел к Кукольнику: оттуда позвонил Матильде Фрай, дав ей услышать голос куклы, рукотворного подобия ее сына. Нужно было вызвать у нее соответствующую реакцию, чтобы она привела Сандру к Маэстро теней. После чего Маркус счел свою задачу выполненной: можно было отправляться туда, где он решил умереть. В Мамертинскую тюрьму, Туллианум.

Я аккуратно сложил свою одежду и поставил рядом белые парусиновые туфли, чтобы все поняли: я добровольно бросился вниз, голый, со скованными руками. Я спрятал ключ от наручников там, откуда, по идее, я ни за что не смог бы его достать: в собственном желудке. Все это я проделал, чтобы покарать себя за жестокие убийства, за причиненную боль.

Найди Тоби Фрая.

Это послание было адресовано не мне, а Сандре. Когда найдут мое тело, ты спросишь себя, зачем я это сделал. Но когда найдешь ребенка, поймешь. В нем – ответ, в нем – причина того, что я умираю здесь.

И другие листки, вырванные из записной книжки, предназначались ей – ее имя в ванне Кукольника, номера дел, хранящихся в архиве нераскрытых преступлений. Чтобы она могла следовать дальше по пути, который он наметил кровью своих жертв.

Сандра глядела на него, не в силах сдержать слезы.

– Почему?

Маркус опустил глаза:

– Чтобы спасти ребенка, нужно было стать одним из них, вот почему. – Теперь он отдавал себе в этом отчет. Но вероятно, Тоби Фрай уже умер там, где он, Маркус, спрятал его, чтобы защитить, и получается, что он зря продал душу Владыке теней. – Каптагон, – вдруг сообразил пенитенциарий. – Перед тем как спуститься в колодец, я принял черную облатку. Вот почему я ничего не помнил. Галлюциногенное вещество оживило старую амнезию, хотя на этот раз я по крайней мере сознавал, кто я такой.

Эрриага был прав. Грех, в котором он исповедался, записав его в книжку перед тем, как умереть в Туллиануме, слишком велик, слишком тяжек. Лучше было бы не доискиваться правды, не знать. Забыть.

Аномалии, сказал себе Маркус.

– Что же нам теперь делать? – спросила Сандра, ожидая, что он сейчас произнесет слова, способные развеять этот кошмар. – Что с нами будет?

– Есть место, где мир света встречается с миром сумерек, – отвечал Маркус, повторяя то, чему его учили. – Там-то и происходит главное: в краю теней, где все разрежено, смутно, нечетко. Я – страж, призванный охранять эту границу. Ибо время от времени что-то прорывается… Я – охотник за тьмою… Моя задача – сдержать ее, отправить обратно.

33 дня после рассвета

Бледное весеннее солнце осушало улицы, стирая последние следы дождей и паводка.

Центр Рима превратился в строительную площадку. К античным руинам присоединились следы недавних разрушений, но восстановление началось.

Движение транспорта в городе до сих пор не возобновилось, проезжать можно было только по особому разрешению. Таковым обладал черный «ауди» с номерными знаками Ватикана. Пока личный шофер рулил по улице Императорских Форумов, сквозь затемненные стекла своей роскошной машины кардинал Эрриага любовался преображением Рима.

Катастрофа навсегда изменила панораму города, но имела и благотворные последствия. К примеру, явно увеличилось число обращенных в веру. Многие, испытав отчаяние, примкнули к католицизму. Доказательством тому служил и рост денежных поступлений на благотворительные цели. Поскольку у Эрриаги и в мыслях не было, будто он удостоится рая, кардинал, чтобы утешиться после пережитой трагедии, подарил себе новое распятие с бриллиантами и аметистами, прекрасно сочетавшееся с шелковой пурпурной мантией.

– Включить кондиционер, ваше преосвященство? – спросил водитель.

– Не надо, и так хорошо, – ответил кардинал, наслаждаясь мимолетной лаской теплого солнечного луча.

Вскоре, оставив город за спиной, они поехали по сельским проселочным дорогам. Одной лишь природе пошли на пользу ливни, бушевавшие весь прошлый месяц. На деревьях лопались почки, распускались цветы, воздух был напоен ароматом.

Эрриага был на удивление безмятежен, хотя по идее забот хватало. Мир стал менее надежным местом с тех пор, как Корнелиус Ван Бурен бежал. Кто знает, сколько человек уже поплатились жизнью просто потому, что встретили его на своем пути. Им должен был бы заняться пенитенциарий, но кардинал не имел о нем никаких сведений с самого дня блэкаута. Когда под его бессильным, умоляющим взглядом бросил в огонь записную книжку с его исповедью.

– Приехали, ваше преосвященство, – объявил водитель.

Эрриага поглядел на деревенский дом, стоящий на вершине холма. Вскоре черный «ауди» остановился на площадке. Водитель вышел, открыл дверцу, и высокий прелат поставил на пыльный гравий ноги, обутые в английские туфли ручной работы.

Две монашки вышли ему навстречу.

– Добро пожаловать, ваше преосвященство, – проговорили они хором.

Кардинал торопливо перекрестил их склоненные головы.

– Вы обо всем позаботились?

– Да, ваше преосвященство. Выполнили все предписания.

– Хорошо, – похвалил он. – Проводите меня.

Сестры провели его в дом. Там пахло супом, как в монастырских трапезных. Эрриага подумал, что есть места, из которых этот запах никогда не выветривается. Они поднялись по лестнице на второй этаж. Потом прошли по короткому коридору, и монахини ввели его в пустую комнату.

– Отсюда самый красивый вид, ваше преосвященство, – заявила одна из них.

Эрриага тут же подошел к окну, открыл его и оглядел окрестности. В самом деле, отсюда можно было видеть лежащую внизу долину, с виноградниками и лугами. Но не сельский вид интересовал кардинала.

Прямо под ним располагалось маленькое футбольное поле, прямоугольник утоптанной земли. Две команды мальчишек сражались между собой, бегая за мячом.

– Как себя чувствуют сиротки? – спросил Эрриага. – Слушаются старших? Хорошо учатся? Едят вволю?

– Да, – подтвердила монахиня. – У них все хорошо.

Эрриага кивнул, довольный:

– Приятно слышать. – Поскольку он не мог спрашивать напрямую о единственном мальчике, который его интересовал, то и довольствовался общими сведениями обо всех сразу. На самом деле кардинал даже не знал, как этот мальчик выглядит, похож ли он еще на того малыша, чей снимок был напечатан в газетах девять лет назад. – Человек со шрамом на виске не возвращался?

– Нет, ваше преосвященство. После той ночи – нет, не приходил.

Эрриага закрыл окно. Он увидел достаточно.

– Я еще вернусь, – пообещал он и удалился.

Примечание автора

Пословица, которую знает весь мир, но неизвестно кем придуманная, гласит, что «Рим не за день строился».

Тем не менее я обнаружил: чтобы разрушить его, потребуется даже меньше времени.

Я давно знал, что Рим неоднократно претерпевал опустошения разного рода. Самым знаменитым считается пожар, будто бы устроенный по воле императора Нерона, но это не подтверждается историей. Чаще всего виновником разрушений оказывался Тибр.

И все-таки замысел этой истории пришел ко мне 19 февраля 2015 года, когда после футбольного матча между «Ромой» и клубом «Фейеноорд» из Роттердама голландские хулиганы (будь они прокляты!) за несколько минут разгромили площадь Испании, нанеся непоправимый вред фонтану Баркачча.

На следующий день, все еще взбешенный и полный негодования, я сидел в кабинете моего друга, профессора Массимо Паризи, и совершенно искренне интересовался, как бы я мог разрушить Вечный город меньше чем за сутки. Тот невозмутимо отвечал: «Очень просто: сделай так, чтобы пару дней беспрерывно лил дождь, и выруби электричество: через несколько часов начнется хаос». Потом весь остаток дня расписывал, какие катастрофические последствия комбинации столь банальных факторов ощутит на себе каждый житель Рима.

Но понадобился еще год изысканий, чтобы выверить достоверность совпадения такого рода факторов и их краткосрочный эффект. Мне пришлось консультироваться с различными специалистами – некоторые были весьма авторитетными в своей области, – ради того чтобы составить общую картину. Геологи, археологи, инженеры, градостроители и метеорологи рады были предоставить мне свою собственную версию апокалипсиса: это их позабавило. Мне пришлось усвоить много вещей, которых я не знал (и даже не думал, что когда-нибудь узнаю!).

Но в конце концов я оказался в силах разрушить Рим.

Должен признаться, что, излагая эту историю, я чувствовал себя злодеем из комикса. Такой деталью, как каптагон, которую я добавил к моему очень личному плану уничтожения города, я обязан Марте Серафини и познавательной статье, опубликованной в «Коррьере делла сера».

Кроме того, я многим обязан итальянской полиции, сотрудники которой все эти годы никогда не отказывали мне в консультациях и поддержке. В данных обстоятельствах они не только показали мне планы по обеспечению безопасности в случае стихийного бедствия, но и терпеливо отвечали на мои самые нелепые вопросы.

Поскольку я хотел на этих страницах передать ощущение растерянности и клаустрофобии, я принял предложение Франческо Орфино пойти с ним на экскурсию по подземельям Рима. Патрицианская вилла, в которую попали Маркус и Сандра, существует на самом деле, и счастливые взгляды супружеской четы, владевшей этим домом, до сих пор охраняет тьма.

Как всегда, не могу обойти молчанием вклад моего друга отца Джонатана, вдохновителя всей саги о пенитенциариях.

Но самую сердечную благодарность я испытываю по отношению к Апостольской пенитенциарии – истинному Судилищу душ – и ко всем, кто на протяжении веков трудился там, чтобы сохранить драгоценный архив грехов. Узнать некоторых из них и быть принятым во дворце Апостольской канцелярии – большая честь, которой я никогда не забуду.

Благодарности

Стефано Маури, издателю –другу. И вместе с ним издателям всего мира, которые публикуют мои книги.

Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациэлле Черутти, Алессии Уголотти и любезнейшей Кристине Фоскини. Спасибо за вашу страсть.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери, Джулии Бернабе и удивительным сотрудницам литературного агентства в Лондоне.

Тиффани Гассук, Анаис Бакобзе, Айле Ахмед.

Эта книга была написана также благодаря вкладу, порой невольному, моей большой семьи, друзей старых и новых. Они привносят то, что я определяю как «вечное в настоящем», это люди, способные изменить жизнь, просто находясь рядом.

Излишне приводить имена: все они прекрасно знают, как я их люблю.

Донато Карризи

Подсказчик

«Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Рапорт директора тюрьмы доктора Альфонса Беренджера

от 23 ноября сего года

Генеральному прокурору

Дж. Б. Мартину

Совершенно секретно

Уважаемый господин Мартин, позволю себе довести до Вашего сведения свои наблюдения по поводу необычного поведения одного задержанного нами субъекта.

Речь идет о заключенном под номером RK-357/9. Мы называем его только таким формальным образом по причине нежелания этого человека сообщить свои имя, фамилию и место рождения.

Задержание произошло 22 октября. Этот человек один в голом виде бродил ночью по проселочной дороге в районе.

Сравнительный анализ отпечатков его пальцев с уже имеющимися в нашей базе данных полностью исключил факт его привлечения к уголовной ответственности за предыдущие преступления либо за участие в еще не раскрытых правонарушениях. Тем не менее задержанный, многократно отказывавшийся назвать себя, даже в присутствии судебных органов, был осужден и приговорен к четырем месяцам и восемнадцати дням тюремного заключения.

С момента появления в стенах исправительного учреждения заключенный ни разу не был уличен в недисциплинированности, проявлял полную лояльность по отношению к тюремным правилам. Между тем этот человек очень замкнут, нелюдим и плохо идет на контакт.

Возможно, ввиду этого обстоятельства никто никогда ранее не замечал никаких странностей в его поведении, на которые обратил внимание один из наших вновь прибывших сотрудников охраны.

Заключенный при помощи куска фетровой ткани полностью обрабатывает поверхность каждого предмета, с которым контактирует, тщательно собирает все щетинки и волосы, ежедневно выпадающие с его головы, после каждого использования до блеска чистит столовые приборы и унитаз.

Отсюда следует, что перед нами либо человек с маниакальной чистоплотностью, либо, что более правдоподобно, субъект, который любой ценой стремится избежать оставленного после себя „органического материала“.

Вследствие этого у нас возникли серьезные подозрения по поводу того, что заключенный под номером RK-357/9 совершил какое-либо особо тяжкое преступление и хочет воспрепятствовать нам в получении своего ДНК для его идентификации.

Вплоть до сегодняшнего дня арестованный имел возможность находиться в камере вместе с другим заключенным, который совершенно определенно способствовал его намерениям скрыть свои биологические следы. Ставлю Вас в известность о том, что с сегодняшнего дня мы в качестве первоочередной меры лишили этого человека условий совместного пребывания, поместив его в одиночную камеру.

Всем вышеизложенным ставлю Ваше ведомство в известность о необходимости проведения дополнительного расследования и ходатайствую, в случае необходимости, о принятии судебными органами чрезвычайных мер по принуждению его к проведению проб на ДНК.

При этом следует учесть тот факт, что по истечении 109 дней (12 марта) подойдет к концу срок его тюремного заключения.

С уважением, директор тюрьмы

д-р Альфонс Беренджер».

1

Место в окрестностях В.

5 февраля

Его уносила гигантская ночная бабочка, по памяти уверенно ориентировавшаяся в ночи. Она вращала пыльными крыльями, ловко увертываясь от столкновений с горами, невозмутимыми, как уснувшие плечом к плечу великаны.

Над ними — бархатное небо. Под ними — густой лес.

Пилот обернулся к пассажиру и указал на находившуюся на земле огромную белую дыру, похожую на светящееся жерло вулкана.

Вертолет повернул в том направлении.

Они приземлились через семь минут на обочине федеральной трассы.

Дорога была перекрыта, а весь район оцеплен полицией. Мужчина, одетый в синюю униформу и с трудом удерживавший свой непослушный галстук, шел навстречу пассажиру, вплотную приближаясь к винтам машины.

— Добро пожаловать, доктор, мы вас ждали, — сказал он нарочито громко, чтобы перекричать гул вращающихся винтов.

Горан Гавила ничего не ответил.

Спецагент Стерн продолжил:

— Пройдемте. Я все объясню по пути.

Они шли по неровной тропинке, оставив за спиной гудящий вертолет, который вновь набирал высоту, засасываемый чернильно-черным небом.

Густой туман сползал как покрывало, обнажая расплывчатые очертания холмов. А вокруг ночь была наполнена смесью лесных ароматов, смягченных влажным воздухом, который, поднимаясь по одежде, обдавал кожу приятной прохладой.

— Все не так просто, уверяю вас. Вам нужно увидеть это своими глазами.

Стерн шел на несколько шагов впереди, руками прокладывая дорогу среди зарослей кустарника, и, не глядя на собеседника, продолжал рассказывать:

— Все произошло сегодня утром, около одиннадцати часов. Два подростка шли с собакой по тропинке. Они вошли в лес, поднялись на холм и вышли на поляну. Их пес породы лабрадор, а им, знаете ли, очень нравится что-нибудь раскапывать… В общем, что-то учуяв, собака едва не обезумела и раскопала небольшую яму. Так появилась первая.

Горан старался не отставать, когда они все дальше углублялись в густые заросли растительности на склоне холма, становящегося постепенно все круче и круче. Он заметил маленькую дырку у Стерна на брюках, на уровне колен, — явный признак того, что этой ночью он не раз проходил этот путь.

— Само собой, подростки сразу же убежали и сообщили о случившемся в местные органы полиции, — продолжал агент. — Те прибыли, произвели осмотр непосредственно места и окрестностей в целом ради обнаружения еще каких-либо улик. В общем, все как обычно. Затем кому-то в голову пришла мысль продолжить раскопки, чтобы посмотреть, нет ли там еще чего-нибудь… и так появилась вторая! Пока нам доподлинно неизвестно, что еще скрыто под землей. Вот мы и пришли…

Прямо перед ними открылась небольшая поляна, освещаемая прожекторами — то самое светящееся жерло вулкана. Лесные ароматы неожиданно улетучились, и оба мужчины почувствовали характерный едкий запах. Горан, глубоко вдыхая, поднял голову.

— Фенол, — определил он.

По кругу было выкопано несколько маленьких углублений. Человек тридцать в белых комбинезонах при свете галогеновых марсианских ламп, вооружившись маленькими лопатками и кисточками, осторожно снимали верхние пласты грунта.

Одни отсеивали траву, другие фотографировали и аккуратно регистрировали каждую находку. Они двигались как в замедленной съемке: все их движения были точны, четко выверены, размеренны до гипнотизма и покрыты пеленой сакрального безмолвия, лишь изредка нарушаемой маленькими взрывами вспышек фотоаппаратов.

Горан сразу заметил среди них спецагентов Розу Сара и Бориса Клауса. Здесь был и старший инспектор Роке, который тут же его узнал и большими шагами устремился к нему навстречу. И прежде чем тот успел открыть рот, доктор первым задал вопрос:

— Сколько всего?

— Пять. Каждая длиной пятьдесят сантиметров, двадцать в ширину и еще пятьдесят сантиметров в глубину… Как по-твоему, что может быть погребено в таких ямах?Везде только одно. Все то же самое.

Криминалист внимательно посмотрел на Роке.

Затем последовал ответ:

— Левая рука.

Горан перевел взгляд на людей в белом, копавшихся на этом нелепом кладбище под открытым небом. Земля отдавала всего лишь разложившиеся человеческие останки, но первопричина этого злодеяния должна быть установлена раньше этого остановившегося и нереального времени.

— Это они? — спросил Горан. Но на этот раз он уже знал ответ.

— Согласно анализу, все трупы женского пола. Кроме того, все они — белые, возраст — между девятью и двенадцатью годами…

Девочки.

Роке произнес эту фразу на одной ноте. Во рту горчило, словно от скопившейся слюны.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

Все началось двадцать пять дней назад с небольшой заметки в провинциальной газете: исчезновение юной ученицы престижного колледжа для детей из богатых семей. Все думали, что речь идет о банальном побеге. Героине этой истории было двенадцать лет, и ее звали Дебби. Одноклассники вспомнили, что видели ее уходившей из школы после уроков. В спальном корпусе отсутствие девочки заметили только после вечерней поверки. Это событие походило на те истории, которые сначала заслуживают место центральной статьи на третьей странице газеты, но затем уменьшаются до размеров незначительной заметки в ожидании счастливого конца.

Однако вскоре исчезла Аннеке.

Это произошло в маленьком городке с деревянными домами и белой церковью. Аннеке было десять лет. Сначала все думали, что девочка, вероятно, заблудилась в лесу, где она часто устраивала головокружительные гонки на своем горном велосипеде. В ее поисках приняли участие все жители города. Безуспешно.

Прежде чем люди могли осознать, что же случилось на самом деле, произошло еще одно исчезновение.

Третью девочку звали Сабина. Она была самой маленькой — всего семь лет. Все произошло в городе, в субботу вечером. Она отправилась с родителями в луна-парк, точно так же, как и множество других семей. Взобралась на лошадку одной из каруселей, до отказа переполненной детьми. Ее мать, увидев, как дочь промчалась мимо нее в первый раз, помахала ей рукой. Затем второй круг — и женщина махнула снова. Больше Сабины уже не было.

Только тогда кто-то предположил, что исчезновение сразу трех девочек на протяжении всего трех дней отнюдь не простая случайность.

Внезапно поиски приобрели широкомасштабный характер. Были организованы телевизионные обращения к общественности. Сразу же заговорили об одном или нескольких маньяках, возможно даже о целой преступной банде. На самом же деле какие-либо конкретные сведения для формулирования точной гипотезы в расследовании отсутствовали. Полиция организовала телефонную линию для сбора информации, включая ее анонимную форму. Сигналов поступало сотни, и для того, чтобы проверить каждый, потребовались бы месяцы. Но о девочках по-прежнему не было никаких известий. Более того, поскольку исчезновение детей происходило в разных населенных пунктах, местные правоохранительные органы так и не смогли прийти к согласию в вопросах юрисдикции.

Подразделение по расследованию особо тяжких преступлений под руководством старшего инспектора Роке приступило к работе только сейчас. Случаи исчезновения людей не входили в компетенцию его группы, но нарастающий массовый психоз вынудил пойти на этот исключительный шаг.

У Роке и его подчиненных уже вовсю кипела работа, когда исчезла четвертая девочка.

Мелисса была самой старшей из всех — ей было тринадцать лет. Как и для всех девочек этого возраста, ее родители, опасавшиеся, что их дочь может стать жертвой маньяка, державшего в страхе всю страну, установили для нее комендантский час. Но нахождение Мелиссы взаперти совпало с днем ее рождения, а у нее на этот счет были совсем иные планы. Она с подругами придумала небольшой план побега, чтобы отметить свое торжество в боулинг-клубе. Явились все, кроме Мелиссы.

С этого дня началась охота за монстром, зачастую спонтанная и беспорядочная. На поиски детей были мобилизованы почти все горожане, готовые даже учинить самосуд. На дорогах полиция установила блокпосты. Ужесточился контроль за субъектами, имевшими судимости либо подозреваемыми в совершении преступлений в отношении несовершеннолетних. Родители не решались выпускать детей одних из дому, даже в школу. Многие учебные заведения были закрыты по причине отсутствия учеников. Люди покидали свои жилища только в случае крайней надобности. С наступлением часа X улицы городов пустели.

Пару дней сообщений о новых исчезновениях не поступало. Многие стали подумывать, что все предпринятые меры предосторожности, направленные на сдерживание любых поползновений маньяка, привели к желаемому результату. Но они ошибались.

Похищение пятой девочки стало самым громким.

Ее звали Каролина, и было ей одиннадцать лет. Девочку, сонную, похитили прямо из кровати собственной комнаты, находившейся по соседству со спальней родителей, которые ничего не заподозрили.

Пять похищенных девочек за одну неделю. Потом семнадцать долгих дней затишья.

Вплоть до сего момента, до обнаружения этих пяти закопанных рук.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

Горан перевел взгляд на круг из небольших углублений. Мрачный хоровод рук. Ему казалось даже, что он слышал звуки детской песенки.

— С этого момента становится ясно, что речь уже идет не просто о случаях исчезновения, — продолжал Роке, жестом призывая окружающих выслушать его краткую речь.

Такова была давняя традиция. Роза, Борис и Стерн приблизились к нему и слушали его замечания, уставившись в землю и скрестив за спиной руки.

— Я думаю о том, кто привел нас сюда в этот вечер. О том, кто предвидел все произошедшее. Мы здесь только потому, что именноонэтого захотел и именноонвсе это задумал. И соорудил это все для нас. Это зрелище рассчитано на нас. Только для нас он приготовил его очень тщательно, предвкушая этот момент и нашу реакцию. Для того чтобы ошеломить нас, показать нам, насколько он велик и силен.

Все закивали.

И каким бы изощренным этот субъект ни был, он действовал абсолютно спокойно.

Роке, который на всякий случай уже давно включил Гавилу в оперативную следственную группу, обратил внимание на то, что криминолог, неподвижно глядя перед собой, был полностью поглощен своими мыслями.

— А ты, доктор, что об этом думаешь?

Горан, вынырнув из глубокого молчания, в котором пребывал, произнес только одно слово:

— Птицы. — Сначала никто не понял. Но он невозмутимо продолжал: — Я не сразу заметил и только сейчас обратил на это внимание. Странно. Послушайте…

Из мрака леса доносилось щебетание множества птиц.

— Они поют, — с изумлением произнесла Роза.

Горан обернулся к ней и согласно кивнул.

— Все дело в свете. Птицы перепутали и решили, что это рассвет. И потому запели, — объяснил Борис.

— Вам кажется, что в этом нет никакого смысла? — снова продолжил Горан, теперь уже глядя прямо на них. — Тем не менее он есть… Пять закопанных рук. Части тел, лишенные самих тел. Если на то пошло, во всем этом нет никакой жестокости. Без тел нет лиц, без лиц — нет индивидуумов, личностей. Нам следует задаться вопросом: «А где же девочки?» Потому как здесь, в этих могилах, их нет. Мы не можем посмотреть им в глаза. Не можем почувствовать, что они такие же, как мы… Потому что, на самом деле, во всем этом нет ничего человеческого. Это — толькочасти…Никакого сострадания. Он не позволил его почувствовать. Он оставил нам только страх. Невозможно испытать жалость к этим маленьким жертвам. Онвсего лишьхочет, чтобы мы знали, что они мертвы… Тысячи птиц во мраке вынуждены щебетать вокруг неестественного по своей природе света. Нам не удается увидеть их, в то время как они наблюдают за нами — тысячи птиц. Что это такое? Все очень просто. Вот он — результат обмана. Обратите внимание на фокусников: зло, принимая форму самых обыденных вещей, иногда вводит нас в заблуждение.

Мертвая тишина. Криминолог очередной раз отыскал маленькое и емкое, полное особого смысла символическое значение. То, что другим зачастую просто не под силу увидеть либо — как в этом случае — почувствовать. Детали, очертания, оттенки. Мрак, окружающий вещи, темная аура, в которой притаилось зло. У каждого убийцы есть свой замысел, точная форма, обеспечивающая ему удовлетворение и гордость. Самая сложная задача — понять, каково же его видение. Именно поэтому Горан был здесь. Именно за этим его и позвали: он нужен был для того, чтобы, опираясь на вселяющие уверенность сведения его науки, найти это необъяснимое зло.

В этот момент к ним приблизился техник в белом одеянии и с выражением недоумения на лице обратился напрямую к старшему инспектору:

— Господин Роке, тут еще одна проблема…теперь рук уже шесть.

2

Учитель музыки разговаривал.

Однако вовсе не это было самым удивительным. Подобное случалось неоднократно. Многие одинокие люди, сидя за стенами собственного дома, высказывают вслух свои мысли. Миле тоже случалось разговаривать с самой собой, когда она оставалась одна.

Нет, самое поразительное заключалось в другом. И именно это стоило целой недели засад, устроенных ею на холоде в собственной машине, неотлучно находившейся перед домом коричневого цвета. При помощи маленького бинокля девушка следила за тучным и белесым мужчиной лет сорока, преспокойно передвигавшимся в своей маленькой, размеренной вселенной и постоянно повторявшим одни и те же жесты, словно это были нити паутины, о которых, однако, знал только он один.

Учитель музыки разговаривал. Но на этот раз новость заключалась в том, чтоон называл имя.

Мила видела, как буква за буквой оно возникало на его губах. Пабло. Это было подтверждением, ключом, позволявшим ей проникнуть в этот таинственный мир. Теперь он был ей известен.

У учителя был гость.

Каких-то десять дней тому назад Пабло был всего лишь восьмилетним мальчишкой с каштановыми волосами и озорными глазами, обожавшим носиться на своем скейтборде по всему кварталу. Одно оставалось совершенно неизменным: если Пабло должен был выполнить какое-либо поручение своей матери или бабушки, то он непременно делал это на своем скейте. Он часами катался взад-вперед по дороге на этой штуковине. Для соседей, постоянно видевших его под своими окнами, маленький Паблито — как его все ласково называли — казался неотъемлемой частью общего пейзажа.

Возможно, именно поэтому никто в то февральское утро не заметил ничего особенного в маленьком жилом квартале, где все знали друг друга по именам, а дома и жизни их обитателей были как две капли воды похожи. Зеленый фургон «вольво» учитель музыки нарочно выбрал себе такую машину, потому что он ничем не отличался от других семейных автомобилей, припаркованных по соседству, — появился на пустынной улице. Тишина самого что ни на есть обычного субботнего утра была прервана медленным шуршанием асфальта под шинами колес и тоскливым шарканьем катившегося скейтборда, медленно набиравшего скорость… Потребовалось шесть долгих часов, прежде чем кто-то заметил, что среди привычных звуков в ту субботу чего-то не хватало. Того самого шарканья. И что маленький Пабло, разлученный в то леденящее солнечное утро с любимым скейтом, был поглощен наползающей тенью, не захотевшей больше его отпускать.

Эта доска с четырьмя колесиками вскоре исчезла в толпе полицейских, сразу же после поступившего сигнала оцепивших квартал.

Все случилось каких-то десять дней тому назад.

И это могло оказаться слишком поздно для Пабло. Поздно для его хрупкой детской психики. Поздно для того, чтобы, проснувшись, не получить тяжелой травмы от этого дурного сна.

На этот раз скейт оказался в багажнике полицейской машины, наряду с другими предметами, игрушками, одеждой мальчика. Вещдоки, которые Мила обследовала в поисках следов и которые привели ее к этому мрачному логову. К учителю музыки, который преподавал в высшей школе и каждое воскресное утро играл в церкви на органе. Он был вице-президентом музыкальной ассоциации, которая ежегодно организовывала небольшой Моцартовский фестиваль. Безликий и робкий одинокий человек в очках, с залысинами и влажными потными руками.

Мила очень хорошо его изучила. Потому что у нее был особыйталант.

Она, закончив академию, пришла в полицию с вполне определенной целью и полностью посвятила себя этому делу. Ее не интересовали преступники, как таковые, а еще меньше сам закон. Вовсе не из-за этого она непрерывно прочесывала каждый угол, где злобный призрак свил свое гнездо и где вдали от всего мира томилась чья-то жизнь.

Мила почувствовала резкую боль в правой ноге в тот самый момент, когда прочла имя Пабло на губах его тюремщика. Возможно, это было вызвано длительным пребыванием в машине в ожидании сигнала. А может, из-за раны в бедре, на которую она уже успела наложить пару швов.

«Потом еще подлечу», — пообещала она себе. Однако это будет потом. Думая об этом, девушка для себя уже решила, что стремительно проникнет в этот дом, чтобы разрушить колдовские чары и прекратить этот кошмар.

— Агент Мила Васкес — Центральному управлению. Обнаружен субъект, подозреваемый в похищении Пабло Рамоса. Местонахождение — дом коричневого цвета, номер 27, бульвар Альберас. Возможно, он вооружен.

— Хорошо, агент Васкес, мы направляем к тебе два патруля. На это уйдет минут тридцать.

Слишком много времени.

У Милы его нет. УПаблоего нет.

Ужас от мысли, что может быть уже поздно, вынудил ее направиться к дому.

Звуки радио отзывались дальним эхом, и она, с пистолетом в руке, внимательно оглядываясь по сторонам и передвигаясь стремительными короткими перебежками, быстро добралась до забора бежевого цвета, огораживавшего только заднюю часть строения.

Огромный платан отчетливо вырисовывался на фоне дома. Листья изменяли свой цвет в зависимости от ветра, выставляя напоказ серебристый профиль. Мила добралась до деревянной калитки, притаилась за забором и прислушалась. Время от времени до ее ушей долетали звуки песни в стиле рок, приносимые ветром из находившегося поблизости коттеджа. Мила, приподнявшись над калиткой, увидела перед собой хорошо ухоженный сад с пристройкой для рабочего инвентаря и красный резиновый шланг, кольцами извивавшийся по траве до самого разбрызгивателя. Пластиковая мебель и газовый барбекю. Все абсолютно спокойно. Стеклянная матовая дверь цвета мальвы. Мила просунула руку в калитку и осторожно подняла задвижку. Петли заскрипели. Девушка приоткрыла калитку ровно настолько, чтобы беспрепятственно проникнуть в сад. Затем снова закрыла ее за собой, чтобы никто внутри дома, выглядывая наружу, не заметил бы никаких перемен. Все должно быть так, как было. Мила, осторожно на цыпочках ступая по траве, чтобы не оставлять после себя следов, — точно так, как ее учили в академии, — направилась к коттеджу. В случае необходимости девушка в любой момент была готова снова встать во весь рост. За доли секунды она оказалась рядом с дверью черного хода, сбоку от которой было невозможно отбросить тень, если заглянуть внутрь дома. Она так и сделала. Матовые стекла двери не позволили ей разглядеть, что творилось внутри, но по очертаниям мебели она поняла, что, скорее всего, это была кухня. Мила пошарила рукой по двери, пока не нащупала на противоположной стороне ручку. Она ухватилась за нее и опустила вниз. Щелкнул замок.

Дверь была не заперта.

Учитель музыки, должно быть, чувствовал себя вполне безопасно в этом логове, которое он устроил для себя и своего пленника. И совсем скоро Мила поймет почему.

От соприкосновения с резиновой подошвой скрипел покрытый линолеумом пол. Девушка попыталась следить за своими шагами, чтобы не издавать лишнего шума, но затем она решила снять кроссовки и оставить их рядом с мебелью. Босая, она добралась до коридора, где и услышала его разговор…

— Мне нужен готовый обед и какое-нибудь средство для чистки керамической посуды… Да, как раз именно это… Затем привезите мне шесть упаковок куриного супа, сахар, одну телепрограмму и пару пачек сигарет лайт, той же самой марки…

Голос доносился из гостиной. Учитель музыки делал заказ по телефону. Что, слишком занят, чтобы выйти из дому? А может, он просто не намерен покидать свое жилище и хочет остаться, чтобы следить за каждым движением своего гостя?

— Да, номер 27, бульвар Альберас, спасибо. И непременно сдачу с пятидесяти долларов. У меня только такие купюры.

Мила, ориентируясь на голос, прошла мимо зеркала, в котором увидела свое искаженное отражение. Почти такое же, как в луна-парке. Приблизившись к двери комнаты, она вытянула вперед руки с пистолетом и, затаив дыхание, влетела в комнату. Девушка надеялась застать его врасплох, может, даже со спины, у окна, да еще и с трубкой в руках. Прекрасная живая мишень.

Но никого не оказалось.

Гостиная была пуста, трубка аккуратно висела на телефоне.

Только когда девушка почувствовала упиравшиеся ей в затылок, словно в поцелуе, холодные уста пистолета, она поняла, что из этой комнаты никто никуда не звонил.

Он стоял у нее за спиной.

Мила проклинала себя за то, что оказалась такой дурой. Учитель музыки очень хорошо обустроил свое логово.Скрипсадовой калитки и пола, покрытого линолеумом, послужил сигналом тревоги, указывающим на присутствие непрошеного гостя. Потом этот фальшивый телефонный звонок как наживка для заманивания добычи.Искажающеезеркало, для того чтобы незаметно встать за спиной. Все это было частью западни.

Девушка успела почувствовать, как он протянул к ней руку, чтобы выхватить пистолет. Мила не оказала сопротивления.

— Ты можешь выстрелить в меня, но это тебя не спасет. Скоро здесь будет полиция. Теперь ты не сможешь выкрутиться и тебе лучше сдаться.

Он не ответил. Краем глаза ей показалось, что она увидела выражение его лица. Неужели он улыбался?

Учитель музыки отступил. Дуло оружия отделилось от головы Милы, но ей показалось, что она все еще чувствовала магнетическое притяжение между своим затылком и пулей в стволе. Затем мужчина повернул Милу к себе лицом и попал наконец в поле ее зрения. Он долго и пристально изучал девушку, при этом совсем не глядя на нее. В глубине его глаз Мила разглядела некое подобие врат в преисподнюю.

Учитель музыки безо всякого страха повернулся к ней спиной. Мила видела, как он уверенным шагом направился к роялю, стоявшему у стены. Остановившись перед инструментом, сел на табурет и посмотрел на клавиатуру. На углу рояля, с левой стороны, он положил оба пистолета.

Мужчина приподнял руки, а через мгновение уронил их на клавиши.

Звуки шопеновского Ноктюрна до минор разнеслись по комнате. Мила тяжело дышала, напряжение от сухожилий и мышц шеи передалось всему ее телу. Пальцы учителя музыки легко и грациозно скользили по клавишам. Загипнотизированная нежностью звуков, Мила превратилась в их невольного слушателя.

Пытаясь изо всех сил вернуть себе прежнюю ясность рассудка, она медленно пятилась до тех пор, пока снова не оказалась в коридоре. Переведя дух, девушка попыталась немного успокоить учащенно бьющееся сердце и, преследуемая мелодией, стремительно помчалась по комнатам в поисках ребенка.

Последовательно, одну за другой, она осматривала комнаты. Кабинет, ванная, кладовая…

И так до тех пор, пока не наткнулась на запертую дверь.

Девушка плечом выбила ее. У нее болело бедро, поэтому всю тяжесть удара она перенесла на дельтовидную мышцу. И дерево поддалось.

Слабый свет коридора первым проник в комнату с показавшимися на первый взгляд замурованными окнами. Мила шла вслед отражению в темноте до тех пор, пока ее взгляд не натолкнулся на застывшие от ужаса глаза, в упор смотрящие на нее. Паблито сидел на кровати с прижатыми к тщедушной груди коленями. На нем были только трусы и футболка. Он изо всех сил пытался понять, что случилось, следует ли этого бояться и является ли Мила также частью его дурного сна. Девушка сказала то, что всегда говорила детям, которых находила:

— Нам нужно идти.

Он кивнул, протянул руки и взобрался на нее. Мила прислушивалась к музыке, которая, продолжая звучать, ни на мгновение не переставала преследовать ее. Девушка боялась, что пьеса вскоре закончится и у нее не останется времени покинуть этот дом. Ею вновь овладела тревога. Она подвергала риску свою жизнь и жизнь заложника. И теперь она боялась. Боялась вновь совершить ошибку, споткнуться в самый последний момент, когда будет выбираться из этого проклятого логова. А может, боялась того, что этот дом никогда уже больше не выпустит ее и она будет заточена в нем, как в коконе, оставаясь его вечной пленницей.

Тем не менее дверь отворилась, и они оба оказались на свободе, идя навстречу этому тусклому, но такому ободряющему дневному свету.

Когда сердце девушки немного успокоилось и она уже могла, не задумываясь об оставленном там, в гостиной, пистолете, крепко прижать к себе Пабло, чтобы отбросить прочь все его страхи и стать для него горячим щитом, ребенок потянулся к ее уху и шепнул:

— А она не пойдет с нами?

Неожиданно Мила почувствовала, как потяжелели ее ноги. Она качнулась, но устояла.

Подстегиваемая силой ужасающего осознания, Мила, сама не зная почему, спросила мальчика:

— А гдеона?

Мальчик поднял руку и пальцем указал на второй этаж.

Дом смотрел на них глазницами окон, издевательски ухмыляясь проемом настежь открытой двери, что чуть раньше позволила им покинуть это звериное логово.

Именно тогда страх полностью улетучился. Мила преодолела последние метры, отделявшие ее от машины. Она осторожно усадила Пабло на сиденье и тоном, преисполненным торжественности, пообещала ему:

— Я скоро буду.

И снова вернулась, чтобы зловещий дом в очередной раз поглотил ее.

Мила оказалась у подножия лестницы. Посмотрела наверх, не подозревая о том, что ее там ожидало, и стала подниматься, крепко вцепившись в перила. Звуки Шопена все так же невозмутимо продолжали преследовать ее. Ноги словно приклеивались к ступеням, руки липли к перилам, которые, казалось, с каждым шагом пытались все сильнее удерживать девушку.

Музыка резко прекратилась. Мила в напряжении замерла на месте. Затем послышался хлопок выстрела, глухое падение и бессвязные звуки фортепьяно под тяжестью тела учителя музыки, рухнувшего на клавиши. Мила еще быстрее устремилась на верхний этаж. Она не могла быть полностью уверена, что на этот раз речь не шла еще о какой-нибудь уловке. Лестница повернула, и лестничная площадка перешла в узкий коридор, застеленный толстым ковром. В самом конце — одно окно. А перед ним — человеческое тело. Хрупкое, худое, в контражуре, приподнявшееся на носочки на стуле, с руками и шеей, вытянувшимися навстречу свисающей с потолка петле. Мила увидела ее в то время, когда та пыталась продеть голову в петлю, и истошно закричала. Девушка ее заметила и поторопилась довершить начатое. Потому что именно так он сказал, и именно этому он ее учил: «Если они придут, ты должна убить себя».

«Они» — это люди из внешнего мира, те, которые не смогли бы понять и никогда бы не простили.

Мила кинулась к девушке в отчаянной попытке остановить ее. И чем быстрее она приближалась, тем больше ей казалось, что она отдаляется в прошлое.

Много лет тому назад, в другой жизни, эта девушка была обычной девочкой.

Мила прекрасно запомнила ее по фотографии. Она досконально, черточку за черточкой, изучила ее снимок, прокрутив в мозгу каждую складочку, каждую родинку на лице, запоминая и повторяя каждую особую примету, включая любой, даже самый неприметный, дефект на коже.

И эти глаза. Такие живые, голубые в крапинку, способные сохранить без изменений свет от вспышки. Глаза десятилетней девочки Элизы Гомес. Эту фотографию сделал ее отец. Он выхватил это выражение лица дочери в один из праздничных дней, когда она собиралась открыть подарок и никак не ожидала, что ее будут снимать. Мила явственно представляла себе всю картину: то, как отец просит девочку повернуться к нему, чтобы, застав ее врасплох, сделать снимок, и как Элиза поворачивается, не успев даже удивиться. В выражении ее лица навсегда остался запечатленным особый момент, нечто такое, что обычно не воспринимается невооруженным глазом. Чудесное зарождение улыбки, перед тем как она появится на губах или засветится в глазах, словно восходящая звезда.

Поэтому девушка-полицейский нисколько не удивилась, когда родители Элизы Гомес в ответ на ее просьбу предоставить для следствия одно из самых последних изображений девочки дали ей именно эту фотографию. Конечно, такой снимок был не самым подходящим, потому что выражение лица Элизы было неестественным, и это обстоятельство делало почти бесполезным все попытки модулирования ее образа на предмет его возможных изменений с течением времени. Коллеги Милы, возглавлявшие расследование, выражали на этот счет недовольство. Но для Милы это не имело особого значения, потому что было нечто особенное в этой фотографии, какая-то энергия. И именно ее им следовало искать. Не одно лицо среди других лиц, не какого-то там ребенка среди множества ему подобных. Но именноту самуюдевочку, стем самымблеском в глазах. Лишь бы за это время никто не смог погасить его.

Мила едва успела вовремя вцепиться в девушку, обхватив ее за ноги, прежде чем та повисла бы в петле под тяжестью собственного тела. Она била ногами, металась, пытаясь кричать, до тех пор пока Мила не назвала ее по имени.

— Элиза, — произнесла она с бесконечной нежностью.

И девушка узнала себя.

Она забыла, кем была. Годы заключения по частичке изо дня в день с корнем вырывали из сознания характеристики ее личности. Так продолжалось до тех пор, пока она не убедила себя в том, что тот человек был ее семьей, ибо весь остальной мир забыл про нее и никогда не сделал бы ее свободной.

Элиза с изумлением посмотрела Миле в глаза и, успокоившись, позволила спасти себя.

3

Шесть рук. Пять имен.

Озадаченная этим открытием следственная группа покинула лесную поляну и направилась в передвижной полицейский фургон, припаркованный на трассе. Присутствие кофе и сандвичей, казалось, никак не вязалось с этой ситуацией, но служило некоей видимостью контроля над ней. Впрочем, никто в это холодное февральское утро даже не дотронулся до еды.

Стерн вытащил из кармана коробку мятных конфет. Встряхнул ее и, высыпав себе на ладонь пару штук, отправил в рот. Он говорил, что это помогает ему думать.

— И как такое может быть? — спросил он, обращаясь скорее к себе самому, нежели к другим.

— Черт возьми… — вырвалось у Бориса. Но он произнес ругательство так тихо, что никто не услышал его.

Роза пыталась отыскать внутри фургона нечто такое, на чем она могла бы остановить взгляд. Горан заметил это. Он прекрасно ее понимал: дочь Розы была ровесницей тех девочек. Первое, что приходит на ум, когда оказываешься перед лицом преступления, совершенного в отношении несовершеннолетних, — твои дети. И ты спрашиваешь себя, что произошло, если бы… Но тебе никак не удается до конца сформулировать фразу, потому что уже от одной мысли становится плохо.

— Теперь нам остается искать фрагменты тел, — сказал старший инспектор Роке.

— Получается, что наша задача — собирать трупы? — раздраженно спросил Борис. Как человек действия, он вовсе не видел себя во второстепенной роли могильщика. Он предпочитал искать преступника. И другие не преминули с ним согласиться.

Роке успокоил их:

— Приоритетным всегда остается задержание преступника. Но мы не можем отстраниться от этого мучительного поиска останков.

— Это дело имеет международное значение. — Все посмотрели на Горана, в некотором недоумении относительно произнесенной им фразы. — Лабрадор, разнюхивающий руку и выкапывающий яму, — это часть замысла. Наш убийца следил за двумя мальчишками с собакой. Он знал, что они поведут ее в лес. Поэтому и устроил там свое маленькое кладбище. Идея проста. Он показал нам, что довел до конца свое «произведение». Все здесь.

— Хотите сказать, что мы не возьмем его? — спросил Борис, не будучи в состоянии в это поверить и оттого еще больше разозлившись.

— Вы лучше меня знаете, как это бывает…

— Но он сделает это, ведь так? Снова пойдет на убийство… — Теперь уже Роза не желала смиряться. — У него это хорошо получилось, и в очередной раз он это обязательно докажет.

Она хотела, чтобы ее мнение опровергли, но Горан не нашел что ответить. И даже если у него в этой связи и было свое особое мнение, он не смог бы перевести в термины, приемлемые с человеческой точки зрения, жестокую необходимость провести разделительную черту между мыслью об этих ужасных смертях и циничным желанием того, чтобы убийца продолжил свой кровавый промысел. Потому что схватить преступника можно только в том случае — и это известно всем, — если он не остановится.

Старший инспектор Роке вступил в разговор:

— Если мы отыщем тела тех девочек, то их родители, по крайней мере, смогут похоронить своих детей, и у них появятся могилы, на которых они смогут их оплакивать.

Как всегда, Роке переводил на свой лад терминологию проблемы, представляя ее в более корректных с политической точки зрения оборотах речи. Это было генеральной репетицией выступления, которое он припас для прессы, с целью смягчения резонанса от происшествия в пользу своего имиджа. Сначала траур, горе, чтобы выиграть время, а затем следствие и поиск преступников.

Но Горан знал, что провести эту операцию удачно вряд ли удастся и что журналисты накинутся на любую мелочь, с жадностью разрывая на части эту историю и приправляя ее самыми отвратительными подробностями. И главное, начиная с того момента, им больше ничего уже не простят. Каждый их жест, каждое слово приобретет значение обещания, клятвенного обязательства. Роке был убежден, что сможет контролировать журналистов, подбрасывая мало-помалу ту информацию, которую им хотелось бы услышать. И Горан оставил Роке его хрупкую иллюзию владения ситуацией.

— Мне кажется, что нам следует назвать как-нибудь этого типа… Прежде чем это сделают журналисты, — сказал Роке.

Горан согласился, но далеко не по той же самой причине, что и старший инспектор. Как и у всех криминологов, оказывавших содействие полиции, у доктора Гавилы были свои собственные методы работы. Во-первых, среди всего прочего, следовало бы соотнести фрагменты тела с преступлением таким образом, чтобы преобразовать обезображенную неопределенную фигуру в некое подобие человеческого тела. Потому что перед лицом такого жестокого и безосновательного убийства человек всегда склонен забывать, что его автор, так же как и жертва, —это личность,зачастую ведущая общепринятый образ жизни, имеющая работу и зачастую семью. В подтверждение своего умозаключения доктор Гавила всегда обращал внимание своих учеников из университета на тот факт, что почти всегда при аресте серийного убийцы его соседи и члены семьи словно падают с небес.

«Мы называем ихмонстрами,потому что ощущаем, насколько они далеки от нас, и поэтому хотим считать их не такими, как все, — говорил Горан на своих семинарах. — А между тем они похожи на нас целиком и полностью. Но мы предпочитаем оттолкнуть от себя мысль о том, что подобное нам существо способно на такое. Такое поведение частично оправдывает нашу природу. Антропологи определяют ее как „обезличивание преступника“, и это часто становится самым главным препятствием в идентификации серийного убийцы. Поскольку человек имеет свои слабости и может быть пойман, а монстр — нет».

Как раз для этого на стене аудитории Горана всегда висела черно-белая фотография ребенка. Маленького, пухлого и беззащитного человеческого детеныша. Заканчивалось все тем, что видевшие его студенты просто влюблялись в этот образ. И когда — где-то ближе к середине семестра — кто-нибудь отваживался наконец спросить доктора о том, кто же этот малыш, Горан предлагал им попробовать угадать. Ответы были очень разные и порой самые необычные. И он получал огромное наслаждение от вида лиц студентов, когда сообщал им, что это — Адольф Гитлер.

В послевоенный период в общественном сознании нацистский лидер превратился в монстра, и в течение многих лет народы — победители в этой войне — противились иному видению. Поэтому детские снимки фюрера большинству людей были неизвестны. Монстр не мог быть ребенком, не мог иметь иных чувств, кроме ненависти, и иметь иное существование, сходное с существованием других своих сверстников, которые затем могли бы запросто превратиться в его жертв.

«Для многих очеловечить Гитлера значит в какой-то мере объяснить его, — говорил Горан на занятиях. — Но общество стремится к тому, чтобы крайнее зло не получило бы возможности быть истолковано или понято. Подобные попытки также означают стремление его частичного оправдания».

Сидя в передвижном полицейском фургоне, Борис предложил для создателя кладбища рук имя Альберт, в память об одном давнем деле. Присутствующие с улыбкой согласились. Решение было принято.

Отныне члены следственной группы должны были называть убийцу только этим именем. Постепенно Альберт начнет обретать характерные черты. Нос, два глаза, лицо, личная жизнь. Каждый должен был приписывать ему собственное видение и уже не рассматривать его просто как расплывчатую тень.

— Значит, Альберт? — По окончании собрания Роке все еще взвешивал значение этого имени для СМИ. Он повторил его одними губами, выделяя в нем разные оттенки. — Годится.

Но было еще кое-что не дававшее старшему инспектору покоя. Он обратился к Горану:

— Если хотите знать правду, то и я полностью согласен с Борисом. Святой Иисус! Я не в силах заставить своих людей выкапывать трупы, притом что в это время какой-то сумасшедший психопат будет дурачить всех нас!

Горан знал, что, когда Роке говорил о «своих» людях, на самом деле он имел в виду прежде всего самого себя. Как раз именно он больше всех опасался того, что его работа не сможет увенчаться каким-нибудь мало-мальским результатом и что, в случае если им не удастся поймать преступника, кто-нибудь обязательно укажет на неэффективную работу федеральной полиции.

И потом, неясным оставался вопрос с рукой номер шесть.

— Я полагаю, что не стоит пока распространяться о существовании шестой жертвы.

Горан был в замешательстве.

— Но тогда как мы узнаем, кто это?

— Не беспокойся, я все уже продумал…

За свою карьеру полицейского Мила Васкес раскрыла восемьдесят девять случаев исчезновения людей. Ее наградили тремя медалями и вынесли целый ряд благодарностей. Она считалась экспертом в своем деле, и ее очень часто приглашали для консультаций, в том числе и за рубеж.

Операция, проведенная ею в то утро, когда на свободе одновременно оказались Пабло и Элиза, была охарактеризована как весьма успешная. Мила хранила молчание: девушку все это крайне беспокоило. Ей очень хотелось признать все свои ошибки: то, как она проникла в дом, не дождавшись подкрепления, недооценила обстановку и возможные ловушки, подвергала смертельному риску себя и заложников, позволив подозреваемому ее разоружить и нацелить свой пистолет ей в затылок, наконец, не воспрепятствовала самоубийству учителя музыки.

Но во время традиционной фотосъемки для прессы начальство Милы опустило эти факты, нарочито преувеличив ее заслуги. Мила никогда не фотографировалась. Официально она предпочитала оставаться глубоко законспирированной для большинства людей в целях проведения будущих расследований. Но правда заключалась как раз в том, что она ненавидела фотосъемку. Она не выносила даже своего собственного отражения в зеркале. И вовсе не потому, что была некрасивой, скорее наоборот. Но к тридцати двум годам ежедневные многочасовые тренировки в спортзале напрочь лишили ее каких бы то ни было признаков женственности: округлостей фигуры, хрупкости тела, присущих слабому полу. Словно быть женщиной — это такой недостаток, который непременно следовало преодолеть. И хотя Мила очень часто носила мужскую одежду, она вовсе не выглядела мужеподобной. Просто она не занималась ничем таким, что могло бы заставить ее задуматься о своей половой принадлежности. Именно так она и хотела выглядеть. Одежда девушки была неброской: не слишком облегающие джинсы, поношенные кроссовки и кожаная куртка. Это была просто одежда и ничего более. И ее основная функция заключалась в том, чтобы согревать в холод или просто покрывать тело. Мила не тратила время на поиски одежды, она просто ее покупала. Пожалуй, сколько бы вещей ни было, они все равно казались девушке одинаковыми, ибо совсем не интересовали ее. И именно такой она и хотела быть.

Невидимкой среди невидимок.

Возможно, как раз по этой причине она переодевалась в раздевалке полицейского участка вместе с другими агентами-мужчинами.

Мила уже минут десять разглядывала свой открытый шкаф, перебирая в мозгу все события того дня.

Ей нужно было что-то сделать, но мысленно она была далеко. Неожиданная острая боль в бедре заставила ее прийти в себя. Рана снова открылась, и Мила попыталась, хотя и безуспешно, при помощи гигиенического тампона и пластыря приостановить кровь. Возможно, на этот раз ей действительно следовало бы обратиться к врачу, но сегодня она не настроена идти больницу. Слишком много вопросов. Мила решила, что если она, в надежде приостановить кровотечение, потуже забинтует рану, то позже попытается еще раз наложить шов. Впрочем, как бы то ни было, но ей непременно следовало принять антибиотик во избежание возможного заражения. Вот если бы она смогла получить наводку от своего осведомителя, который всякий раз давал ей знать об очередном пополнении среди бездомных на железнодорожном вокзале…

Вокзалы.

Как странно, подумала Мила. В то время как для одних это не более чем транзитная остановка, для других — конец пути. Они останавливаются там и больше никуда не едут. Станции — это некое подобие врат ада, где потерянные души собираются в кучу в надежде, что кто-нибудь вернет их к нормальной жизни.

Мила прекрасно знала статистику: ежедневно в среднем пропадает от двадцати до двадцати пяти человек. Внезапно эти люди перестают подавать какие-либо вести о себе. Они исчезают без предупреждения, без вещей, словно растворяясь в небытие.

Мила знала, что в большинстве своем речь шла о неустроенных людях, о тех, кто жил продажей наркотиков, перебивался случайными заработками и был всегда готов преступить закон, о субъектах, которые начинали и заканчивали тюрьмой. Но были и такие — являвшие собой странное меньшинство, — кто в определенный момент жизни решал исчезнуть навсегда. Как, например, мать семейства, которая отправлялась за покупками на рынок и больше уже не возвращалась домой, или сын, или брат, которые садились в поезд, чтобы никогда не прибыть к месту назначения.

Мила думала о том, что у каждого из нас своя дорога. Дорога, ведущая домой, к людям, самым дорогим и близким, к которым мы главным образом и чувствуем свою привязанность. Обычно дорога — это именно та, которую мы узнаем еще в детстве, и каждый следует по ней всю свою жизнь. Но случается так, что этот путь прерывается, а иногда возобновляется с противоположной стороны. Либо после того, как тернистый маршрут уже был проложен, он приводит к месту, где был когда-то прерван, либо так и остается незавершенным.

Но иногда он теряется во мраке.

Миле было известно, что больше половины пропавших возвращаются назад и рассказывают о своих похождениях. Некоторым, наоборот, рассказывать нечего, и они продолжают вести прежний образ жизни. Другим везет еще меньше, и от них остается только бездыханное тело. И наконец, те, о которых совсем ничего не известно. И среди них обязательно есть дети.

Есть родители, которые пожертвовали бы своей жизнью ради того, чтобы только узнать, как все случилось, в чем была их ошибка, какое невнимание с их стороны привело к такой скрытой драме, какой финал был уготован их чаду, кто виновен в его пропаже и почему. Есть такие, кто вопрошает Бога, за какие прегрешения им дано такое наказание, кто терзает себя весь остаток жизни поиском ответов либо так и умирает, преследуемый этими вопросами.

«Дайте мне знать, даже если он мертв», — умоляют одни. Некоторые доходят до того, что сами желают ребенку смерти, потому что просто хотят оплакивать его. Их единственное желание — не раскаяние, а возможность лишиться всякой надежды. Ведь надежда убивает еще медленней.

Но Мила не верила в историю об «освобождающей от обязательств правде». Девушка уяснила это на собственной шкуре, когда впервые разыскала человека и вновь испытала это в тот день, когда сопровождала домой Пабло и Элизу.

Что касается мальчика, то его встреча ознаменовалась восторженными возгласами во всем квартале, торжественным гудением клаксонов и каруселью автомашин.

Но для Элизы все сложилось по-иному: слишком много времени прошло.

После освобождения Мила отвезла девушку в специализированный центр, где заботу о ней взяли на себя работники социальной службы. Девушку кормили и давали чистую одежду. Мила всякий раз задавалась вопросом, отчего всегда так получалось, что эта одежда была велика на размер или даже два. Может, оттого, что люди, для которых она предназначалась, за годы забвения очень истощались, и с трудом удавалосьобнаруживать их, прежде чем они навсегда сгинут в небытии.

Элиза все это время хранила молчание. Она позволяла осматривать себя, равнодушно принимая все, что делалось в отношении ее. Затем Мила объявила, что отвезет ее домой. Но даже тогда девушка не произнесла ни слова.

Уставившись на свой шкаф, агент Васкес не видела перед собой ничего, кроме выражения лица родителей Элизы Гомес в тот момент, когда они появились в дверях их дома. Те оказались явно не готовы и выглядели даже несколько растерянно. Наверняка они полагали, что она вернет им назад десятилетнего ребенка, а не ту зрелую уже девушку, с которой у них теперь не было ничего общего.

Элиза была очень смышленой и не по годам развитой девочкой. Она рано начала говорить. Первое слово, которое она произнесла, было «Мей» — имя ее плюшевого медвежонка. Но ее мать запомнила и последнее — «завтра», в завершение фразы «увидимся завтра», произнесенной ею на пороге дома, перед тем как отправиться в гости на ночь к своей подружке. Однако тому дню никогда не суждено было начаться. Завтра для Элизы Гомес еще не настало, а ее «вчера» превратилось в один непрерывный день, конец которого еще не предвиделся.

В этот нескончаемый отрезок времени Элиза для своих родителей продолжала жить как та, прежняя десятилетняя девочка в своей уютной комнате, полной игрушек, с кучей рождественских подарков у камина. Она навсегда должна была остаться такой, какой они запомнили ее, навечно застывшей на той памятной фотографии, словно в плену волшебных чар.

И даже когда Мила ее разыскала, они, на всю жизнь лишившись покоя, все еще продолжали ждать потерянную ими когда-то дочь.

После объятий, обильно приправленных слезами, и, может, даже слишком показного волнения, сеньора Гомес пригласила их в дом и предложила чаю с пирожными. Она вела себя с дочерью как с гостьей, возможно втайне надеясь, что та покинет их после этой встречи, оставив обоих во власти такого теперь удобного для них обоих чувства утраты.

Мила всегда сравнивала грусть с теми старыми шкафами, от которых хочется избавиться и которые в конце концов остаются стоять на своих прежних местах. Чуть позже они начинают источать характерный запах, наполняя им всю комнату. Со временем ты привыкаешь к ним, и все заканчивается тем, что ты и сам впитываешь его в себя. Элиза вернулась, и ее родители должны были покончить с трауром в своем доме, возвратив обратно все то сострадание, объектом которого они были все эти годы. Теперь у них не было причины печалиться. Но хватит ли им духу поведать всему миру об этой новой напасти в лице чуждого им человека, бродящего по их дому?

После часового обмена любезностями Мила распрощалась с хозяевами. Ей показалось, что в глазах матери Элизы они прочла зов о помощи.

«Что мне теперь делать?» — немой крик застыл в глазах встревоженной женщины, вынужденной теперь считаться с этой новой реальностью.

Мила тоже столкнулась с правдой жизни. С той правдой, по которой оказывалось, что Элиза была обнаружена всего лишь по воле случая. Если бы ее похититель по прошествии стольких лет не привлек к себе внимание потребностью увеличить «семью», захватив еще и Паблито, никто бы никогда не узнал, что там происходило на самом деле. И Элиза, сначала как дочь, а позже как верная спутница осталась бы запертой в мире, созданном только для нее маниакальной одержимостью ее тюремщика.

С такими мыслями Мила закрыла шкаф. «Забудь, забудь, — твердила она себе. — Это — единственное средство».

Полицейский участок пустел, и девушке захотелось вернуться домой. Она примет душ, откроет бутылку вина и нажарит на газовой плите каштанов. Затем она примется разглядывать дерево, стоящее напротив окна ее гостиной. И возможно, если ей немного повезет, вскоре уснет на диване.

Когда она уже была в предвкушении предстоящего уединенного вечера, в раздевалку заглянул один из ее коллег.

Сержант Морексу вызывал ее к себе.

Сверкающая влажная пена покрыла в тот февральский вечер улицы. Горан вышел из такси. Не имея личного автотранспорта и водительских прав, он предоставлял эту возможность любому другому, кто взялся бы довезти его туда, куда ему было нужно. И дело вовсе не в том, что он не пытался их иметь и не пытался научиться водить машину. У него это получалось. Но тому, кто имеет обыкновение погружаться в собственные мысли, садиться за руль не рекомендуется. Таким образом, Горан отказался от затеи самому водить машину.

Заплатив водителю, доктор ступил на тротуар и достал из кармана пиджака третью за весь день сигарету. Он зажег ее, сделал три затяжки и отбросил сигарету прочь. Эта привычка выработалась у него с тех пор, как он решил покончить с курением. Что-то вроде компромисса с самим собой, с тем чтобы обмануть собственную потребность в никотине.

Стоя на тротуаре, Горан увидел свое отражение в витрине. Он задержался на мгновение, разглядывая себя. Неаккуратная щетина обрамляла уставшее лицо. Круги под глазами и всклокоченные волосы. Он осознавал, что не уделял себе достаточного внимания. Но тот, кто обычно занимался этим, давно уже отказался от этой роли.

То, что отталкивало от Горана, по свидетельству всех окружающих, было его длительное и загадочное молчание.

И глаза, такие огромные и внимательные.

Наступала пора ужина. Доктор медленно поднялся по ступеням дома. Он вошел в квартиру и прислушался. Через несколько секунд после того, когда Горан немного привык к этой новой тишине, он узнал непринужденное и приветливое щебетание Томми, игравшего в своей комнате. Доктор подошел к двери, но остановился, наблюдая за сыном и не осмеливаясь прервать его игру.

Томми было девять лет, и он ни о чем не задумывался. У него была копна каштановых волос, ему нравился красный цвет, баскетбол и мороженое, а еще зима. Со своим лучшим другом Бастианом он устраивал фантастические «сафари» во дворе школы. Оба были скаутами и этим летом должны были вместе поехать в лагерь. В последнее время это событие было единственной темой их разговоров.

Томми был невероятно похож на мать, но и от отца унаследовал кое-что.

Огромные и внимательные глаза.

Как только мальчик заметил присутствие Горана, он тут же обернулся и улыбнулся ему.

— Ты сегодня поздно, — заметил Томми.

— Знаю. Я сожалею, — ответил Горан. — А госпожа Руна давно ушла?

— Она пошла за своим ребенком полчаса назад.

Горан разозлился: госпожа Руна вот уже несколько лет работала у них гувернанткой. И именно поэтому ей следовало бы знать, что доктору не нравится, когда Томми остается дома один. Это всего лишь мелкое неудобство, которое тем не менее постепенно, как ему казалось, делало невозможным совместное сосуществование. Горан был не в состоянии в одиночку справиться со всем грузом навалившихся проблем. Словно тот единственный человек, что владел особой таинственной силой, прежде чем покинуть этот дом, забыл оставить ему учебник с формулами.

Доктору следовало объясниться с госпожой Руной и, возможно, быть с ней несколько строже. Он непременно скажет, что ей нужно оставаться с ребенком весь вечер вплоть до его возвращения домой. Томми почувствовал что-то в настроении отца и нахмурился, поэтому Горан тут же попытался отвлечь его, задав другой вопрос:

— Ты голоден?

— Я съел одно яблоко, немного крекеров и выпил стакан воды.

Горан, повеселев, покачал головой:

— Не бог весть какой ужин.

— Это был всего лишь полдник. А теперь я совсем не против съесть еще что-нибудь…

— Может, спагетти?

От такого предложения Томми радостно захлопал в ладоши. Горан погладил его по голове.

Они вместе приготовили ужин и накрыли на стол, привычно управляясь с домашним хозяйством, где у всех были свои обязанности и каждый исполнял их, не обращаясь за советом к другому. Его сын схватывал все на лету, и Горан чрезвычайно этим гордился.

Последние месяцы обоим жилось непросто.

Их совместная жизнь ладилась с трудом. Доктор терпеливо пытался удерживать расползающиеся края и заново увязывать их вместе. Регулярный прием пищи, четкое расписание, отработанные годами привычки. С этой точки зрения ничто не изменилось относительнопрежнейжизни. Все в точности повторялось, и это успокаивало Томми. Более того, если у кого-то возникало желание заговорить о ней, то он мог делать это беспрепятственно. Единственное, чего они никогда не позволяли себе, так это называть ту пустоту по имени. Потому что это имя навсегда ушло из их лексикона. Они использовали другие обороты и выражения. Выходило все очень странно. Человек, дававший прозвища каждому серийному убийце, встречавшемуся в его практике, не знал, как назвать собственную жену, позволяя сыну «обезличивать» свою мать. Словно это был персонаж из сказок, что он читал Томми каждый вечер перед сном.

Томми был единственным противовесом, удерживавшим Горана в этом мире. В противном случае достаточно было бы одного мгновения, чтобы соскользнуть в ту бездну, которую он ежедневно исследовал на своей работе.

После ужина Горан удалился в кабинет. Томми последовал за ним. Так они делали каждый вечер. Отец усаживался в старое скрипучее кресло, а сын устраивался на ковре и, лежа на животе, продолжал свои воображаемые диалоги.

Горан оглядел свою библиотеку. Книги по криминологии, криминальной антропологии и судебной медицине красовались на полках в шкафах. Корешки у одних были украшены инкрустациями и гравировкой, у других, попроще, обычные, но весьма добротные переплеты. Внутри этих книг находились ответы. Но самое сложное — как он учил своих учеников — было найти вопросы. Эти тексты пестрели множеством душераздирающих фотографий. Израненные, истерзанные, обгоревшие, изрубленные тела. Все скрупулезно зафиксировано на блестящих страницах и снабжено подрисуночными пометками. Человеческая жизнь, низведенная до банального объекта изучения.

По этой причине Горан с некоторых пор не позволял Томми вторгаться в это некое подобие святилища. Доктор опасался, что любопытство ребенка одержит верх и, открыв одну из этих книг, тот обнаружит, насколько жестокой может быть действительность. Но однажды Томми нарушил этот запрет. Горан застал его лежащим, как и в данный момент, на полу с вполне очевидным намерением пролистать один из этих томов. Горан до сих пор помнил, как Томми задержал свой взгляд на изображении молодой девушки, выловленной зимой из реки. Обнаженное тело с сизой кожей и неподвижными глазами.

Но Томми вовсе не казался слишком смущенным от увиденного, и вместо того чтобы отругать сына, Горан, скрестив ноги, уселся рядом с ним.

— Знаешь, что это такое?

Томми равнодушно выдержал длинную паузу. Затем ответил, старательно перечисляя все увиденное. Изящные руки, волосы с высветленными прядями, взгляд, утопающий в неизвестно каких мыслях. В конце концов, он начал придумывать небылицы про ее жизнь, друзей, место, где она жила. Именно тогда доктор догадался, что Томми верно подмечал все детали на этом снимке, все, за исключением одной. Смерти.

Дети не видят смерть.Потому что их жизнь длится ровно один день, с момента пробуждения и до момента отхода ко сну.

На этот раз Горан понял, что, как бы он ни старался, никогда не сможет защитить сына от всего, что есть плохого в этом мире. Так как годы спустя не смог уберечь Томми от поступка его матери.

Сержант Морексу отличался от других руководителей Милы. Его не интересовали ни слава, ни собственные снимки в таблоидах, поэтому девушка ожидала, что получит от него нагоняй по поводу проведенной ею в доме учителя музыки операции по спасению детей.

Кроме того, что Морексу был очень энергичен, он был еще и человеком настроения. Ему не удавалось сдерживать эмоции дольше нескольких секунд. Сначала рассерженный и грубый, мгновение спустя улыбающийся и невероятно любезный. И потом, не теряя время даром, он умело совмещал свои жесты. Так, например, если ему нужно было успокоить кого-либо, он клал руку ему на плечо и как бы между прочим провожал до дверей. Или во время разговора по телефону умудрялся трубкой растирать себе виски.

Но на сей раз он был нетороплив.

Морексу не предложил сесть стоявшей перед его столом Миле. Вытянув под столом ноги и скрестив на груди руки, он принялся разглядывать в упор свою подчиненную.

— Даже не знаю, отдаешь ли ты себе отчет в том, что произошло сегодня утром…

— Знаю, я допустила ошибку, — опережая его, сказала девушка.

— Напротив, ты спасла сразу троих.

Это утверждение надолго парализовало Милу.

— Троих?

Морексу слегка приподнялся в кресле и опустил глаза на лист бумаги, лежавший перед ним.

— Мы нашли запись в доме учителя музыки. Похоже, что он намеревался выкрасть еще одну…

Сержант протянул Миле фотокопию страницы из записной книжки-еженедельника. Под датой и названием месяца стояло имя.

— Присцилла? — спросила она.

— Присцилла, — повторил Морексу.

— И кто она?

— Девочка, которой очень повезло.

Сержант больше ничего не добавил к сказанному. Потому что остальное было ему неизвестно. На листке не было ни фамилии, ни адреса, ни фотографии. Только это имя. Присцилла.

— Поэтому прекрати напрасно изводить себя, — продолжил Морексу. И прежде чем Мила смогла ответить, добавил: — Я видел тебя сегодня на брифинге: мне показалось, что тебе все безразлично.

— Меня на самом деле это не интересует.

— Черт побери, Васкес! Да разве ты не понимаешь, как должны быть благодарны тебе все эти люди, которых ты спасла? Не говоря уже об их семьях!

«Видели бы вы выражение глаз матери Элизы Гомес», — хотела было возразить ему Мила. Вместо этого просто кивнула.

Морексу посмотрел на нее, покачав головой:

— С тех пор как ты появилась здесь, я не слышал ни единой жалобы в твой адрес.

— Это плохо или хорошо?

— Если ты сама не в состоянии понять, тогда у тебя действительно большие проблемы, девочка моя… Поэтому я решил, что тебе пойдет на пользу работа в команде.

— Но почему? — Мила была категорически против. — Я выполняю свою работу, и это единственное, что меня больше всего интересует. Я уже привыкла работать в такой манере. А теперь мне придется приспосабливаться к кому-то еще. Как я объясню, что…

— Иди собирать вещи, — прервал ее Морексу, отказываясь слушать претензии девушки.

— К чему такая спешка?

— Ты отправляешься сегодня вечером.

— Это расценивать как наказание?

— Это не наказание, но и не отдых: требуется консультация эксперта. А ты в этом плане широко известна.

Лицо девушки стало серьезным.

— О чем идет речь?

— Речь идет о пяти пропавших девочках.

Мила слышала об этом из краткого обзора теленовостей.

— Но почему я? — спросила она.

— Похоже, что есть еще и шестая, но кто она — неизвестно…

Девушке хотелось услышать еще какие-нибудь подробности, но Морексу, очевидно, решил, что их беседа подошла к концу. Он снова заторопился, ограничившись тем, что протянул Миле папку, которой одновременно указывал ей на дверь.

— Там внутри еще и билет на поезд.

Мила взяла папку и направилась к выходу. Но прежде чем покинуть комнату, она снова обернулась к сержанту:

— Значит, Присцилла?

— Ну да.

4

The Piper at the Gates of Daun от 1967 года. A Saucerful of Secrets от 1968 года.

Ummagumma вышла в 1969 году как саундтрек к фильму More. В 1971 году появился Meddle. Но еще раньше был другой… Тот, что вышел в 1970 году, он знал это совершенно точно, правда, не помнил его названия. А обложку помнил. Ту самую, с коровой. Черт возьми, как же она называлась?

«Мне нужно заправиться», — подумал он.

Индикатор топлива указывал на пустой бак, и лампочка, перестав моргать, окончательно стала красной.

Но мужчина ни за что не хотел останавливаться.

Он провел за рулем уже более пяти часов, преодолев почти шестьсот километров. Несмотря на огромное расстояние, отделявшее его от того ночного происшествия, лучше ему от этого не становилось. Его руки лежали на руле. От напряжения болели мышцы шеи.

Он на мгновение обернулся.

«Не думать об этом… только не думать об этом».

Стараясь отвлечься, он принялся восстанавливать в памяти знакомые и успокаивающие нервы факты. В последние десять минут он полностью сосредоточился на дисках группы «Пинк Флойд». А в течение четырех предшествовавших этому часов вспоминал названия своих любимых фильмов, игроков хоккейных команд трех последних сезонов, страстным болельщиком которых он был, а еще имена своих старых школьных друзей и даже учителей. Так он добрался до госпожи Бергер. Кто знает, что теперь с ней стало? Как бы ему хотелось ее увидеть! Все, что угодно, только бы подальше отэтой мысли.И вот теперь в его мозгу засел этот пустяковый альбом с коровой на обложке!

Эта мысль снова вернулась.

Ему непременно нужно было отогнать ее прочь. Отправить в самый дальний угол мозга, ведь он уже неоднократно это проделывал. В противном случае он начинал усиленно потеть, иногда от отчаяния и плакать, что, впрочем, длилось совсем недолго. Страх снова, словно тисками, сжимал его желудок. Но он заставлял себя не терять присутствия духа.

Atom Heart Mother!

Вот название диска. На мгновение он почувствовал себя счастливым. Но это ощущение оказалось недолговечным. В его положении достаточно пустяка, чтобы почувствовать себя счастливым.

Он снова обернулся.

И опять: «Нужно заправиться».

Временами из находившегося у него под ногами коврика вырывался застоявшийся запах аммиака, напоминавший о том, что прежде он не смог сдержаться и напустил в штаны. Начали болеть мышцы ног, занемели икры.

Ненастье, почти всю ночь напролет бушевавшее на автостраде, уходило за горы. На горизонте еще виднелись зеленоватые всполохи, когда по радио диктор передавал очередную сводку погоды. Уже совсем немного оставалось до рассвета. Часом раньше он миновал будку платного въезда и помчался по автостраде, оплатив за проезд. На тот момент его главной целью было ехать вперед, только вперед.

Согласно полученным в письме инструкциям.

На какое-то время он позволил себе отвлечься. Но, так или иначе, мысленно снова возвращался в ту ночь.

Днем раньше около одиннадцати часов утра он подъехал на машине к отелю «Модильяни». Весь день он занимался своей представительской работой в городе, а затем вечером, как и было предусмотрено, поужинал с некоторыми клиентами в бистро своей гостиницы. В одиннадцать часов он вернулся в номер.

Закрыв дверь, он, стоя перед зеркалом, первым делом ослабил галстук. И в этот момент отражение вернуло ему вместе с его вспотевшим лицом и налитыми кровью глазами истинное обличье его наваждения. Такое случалось только тогда, когда его вожделение одерживало верх.

Глядя на себя, он продолжал в изумлении задаваться вопросом, как ему на протяжении всего этого вечера удавалось так хорошо скрывать от сотрапезников истинную природу своих мыслей. Он беседовал с ними, выслушивая банальные истории о гольфе, о слишком придирчивых женах, смеясь над скучными репликами о сексе. Но в своих мыслях он был совсем далеко. Он предвкушал тот момент, когда, вернувшись в свою комнату и ослабив узел галстука, позволит себе выпустить наружу, выплеснуть вместе с потом на лицо этот кислый спазм, застрявший в горле, этот лихорадочный вздох и предательское выражение глаз.

Истинное лицо, скрытое под маской.

В запертом пространстве своей комнаты он мог наконец дать волю этой прихоти, сдавленной в груди и в штанах, при этом внушавшей ему опасения, что он не выдержит и лопнет от переизбытка напряжения. Но он смог сдержаться.

Потому что, должно быть, ушел оттуда достаточно быстро.

Как всегда, он клялся самому себе, что это в последний раз. Как всегда, это обещание повторялось идо и после.И как всегда, оно бралось назад и все начиналось сначала.

Он вышел из отеля в полночь, в состоянии высшей степени возбуждения. Придя намного раньше времени, он стал бесцельно прогуливаться по городу. В тот день, в перерывах между делами, он произвел осмотр мест преступлений, чтобы удостовериться, что все идет по плану и затруднений не возникнет. Он готовился в течение двух месяцев, заботливо ухаживая за своей «бабочкой». Ожидание — истинноепредвосхищениелюбого удовольствия. И оно нравилось ему. Он старательно подготовил все детали, потому что именно они выдавали остальных. Но с ним такого не случится. С ним никогда этого не случалось. Даже сейчас, после обнаружения кладбища рук, ему следовало предпринять еще кое-какие меры безопасности. Город наводнен полицией, и складывалось впечатление, что все были начеку. Но он оказался непревзойденным в умении становиться невидимым. Ему нечего было бояться. Нужно только расслабиться. Недалеко отсюда он видел на бульваре «бабочку», в условленном днем ранее месте. Он всегда боялся, что они могут передумать, что-то в части их рассуждений пойдет вопреки его ожиданиям. Тогда он станет печальным, его одолеет траурная грусть, и на то, чтобы прогнать ее, потребуется не один день. И что самое плохое — это невозможность спрятаться. Но он продолжал твердить себе, что и на этот раз все должно пройти гладко.

«Бабочка» прилетит.

Он заставил бы ее вылететь поскорее, оказав ей при встрече свои привычные знаки внимания. Те самые, которые не только приносят удовольствие, но снимают всякие сомнения, порождаемые страхом. Он отвел бы ее в то место, которое выбрал для них в тот день, прогуливаясь по тихой улочке, откуда открывался прекрасный вид на озеро.

У «бабочек» всегда такой терпкий аромат. Жевательная резинка, кроссовки. И пот. Это ему особенно нравилось. Отныне этот запах — неотъемлемая часть его машины.

Даже сейчас, смешанный с запахом мочи, он все рано ощущался.

Мужчина снова заплакал. Сколько времени прошло с тех пор. Резкий переход от возбуждения и ощущения счастья к тому, что было потом.

Он оглянулся.

«Нужно заправить машину».

Но потом он вновь забыл об этой проблеме и, глотнув порцию зловонного воздуха, окунулся в воспоминание того, что произошло затем…

Он сидел в машине в ожидании «бабочки». Опаловый диск луны то и дело мелькал среди туч. Чтобы заглушить тревогу, он мысленно прокручивал свой план. Для начала они бы немного поболтали. Но он все больше бы слушал. Потому что «бабочки» всегда испытывают потребность в том, чего им так не хватает, — во внимании. Ему очень хорошо удавалась эта роль. Терпеливо выслушивать маленькую жертву, которая, открывая ему свое сердце, и сама расслаблялась. Она теряла бдительность и позволяла ему беспрепятственно отводить ее в самые отдаленные места.

Быть ближе к душе.

Он всегда говорил нечто чрезвычайно подходящее. Именно так он и становился их учителем. Как прекрасно учить кого-нибудь, опираясь на собственные желания. Объяснять все, что хочется, показывать, как это делается. Это очень важно. Стать их школой, местом отработки их практических знаний. Обучать тому, что очень приятно.

Составляя этот магический урок, который приблизил бы его к заветной цели, он рассеянным взглядом скользнул по зеркалу заднего вида.

В тот момент он увидел ее.

Нечто незримее тени. Нечто на самом деле неосязаемое, потому что оно исходит напрямую из твоего воображения. И он сразу же подумал о мираже, иллюзии.

До того как послышался удар кулаком по стеклу.

Глухой звук открывающейся дверцы машины. Рука, протиснувшаяся в это узкое пространство и схватившая его за горло. Невозможность сопротивляться. Поток холодного воздуха заполнил кабину, он хорошо помнил, как тогда подумал: «Я забыл про автоматический замок». Автоматический замок! Только этого было бы явно недостаточно, чтобы остановить его.

Человек обладал недюжинной силой, и ему удалось вытащить мужчину из машины, крепко вцепившись в него только одной рукой. Лицо нападавшего было скрыто под черным подшлемником. В то время как неизвестный приподнял его над землей, он подумал о «бабочке»: великолепная добыча, доставшаяся ему с таким трудом, отныне была потеряна.

И без всякого сомнения, жертвой в тот момент оказался он сам.

Нападавший ослабил мертвую хватку, швырнув его тело на землю. Затем незнакомец, потеряв к нему всякий интерес, повернулся к машине.

«Ну вот, он пошел за ружьем, которым меня и прикончит!» Движимый отчаянным инстинктом самосохранения, он попытался ползти по сырой и холодной земле, несмотря на то что человеку в подшлемнике хватило бы и нескольких шагов, чтобы нагнать его и довершить наконец начатое.

«Сколько всего бесполезного совершают люди, стремясь избежать смерти, — думал сейчас мужчина, сидя в замкнутом пространстве своей машины. — Есть люди, которые перед дулом пистолета вытягивают руку, в результате чего пуля пробивает ладонь насквозь. А есть те, что, спасаясь от пожара, выпрыгивают из окон домов… Все хотят избежать неизбежного и оказываются смешными».

Он и не думал причислять себя к категории таких людей. Он всегда был уверен, что сможет достойно встретить смерть. По крайней мере, вплоть до той ночи, когда полз, подобно червю, и наивно умолял о пощаде. С трудом продвигаясь вперед, ему с огромным трудом удалось преодолеть всего пару метров.

Затем он потерял сознание.

Две глухие пощечины привели его в чувство. Возвышавшийся над ним человек хмуро смотрел на него в упор потухшими глазами. Оружия при себе у него не было. Жестом полицейского он указал ему на машину, сказав только одну фразу: «Александр, иди и не останавливайся».

Человек в подшлемнике знал его имя.

Сначала казалось, что незнакомец просто ему привиделся. Затем, поразмыслив еще немного, он пришел в ужас.

Уехать прочь отсюда. В тот момент он об этом не думал. Он поднялся с земли, доковылял до машины, стараясь сделать это как можно быстрее из страха, что нападавший может передумать. Он сразу же ухватился за руль, хотя его взгляд был еще затуманен, а руки тряслись так, что ему никак не удавалось завести автомобиль. После того как двигатель наконец заработал, началась его гонка длиною в ночь. Подальше отсюда, как можно дальше…

«Нужно заправить машину», — подумал он, чтобы вновь прийти в себя.

Бак был почти пуст. Он поискал указатели станций техобслуживания, задаваясь вопросом, было или нет это частью указания, полученного им той ночью.

Только не останавливаться.

Вплоть до первого часа утра его мысли занимали только два вопроса. Почему человек в подшлемнике отпустил его? И что произошло за то время, пока он был без сознания?

Ответ был получен, когда его сознание частично прояснилось и он услышалшум.Глухое непрекращающееся трение по поверхности кузова, сопровождаемое ритмичным металлическим стуком —тум, тум, тум.

«Ну вот, какая-то неисправность в машине: рано или поздно одно из колес соскочит с полуоси, и я, потеряв контроль над управлением, разобьюсь о дорожное ограждение!» Но ничего подобного не случилось. Потому что этот шум не был связан с машиной. Но это он понял только потом… Впрочем, тогда он не был еще в состоянии увязать это с самим собой.

В этот момент показался дорожный указатель — ближайшая станция техобслуживания находилась по меньшей мере в восьми километрах. Он сумеет добраться до нее, но там нельзя терять ни минуты.

С этой мыслью он в очередной раз обернулся.

Его внимание было направлено не на дорогу, простиравшуюся за спиной, не на машины, ехавшие сзади.

Нет, его взгляд остановился раньше, намного раньше.

То, что его преследовало, находилось не на дороге. Оно было значительно ближе. Это и был источник шума. Именно то, от чего он никак не мог избавиться.

Потому что это нечто находилось в его багажнике.

Это было именно то, на что он так настойчиво смотрел. Впрочем, он пытался не думать о том, что там могло находиться. Но когда Александр Берман снова посмотрел на дорогу впереди себя, было слишком поздно. Стоявший на обочине дороги полицейский знаком уже приказывал ему остановиться.

5

Мила вышла из вагона. У нее было ясное лицо и припухшие от бессонной ночи глаза. Она направилась под станционный навес. Вокзальный комплекс состоял из роскошного головного здания постройки восьмидесятых годов и огромного торгового центра. Кругом — чистота и порядок. Тем не менее уже через некоторое время Мила знала обо всех его темных закоулках, местах, откуда она и начала бы розыск своих пропавших детей. Там, где жизнь продается и покупается, устраивает свои гнезда и скрывается от посторонних глаз.

Но она приехала сюда не за этим.

Уже скоро девушка покинет это место. В отделении железнодорожной полиции ее ожидали двое коллег. Одной из них была приземистая женщина сорока лет с кожей оливкового цвета, с короткой стрижкой, в джинсах, слишком подчеркивавших ее широкие бедра. Другой — мужчина лет тридцати восьми, высокий и массивный. Своим обликом он вызвал в памяти Милы воспоминания о парнях деревни, где она выросла. По меньшей мере двое из них считались тогда ее женихами. Она вспоминала, что при встречах они были такими неуклюжими.

Мужчина улыбнулся девушке, в то время как его коллега просто выгнула брови дугой и смерила ее пристальным взглядом. Мила подошла к ним для традиционного знакомства. Роза Сара назвала всего лишь свое имя и звание. Мужчина же, наоборот, протягивая руку, отчеканил:

— Спецагент Борис Клаус, — затем предложил Миле помочь донести до машины ее холщовую дорожную сумку: — Позвольте, я помогу вам.

— Нет, спасибо. Я сама, — ответила Мила.

Но мужчина не унимался:

— Нет проблем.

Тон, которым он произнес эту фразу, а также его настойчивая манера улыбаться навели девушку на мысль, что агент Борис, должно быть, один из тех донжуанов, которые убеждены в том, что своим очарованием могут сразить любую особь женского пола, попадавшуюся им под руку. Мила нисколько не сомневалась в том, что, еще издали на нее глядя, он решил доказать себе это.

Прежде чем покинуть вокзал, Борис предложил выпить по чашке кофе, но Роза Сара сразила его гневным взглядом.

— Ну и что? Что я такого сказал? — попытался защититься он.

— Ты забыл, что у нас совсем нет времени? — решительно возразила женщина.

— Коллега проделала долгий путь, и я подумал…

— В этом нет необходимости, — поспешила прекратить перепалку Мила. — Все хорошо, спасибо.

Миле совсем не хотелось спорить с Розой Сара, которая, несмотря на это, казалось, не слишком высоко оценила их союз.

Они дошли до стоянки, где была припаркована машина, и Борис сел за руль, Роза — рядом с ним, а Мила вместе со своей холщовой сумкой устроилась на заднем сиденье. Они тронулись в путь по улице, тянувшейся вдоль набережной реки.

Роза Сара выглядела несколько раздраженной оттого, что была вынуждена выступать в роли сопровождающей своей коллеги. Бориса, напротив, это нисколько не смущало.

— Куда мы сейчас направляемся? — робко спросила Мила.

Борис посмотрел на нее через зеркало заднего вида:

— В главное управление. С тобой будет разговаривать старший инспектор Роке. Именно он и проинструктирует тебя.

— Я никогда ранее не имела ничего общего с розыском серийных убийц, — уточнила Мила.

— А тебе и не нужно никого разыскивать. Об этом мы и сами позаботимся, — съязвила Роза. — Твоя задача — установить имя шестого ребенка. Надеюсь, ты изучила детали этого дела…

Мила не обратила внимания на нотки высокомерия в голосе коллеги, поскольку эта фраза напомнила ей про бессонную ночь, проведенную над папкой с документами. Снимки погребенных рук. Лаконичные заключения судебно-медицинской экспертизы относительно возраста жертв и хронологического порядка смертей.

— Так что же произошло в том лесу? — спросила она.

— Одно из самых жестоких преступлений последнего времени, — ответил Борис в пылу юношеского возбуждения, на мгновение отвлекшись от дороги. — Никогда не видел ничего подобного. Думаю, Роке здорово влетит от начальства. Вот он и писает кипятком.

Пошлый жаргон Бориса разозлил Розу, да, по правде сказать, и Милу тоже. Она не знала старшего инспектора лично, но поняла, что подчиненные не слишком его жаловали. Вполне очевидно, что Борис был человек прямой, но если он осмеливался говорить в подобном тоне в присутствии Розы, то это значило, что и она, хотя и не подавала виду, была с ним согласна. «Нехорошо», — подумала Мила. Она, независимо от возможных комментариев, могла и сама судить о Роке и методах его работы.

Роза повторила вопрос, и только тогда Мила заметила, что женщина обращалась к ней.

— Это твоя кровь? — Роза Сара повернулась к ней и указала вниз.

Мила посмотрела на бедро. На ее брюках проступили пятна крови, рана на ноге снова открылась.

Девушка прикрыла рукой пятно и попыталась найти какое-то оправдание.

— Я упала во время занятий бегом, — солгала она.

— Давай-ка залечивай свою рану. Нам вовсе не нужно, чтобы твоя кровь смешалась с каким-нибудь пробным образцом.

Мила неожиданно смутилась от этого упрека еще и потому, что Борис смотрел на нее в зеркало. Она надеялась, что на этом все и закончится, но Роза взялась приводить примеры:

— Был случай, когда один юнец, наблюдавший за сценой убийства на сексуальной почве, отправился по нужде в туалет жертвы. Мы шесть месяцев охотились за привидением, полагая, что это убийца забыл смыть за собой унитаз.

Борис улыбнулся, вспомнив этот случай. Но Мила попыталась сменить тему:

— А почему вы позвали именно меня? Разве не достаточно просмотреть объявления об исчезновениях за последний месяц, чтобы обнаружить девочку?

— Не спрашивай нас об этом… — ответила Роза с вызовом.

«Грязная работа», — подумала Мила. Вполне очевидно, что ее вызвали именно для этого. Роке хотелось поручить это дело кому-нибудь, не входившему в его команду, чужому для него человеку, чтобы затем, в случае если имя шестого ребенка не будет установлено, с полным правом облить его грязью.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

— А семьи остальных пяти? — спросила Мила.

— Они уже, так же как и мы, направляются в управление для теста на ДНК.

Мила подумала про несчастных родителей, вынужденных подвергать себя лотерее ДНК, чтобы окончательно убедиться в том, что их родная кровинка жестоко убита и расчленена. От этого, должно быть, вскоре навсегда изменится и их жизнь.

— А что известно об этом монстре? — спросила она, пытаясь отвлечься от этой печальной мысли.

— Мы не называем его монстром, — заметил Борис. — Так ты его обезличиваешь. — Он обменялся с Розой заговорщическим взглядом. — Доктору Гавиле это не нравится.

— Доктору Гавиле? — переспросила Мила.

— Ты скоро с ним познакомишься.

Мила почувствовала себя в еще более неловком положении. Было очевидно, что недостаточное владение ситуацией выставляло ее в менее выгодном по сравнению с другими коллегами свете, и это давало им повод для насмешек над ней. Но и теперь она не произнесла ни слова в свою защиту.

Между тем Роза вовсе не собиралась оставлять Милу в покое и снова накинулась на нее с некоторой долей снисходительности в голосе:

— Видишь ли, милая, не надо слишком удивляться тому, что тебе с трудом удается понять суть происходящего. Наверняка ты очень хорошо справляешься с работой, но здесь совсем другая история, потому что у серийных убийц свои правила. То же самое можно сказать и про их жертв. Они не сделали ничего для того, чтобы оказаться в таком положении. Их единственная вина в том, что они просто оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Или что при выходе из дому в их одежде присутствовал особый цвет, оказавшийся более привлекательным по сравнению с другими. Или, как в нашем случае, их вина заключалась в том, что они оказались детьми белых и им от семи до тринадцати лет… Не сердись, но об этих вещах ты не могла знать. В общем, ничего личного.

«Ну да, если бы это было так на самом деле», — подумала Мила. С момента их с Розой знакомства эта женщина любой разговор переводила на выяснение взаимоотношений.

— Я быстро учусь, — парировала она.

Роза, нахмурившись, посмотрела на нее:

— У тебя есть дети?

Мила не сразу нашлась что ответить.

— Нет, а что? Какое это имеет значение?

— А такое, что, когда ты встретишься с родителями шестой девочки, тебе придется объяснить им, по какой такой причине с их самой прекрасной дочерью на свете так скверно обошлись. А ты не имеешь ни малейшего понятия о них, о том, чего им стоило вырастить и воспитать ее, о бессонных ночах, проведенных ими у постели больной дочери, о деньгах, сэкономленных ими ради ее образования и обеспечения ее будущего, о том, как они играли с ней, вместе выполняли домашние задания. — Голос Розы звучал все более взволнованно. — А ты даже не знаешь, почему у трех из этих девочек ногти были окрашены блестящим лаком. Не знаешь, что у одной из них на локте остался старый шрам, который, возможно, появился лет в пять, после неудачного падения с велосипеда, и что все они были маленькими прелестными девочками с мечтами и желаниями, соответствующими этому невинному возрасту, оборванному навсегда! Ты ничего этого не знаешь, потому что никогда не была матерью!

— Hollie, — послышался сухой ответ Милы.

— Что? — непонимающе уставилась на нее Роза Сара.

— Марка лака —Hollie.Блестящий, с добавлением кораллового порошка. Месяц назад эта безделица распространялась вместе с журналом для подростков. Поэтому он и был у трех: журнал пользовался большим успехом… И потом, одна из жертв носила браслет удачи.

— Но мы не обнаружили никакого браслета, — возразил Борис, заинтересовавшийся разговором.

Мила достала из папки фотографию.

— Это — номер два, Аннеке. Кожа на запястье чуть светлее. Явный знак того, что она что-то носила на руке. Возможно, убийца снял браслет, либо она потеряла его, когда была похищена или когда пыталась оказать ему сопротивление. Все были праворукие, за исключением одной, третьей: сбоку на указательном пальце у нее остались чернильные пятна, она — левша. — Борис восхищенно смотрел на девушку, Роза, наоборот, пребывала в явном замешательстве. Мила же была на подъеме: — И последнее: номер шесть, та самая, имя которой неизвестно… Она была знакома с девочкой, что пропала самой первой, с Дебби.

— Черт побери, откуда это тебе известно? — спросила Роза.

Мила достала из папки фотографии первой и шестой рук.

— На подушечках указательных пальцев у обеих есть красная точка…Они сестры по крови.

Отделение ФБР при Управлении федеральной полиции занималось расследованием самых жестоких убийств. Роке возглавлял его в течение восьми лет и сумел реформировать стиль и методы его работы. Именно он сделал его доступным для гражданских лиц, таких как доктор Гавила, который благодаря своим трудам и исследованиям был единодушно признан самым продвинутым среди действующих криминологов.

В следственной группе агент Стерн, самый старший по возрасту и званию, занимался сбором информации. В его обязанности входил поиск сведений, необходимых для восстановления полной картины происшествия и проведения сравнительного анализа с другими подобными преступлениями. Он был «памятью» группы.

Роза Сара — агент по организационной работе следственной команды и одновременно эксперт в информационной области. Получив специальную подготовку в сфере планирования деятельности полиции, она большую часть времени занималась повышением своего профессионального уровня, изучая новейшие технологии.

И наконец, Борис, агент-дознаватель. Его обязанностью было допрашивать всех в той или иной мере привлеченных к следствию, а также выбивать признания у подозреваемых в преступлении. В его арсенале имелось множество способов для достижения этой цели. И как правило, это ему удавалось.

Роке раздавал приказы, но фактически группой управлял не он — расследования вели, основываясь на интуиции доктора Гавилы. Старший инспектор был прежде всего политик, и его выбор часто продиктовывался интересами собственной карьеры. Ему нравилось блистать перед репортерами, приписывая себе заслуги в проведении успешного расследования. Если же работа не давала хороших результатов, то он возлагал ответственность за это на всех членов группы, или, как он любил ее называть, «команды Роке». Благодаря этой формуле он и заслужил неприязнь, а зачастую и презрительное к себе отношение со стороны подчиненных.

Все собрались в зале собраний на шестом этаже главного офиса отдела, находившегося в самом центре города.

Мила заняла место в последнем ряду, поставив рядом с собой на пол дорожную сумку. Предварительно в туалете она перевязала ногу, наложив на рану два слоя пластыря, а затем переоделась в другие джинсы.

Она сразу узнала в худощавом человеке старшего инспектора Роке. Он очень оживленно спорил с неким типом, на вид довольно заурядным, но при этом создающим вокруг себя особую ауру. Ауру серого цвета. Мила нисколько не сомневалась в том, что за пределами этой комнаты, в реальном мире, этот человек растворился бы, как привидение. Но тут его присутствие имело особый смысл. Определенно он был именно тем самым доктором Гавилой, о котором в машине ей рассказывали Борис и Роза.

В этом мужчине было нечто такое, что сразу же заставляло забыть о его неряшливой одежде и растрепанной шевелюре.

Его глаза, большие и внимательные.

Не прерывая разговора с Роке, он приблизился к девушке, застав ее врасплох. Мила смущенно отвела взгляд, и мгновение спустя он сделал то же самое, усевшись неподалеку от нее. С этого момента он полностью перестал обращать на нее внимание, а спустя еще некоторое время собрание началось.

Роке поднялся на трибуну и начал речь с торжественного жеста, словно обращался не к аудитории из пяти человек, а к целому зрительному залу.

— Я только что слышал отчет криминальной полиции: наш Альберт не оставил после себя никаких улик. Парень далеко не промах. Ни единого следа, ни единого отпечатка на этом маленьком кладбище рук. Только шесть девочек, которых нам еще предстоит разыскать. Шесть тел… и еще одно имя.

Затем старший инспектор дал слово Горану, который, впрочем, не стал подниматься к нему на трибуну. Он так и остался сидеть на своем месте со скрещенными на груди руками и вытянутыми под впереди стоящие кресла ногами.

— Наш Альберт уже изначально знал, как будут развиваться события. Он предусмотрел это до самых мельчайших подробностей. Именно он задает тон в игре. Да и в каббале шестерка означает полное число серийного убийцы.

— Шестьсот шестьдесят шесть — число дьявола, — вмешалась Мила.

Все укоризненно обернулись к ней.

— Подобные банальности нас не интересуют, — сказал Горан, и девушка почувствовала себя низвергнутой. — Когда мы говорим о полном числе, это значит, что мы обращаемся к факту, согласно которому субъект уже совершил одно либо серию преступлений.

Мила едва заметно прищурила глаза, и Горан почувствовал, что девушка не поняла смысл сказанного им. Тогда он поточнее выразил свою мысль:

— Определение «серийный убийца» мы даем тому, кто совершил похожим способом убийство по меньшей мере трех человек.

— Два трупа представляют собой многократное убийство, — добавил Борис. — Поэтому шесть жертв и образуют две серии.

— Это что-то вроде главного условия? — спросила Мила.

— Нет. Это значит, что если ты убиваешь в третий раз, то потом больше не в силах остановиться, — вступила в разговор Роза, завершая тираду.

— Сдерживающие тормоза ослабляются, чувство вины притупляется, и отныне убийство совершается чисто механически, — заключил Горан, снова повернувшись лицом ко всем присутствующим. — Так почему же нам все еще ничего не известно о трупе под номером шесть?

— У нас уже есть кое-что. Раз уж очередь дошла и до меня, то я хочу сказать, что наша старательная коллега сообщила нам об одной примете, которую я считаю очень значимой. Она объединила безымянную жертву номер шесть с Дебби Гордон, первой жертвой, — сообщила Роза Сара.

— Пожалуйста, агент, поясните-ка нам, на чем основывается ваша интуиция? — Роке спросил это таким тоном, словно идея Милы на самом деле была его заслугой.

Мила снова оказалась в центре внимания. Склонив голову над своими записями, она, прежде чем вступить в разговор, попыталась упорядочить свои мысли. Между тем Роке подал ей знак подняться.

Мила встала.

— Дебби Гордон и девочка под номером шесть были знакомы друг с другом. Естественно, это только мое предположение, но мне бы хотелось пояснить тот факт, что на указательных пальцах обеих жертв присутствует один и тот же отпечаток…

— О чем же конкретно идет речь? — с любопытством спросил Горан.

— Ладно… ну это тот самый ритуал, когда кончик пальца прокалывается булавкой и при сложении подушечек пальцев проступившая кровь смешивается с кровью другого человека: подростковый вариант договора о братстве. Обычно это делается, чтобы увековечить дружеские узы.

Мила то же самое проделывала со своей подругой Грачиэлой, только при этом они пользовались ржавым гвоздем, потому как булавка казалась им слишком легким способом подтверждения серьезности их намерений. Неожиданное воспоминание об этом резко всплыло у нее в памяти. Грачиэла была ее подругой детства. Они знали все секреты друг друга, а однажды даже на пару водили дружбу с одним и тем же мальчиком, ничего не подозревавшим об их тайном сговоре. Они позволяли ему думать, что именно он — хитрец, умудрившийся дружить одновременно с двумя подругами, которые будто бы ни о чем не подозревали. И что стало потом с Грачиэлой? Уже много лет Мила ничего о ней не слышала. Они слишком быстро пропали друг у друга из виду, чтобы никогда больше не встретиться. И это несмотря на то, что обе поклялись в вечной дружбе. Почему же она так легко позабыла о Грачиэле?

— Если дело обстоит именно так, то девочка номер шесть должна была быть ровесницей Дебби.

— Известковый анализ костей, проведенный на шестой конечности, подтверждает это утверждение: жертве было двенадцать лет, — вступил в разговор Борис, которого Мила за все время не удостоила даже беглым взглядом.

— Дебби Гордон посещала не простой колледж. Возможно, что эта сестра по крови не была ее школьной подругой, потому что среди учащихся этой школы нет никого, кто числился бы среди пропавших.

— Должно быть, она не из числа ее школьного окружения, — снова вмешался Борис.

Мила кивнула:

— Дебби ходила в этот колледж на протяжении восьми месяцев. Она наверняка чувствовала себя очень одинокой вдали от дома. Я готова поклясться, что у нее были сложности в общении с одноклассниками. Предполагаю, что она познакомилась со своей сестрой по крови при других обстоятельствах.

К разговору подключился Роке:

— Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели комнату в колледже, где проживала девочка: как знать, может, появится еще что-нибудь.

— А мне бы хотелось поговорить с родителями Дебби, если такое возможно.

— Конечно, делайте, как считаете нужным.

Прежде чем старший инспектор смог добавить к сказанному еще что-нибудь, в дверь постучали. Три стремительных удара — и сразу же на пороге зала появился невысокий человек в белой рубашке, которого никто не приглашал. У него были подстриженные ежиком волосы и миндалевидные глаза.

— А, Чанг, — отозвался Роке.

Это был судмедэксперт, также принимавший участие в этом расследовании. Мила сразу поняла, что на самом деле он вовсе не восточного происхождения. По какой-то загадочной генетической причине у него были характерные для данного типа черты лица. Его имя было Леонард Вросс, но все всегда называли его Чангом.

Вошедший мужчина встал рядом с Роке. С собой он принес папку, которую тут же открыл, — впрочем, у него не было особой надобности зачитывать содержание написанного, потому что он и так знал это наизусть. Вероятно, находившиеся у него перед глазами листы придавали ему больше уверенности.

— Мне хотелось бы, чтобы вы с особым вниманием выслушали результаты исследований доктора Чанга, — обратился к сидящим в зале старший инспектор. — Даже те, кто, как я думаю, с трудом пока может разобраться в деталях.

Мила нисколько не сомневалась, что это замечание касалось лично ее.

Чанг надел лежавшие в кармане его рубашки очки и, откашлявшись, взял слово:

— По степени сохранности останки, несмотря на условия захоронения, находятся в прекрасном состоянии.

Это еще раз доказывало утверждение, согласно которому между возникновением захоронения рук и его обнаружением прошло не слишком много времени. Затем патологоанатом начал вдаваться в некоторые медицинские подробности. Но когда в конце концов Чангу пришлось продемонстрировать способ умерщвления шести девочек, он говорил предельно ясно:

— Он убивал их, отрезая руку.

Каждая рана имела свой язык. И Миле это было прекрасно известно. Когда судмедэксперт продемонстрировал увеличенный снимок руки, девушка-полицейский сразу заметила розоватые разводы вокруг среза и на изломе кости. Инфильтрация крови в ткани — первый признак для того, кто пытается установить, была или нет рана смертельной. Таким образом, устанавливается, что прекратилась сердечная деятельность, после чего кровь пассивно вытекала из поврежденных сосудов, не скапливаясь в окружающих ее тканях. Если же удар был нанесен еще при жизни жертвы, кровяное давление в артериях и сосудах продолжает распространяться и на этот участок тела, поэтому сердце выталкивает кровь в поврежденные ткани, в отчаянном стремлении заживить их. У девочек этот механизм спасения жизни остановился только тогда, когда рука была полностью отделена.

Чанг продолжал:

— Рана была нанесена по центру двуглавой мышцы. Кость не раздроблена, излом имеет четкие очертания. Он наверняка использовал пилу с особой разметкой: мы не обнаружили по краям раны следы металлических опилок. Единообразное рассечение кровеносных сосудов и сухожилий говорит о том, что ампутация была завершена с хирургической, я бы сказал, точностью. Смерть наступила в результате кровоизлияния. — Затем он добавил: — Это была ужасная смерть.

Услышав эту фразу, Мила почувствовала желание, поддавшись импульсу, опустить глаза в знак уважения. Но вскоре девушка поняла, что она одна такая.

Чанг продолжал:

— Я бы сказал, что он убивал их сразу же: у него не было интереса сохранять им жизнь больше необходимого. Способ умерщвления одинаков для всех жертв.Кроме одной…

Его слова, повиснув ненадолго в воздухе, обрушились на присутствующих ледяным душем.

— Что это значит? — спросил Горан.

Чанг одним пальцем поправил сползшие на нос очки и посмотрел на криминолога:

— Потому что для одной из жертв конец был еще более мучительным.

В зале воцарилась гробовая тишина.

— Токсикологические исследования показали наличие в крови и тканях коктейля из разных медикаментов. В данном случае: для снижения сердцебиения — дисопирамид, ингибиторы АСЕ и атенолол — как бета-блокатор…

— Он сократил ее сердечную активность, одновременно снизив и кровяное давление, — добавил Горан Гавила, который все уже понял.

— Но для чего? — спросил Стерн, для которого, напротив, не было никакой ясности.

На губах Чанга появилась гримаса, похожая на горькую улыбку.

— Он приостановил потерю крови, чтобы заставить ее умирать еще медленнее… Он хотелнасладиться зрелищем.

— О какой девочке идет речь? — спросил Роке, хотя все уже и так знали ответ.

— Номер шесть.

На этот раз Миле уже не требовалось быть большим знатоком в вопросах серийных убийств, чтобы понять, о чем шла речь. Судмедэксперт на практике только что подтвердил, что убийца изменил своему modus operandi.[46]А это значило, что он обрел уверенность в совершаемых им поступках. Он опробовал новую игру. И она ему понравилась.

— Он изменил свои методы, потому что остался доволен результатом. Ему все удавалось, — заключил Горан, — поэтому, по всей видимости, он и вошел во вкус.

Мила испытала странное ощущение. Это была та самая щекотка в основании шеи, которая возникала всякий раз, когда она приближалась к раскрытию одного из случаев исчезновения. Нечто необъяснимое. Сознание раскрывалось, указывая на совершенно неожиданные очевидные вещи. Обычно это ощущение длилось дольше, но на этот раз оно испарилось прежде, чем девушка смогла за него ухватиться. Его спугнула фраза, сказанная Чангом.

— И еще кое-что… — Судмедэксперт повернулся лицом непосредственно к Миле: и хотя он не был с ней знаком, она оставалась единственным неизвестным ему в этом зале человеком, и ему непременно нужно было узнать основные причины ее присутствия. — Там, за дверью, стоят родители пропавших девочек.

Из окна затерянного в горах участка дорожной полиции Александр Берман мог наслаждаться зрелищем всей автостоянки. Его машина находилась в самом конце, в пятом ряду. С этого места наблюдения она казалась ему такой далекой.

Металлический кузов автомобиля сверкал под лучами поднявшегося уже довольно высоко солнца. После ночного урагана едва ли можно было бы даже представить себе подобную погоду. Похоже на наступление запоздалой весны — было почти жарко. В открытое окно проникал слабый ветерок, приносящий с собой ощущение спокойствия. Странно, но Александр чувствовал себя вполне умиротворенным.

Когда на рассвете его остановили на блокпосту для досмотра, он совсем не смутился, не поддался панике. Остался сидеть в автомобиле с тягостным ощущением сырости между ног.

С водительского места ему было хорошо видно полицейских, стоявших рядом со служебной машиной. У одного в руке была папка с документами. Просматривая их, он одновременно диктовал напарнику данные, которые тот передавал по радио.

«Скоро они придут и заставят меня открыть багажник», — подумал он.

Остановивший его полицейский был очень вежлив. Он расспросил у Александра про ливень и выразил сочувствие, заметив, что тот оказался в далеко не самом завидном положении оттого, что во время ненастья был вынужден находиться в пути всю ночь.

— Вы родом не из этих мест, — сделал вывод полицейский, прочитав номерной знак на машине.

— Да, это так, — ответил Александр Берман. — Я издалека.

На этом их общение закончилось. В какое-то мгновение он даже подумал о том, чтобы обо всем рассказать полицейскому, но затем отказался от этой идеи. Момент еще не настал. Тем временем полицейский направился к своему напарнику. Александр Берман не знал, что же произошло на самом деле, но впервые за все это время позволил себе расслабить вцепившиеся в руль мертвой хваткой руки. После того как кровообращение восстановилось, они обрели наконец прежний цвет.

И он опять был вынужден подумать про своих «бабочек».

Такие хрупкие, не сознающие своей прелести создания. Ради них он остановил время, раскрывая им секреты их очарования. Другие ограничивались лишь тем, что засушивали их красоту. Но он заботился о них. И в самом деле, в чем его вина?

Когда он увидел полицейского, снова направлявшегося в его сторону, эти мысли внезапно улетучились и ослабленное напряжение вновь дало о себе знать. Александр думал, что они слишком долго его удерживают. Рука приближавшегося полицейского находилась у пояса. Александр был в курсе того, что означает этот жест. Из этого следовало, что в любую минуту тот готов выхватить пистолет. Наконец полицейский приблизился и произнес фразу, которую Александр Берман меньше всего ожидал услышать:

— Господин Берман, вам нужно пройти в участок. Среди документов у вас отсутствует технический паспорт.

«Странно, — подумал он. — Я был совершенно уверен, что взял его с собой». Но потом понял: его забрал у него тот человек в подшлемнике, когда он лежал без сознания… И вот теперь он здесь, в этом крохотном зале ожидания, вынужден наслаждаться незаслуженным теплом легкого бриза. Его отправили в эту комнату после того, как конфисковали машину. Он еще не знал, что угроза административного наказания была последней в череде его тревог. Полицейские, прикрываясь своими обязанностями, не ведали, что решение таких проблем не имело для него никакого значения. Он поразмыслил над этим забавным положением вещей: как же все-таки меняется иерархия приоритетов для человека, которому нечего терять. В тот момент ему больше всего хотелось, чтобы никогда не прерывалось это ласковое прикосновение ветерка.

Между тем его глаза были нацелены на стоянку и на передвижение по ней полицейских. Его машина все еще стояла там, на виду у всех. Со своим секретом, сокрытым в багажнике. И никто ни о чем не догадывался.

Размышляя о странностях этой ситуации, Александр заметил группу полицейских, возвращавшихся после утреннего кофе. Трое мужчин и одна женщина в форме. Один из них наверняка рассказывал какой-то анекдот и усиленно жестикулировал. Когда он закончил, все засмеялись. Александр не слышал ни единого слова из этого рассказа, но звуки доносящегося хохота были так заразительны, что и он начал улыбаться. Это продлилось совсем недолго. Полицейские прошли в непосредственной близости от его машины. Один из них, самый высокий, неожиданно остановился, пропуская вперед остальных. Он что-то заметил.

Александр Берман сразу же обратил внимание на выражение его лица.

«Запах, — промелькнула мысль. — Должно быть, он почувствовал запах».

Ни слова не говоря коллегам, полицейский стал оглядываться. Он нюхал воздух, словно пытаясь отыскать слабую струю, обострившую на мгновение его чувства.

Наконец он отыскал ее и принялся суетиться возле стоявшего рядом автомобиля. Прошел немного вперед в том направлении, а затем остановился возле закрытого багажника.

Александр Берман, наблюдавший за этой сценой, выдохнул с облегчением. Он былблагодарен.Благодарен за случай, приведший его сюда, за полученный в дар ветер, за сам факт того, что не ему пришлось открывать этот злополучный багажник.

Ветер перестал нежно его ласкать. Александр Берман встал со своего места у окна и достал из кармана мобильный телефон.

Подходящий момент для звонка.

6

«Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина».

Мила мысленно повторяла эти имена, когда, стоя за стеклом, наблюдала за родителями пяти жертв, прибывшими на опознание в морг Института судебной медицины. Это построенное в готическом стиле здание с большими окнами окружал обычный парк.

«Не хватает двух человек. — Эта мысль неотступно преследовала Милу. — Отца и матери той, которую нам еще не удалось отыскать».

Ей нужно было как-то назвать левую руку, шедшую под шестым номером. Девочку, над которой Альберт поглумился в большей степени, напичкав коктейлем из медикаментов, чтобы замедлить ее мучительную смерть.

«Он хотелнасладиться зрелищем».

Девушке вспомнился последний раскрытый ею случай с тем учителем музыки, когда ей удалось освободить Пабло и Элизу.

«Вместо двух, ты спасла сразу трех», — фраза, произнесенная сержантом Морексу по поводу записи в календаре похитителя. Это имя…

Присцилла…

Ее шеф был прав: девочке очень повезло. Мила обратила внимание на жестокую связь между этой девочкой и теми шестью жертвами.

На Присциллу пал выбор ее палача. И только по воле случая она не оказалась его добычей. Где сейчас эта девочка? Как складывается ее жизнь? Как знать, быть может, какой-то частью своей души, глубоко скрытой от посторонних глаз, она осознавала тот факт, что ей удалось избежать этот ужас.

Мила спасла ее уже тогда, когда переступила порог дома учителя музыки. А девочка никогда об этом не узнает. И никогда не сможет оценить значение подаренной ей во второй раз жизни.

Присцилла, как Дебби, Аннеке, Сабина, Мелисса, Каролина. Предопределенная судьбой, но избежавшая их участи.

Присцилла похожа на девочку под номером шесть. Жертву без лица. Но у нее, по крайней мере, есть имя.

Чанг утверждал, что это только дело времени, что рано или поздно будет установлена личность и шестой девочки. Но Мила не ожидала от этого открытия слишком многого, ведь мысль, которая исчезла, возможно, уже навсегда, мешала ей всерьез задуматься над любой другой версией.

Однако теперь ей нужно бытьпредельно внимательной.«Пришла моя очередь», — подумала девушка, стоя по ту сторону стекла, отделявшего ее от родителей девочек с именами. Она наблюдала за этим подобием аквариума, наполненного людьми, за движениями этих скорбных безмолвных созданий. Вскоре ей предстоит отправиться туда, чтобы побеседовать с родителями Дебби Гордон. А еще возвратить этим людям оставшуюся часть их горя.

Коридор морга был длинным и темным. Он находился в подвальном помещении здания института. Попасть туда можно было только по лестнице либо в тесном лифте, который, как правило, не работал. Вверху, под самым потолком, узкие окошки, через которые едва проникал слабый свет. Белая облицовочная плитка стен его почти не отражала, что, вероятно, соответствовало намерениям тех, кто выложил ее здесь специально для этого. В результате в помещении даже днем было сумрачно, и никогда не отключавшееся по этой причине неоновое освещение заполняло прозрачную тишину этой печальной комнаты непрекращающимся жужжанием.

«Ужасное место для того, чтобы услышать весть о потере ребенка», — решила Мила, продолжая наблюдать за испытывавшими явное беспокойство родителями. Для облегчения их страданий в морге имелось несколько безликих пластиковых кресел и столиков со старыми юмористическими журналами.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

— Посмотри туда, — донесся из-за ее спины голос Горана Гавилы. — Что ты там видишь?

Сначала в присутствии всех он ее унизил. А теперь, наоборот, доверительно обращался к ней на «ты»?

Мила долго вглядывалась.

— Я вижу их страдание.

— Смотри лучше. Есть кое-что еще.

— Вижу тех мертвых девочек, хотя их здесь и нет. Их лица как сумма лиц их родителей. Поэтому я могу видеть и жертвы.

— А я вижу пять семейных групп. Разного происхождения, с разным доходом и уровнем жизни. Я вижу супружеские пары, которые по разным причинам имели только одного ребенка. Передо мной женщины, которым уже давно перевалило за сорок, и по этой причине они с биологической точки зрения больше не могут надеяться на повторную беременность… Я вижу именно это. — Горан посмотрел на девушку. — Именноони— его настоящие жертвы. Прежде чем выбрать, он тщательно изучил их. Единственный ребенок. Он захотел отнять у них всякую надежду пережить это горе, попытаться забыть тяжесть утраты. Они весь остаток жизни будут вынуждены помнить его преступление. Он умножил горе этих людей, оставив их без будущего. Он лишил их возможности передать потомкам память о себе, пережить собственную смерть… Он этим жил. Это вознаграждение за его садизм и источник его удовольствия.

Мила отвела взгляд. Криминолог был прав: в совершенном против этих людей злодеянии была своясимметрия.

— Замысел, — подтвердил Горан, словно поправляя мысли девушки.

Мила вновь подумала о девочке под номером шесть. По ней еще никто не плакал. Но как и все остальные, она заслуживала эти слезы. Страдание — это урок. Необходимо восстановить связь между живыми и мертвыми. Это язык, заменяющий слова и изменяющий терминологию проблемы. Вот этим как раз и занимались сидевшие за стеклом родители девочек. Восстановить скрупулезно, с болью в сердце, кусочек той жизни, которой больше нет. Сплести воедино хрупкие воспоминания, прочно увязывая белые нити прошлого с призрачными нитями настоящего.

Мила сделала над собой усилие и переступила порог комнаты. И тут же взгляды родителей устремились на нее. Настала гробовая тишина.

Девушка-полицейский подошла к матери Дебби Гордон. Женщина сидела рядом с мужем, положившим руку ей на плечо. Звуки шагов Милы зловеще раздавались в скорбной тишине морга.

— Господа Гордон, мне нужно поговорить с вами еще об одном деле…

Мила жестом указала им дорогу. Затем, пропустив чету Гордон вперед, прошла следом за ними в другой зал, где стояли торговые автоматы с кофе и кексами, придвинутый к стене старый потертый диван, стол с голубыми пластиковыми креслами и урна для мусора, доверху наполненная использованными одноразовыми стаканчиками.

Мила попросила мужчину и женщину сесть на диван, а себе взяла одно из кресел. Девушка все еще чувствовала небольшую боль от раны в бедре, но она уже не была такой сильной, как прежде: дело явно шло на поправку.

Мила приободрилась и первым делом представилась. Она рассказала о ходе расследования, опустив при этом подробности, уже известные родителям девочки. Прежде чем обратиться к ним с вопросами, интересовавшими непосредственно ее, она старалась направить беседу в нужное русло. Мистер Гордон ни на минуту не отводил от девушки глаз, словно в ее силах было прекратить весь этот кошмар. И муж и жена были людьми приятной, даже изысканной наружности. Оба — адвокаты. Из числа тех, которым платят за каждый час работы. Мила представила их сидящими в своем великолепном доме, в кругу особо приближенных друзей, во всей роскоши их бытия. И бытие их таково, что они могли позволить себе отправить свою дочь учиться в престижную частную школу. Миле было известно, что и муж и жена Гордоны были асами в своем деле. Людьми, которые, находясь на своем поле деятельности, точно знали, как им действовать даже в критических ситуациях, которые привыкли впиваться зубами в противника и не пасовать перед превратностями судьбы. Но теперь они оба оказались совершенно неготовыми предстать перед лицом такой ужасной трагедии, как эта.

После изложения обстоятельств дела Мила перешла к самому главному:

— Вы, случайно, не знаете, были ли у Дебби особые дружеские отношения с какой-нибудь сверстницей вне стен колледжа?

Прежде чем дать ответ, супруги переглянулись, словно искали приемлемое основание для такого вопроса, однако никак не могли его найти.

— Нет, нам это неизвестно, — ответил отец Дебби.

Но Милу не мог удовлетворить такой неполный ответ.

— Вы уверены, что Дебби никогда не упоминала по телефону о ком-нибудь, кто не учился бы с ней в одной школе?

В то время как мать Дебби усиленно пыталась что-то вспомнить, Мила снова принялась рассматривать ее внешность: этот плоский живот, эти упругие мышцы ног. И сразу поняла, что решение иметь одного ребенка было очень тщательно взвешено. Такая женщина никогда не обременила бы себя вторыми родами. Но теперь было слишком поздно: ее возраст приближался к пятидесятилетнему рубежу, и ей никогда не разрешили бы иметь еще детей. Горан был прав: Альберт выбрал их не случайно…

— Нет… Но в последнее время, разговаривая по телефону, она казалась совсем беззаботной, — произнесла женщина.

— Представляю, как она просила вас вернуть ее домой…

Девушка-полицейский коснулась больной темы, но она не могла повести себя иначе, если хотела услышать правду. С нескрываемым чувством вины в голосе отец Дебби добавил:

— Действительно, это так: она чувствовала себя не в своей тарелке. Говорила, что ей очень не хватает нас и Стинга…

Мила насторожилась, но мужчина пояснил:

— Это ее собака… Дебби хотела вернуться домой, в свою старую школу. На самом деле она никогда не говорила нам об этом. Вероятно, не хотела разочаровывать нас, но… Это было понятно из интонации ее голоса.

Мила понимала весь смысл произошедшего: теперь эти родители будут всегда упрекать себя за то, что не прислушались к голосу сердца дочери, умолявшей их вернуть ее обратно. Но для супругов Гордон гораздо важнее оказались их собственные амбиции, словно они могли передаваться генетически. Если как следует разобраться, то в их поведении не было ничего предосудительного. Для дочери они желали только добра. По сути, они вели себя как настоящие родители. И если бы все пошло по иному сценарию, то, возможно, когда-нибудь Дебби была бы им даже благодарна. Но этот день, к сожалению, никогда уже не наступит.

— Господа Гордон, извините за мою настойчивость, представляю, как это мучительно для вас, но я обязана снова попросить вас вспомнить обо всех ваших разговорах с Дебби: ее общение за пределами колледжа могло бы оказаться очень важным в раскрытии этого преступления. Прошу вас, подумайте, и если вам вдруг что-нибудь придет на память…

Оба родителя одновременно закивали, пообещав припомнить все детали. Именно в этот момент Мила заметила просвечивавшуюся сквозь дверное стекло фигуру человека. Это Роза Сара пыталась привлечь ее внимание. Мила извинилась перед супругами Гордон и вышла. Роза была немногословна:

— Собирайся, нам нужно срочно ехать. Найден труп девочки.

Спецагент Стерн всегда носил пиджак и галстук. Костюмы он предпочитал коричневого, бежевого либо синего цвета, а рубашки — в тонкую полоску. Мила понимала, что его жене приходилось порядочно потрудиться для того, чтобы его одежда всегда выглядела безукоризненно. У него был ухоженный вид. Смазанные гелем волосы аккуратно зачесаны назад. Он брился каждое утро, и источавшая приятный запах кожа на его лице помимо того, что была гладкой, казалась еще и очень мягкой. Стерн был человеком пунктуальным. Такие люди, как он, никогда не изменяют своим привычкам: для них опрятный внешний вид намного важнее модной одежды.

И потом, должно быть, он преуспел в своей работе по сбору информации.

Направляясь в автомобиле к месту обнаружения тела, Стерн положил в рот мятную конфету и быстро познакомил членов оперативной группы со всеми известными на данный момент фактами.

— Задержанного зовут Александр Берман. Ему сорок лет, работает торговым агентом: занимается продажей оборудования для текстильной промышленности. Отзывы наилучшие: женат, всегда вел размеренный образ жизни. Он известен и очень уважаем в своем городе. Его работа довольно прибыльна: Берман не так чтобы очень богат, но дела его идут хорошо.

— Словом, чист, — добавила Роза. — Из числа не вызывающих подозрение.

Они добрались до поста транспортной полиции и увидели в одном из его помещений на диване полицейского, который обнаружил труп. Он был в шоковом состоянии. Местные органы правопорядка уступили поле деятельности подразделению по раскрытию особо тяжких преступлений. И следственная группа сразу же взялась за работу при непосредственном содействии Горана и в присутствии Милы, функция которой заключалась всего лишь в установлении полезных деталей, необходимых для максимально полного выполнения ее задания, без непосредственного участия в разыскных мероприятиях. Роке остался в полицейском управлении, позволив своим людям самостоятельно восстановить картину преступления.

Мила заметила, что Роза Сара держится от нее на расстоянии. Девушка не могла заставить себя ей понравиться, впрочем, по мнению Милы, коллега постоянно следила за ней, чтобы в любой момент уличить в непрофессионализме.

Молодой лейтенант вызвался проводить их на место. Пытаясь казаться невозмутимым, он счел важным сообщить, что все осталось нетронутым. Все члены оперативной группы прекрасно понимали, что, по всей вероятности, он впервые собственными глазами увидел подобное зрелище. Провинциальные полицейские не часто сталкиваются с такими жестокими преступлениями.

По пути лейтенант в мельчайших подробностях изложил все имевшиеся факты.

Он наверняка успел отработать их прежде, чтобы не произвести невыгодного впечатления. Действительно, говорил он словно по уже составленному протоколу.

— Мы установили, что подозреваемый Александр Берман вчера утром остановился в отеле города, находящегося на значительном расстоянии отсюда.

— В шестистах километрах, — уточнил Стерн.

— Похоже, что он ехал всю ночь. Бак был почти пуст, — заметил лейтенант.

— В отеле он с кем-нибудь встречался? — спросил Борис.

— Он поужинал с некоторыми клиентами. Затем удалился в свою комнату… Это подтверждают все, кто был с ним. Но мы все еще проверяем их показания.

Мила, выглядывая из-за спины Розы, заметила, как та внесла в свой блокнот это обстоятельство, снабдив его примечанием: «Собрать показания гостей отеля по часам».

В разговор вступил Горан:

— Полагаю, что Берман еще не сказал ни слова.

— Подозреваемый Александр Берман отказывается говорить в отсутствии адвоката.

Члены группы прибыли на стоянку. Горан обратил внимание на то, что вокруг машины Бермана были натянуты белые полотнища, скрывающие ужасное зрелище смерти. Но это была всего лишь очередная лицемерная попытка предосторожности. Перед лицом отдельных бесчеловечных преступлений смущение — не больше чем обычная маска. Одно Горан Гавила усвоил быстро: смерть, особенно насильственная, оказывает странное воздействие на живых. При виде мертвого тела все мы становимся слишком любопытными. Смерть — весьма соблазнительная дама.

Прежде чем приблизиться к трупу, все члены группы, кроме стерильных перчаток, надели на ноги пластиковые бахилы и шапочки на голову. Затем стали по очереди передавать друг другу маленькую банку с камфарой. Каждый брал небольшое количество и намазывал себе ноздри, чтобы предотвратить проникновение в нос какого бы то ни было запаха.

Этот проверенный временем ритуал не требовал комментариев. Равно как и концентрация самого вещества. Когда Мила взяла из рук Бориса склянку, она почувствовала себя членом этого уникального сообщества.

Лейтенант транспортной полиции, приглашенный первым пройти к месту обнаружения тела, неожиданно потеряв твердость духа, долго стоял в нерешительности. А затем просто удалился.

Перед тем как переступить границу этого нового мира, Горан обратил свой взгляд на Милу. Девушка кивнула, и он, как показалось, стал еще спокойнее.

Первый шаг всегда самый трудный. Миле было бы не так-то просто забыть свой первый шаг.

Это все равно что войти в другое измерение. Небольшой участок размером несколько квадратных метров, где даже солнечный свет заменен искусственным и холодным свечением галогеновых ламп, был уже совсем иной вселенной, с правилами и физическими законами, отличными от тех, что властвуют в знакомом нам мире. К трем измерениям (высоте, ширине и глубине) добавилось еще четвертое: пустота. Каждый криминолог знает, что именно в «пустотах» сцены убийства и находятся ответы на все вопросы. Время расширяется в попытке отодвинуться, в напряжении, которое слишком мимолетно и неповторимо. Поэтому первое впечатление от зрелища преступления всегда остается самым важным.

А для Милы оно в первую очередь имело еще особый обонятельный смысл.

Камфара не смогла затушевать присутствие резкого трупного запаха. Аромат смерти был одновременно отвратительным и сладостным. Полное противоречие. Сначала он поражает тебя, словно сильный удар в живот, затем ты начинаешь различать в этом запахе нечто такое, что не можешь принимать иначе как с удовольствием.

В один миг члены группы окружили машину Бермана. Каждый занял позицию для наблюдения, обозначая новые кардинальные точки. Словно из их глаз исходили координатные сетки, покрывавшие каждый сантиметр квадрата, не упуская ни единой детали.

Мила, стоя за автомобилем, следила за движениями Горана.

Багажник машины был открыт в точности так, как его оставил полицейский, обнаруживший труп. Горан просунулся в этот проем. Мила последовала за ним.

Девушка не увидела трупа только потому, что все пространство багажника было занято огромным пакетом из черного пластика с проступавшими очертаниями человеческого тела.

Был ли это труп одной из девочек?

Мешок прекрасно ложился по фигуре и, приспособившись к контуру лица, принимал его форму. Открытый рот застыл в немом крике. Казалось, что эта мрачная бездна всосала в себя весь воздух.

Проклятая плащаница.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина… Или это номер шесть?

Сквозь пластик вполне явственно проступали глазницы.

Тело отнюдь не казалось бесформенным, наоборот, конечности лежали так, словно их неоднократно выпрямляли. Было очевидно, что в этой застывшей плоти не хватает еще чего-то. Отсутствовала рука. Левая рука.

— Хорошо, приступим к анализу, — произнес Горан.

Метод криминолога заключался в постановке вопросов.

Даже самых на первый взгляд простых и незначительных. Вопросов, на которые все вместе должны были постараться дать ответы. И каждое мнение выслушивалось со вниманием.

— Прежде всего,установка, — начал Горан. — Значит, так: скажите мне, для чего мы здесь?

— Начну я, — вызвался Борис. — Мы здесь по причине утерянного техпаспорта.

— Что вы о нем думаете? Как по-вашему, это объяснение исчерпывающее? — спросил Горан, обращаясь к присутствующим.

— Блокпост, — сказала Роза Сара. — Со времени исчезновения этих девочек еще десятки людей пропали в разных местах. Это могло случиться и случилось… Нам повезло.

Горан закачал головой: он не верил в везение.

— С какой стати нужно было так рисковать, таская за собой этот компрометирующий груз?

— Он просто хотел отделаться от него, — предположил Стерн. — Либо, опасаясь преследования, пытался увести следы как можно дальше от себя.

— И я думаю, что речь, возможно, могла идти о попытке ввести следствие в заблуждение, — вторил ему Борис, — но у него ничего не вышло.

Мила поняла, что все уже решили, что Александр Берман и был Альбертом. Только Горан, казалось, все еще находился в некоторой нерешительности.

— Но нам нужно понять, что входило в его намерения. На данный момент у нас есть труп в багажнике. Однако первоначально вопрос заключался в другом, и у нас еще нет ответа: для чего мы здесь? Что привело нас к этой машине, к этому телу? С самого начала мы решили, что наш преступник очень хитер. Возможно, даже хитрее нас. На самом деле он несколько раз обыграл нас, сумев выкрасть девочек даже в условиях повышенных мер безопасности… Мыслимо ли в таком случае говорить о том, что именно из-за потери этого дурацкого техпаспорта он и попался?

Все стояли и молча обдумывали это последнее замечание.

Затем криминолог вновь повернулся к офицеру транспортной полиции, который, бледный, как рубашка под его униформой, все это время так и стоял в стороне.

— Лейтенант, чуть раньше вы сказали, что Берман потребовал присутствия адвоката, не так ли?

— Именно так.

— Тогда, может, было бы достаточно и обычного адвоката из вашей конторы, потому что сейчас нам нужно поговорить с подозреваемым, чтобы дать ему шанс опровергнуть результаты нашего анализа после того, как мы завершим свою работу.

— Вы хотите, чтобы я отдал распоряжение?

Офицер надеялся, что Горан тотчас его отпустит. И криминолог доставил ему это удовольствие.

— Вероятно, Берман уже получил возможность приготовить свою версию случившегося. Будет лучше застать его врасплох, прежде чем он успеет заучить свой вариант, — добавил Борис.

— Хотелось бы надеяться, что там, взаперти, у него было достаточно времени испытать свою совесть на прочность.

Услышав эти слова лейтенанта, члены группы недоверчиво переглянулись.

— Хотите сказать, что его оставили одного? — спросил Горан.

Офицер растерялся:

— Мы поместили его в изолятор, согласно сложившейся практике. Дело в том, что…

Закончить фразу он не успел. Первым спохватился Борис и одним прыжком перемахнул через заграждение. За ним одновременно, нога в ногу, устремились Стерн и Роза Сара, на ходу стягивая с себя бахилы, чтобы не скользить при движении.

Мила, казалось, так же как и молодой лейтенант транспортной полиции, пребывала в полном недоумении. Горан поторопился вслед за остальными, заметив только:

— Это очень отчаянный субъект: нельзя было ни на секунду упускать его из виду!

Тогда и Мила, и лейтенант поняли, о чем говорил криминолог.

Вскоре вся группа оказалась перед дверью камеры, где находился задержанный. Охранник поспешил приоткрыть дверной глазок, как только Борис показал ему свое удостоверение личности. Но сквозь это узкое отверстие Александра Бермана видно не было.

«Он выбрал самый глухой угол камеры», — подумал Горан.

В то время как охранник открывал тяжелые замки, лейтенант пытался успокоить всех присутствующих, и в первую очередь себя самого, в очередной раз утверждая, что действовал в соответствии с установленным порядком. С Бермана сняли часы, ремень, галстук и даже шнурки с ботинок. На нем не осталось ничего, чем бы он мог себе навредить.

Но уверенность полицейского исчезла, едва распахнулась железная дверь.

Мужчина лежал в углу камеры, в темном углу, спиной прислонясь к стене, с руками на животе, с широко раскинутыми на полу ногами. Рот в крови. Вокруг тела — черная лужа.

Для самоубийства он воспользовался наименее традиционным способом.

Александр Берман умер от потери крови, зубами разодрав свою плоть на запястьях рук.

7

Ее непременно вернут родителям.

С этим не высказанным вслух обещанием тело девочки отправили на экспертизу.

Ее похоронят с должными почестями. После самоубийства Бермана было довольно сложно сдержать это обещание, но они попытаются.

Поэтому труп находился сейчас здесь, в Институте судебной медицины.

Доктор Чанг установил шток микрофона, свисавшего с потолка, таким образом, что тот располагался перпендикулярно стальному столу морга. Затем включил магнитофон.

Первым делом он вооружился скальпелем и стремительно провел им по пластиковому мешку, оставляя после себя очень ровный след. Отложив в сторону хирургический инструмент, он аккуратно ухватился пальцами за образовавшиеся кромки.

Единственным осветительным прибором в помещении была лампа над столом, которая распространяла ослепительный свет. А вокруг — темная бездна. И в противовес этой бездне в зале находились еще Горан и Мила.

Никто другой из оперативной группы не счел необходимым участвовать в этой церемонии.

На судмедэксперте и присутствующих были надеты стерильные рубашки, перчатки и маски во избежание контакта с обследуемым телом.

Воспользовавшись соляным раствором, Чанг стал медленно раздвигать края пакета, отделяя прилипший пластик от находившегося под ним тела. Понемногу, не торопясь.

И постепенно стало появляться тело. Мила вдруг увидела зеленую вельветовую юбку, белую рубашку и шерстяной жилет. Затем показался фланелевый блейзер.

По мере того как Чанг двигался дальше, возникали все новые детали. Вот он добрался до секции грудной клетки, где отсутствовала рука. Пиджак с этой стороны был абсолютно чист, без единой капли крови. Рукав просто был срезан на уровне левого предплечья, откуда и торчал обрубок.

— Во время убийства она была в другой одежде. Он переодел труп позже, — констатировал патологоанатом.

Это «позже» исчезло в отзвуках комнаты, поглощенное бездной окружавшего его мрака, словно камень, отскакивавший от стен бездонного колодца.

Чанг высвободил правую руку. На запястье висел браслет с подвеской в форме ключа.

Дойдя до уровня шеи, судмедэксперт ненадолго остановился, чтобы маленьким полотенцем стереть со лба пот. Только теперь Мила обратила внимание на то, что патологоанатом сильно вспотел. Он добрался наконец до самой нежной части тела. Риск заключался в том, что вместе с пластиком мог отделиться и верхний слой кожи лица.

Мила и раньше присутствовала при вскрытии трупов. Обычно патологоанатомы особенно не церемонились с исследуемыми телами. Разрезали и сшивали, не слишком заботясь об их внешнем виде. Но в этот момент девушка-полицейский поняла, что Чанг, напротив, хотел, чтобы родители, пришедшие в последний раз проститься с дочерью, увидели ее в максимально приемлемом состоянии. Отсюда такая его педантичность. Мила прониклась к этому человеку особым уважением.

По истечении нескольких бесконечно долгих минут врач смог полностью удалить черный пакет с лица девочки. Мила посмотрела и тут же вспомнила ее.

Дебби Гордон. Двенадцать лет. Первый пропавший ребенок.

Вытаращенные глаза. Разинутый рот. Словно в отчаянной попытке что-то произнести. На голове у девочки заколка с белой лилией.Он расчесал ей волосы.

«Какой абсурд», — неожиданно подумала Мила. Ему намного проще испытывать сочувствие к трупу, чем к еще живой девочке! Но затем она решила, что причина такого бережного отношения преступника к жертве крылась совсем в другом.

«Он сделал это для нас».

Это открытие взбесило Милу. Но она поняла, что в данный момент это были не ее эмоции. Они принадлежали другим людям. И вскоре ей предстоит пойти к ним, преодолеть эту непроглядную темень и сообщить родителям, и так уже совсем раздавленным, что их жизням на самом деле пришел конец.

Доктор Чанг взглянул на Горана. Пришло время установить, с каким типом преступления они имеют дело. Был ли общим в действиях преступника особый ужасный умысел. Другими словами, имел ли место акт насилия.

Все присутствующие в зале были, с одной стороны, раздираемы надеждой на то, что этого не произошло, а с другой стороны, желанием сохранить признаки этого энного по счету злодеяния, ибо в этом случае значительно возрастает вероятность того, что преступник оставил свои органические следы, позволяющие установить его личность.

Для подтверждения факта изнасилования существовала вполне определенная процедура. И Чанг, не имея оснований для отхода от существующей практики, начал с анамнеза. Он заключался в попытке установить обстоятельства и способы агрессии. Но так как возможность получить информацию от пострадавшей отсутствовала, восстановить хронологию событий было крайне трудно.

Следующий этап — предметный анализ. Оценка физического состояния в сопровождении документальной фотосъемки начиналась с описания общего вида и заканчивалась детальным анализом внешних повреждений, указывающих на то, что жертва сопротивлялась либо боролась.

Обычно прежде всего осматривали одежду. Затем следовал поиск возможных пятен, волокон, волос, обрывков ткани. Только после этого приступали к подногтевому выскабливанию, заключавшемуся в сборе из-под ногтей жертвы неким подобием зубочистки вероятных остатков кожи убийцы, а в случае, если речь шла о самообороне, — частичек почвы или волокон с целью определения места убийства.

Но и в этом случае результат оказался отрицательным. Внешнее состояние трупа, за исключением ампутированной руки, было превосходным, а одежда жертвы — абсолютно чистой.

Словно кто-то предусмотрительно выстирал ее, прежде чем поместить тело в пакет.

Третий этап заключался в более глубоком проникновении в ткани тела и предусматривал гинекологический осмотр.

Чанг вооружился кольпоскопом и принялся в первую очередь исследовать медиальную поверхность бедер в надежде обнаружить пятна крови, сперму или другие секреторные жидкости насильника. Затем он взял из металлического лотка приспособление для вагинального осмотра, один тампон для соскоба ткани, а другой для мазка. Отобранные образцы проб он поместил на два покровных стекла. В то время как стекло с пробой мазка осталось высыхать на воздухе, врач принялся рассматривать под микроскопом первое стекло с полоской соскоба. Миле было известно, что эта процедура была необходима для выявления вероятной генетической типизации убийцы.

Заключительный этап был самым неприятным. Доктор Чанг, сложив металлический стол, уложил ноги девочки на две опоры. Затем сел на табурет и, введя во влагалище увеличительную линзу, снабженную специальной ультрафиолетовой лампой, приступил к выявлению возможных внутренних повреждений.

Через несколько минут он поднял голову и холодным тоном вынес вердикт:

— Он ее не касался.

Мила кивнула, но, прежде чем покинуть зал, склонилась над Дебби для того, чтобы снять браслет с подвеской в виде ключика. Этот предмет наряду с новостью о том, что девочка не подвергалась сексуальному насилию, будет единственным, что она сможет принести супругам Гордон.

Не успев распроститься с Чангом и Гораном, Мила поспешила сбросить с себя наконец стерильный балахон, потому что в данный момент она почувствовала себя перепачканной грязью. Проходя мимо раздевалки, она остановилась напротив огромного умывальника, выложенного керамической плиткой, открыла кран с горячей водой и принялась усиленно оттирать руки.

Не прекращая лихорадочно мыться, девушка подняла глаза на зеркало, висящее напротив. В отражении ей привиделась маленькая Дебби, входившая в раздевалку в своей зеленой юбке, голубом блейзере и с заколкой-лилией в волосах. Приподняв единственную оставшуюся у нее руку, она сначала села на лавку у стены, а затем, покачивая ногами, принялась рассматривать Милу. Дебби открывала и закрывала рот, словно пытаясь заговорить с ней, но на самом деле не издавала ни звука. Миле очень захотелось расспросить у нее про ее кровную сестру. Ту самую, которая отныне была для всех девочкой под номером шесть.

Затем Мила очнулась.

Из крана текла горячая вода. Пар поднимался вверх, затуманив почти всю поверхность зеркала.

Только тогда Мила почувствовала боль.

Она опустила глаза и машинально убрала руки из-под струи горячей воды. Тыльная часть ладоней покраснела, а на пальцах уже появились волдыри. Мила тут же обмотала их полотенцем и кинулась к шкафчику с аптечкой в поисках бинтов.

Никто не должен был знать о том, что с ней приключилось.

Открыв глаза, она первым делом почувствовала жжение в руках, поэтому быстро села, резко восстановив контакт с реальностью окружающей ее спальни. Перед ней стоял шкаф со встроенным зеркалом, слева — комод, окно закрывало опущенное жалюзи, пропускавшее кое-где разрозненные голубоватые полоски света. Мила спала в одежде, потому что наволочки и простыня в номере этого убогого мотеля были сплошь в пятнах.

Отчего она проснулась? Наверное, оттого, что кто-то постучал в дверь. Или ей это всего лишь приснилось?

В дверь снова постучали. Мила встала с постели, подошла к двери и слегка ее приоткрыла.

— Кто там? — Бесполезный вопрос прозвучал прямо в лицо улыбавшегося Бориса.

— Я за тобой. Через час начнется обыск в доме Бермана. Остальные уже ждут нас там… Да и потом, я счел необходимым принести тебе завтрак.

И он сунул ей под нос бумажный пакет, в котором, по всей вероятности, были круассан и кофе.

Мила быстро окинула Бориса взглядом. Это выглядело не вполне прилично, но таким образом она наверняка сдержала гормональный порыв коллеги. Девушка пригласила молодого человека войти.

Борис, сделав несколько шагов, остановился посреди комнаты в недоумении, а Мила тем временем поспешила к стоявшему в углу умывальнику — ополоснуть лицо и, прежде всего, скрыть свои перебинтованные руки.

— Это место стало еще хуже, чем прежде. — Борис понюхал воздух. — Все тот же самый запах.

— Думаю, что это инсектицид.

— Как только я пришел в группу, мне пришлось прожить здесь почти целый месяц, прежде чем я сумел найти другую квартиру… А ты знаешь, что здесь любым ключом можно открыть все комнаты? У некоторых постояльцев привычка съезжать отсюда, не заплатив за проживание, и хозяину надоело каждый раз менять замки. Будет лучше, если ночью ты придвинешь комод к двери.

Мила посмотрела на него через зеркало, висящее над умывальником:

— Спасибо за совет.

— Нет, я серьезно. Если тебе потребуется более достойное место для проживания, могу помочь.

Мила вопросительно посмотрела на Бориса:

— А ты, случайно, не приглашаешь меня переспать с тобой?

Молодой человек в смущении поспешил уточнить:

— Даже и не думал об этом. Просто можно узнать, не захочет ли кто-нибудь из женщин-полицейских снимать квартиру вместе с тобой, вот и все дела.

— Надеюсь, я не задержусь здесь так надолго, чтобы иметь в этом нужду, — заметила девушка, пожав плечами.

Вытерев лицо полотенцем, Мила посмотрела на принесенный ей пакет с едой. Она почти выхватила его из рук Бориса и, скрестив ноги, уселась на кровать, чтобы проверить содержимое.

Круассан и кофе. Как она и думала.

Борис пребывал в некотором замешательстве не столько от резкого жеста, сколько от вида забинтованных рук девушки, но промолчал.

— Ты голодна? — робко спросил он.

Девушка, набив рот, ответила:

— Я уже два дня не притрагивалась к еде. Если бы сегодня утром ты не пришел, очень сомневаюсь, что смогла бы найти в себе силы переступить порог этой комнаты.

Мила знала, что не должна была говорить подобных вещей, поскольку такое утверждение прозвучало как вполне очевидная похвала. Но она не смогла найти иного способа выразить благодарность, да и в самом деле ей очень хотелось есть.

Борис самодовольно улыбнулся.

— Ну и как ты сейчас себя чувствуешь? — спросил он.

— Я быстро прихожу в форму, поэтому все хорошо.

«В отличие от твоей подружки Розы Сара, которая ненавидит меня», — подумала Мила, но не решилась произнести это вслух.

— Знаешь, мне понравилась твоя догадка про кровных сестер…

— Все очень просто, достаточно порыться в детских воспоминаниях. А разве ты в двенадцать лет не совершал подобных глупостей?

Заметив замешательство коллеги, безуспешно пытавшегося найти ответ, Мила улыбнулась:

— Это шутка, Борис…

— Да, конечно, — ответил он, покраснев.

Мила отправила в рот последний кусок, облизала пальцы и запустила их в пакет за вторым круассаном. Борис не отважился сказать что-либо при виде такого аппетита.

— Борис, а объясни мне… Словом, почему вы назвали его Альбертом?

— Довольно интересная история. — Он уселся рядом с девушкой и начал рассказ: — Пять лет назад произошел странный случай. Один серийный убийца похищал женщин, насиловал, душил их, а потом подбрасывал трупы, лишенные правой ноги.

— Правой ноги?

— Именно. И никто не мог его вычислить, потому что этот тип, совершая свои преступления, был настолько педантичен и аккуратен, что не оставлял после себя никаких следов. Только эта непонятная ампутация. А попался он совершенно случайно… Словом, на его счету был уже пятый труп, а нам все никак не удавалось остановить его. Тогда у доктора Гавилы возникла идея…

Мила доела второй круассан и перешла к кофе.

— Что за идея?

— Он попросил поискать в архивах описания всех имевшихся дел, включая самые нелепые и банальные, так или иначе касавшихся ног.

На лице Милы было выражение полного недоумения.

Затем она высыпала три пакетика сахара в пластиковый стаканчик. Борис заметил это и с разочарованием посмотрел на девушку. Он хотел было что-то ей сказать, но в последний момент передумал и предпочел продолжить рассказ:

— Мне тоже сначала все это представлялось довольно абсурдным. Но, когда мы пытались разыскать его, оказалось, что в то же время в этих местах объявился какой-то вор, промышлявший похищением женских туфель с наружных витрин обувных магазинов. Обычно там выставляли только одну туфлю определенной модели и размера, для того чтобы нельзя было украсть всю пару. И как правило, это была правая туфля, для того чтобы облегчить клиенткам примерку.

Мила замерла с полупустым стаканом кофе в руках, размышляя над своеобразием интуиции следователя.

— Вы устроили слежку за обувными магазинами и поймали преступника…

— Альберт Финли. Инженер, тридцать восемь лет, женат, двое маленьких детей. Коттедж за городом и автофургон на время отпуска.

— Словом, вполне нормальный.

— В гараже его дома мы обнаружили морозильную камеру, а внутри — пять аккуратно завернутых в целлофан отрубленных правых женских ног. Этот тип развлекал себя тем, что обувал их в ворованные туфли. Что-то вроде мании фетишизма.

— Правая нога, левая рука. Значит, поэтому он и Альберт!

— Так и есть, — отозвался Борис, положив в знак согласия руку девушке на плечо.

Мила грубо отстранилась и резко вскочила с кровати. Молодой человек был разочарован.

— Извини, — произнесла девушка.

— Нет проблем.

Это была неправда, и Мила на самом деле не поверила ему. Но решила лицемерить так же, как и он. Она отвернулась от Бориса к зеркалу.

— Через минуту я буду готова, и тогда можно будет ехать.

Борис встал и направился к двери.

— Не торопись. Я жду тебя на улице.

Мила видела в зеркале, как он вышел из комнаты.

«О господи, когда же это кончится? — спросила она себя. — Когда я смогу наконец позволить еще кому-нибудь дотронуться до себя?»

По дороге к дому Бермана они не обмолвились ни словом. Более того, едва только сев в машину, Мила услышала работавшее радио. Она сразу поняла, что таким образом он демонстративно выражал свой настрой относительно их совместной поездки. Борис остался недоволен, и, вполне вероятно, Мила в его лице приобрела еще одного врага среди членов оперативной группы.

На место они прибыли меньше чем через полчаса. Берман жил в тихом районе, в огромном коттедже, окруженном садом.

Улица перед домом была перекрыта. У ограждения собрались зеваки, соседи и журналисты. Мила, увидев этих людей, подумала: «Вот все и началось». Еще на подъезде к дому по радио они услышали сообщение об обнаружении трупа маленькой Дебби, и в этой же связи всплыло и имя Бермана.

Причина эйфории СМИ была до банального простой. Кладбище рук стало суровым ударом по общественному мнению, но теперь наконец-то было найдено имя, на которое можно списать весь этот кошмар.

Девушка уже трижды столкнулась с подобным поведением прессы. Журналисты настойчиво влезали в эту историю, без разбору муссируя каждый аспект жизни Бермана. Его самоубийство рассматривалось как признание вины. Поэтому СМИ упорно настаивали на своей версии. Они тут же назначили его на роль монстра, не замечая никаких противоречий и полагаясь только на силу своего единодушия. Они жестоко разодрали бы его на куски, так же как, по всеобщему мнению, он поступил со своими маленькими жертвами, совершенно не осознавая всей иронии этой аналогии. Они готовы были пролить литры крови в этом деле, лишь бы пообильнее приправить и сделать более аппетитными первые страницы своих газет. Безосновательно, несправедливо. А когда кто-нибудь позволит себе сделать замечание, то они прячутся под очень удобным и всегда актуальным «правом хроники», чтобы скрыть свое противоестественное и непристойное поведение.

Выйдя из машины, Мила пробилась сквозь небольшую группу хроникеров и общественности и зашла за оцепленный силами правопорядка предел. Не сумев уклониться от вспышек фотокамер, она быстрым шагом направилась по дорожке, ведущей прямо к входной двери. В этот момент она поймала на себе взгляд Горана, устремленный сквозь оконное стекло. Девушка почувствовала вину в том, что ее заметили шедшей рядом с Борисом, но вскоре поняла всю глупость подобных мыслей.

Горан снова перевел взгляд на комнату, в которой находился. А мгновение спустя и Мила переступила порог дома.

Стерн и Роза вместе с другими следователями уже давно были на рабочем месте, кружась, словно трудолюбивые насекомые. Полицейские обыскивали мебель, обследовали стены и все, что могло бы указать на приметы, касавшиеся этого дела.

В который уже раз Мила не смогла присоединиться к обыску. Однако, сделай она это, Роза Сара не преминула бы бросить ей в лицо, что за ней сохраняется всего лишь право наблюдателя. Тогда Мила, не вынимая рук из карманов, дабы не оправдываться по поводу намотанных на них бинтов, принялась осматривать все вокруг.

Первыми ее внимание привлекли фотографии.

Десятки фотографий в элегантных деревянных и серебряных рамках, расставленных на полках. На них Берман и его жена в самые счастливые моменты их жизни. Жизни, которая теперь казалась такой далекой, почти нереальной. Девушка заметила, что семья Берман много путешествовала. Здесь находились изображения всех уголков мира. Но постепенно, по мере того как фотографии молодели, а изображенные на них люди становились более зрелыми, выражение их лиц тускнело. Мила не сомневалась в том, что за этим что-то скрывалось. Но она не могла выразить, что именно. При входе в дом ею овладело странное чувство. Теперь ей казалось, что она лучше почувствовала это.

Присутствие.

Среди сновавших туда-сюда полицейских находился еще один зритель. Мила узнала ее по фотографиям: Вероника Берман, жена предполагаемого убийцы. Она поняла, что женщина отличается гордым характером. Она вела себя с отрешенностью, полной достоинства, в то время как все эти незнакомые люди без спроса касались ее вещей и своим бесцеремонным присутствием нарушали интимность этих предметов, этих воспоминаний. Она не выглядела покорной, скорее смирившейся с обстоятельствами. Она предложила сотрудничество инспектору Роке, утверждая с уверенностью, что эти ужасные обвинения никоим образом не могут относиться к ее мужу.

Мила, не переставая наблюдать за женой Бермана, случайно обернулась и обнаружила прямо перед собой неожиданное зрелище.

Вся стена была покрытапрепарированными бабочками.Они размещались в стеклянных рамках. Странные и прекрасные. У некоторых из них были экзотические названия, а рядом на медных табличках приводились наименования мест их происхождения. Самые очаровательные были родом из Африки и Японии.

— Они прекрасны, потому что мертвы.

Это были слова Горана. На криминологе были черный свитер и шерстяные брюки. Ворот рубашки выглядывал в вырезе джемпера. Он встал рядом с девушкой, чтобы лучше рассмотреть бабочек.

— Перед лицом такого зрелища мы забываем самую важную и очевидную истину… Эти бабочки больше никогда не смогут летать.

— Это противоестественно, — согласилась Мила. — И при этом так соблазнительно…

— Тот самый эффект, который смерть оказывает на некоторых индивидов. Именно поэтому и существуют серийные убийцы.

В этот момент Горан сделал едва уловимый жест. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы все члены группы немедленно собрались вокруг него. Явный признак того, что даже если и создавалось впечатление, что все были заняты своим делом, то в действительности не упускали его из виду, ожидая от него каких-нибудь замечаний либо действий.

Мила убедилась в том, насколько сильно они доверяли его интуиции. Горан руководил ими. Это казалось довольно странным, потому что он был штатским, а полицейские, по крайней мере из числа тех, кого она знала, не были расположены доверяться гражданским лицам. Правильнее было бы называть их «группой Горана», вместо «группы Роке», который, как всегда, отсутствовал. Он появится только в том случае, если обнаружится классическое и неопровержимое доказательство, окончательно подтверждающее вину Бермана.

Стерн, Борис и Роза окружили доктора. В соответствии с их привычной схемой, согласно которой у каждого имелось свое место. Мила сделала шаг назад, опасаясь быть не допущенной в этот круг, ибо сама исключила себя из него.

Горан говорил тихо, сразу же обращая внимание членов группы на тон, в котором намеревался вести разговор. Вероятно, он не хотел смущать Веронику Берман.

— Итак, что мы имеем?

Первым, тряхнув головой, ответил Стерн:

— В доме нет ничего сколько-нибудь значимого, что могло бы увязать воедино Бермана со всеми шестью девочками.

— Похоже, что жена ни о чем не подозревала. Я задал ей несколько вопросов, и у меня не возникло ощущения, что она лжет, — добавил Борис.

— Наши люди с собаками обыскивают сад в поисках трупов, — сказала Роза. — Но до сих пор ничего.

— Нам нужно восстановить всю картину передвижений Бермана за последние шесть недель, — заметил Горан, и все согласно закивали, зная, что это работа почти невыполнима.

— Стерн, есть что-нибудь еще?

— В банке не замечено никаких подозрительных денежных переводов. Самая большая трата денег у Бермана за последний год была связана с искусственным оплодотворением его жены, и эта операция стоила довольно дорого.

Слушая слова Стерна, Мила вдруг поняла, что за ощущение преследовало ее перед тем, как она вошла в дом, и затем, при осмотре фотографий. Отнюдь не присутствие, как она подумала вначале. Она ошиблась.

Это, напротив, былоотсутствие.

В этом доме, наполненном дорогой и бездушной мебелью, обустроенном для двух обреченных на одиночество индивидов, чувствовалось отсутствие ребенка. Поэтому искусственное оплодотворение, о котором говорил агент Стерн, казалось абсурдным, учитывая тот факт, что в этом месте не ощущалось ни малейшего волнения людей, ожидавших такого подарка судьбы, как ребенок.

Стерн завершил свой отчет краткой характеристикой личности Бермана:

— Он не употреблял наркотиков, не пил, не курил. Имел абонемент в спортзал и в видеотеку, в прокате брал только документальные фильмы про насекомых. Посещал местную лютеранскую церковь и дважды в месяц работал волонтером в доме престарелых.

— Святой, — сыронизировал Борис.

Горан обернулся в сторону Вероники Берман, чтобы удостовериться в том, что она не слышала этот последний комментарий. Потом он обратился к Розе:

— Что еще?

— Я скопировала жесткие диски его домашнего и рабочего компьютеров. И даже запустила процедуру восстановления всех удаленных файлов. Но ничего интересного. Только работа, работа, работа. Этот тип был зациклен на своей работе.

Мила заметила, что Горан неожиданно погрузился в свои мысли.

Это длилось совсем недолго, а потом он вновь включился в разговор:

— А как обстоят дела с Интернетом?

— Я позвонила в фирму, которая обслуживает сервер, и мне предоставили список веб-сайтов, посещенных им за последние шесть месяцев. И там ничего… По-моему, ему нравились сайты про природу, путешествия и животных. А через Интернет он приобретал антиквариат и, прежде всего, коллекционных бабочек.

Когда Роза закончила свой доклад, Горан снова скрестил на груди руки и стал по очереди разглядывать своих коллег. Не обошел он вниманием и Милу, которая наконец почувствовала себя соучастницей событий.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил доктор.

— Я в растерянности, — тут же отозвался Борис, сопровождая эту фразу нарочито высокопарным жестом руки, закрывающей глаза. — Все слишком «чисто».

Остальные согласно закивали.

Мила не знала, что это могло значить, но не захотела спрашивать об этом. Горан провел рукой по лбу и потер уставшие глаза. На его лице снова отразиласьотрешенность…Какая-то мысль отвлекла его на одну, может, на две секунды, затем криминолог по непонятной причине отодвинул ее в сторону.

— Какое первое правило в расследовании вины подозреваемого?

— У всех есть свои секреты, — тотчас прилежно ответил Борис.

— Именно, — согласился Горан. — Все мы, по крайней мере, хоть раз в жизни проявляли слабость. У каждого из нас есть своя большая или маленькая тайна, которую мы стараемся скрыть… Между тем оглянемся назад: этот человек — прототип добропорядочного мужа, верующий и очень трудолюбивый человек, — продолжал он, отчетливо проговаривая каждый звук. — Филантроп, сторонник здорового образа жизни, берущий напрокат только документальные фильмы, без вредных привычек,коллекционер бабочек…Такой ли он на самом деле?

На этот раз ответ был однозначным. Нет, он не был таким.

— Тогда что здесь делал человек с трупом девочки в багажнике?

— Наводил порядок… — высказался Стерн.

Горан согласился с ним:

— Он заворожил нас всем этим совершенством, чтобы не позволить взглянуть на него с другой стороны… В данный момент что-то еще находится вне поля нашего зрения.

— Тогда что же нам нужно делать? — спросила Роза.

— Начать все сначала. Ответ находится там, среди вещей, которые вы уже просмотрели. Перетрясите все заново. Вам нужно лишить его сверкающего ореола. Не позволяйте обмануть себя мнимым блеском совершенства его жизни: он служит для того, чтобы сбить вас с толку и спутать ваши мысли. И затем вам следует…

Горан снова погрузился в размышления, снова замер.Его внимание что-то отвлекло…И теперь это заметили все. В его голове созревала и разрасталась какая-то мысль.

Мила решила проследить за взглядом ходившего по комнате криминолога. Он отнюдь не растворился в пустоте. Девушка заметила, что он на что-то пристально смотрел…

Маленькая красная лампочка моргала, всем своим видом стремясь привлечь к себе внимание.

Гавила громко спросил:

— Кто-нибудь слушал сообщения его автоответчика?

В мгновение ока вся комната замерла. Все присутствующие уставились на телефон, подмигивавший им своим красным глазом. Они почувствовали себя виноватыми, пойманными с поличным в этой шумной забывчивости. Горан, не обратив на это никакого внимания, просто нажал на кнопку миниатюрного цифрового магнитофона.

Спустя секунду из небытия полились слова покойника.

Александр Берман в последний раз вошел в свой дом.

«Э-э… Это я… Э-э… У меня мало времени… Но я все равно хочу сказать, что сожалею… Я сожалею обо всем… Я должен был сказать тебе раньше, но не сделал этого… Попытайся простить меня. Это — только моя вина…»

Сообщение оборвалось, и в комнате воцарилась гробовая тишина. Взгляды всех присутствующих устремились на невозмутимую, словно статуя, Веронику Берман.

Горан Гавила был единственным человеком, кто не остался стоять на своем месте. Он подошел к жене Бермана и, обняв ее за плечи, попросил женщину-полицейского отвести ее в другую комнату.

Тогда именно агент Стерн обратился к присутствующим со следующими словами:

— Итак, господа, похоже, что это — признание вины.

8

Она назовет ееПрисциллой.

Мила воспользуется методом Горана Гавилы, наделявшего определенными личностными качествами разыскиваемых им преступников. Чтобы из ускользающих теней сделать вполне осязаемых людей, придать им в своих глазах более достоверный вид. Она именно так назвала бы жертву под номером шесть, окрестив ее именем девочки, которой повезло гораздо больше и которая продолжает оставаться такой же, как и остальные ее сверстницы, в полном неведении того, чего ей удалось избежать.

Мила приняла это решение по дороге в свой мотель. Одному из полицейских было поручено сопровождать ее до места. На этот раз, после того как утром она резко оттолкнула от себя Бориса, молодой человек уже не предлагал свои услуги, впрочем, девушка не осуждала его за это.

Ее выбор в пользу имени Присцилла для шестой девочки был связан не только с необходимостью придания ей человеческого облика. Имелась и еще одна причина: Мила больше не хотела называть ее под номером. Теперь она чувствовала, что осталась единственной, кто больше всех переживал об опознании девочки еще и потому, что после звонка Бермана установление ее личности не являлось уже главным приоритетом.

Теперь у них в руках был труп, найденный в машине, и запись на ленте автоответчика, по всем признакам смахивавшая на признание. Беспокоиться больше не о чем. Теперь речь шла только о том, чтобы найти связь между торговым агентом и другими жертвами и сформулировать основной мотив преступления. Но возможно, он уже есть…

Жертвами стали не девочки, а их семьи.

Именно Горан растолковал его, наблюдая за поведением родителей убитых детей за стеклом морга Института судебной медицины. Родителей, которые, так или иначе, имели только по одному ребенку. Мать, которой перевалило далеко за сорок и которая по этой причине с биологической точки зрения больше не надеялась на новую беременность…

«Именноони— его настоящие жертвы. Прежде чем выбрать, он тщательно изучил их». И потом: «Единственный ребенок. Он захотел отнять у них всякую надежду пережить это горе, попытаться забыть тяжесть утраты. Они весь остаток жизни будут вынуждены помнить его преступление. Он умножил горе этих людей, оставив их без будущего. Он лишил их возможности передать следующим потомкам память о себе, пережить собственную смерть… Он этим жил. Это — вознаграждение за его садизм и источник его удовольствия».

У Александра Бермана не было детей. Он пытался завести их, отправив жену на операцию по искусственному оплодотворению. Не помогло. Возможно, именно поэтому он захотел выместить всю свою досаду на этих несчастных семьях. Возможно, именно поэтому мужчина мстил им за уготованную ему судьбой бездетность.

«Нет, это не месть, — подумала Мила. — Здесь кроется что-то другое…» Девушка не могла смириться с этой мыслью. Но она не знала, откуда взялось такое предчувствие.

Машина подъехала к мотелю, и Мила вышла из автомобиля, попрощавшись с сидящим за рулем полицейским. Тот кивнул в ответ, развернулся, отправился прочь, оставив Милу одну посреди широкой площади, посыпанной гравием. За спиной у девушки простирался пригородный лесной массив с выглядывавшими из него несколькими бунгало. Было холодно, и единственным источником света во всей округе оказалась неоновая рекламная вывеска, указывавшая на наличие свободных комнат и платного телеканала. Мила направилась в свой номер. Ни одного светящегося окна.

Она была единственным постояльцем.

Мила прошла мимо будки вахтера, погруженной в голубоватый полумрак от включенного телевизора. Звук был отключен, и ни единой души внутри. «Наверняка он отправился в туалет», — подумала Мила и пошла дальше. По счастью, у нее были ключи от комнаты, в противном случае ей пришлось бы дожидаться возвращения служащего мотеля.

Девушка несла с собой бумажный пакет с газированной водой и парой тостов с сыром — ее ужин на сегодняшний вечер, а также баночку с мазью, которой она позже смажет небольшие ожоги на пальцах. В ледяном воздухе изо рта и ноздрей шел пар. Мила, дрожа от холода, ускорила шаг. Шуршание шагов по гальке было единственным звуком, наполнявшим эту ночь. Ее бунгало было самым последним в ряду.

«Присцилла», — думала Мила дорогой. И тут ей пришли на память слова судмедэксперта Чанга: «Я бы сказал, что он не колеблясь убивал их сразу же: у него не было интереса сохранять им жизнь больше необходимого. Способ умерщвления одинаков для всех жертв.Кроме одной…» Доктор Гавила спросил: «Что это значит?» И Чанг, глядя ему в глаза, ответил, что для шестой все было гораздо хуже…

Именно эта фраза не давала Миле покоя.

И не только потому, что шестой девочке пришлось заплатить цену гораздо более высокую, чем остальным («Он приостановил кровотечение, чтобы заставить ее умирать медленнее… Он хотелнасладиться зрелищем…»), нет, было еще что-то. Почему же убийца изменил своему modus operandi? И почему на совещании с участием Чанга Мила вновь почувствовала странную щекотку в основании шеи?

До бунгало оставалось всего несколько метров. Девушка сосредоточилась на этом ощущении, уверенная в том, что наконец ей удастся разгадать причину его возникновения. И едва не угодила в небольшую яму в земле.

Только тогда она его заметила.

Едва уловимый шорох за спиной вмиг развеял размышления Милы. Звук шагов по гальке. Кто-то копировал ее движения. Он в точности следовал в такт шагам девушки, чтобы незаметно приблизиться к ней сзади. Когда она споткнулась, преследователь сбился с ритма, тем самым обнаружив свое присутствие.

Мила не растерялась и не замедлила темпа. Шаги преследователя снова затерялись за шорохом ее собственных шагов. Мила прикинула, что между ними не более десяти метров. Тогда девушка стала соображать, как ей выйти из этой ситуации. Смысла вытаскивать из-за пояса пистолет не было: если тот, кто преследовал ее сзади, вооружен, то у него наверняка хватит времени выстрелить первым. «Охранник, — подумала девушка. Включенный телевизор в пустой комнате. — Он уже разделался с ним, теперь очередь за мной». До порога бунгало оставалось совсем немного. Нужно было решаться. И она решилась. Другого выхода у нее не было.

Мила, нашарив в кармане ключ, стремительно перескочила сразу через три ступеньки крыльца. С замиранием сердца дважды повернула ключ в замке, открыла дверь и прошмыгнула в комнату. Одной рукой достала пистолет, а другой потянулась к выключателю. Стоявшая рядом с кроватью лампа погасла. Мила, прижавшись спиной к стене, напряженно прислушивалась.

«Он не напал на меня», — промелькнуло в голове. В тот момент ей послышались шаги незнакомца на деревянном настиле крыльца.

Борис рассказал ей, что все ключи мотеля стали универсальными с тех пор, как его хозяину надоело менять замки после покидавших гостиницу, не оплатив свое проживание, постояльцев. «А знает ли об этом тот, кто крадется за мной? По-видимому, его ключ такой же, как и мой», — подумала она. А еще решила, что, если чужак попытается войти, она накинется на него сзади.

Мила опустилась на пол и поползла по грязному ковру к окну. Прижавшись к стене, она подняла руку, чтобы его открыть. От холода застопорило оконные петли. Девушке с большим трудом удалось открыть одну из створок. Она поднялась по весь рост и, перепрыгнув через подоконник, вновь погрузилась в кромешную тьму улицы.

Прямо перед ней простирался лес. Верхушки огромных деревьев ритмично покачивались. За мотелем пролегала бетонная дорожка, соединявшая между собой все бунгало. Мила, пригнувшись, кралась по краю тротуара, одновременно прислушиваясь к каждому шороху и движению вокруг себя. Она быстро миновала домик, находившийся по соседству, затем остановилась и припала к межкомнатному простенку.

Теперь ей нужно было высунуться из укрытия, чтобы иметь возможность наблюдать за крыльцом бунгало. Однако это было довольно рискованно. Девушка, забыв про ожоги, обхватила пистолет пальцами обеих рук, чтобы крепче его удерживать. Она быстро сосчитала до трех и, трижды глубоко вдохнув, выскочила из-за угла с оружием на изготовку. Никого. Но преследователь не мог быть плодом ее воображения. Мила не сомневалась, что за ней кто-то шел. Кто-то, кто мог ловко двигаться за спиной мишени, искусно маскируя отголоски своих шагов.

Вор.

Мила пошарила взглядом по площади в поисках своего преследователя. Он будто испарился на ветру, сопровождаемый дружным монотонным хором деревьев, окружавших мотель.

— Извините, пожалуйста…

Мила, парализованная незамысловатой фразой, отскочила назад и, не опуская пистолета, посмотрела на незнакомца. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это охранник. До человека дошло, что он напугал ее своим присутствием, и он снова повторил:

— Извините меня.

— Что случилось? — спросила Мила; ей никак не удавалось успокоить неистово бившееся в груди сердце.

— Вас просят к телефону…

Вахтер указал на свою будку, и Мила направилась туда, не дожидаясь, что ее проводят.

— Мила Васкес, — произнесла она в трубку.

— Приветствую вас. Это Стерн… Доктор Гавила хочет вас видеть.

— Меня? — удивленно, но и с некоторой долей гордости в голосе спросила девушка.

— Да. Мы уже направили к вам своего сотрудника. Он скоро за вами заедет.

— Хорошо. — Мила была в недоумении. Стерн больше ничего не добавил. Тогда девушка осмелилась спросить: — Есть какие-нибудь новости?

— Александр Берман кое-что утаил от нас.

Борис пытался настроить навигатор, не сводя с дороги глаз. Мила молча смотрела прямо перед собой. Гавила сидел на заднем сиденье с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в помятое пальто. Все трое направлялись в дом сестры Вероники Берман, где женщина скрывалась от журналистов.

Горан пришел к убеждению, что Берман попытался от них что-то скрыть. Основанием к этому послужило оставленное на телефонном автоответчике сообщение:

«Э-э… Это я… Э-э… У меня мало времени… Но я все равно хочу сказать, что сожалею… Я сожалею обо всем… Я должен был сказать тебе раньше, но не сделал этого… Попытайся простить меня. Это — только моя вина…»

Было установлено, что этот звонок Берман сделал, находясь в камере предварительного заключения поста транспортной полиции, приблизительно в тот самый момент, когда был обнаружен труп маленькой Дебби Гордон.

Горан неожиданно задумался над тем, почему человек, оказавшийся в ситуации Александра Бермана — с трупом в багажнике и с намерением покончить с собой любым подходящим способом, — сделал подобный звонок жене.

Серийные убийцы не просят прощения. Если они делают это, то только потому, что хотят оставить о себе иное впечатление; именно в этом и заключается их искаженная сущность. Их цель — спутать все карты, усилить дымовую завесу таинственности, их окружающую. Но с Берманом, кажется, все совсем по-другому. В его голосе чувствуется какая-то торопливость. Ему нужно довести до конца какое-то дело, пока еще не слишком поздно.

За что просил прощения Александр Берман?

Горан был убежден, что это касалось только его жены и их внутрисемейных отношений.

— Доктор Гавила, пожалуйста, повторите еще раз…

Горан открыл глаза и увидел повернувшуюся к нему Милу.

Она пристально смотрела на него в ожидании ответа.

— Похоже, Вероника Берман что-то скрыла. Это, вероятнее всего, и было причиной разногласий между ней и мужем. По-моему, он хотел попросить прощения за это.

— Но почему эта информация так важна для нас?

— Я не знаю, так ли это на самом деле… Но человек в его ситуации не стал бы тратить время на разрешение обычной семейной ссоры, если за этим не стоит иная цель.

— И какой, по-вашему, она должна быть?

— Возможно, его жена не осознает всего, что ей известно.

— И он этим звонком захотел скрыть эту ситуацию, чтобы не позволить нам вникнуть в ее суть. Либо, наоборот, сообщить нам об этой подробности…

— Да, именно об этом я и думаю… Вероника Берман вплоть до сегодняшнего дня активно сотрудничала с нами, и наверняка у нее нет никакого повода скрывать что-либо, если только, по ее мнению, эта информация не имела бы ничего общего с обвинениями, выдвинутыми в адрес ее мужа, и касалась бы только их двоих.

Теперь Миле все было предельно ясно. Интуиция криминолога не могла примириться со всеми обстоятельствами, всплывавшими в ходе расследования. И сначала он отрабатывал все версии. Именно поэтому Горан еще не высказал своего мнения Роке.

Они надеялись извлечь из встречи наиболее существенные подробности. Эту неформальную беседу, как эксперт по проведению допросов свидетелей и информированных лиц, должен был вести Борис. Но Горан решил, что только он и Мила пойдут на встречу с женой Бермана. Борис согласился с такой постановкой вопроса, словно это был приказ вышестоящего лица, а не гражданского советника. Но вместе с тем он чувствовал враждебность по отношению к Миле, не понимая причин ее присутствия на допросе.

Мила почувствовала возникшую напряженность, хотя и сама, по правде сказать, не понимала оснований, подвигших Горана выбрать для этой цели именно ее. Борису не оставалось ничего иного, как проинструктировать девушку относительно правил ведения беседы. Как раз этим он и занимался до того момента, как связался с навигатором, пытаясь разыскать требуемый адрес.

Мила размышляла над замечанием Бориса, сделанным им во время обыска, в тот самый момент, когда Стерн и Роза давали характеристику Александру Берману.

«Я в растерянности. Все слишком „чисто“».

Не очень-то верится в такую безупречность. Она словно нарочно кем-то придумана.

«У всех есть свои секреты, — повторила она про себя. — Даже у меня».

Всегда есть что скрывать. Отец девушки говорил ей, когда она была совсем маленькой: «Мы все ковыряемся в носу. И пусть мы делаем это втайне от других, но все равно делаем».

Тогда в чем же заключался секрет Александра Бермана?

Что было известно его жене?

Как звали девочку под номером шесть?

Они приехали почти на рассвете. Это была деревушка, расположенная позади небольшого собора, стоящего в непосредственной близости от места, где перегороженное плотиной русло реки делало изгиб, с домами, отражавшимися в речной глади.

Сестра Вероники Берман жила в квартире над пивным баром. Роза Сара по телефону предупредила ее о предстоящем визите. Как и предполагалось, женщина была совсем не против: в ее поведении не чувствовалось никакой недосказанности. Предварительный звонок был нужен прежде всего для того, чтобы отринуть саму мысль о том, что ей предстоит присутствовать при допросе. Но Вероника Берман не была заинтересована в мерах предосторожности спецагента Розы Сара и, вероятно, согласилась бы даже на третью стадию.

Женщина встретила Милу и Горана около семи часов утра, в домашних тапочках и халате. Она проводила их в гостиную с балками под потолком и инкрустированной мебелью и предложила им только что сваренный ею кофе. Мила и Горан уселись на диване, а жена Бермана, с потухшим взглядом человека, который не в состоянии ни спать, ни плакать, села на краешек кресла. Она сжала руки под грудью, и по этому жесту Горан понял, что женщина явно напряжена.

Комната была освещена теплым желтым светом, падавшим от лампы под старым шелковым абажуром, а аромат декоративных цветов на подоконнике добавлял уюта этому интерьеру.

Сестра Вероники Берман подала им кофе, а затем унесла обратно пустые чашки. Оставшись наедине, Горан попросил Милу начать разговор. Вопросы, обращенные к женщине, требовали большого такта. Мила все это время неторопливо пила кофе, наслаждаясь его вкусом. Она хотела, чтобы Вероника полностью расслабилась, и только потом собиралась приступить к разговору. Борис предупредил девушку: в некоторых случаях достаточно одной неудачной реплики для того, чтобы собеседник замкнулся и перестал сотрудничать со следствием.

— Госпожа Берман, должно быть, все это очень утомительно. Мы сожалеем, что пришли к вам в такой ранний час.

— Не беспокойтесь, я уже привыкла рано вставать.

— Нам необходимо подробнее изучить вашего мужа еще и потому, что, узнав его поближе, мы сможем установить, насколько он в действительности виновен. Ведь в этом деле, как я полагаю, остается еще много темных пятен. Расскажите нам о нем…

Ни один мускул не дрогнул на лице Вероники, только взгляд стал несколько напряженнее.

— Мы познакомились с Александром во время учебы в лицее. Он был старше меня на два года и играл в школьной хоккейной команде. Нельзя сказать, что он был великим игроком, но все его очень любили. Одна моя подруга посещала все игры с его участием, вот так мы и познакомились. У нас сложились обычные дружеские отношения, правда, мы общались только в рамках компании: тогда между нами еще ничего не было, да мы даже не думали о том, что нас сможет объединить что-то еще. На самом деле, полагаю, что он даже не представлял себе меня в таком качестве… Ну, я имею в виду, в роли своей вероятной невесты. Да и я тоже.

— Это произошло позже…

— Да, что тут удивительного? После окончания лицея его следы затерялись, и долгие годы мы не виделись. От наших общих знакомых я узнала, что он учился в университете. Затем в один прекрасный день он вновь объявился в моей жизни: он позвонил мне, сказав, что случайно нашел мой номер телефона в записной книжке. Позже от наших общих знакомых я узнала, что, едва Александр вернулся домой после окончания учебы, он стал наводить справки обо мне и о том, как сложилась моя жизнь…

Слушая рассказ женщины, Горан испытывал ощущение, что Вероника Берман не просто ностальгирует по прошлому: ее повествование имеет определенную цель. Она словно намеренно ведет их к тому месту, удаленному во времени, где они должны отыскать то, за чем пришли.

— С тех пор вы и стали встречаться… — подытожила Мила.

И Горан с удовлетворением заметил, что его спутница, следуя указаниям Бориса, решила не обращаться к Веронике с вопросами, а предлагать фразы, которыми та и завершала свои ответы, таким образом их общение становилось больше похожим на беседу, чем на допрос.

— С тех пор мы и начали встречаться, — повторила за девушкой Вероника. — Александр стал настойчиво за мной ухаживать, уговаривал меня выйти за него замуж. И я наконец сдалась.

Горан сосредоточился на этой последней фразе. Она прозвучала вскользь, словно надменная ложь, наспех вставленная в речь, в надежде на то, что пройдет незамеченной. И ему на память снова пришла деталь, на которую он обратил внимание, впервые увидев эту женщину: Вероника далеко не красавица и, вероятно, никогда ею не была. Посредственная внешность, лишенная всякой напыщенности. В то время как Александр Берман был очень интересным мужчиной. Голубоглазый, с улыбкой человека, уверенного в неотразимости своего обаяния. Криминолог с трудом мог поверить в то, что такому красавцу потребовалось столько усилий, чтобы убедить Веронику вступить в брак.

В этот момент Мила решила перейти к сути их беседы:

— Но с недавних пор ваши взаимоотношения стали портиться…

Вероника умолкла. Горану это молчание показалось настолько долгим, что он подумал даже, что Мила чересчур рано закинула удочку.

— У нас были проблемы, — призналась наконец женщина.

— В прошлом вы уже пытались завести детей…

— Некоторое время назад я проходила гормональную терапию. Потом мы испробовали даже искусственное оплодотворение.

— Представляю, как вам хотелось иметь ребенка…

— На этом больше настаивал Александр.

Вероника произнесла эту фразу словно обороняясь — верный признак того, что это явилось главной причиной большинства разногласий между супругами.

Вот они и приблизились к цели разговора. Горан был доволен. Он выбрал Милу для разговора с женой Бермана, потому что считал, что именно присутствие женщины будет идеальным образом способствовать установлению уз солидарности и воспрепятствует возможному сопротивлению со стороны Вероники. Безусловно, он мог выбрать для этого Розу, а также не задевать профессиональных чувств Бориса. Но Мила показалась ему более подходящей для этой роли, и криминолог не ошибся.

Девушка-полицейский потянулась к столику, стоявшему между диваном и креслом, на котором сидела Вероника Берман, чтобы поставить свою чашку с кофе.

Это был способ незаметно для женщины обменяться взглядом с Гораном. Тот слегка кивнул: это означало, что надо переходить к самому главному.

— Госпожа Берман, почему ваш муж в сообщении автоответчика просил у вас прощения?

Вероника отвела взгляд, пытаясь скрыть набежавшую слезу, прорывавшую преграду, выстроенную на пути ее эмоций.

— Госпожа Берман, вы можете нам доверять. Я буду предельно откровенна с вами: никакой полицейский, прокурор либо судья никогда не сможет заставить вас ответить на этот вопрос, потому что этот факт напрямую не касается расследования. Но для нас очень важно это знать, потому что ваш муж может быть также и невиновен…

Услышав последнее сказанное ею слово, Вероника Берман обернулась к Миле:

— Невиновен? Александр никого не убивал… Но это не значит, что на нем нет вины.

Женщина произнесла эти слова с такой неистовой яростью, что изменился даже ее голос. Горан был убежден, что она ждала этого вопроса. Это стало ясно и Миле: Вероника Берман ждала, что ее об этом спросят. Она ждала их прихода, их вопросов, замаскированных под безобидные, вставляемые то тут, то там в разговор реплики. Следователи полагали, что именно они направляют беседу в нужное русло, но женщина заранее приготовила свою речь, чтобы заставить их точно пристать к этому причалу. Ей нужно было перед кем-то высказаться.

— Я подозревала, что у Александра была любовница. Каждая жена всегда принимает в расчет подобную вероятность и в этот самый момент решает, сможет ли простить мужа. Но рано или поздно жене хочется знать обо всем с абсолютной уверенностью. И именно поэтому в один прекрасный день она начинает рыться в его вещах. Я не знала точно, что нужно искать, и даже не могла предвидеть собственную реакцию на случай, если мои опасения подтвердятся.

— И что вы обнаружили?

— Подтверждение: Александр скрывал от меня электронную записную книжку, похожую на ту, которую обычно использовал в работе. Для чего нужно иметь две одинаковые книжки, как не для того, чтобы пользоваться одной, скрывая при этом другую? Так я узнала имя его любовницы: он указал все свидания с ней! Я потребовала объяснений; он все отрицал, при этом вторая электронная книжка тут же исчезла. Но я не отступилась — проследовала за ним до самого дома этой женщины, этого жалкого пристанища разврата. Однако я не отважилась пойти дальше. Остановилась перед дверью. На самом деле мне не хотелось даже видеть ее.

«В этом ли заключался постыдный секрет Александра Бермана? — задавался вопросом Горан. — Любовница? И мы мучились из-за такого пустяка?»

К счастью, он не поставил Роке в известность о своих намерениях, в противном случае ему пришлось бы столкнуться с насмешками старшего инспектора, который счел это дело окончательно решенным. А между тем переполненная эмоциями Вероника Берман не собираласьпозволить им уйти, пока она изольет свою обиду на мужа.Поведение стойкой защиты супруга после обнаружения трупа девочки в багажнике было, очевидно, спланированным актом. Способ спастись от тяжести обвинения, избежать обливания грязью. Теперь, когда Вероника нашла в себе силы освободиться от договора супружеской солидарности, она под стать остальным принялась копать яму своему мужу, откуда ему ни за что уже не выкарабкаться.

Горан отыскал взгляд Милы с тем, чтобы она поскорее поставила точку в этом разговоре. И именно тогда криминолог заметил неожиданное изменение в лице девушки-полицейского, выражение которого на сей раз приобрело черты растерянности и рассеянности одновременно.

За долгие годы службы Горан научился распознавать по лицам людей охватывавшее их чувство страха. Он мгновенно понял, что Мила чем-то явно обеспокоена.

Это касалось имени.

Криминолог слышал, как Мила задала вопрос Веронике Берман:

— Вы можете повторить имя любовницы вашего мужа?

— Я же уже сказала: имя этой шлюхи —Присцилла.

9

Ни о каком совпадении не могло быть и речи. Мила вспомнила для присутствовавших наиболее значимые аспекты последнего расследования, в котором она приняла участие. Дело учителя музыки. В то время как девушка цитировала слова сержанта Морексу относительно обнаруженного в записях «монстра» имени Присцилла, Роза Сара сидела с поднятыми к потолку глазами, а Стерн, вторя жесту своей коллеги, недовольно тряс головой.

Они ей не верили. Да это и понятно. Однако Мила не могла смириться с мыслью, что между двумя этими происшествиями не было никакой связи. И только Горан не прерывал ее. Кто знает, что он хотел этим сказать. Мила любой ценой стремилась постичьхитросплетения этой ситуации.Но из разговора с Вероникой Берман она поняла только одно: по словам женщины, она проследила за мужем до дома его любовницы. Вероятно, что это место таило в себе и другие ужасные вещи. Может, даже и тела пропавших девочек.

И ответ на вопрос относительно шестого ребенка.

Миле очень хотелось сказать: «Он назвал ее Присциллой…» Но она не стала этого делать. Теперь ей это казалось почти абсурдным. Словно имя выбрал лично Берман, ее палач.

Расположение домов было вполне типичным для городского пригорода. Классический, обнесенный оградой квартал, построенный где-то в шестидесятых, как естественное следствие возникшей не так давно в этих местах промышленной зоны. Квартал состоял из серых домов, покрывавшихся со временем розоватой пылью от соседнего сталеплавильного завода. Дешевая мебель, настоятельно требовавшая ремонта. Здесь обитал временный люд, в большинстве своем иммигранты, безработные и семьи, жившие за счет государственных субсидий.

Горан обратил внимание на то, что остальные члены следственной группы стали избегать Милу. Они держались от нее на расстоянии, словно девушка своей неожиданной идеей перешагнула дозволенную грань.

— Почему этот некто должен жить именно в подобном месте? — спрашивал Борис, брезгливо поглядывая вокруг.

Дом, который они искали, находился на самом краю квартала. Квартира занимала полуподвальный этаж, попасть в который можно было только по наружной лестнице. Железная дверь. Все три имевшиеся в ней окна выходили на улицу, будучи почти вровень с ней. На них стояли защитные решетки и щитки, изнутри скрепленные деревянными рейками. Стерн смешно изогнулся, оттопырив зад, чтобы не испачкать брюки, и, приставив обе руки к глазам, попытался заглянуть внутрь.

— Отсюда ничего не видно.

Борис, Стерн и Роза, подав знак кивком, стали по обе стороны двери. Стерн попросил Милу и Горана отойти назад.

Первым начал действовать Борис. Звонка на двери не было, и он энергично постучал ладонью в дверь. Сильный стук в дверь требовался для того, чтобы насторожить, при этом тон голоса Бориса оставался абсолютно спокойным.

— Мэм, это полиция. Откройте дверь, пожалуйста…

Такова была тактика психологического давления, цель которой — заставить собеседника растеряться: обращаться к нему с мнимым спокойствием и одновременно поторапливать его. Но на этот раз эта уловка не подействовала, потому что в доме, казалось, никого не было.

— Хорошо, войдем внутрь, — предложила Роза, которой не терпелось во всем удостовериться.

— Нам нужно дождаться звонка Роке, когда он скажет, что получил ордер на обыск, — ответил Борис и посмотрел на часы: — Это не должно занять много времени…

— К черту Роке и к черту ордер, — возразила Роза. — Там может произойти все, что угодно!

Горан поддержал коллегу:

— Она права, пойдем!

Судя по тому, как все единодушно согласились с этим решением, Мила убедилась в том, что Горан на этом маленьком совете имел значительно больший, чем Роке, вес.

Они расположились перед дверью. Борис вынул набор отверток и принялся возиться с замком. Через несколько секунд размыкающий механизм блокирующего устройства сработал. Держа в одной руке пистолет, другой он толкнул от себя железную дверь.

На первый взгляд это помещение казалось нежилым.

Узкий и грязный коридор. Дневного света явно не хватало для его освещения. Роза направила внутрь свой фонарь, и из темноты появились три двери. Две справа и одна в конце коридора.

Третья была закрыта. Члены опергруппы стали обследовать комнаты. Впереди Борис, позади него Роза, затем Стерн и Горан. Мила замыкала шествие. Все, за исключением криминолога, держали в руках оружие. Мила была всего лишь «внештатным членом группы» и не имела права им пользоваться. Пистолет лежал у нее в заднем кармане джинсов. Девушка пальцами сжимала рукоятку, в любую секунду готовая его выхватить. Именно по этой причине она и шла последней.

Борис пощелкал выключателем, находившимся на одной из стен.

— Света нет.

Молодой человек посветил фонарем, чтобы осмотреть первую комнату. Она была пуста. На стене виднелось сырое пятно, начинавшееся у самого ее основания и поражавшее, словно опухоль, всю штукатурку. Трубы отопления и канализации пересекались под самым потолком. В пол был встроен канализационный колодец.

— Какая вонь! — произнес Стерн.

Вряд ли кому-то захотелось бы жить в таких условиях.

— Теперь вполне очевидно, что здесь нет никакой любовницы, — сказала Роза.

— Тогда что это за место такое? — спросил Борис.

Они приблизились ко второй комнате. Ее дверь едва держалась на ржавых петлях, слегка отставая от стены; этот угол мог служить легким укрытием для вероятного злоумышленника. Борис ударом ноги вышиб дверь, но за ней никого не было. Это помещение в точности повторяло предыдущее. В некоторых местах на полу была выбита плитка, а из образовавшихся дыр выглядывала бетонная стяжка, покрывавшая фундамент. Мебели не было, только железный остов дивана. Группа двинулась дальше.

Оставалась последняя комната. Та самая, с запертой дверью, что находилась в конце коридора.

Борис поднес к глазам первые два пальца левой руки. Это был условный знак для Стерна и Розы занять позиции по обе стороны от входа. Затем полицейский сделал шаг назад и ударил ногой в то место, где была ручка. Дверь распахнулась, и все трое полицейских быстро выстроились в оборонительную линию, одновременно освещая фонарями все углы помещения. И здесь никого не было.

Горан протиснулся сквозь них, шаря по стене рукой в латексной перчатке. После двух неудачных попыток нажать на выключатель ему удалось наконец зажечь неоновое освещение, ронявшее в комнату пыльный свет. Это помещение в корне отличалось от двух предыдущих. Во-первых, кругом царил порядок. На стенах — ни намека на сырость, так как они были отделаны водонепроницаемым пластиковым покрытием. На полу вся плитка была в целости и сохранности. Окна отсутствовали, но через несколько секунд включился кондиционер. По стенам тянулись кабели электропроводки — верный признак того, что ее проложили гораздо позже. Провода в пластиковых лотках подходили к выключателю, обнаруженному Гораном, а также к розетке, находившейся с правой стороны от входа, где у стены стоял столик с офисным креслом. Над столиком возвышался отключенный компьютер. Эти предметы представляли собой единственную мебель комнаты, если не считать старого кожаного кресла, стоявшего у противоположной стены.

— Похоже, что Александра Бермана интересовала только эта комната, — заключил Стерн, оборачиваясь к Горану.

Роза вошла в комнату и сразу направилась к компьютеру:

— Я не сомневаюсь в том, что там мы найдем интересующие нас ответы.

Но Горан остановил женщину, схватив ее за руку:

— Нет, лучше действовать в соответствии с установленным порядком. Сейчас мы все покинем это помещение, чтобы не изменять влажности воздуха. — Затем криминолог обратился к Стерну: — Позвоните Креппу. Пусть приедет сюда со своей группой для снятия отпечатков пальцев. А я предупрежу Роке.

Мила внимательно следила за огоньками, сверкавшими в глазах криминолога. Она нисколько не сомневалась, что теперь он твердо укрепился во мнении, что смог вплотную приблизиться к чему-то очень значимому.

Мужчина провел пальцами по голове, словно расчесывая волосы, которых у него на самом деле не было, если не считать пучка на затылке, из которого тянулся лошадиный хвост, спускавшийся по спине. Зелено-красная змея с открытой пастью вытянулась вдоль всего правого предплечья до самой ладони. На левом предплечье красовалась похожая татуировка, такая же, впрочем, как и та, что виднелась из-под рубашки на его груди. Человек с лицом, украшенным всевозможным пирсингом, был не кто иной, как Крепп, эксперт криминальной полиции.

Милу полностью захватил вид этого человека, такой далекий от общего представления о шестидесятилетнем мужчине. Она подумала: «Вот какими, оказывается, становятся панки, когда наступает старость». А между тем несколькими годами ранее Крепп был вполне нормальным господином среднего возраста, достаточно суровым, но при этом с довольно заурядной внешностью. Со временем все изменилось. Но после того как все удостоверились, что этот человек отнюдь не свихнулся, никто более не высказал ни слова упрека в адрес его нового имиджа, так как Крепп был настоящим асом своего дела.

Поблагодарив Горана за сохраненную в нетронутом виде комнату, эксперт сразу же принялся за работу. Он вместе со своей группой провел в помещении около часа. На них были надеты особые балахоны и маски для защиты от воздействия веществ, применяемых для обнаружения отпечатков пальцев. Затем Крепп вышел из подвала и направился к криминологу и Роке, присоединившимся к группе криминалистов немного позднее.

— Как дела, Крепп? — приветствовал его старший инспектор.

— Вся эта история с кладбищем рук крепко засела у меня в голове, — ответил эксперт. — В тот момент, когда вы позвонили нам, мы все еще исследовали фрагменты рук на предмет обнаружения еще сколько-нибудь значимых отпечатков.

Горан прекрасно знал, что обнаружение отпечатков пальцев на коже человека является сверхсложной задачей по причине возможного заражения либо из-за потоотделения рук преступника, а если речь идет об одежде трупа, как в случае с отрезанными конечностями, из-за разложения тканей.

— Я использовал и пары йода, и даже электронографию.

— А что это за штуковина такая? — спросил криминолог.

— На данный момент новейший способ снятия отпечатков пальцев, оставленных на коже: рентгеновский снимок, получаемый при помощи электронной эмиссии… Этому чертову Альберту нет равных в умении не оставлять после себя следов, — заключил Крепп.

Мила заметила, что он был единственным человеком, называвшим убийцу этим именем, в отличие от остальных, считавших отныне, что убийца детей принял свой окончательный облик в лице Александра Бермана.

— Ну а что мы имеем здесь? — спросил Роке, порядком утомленный от потока ненужной ему информации.

Эксперт снял перчатки и, не поднимая глаз, принялся описывать проделанную его группой работу:

— Мы использовали нинидрин. Лазерное сканирование также не внесло ясности. Тогда я попытался уточнить картину с помощью хлорида цинка. Мы обнаружили несколько следов отпечатков пальцев на обоях возле розетки и на пористом покрытии стола. Что касается компьютера, то здесь все намного сложнее: отпечатки наслоились одни на другие, и для их идентификации нам потребуется цианоакрилат. А клавиатуру следует отправить на исследование в барокамеру и…

— Все потом. У нас нет времени искать другую клавиатуру, взамен старой. Нам нужно проверить содержимое компьютера сейчас, — перебил Креппа Роке, которому не терпелось узнать результат. — Итак, отпечатки принадлежат только одному человеку…

— Да, и все они оставлены Александром Берманом.

Эта фраза поразила всех, за исключением одного: того, кто уже знал ответ. И он знал его с того самого времени, как только они спустились в этот подвал.

— Похоже, что Присциллы никогда и не было, — произнес Гавила.

Он заявил это, не глядя на Милу, которая неожиданно почувствовала, как больно задето ее самолюбие тем, что он обошел ее своим взглядом.

— Здесь дело в другом… — снова заговорил Крепп. — Кожаное кресло.

— Что? — спросила Мила, выплывая из молчания.

Крепп поглядел на девушку так, как смотрят на человека, на которого впервые обратили внимание. Затем с выражением растерянности на лице он перевел взгляд на ее забинтованные руки. Мила не могла думать ни о чем другом, кроме как об абсурдности ситуации, когда такой бывалый криминалист, как Крепп, смотрел на нее подобным образом. Но Мила не смутилась.

— На кресле нет никаких отпечатков.

— И это вызывает подозрения? — спросила Мила.

— Как знать, — прозвучал ответ криминалиста. — Скажу только одно: они повсюду и только на кресле их нет.

— Но отпечатки пальцев есть на остальных предметах, не так ли? — В разговор снова вступил Роке. — А этого нам будет достаточно, чтобы как следует припереть его к стене. Мне, если хотите, этот тип с каждым разом нравится все меньше.

В этот момент Мила подумала, что все как раз наоборот и он должен был слишком нравиться Роке, учитывая то, что неприятности Бермана были для всех уже делом решенным.

— Тогда что мне делать с креслом, стоит ли продолжать его обследовать?

— Да плюньте вы на это проклятое кресло и дайте наконец моим людям взглянуть на компьютер.

Услышав, как старший инспектор отзывался об этом деле, члены его группы едва удержались от смеха. Иногда грубый тон Роке казался еще более парадоксальным, чем внешность Креппа.

Старший инспектор направился к своей машине, поджидавшей его на окраине квартала, не забыв перед этим подбодрить своих подчиненных:

— Вперед, ребята. Я рассчитываю на вас!

Когда он был уже далеко, Горан обратился к присутствующим:

— Хорошо! А теперь посмотрим, что же есть в компьютере.

Они снова вошли в комнату. Отделанная пластиком, она скорее походила на гигантский эмбрион — гнездо Александра Бермана раскрывало свои секреты исключительно для них. По крайней мере, они на это рассчитывали. Все члены опергруппы были в латексных перчатках. Роза Сара уселась за стол: теперь пришла ее очередь.

Прежде чем включить компьютер, она подсоединила к одному из портов USB маленькое устройство. Стерн включил магнитофон, установив его рядом с клавиатурой. Роза начала комментировать свои действия:

— Я соединила компьютер Бермана с устройством внешней памяти: в случае сбоя в работе компьютера оно мгновенно сохраняет всю полученную информацию.

Остальные члены группы молча стояли у нее за спиной.

Агент Сара включила компьютер.

Первый прозвучавший сигнал был вполне типичен для операции запуска в работу дисковода. Казалось, что все было в полном порядке. Компьютер неохотно пробуждался от спячки. Это была устаревшая модель, наверняка уже давно снятая с производства. Ничего особенного, всего лишь голубой экран с ярлыками наиболее распространенных программ.

— Компьютер прямо как у меня дома, — сыронизировал Борис. Но над его шуткой никто не посмеялся.

— Хорошо… А теперь посмотрим, что в папке «Документы мистера Бермана»…

Роза щелкнула кнопкой мыши. Пусто. То же самое оказалось и в папке «Фотографии» и «Последняя информация».

— Здесь нет текстовых файлов… Очень странно, — заметил Горан.

— А может, он удалял их всякий раз, когда заканчивал работу, — подсказал Стерн.

— Если это так, то я могу попытаться восстановить их, — с уверенностью заявила Роза. Она установила компакт-диск в считывающее устройство и быстро скачала программу, способную восстановить любой удаленный файл.

Память компьютера никогда не опустошается полностью, а некоторую информацию, которая, по сути своей, и не может быть стерта, почти невозможно удалить. Мила вспомнила, как кто-то говорил, что кремнийсодержащее соединение, имеющееся в каждом компьютере, действует подобно мозгу человека. Даже когда кажется, что мы напрочь о чем-то забыли, в действительности в отдельных участках нашего мозга находится группа клеток, сохраняющих эту информацию, которые при возникновении особой надобности выдают ее нам заново как в виде образов, так и инстинктов. Не важно, когда именно мы, будучи еще детьми, впервые столкнулись с огнем. Суть как раз и заключается в полученном знании, лишенном биографических подробностей. Эти знания остаются впечатанными в мозг, чтобы вновь всплыть при каждом нашем столкновении с чем-то горячим. Именно об этом думала Мила, очередной раз разглядывая свои забинтованные руки… Похоже, что в каком-то участке ее мозга сохранилась ошибочная информация.

— Здесь ничего нет.

Эта печальная констатация Розы вернула Милу в реальный мир. Компьютер был совершенно пуст. Но Горана это не убедило.

— Есть программа — интернет-навигатор.

— Но компьютер не подключен к Интернету, — заметил Борис.

Между тем Роза Сара поняла, куда клонил криминолог. Она схватила сотовый телефон и проверила по имевшимся на его дисплее символам доступ к Сети.

— Роуминг есть… Он мог подключаться через телефон.

И тут же Роза открыла интернет-навигатор и проверила перечень адресов в хронологическом порядке. Был всего один.

— Вот, оказывается, чем Берман тут занимался!

Этот адрес представлял собой последовательность чисел. Адрес был кодом.

http://4589278497.89474525.com

— По всей вероятности, это адрес секретного сервера, — высказала предположение Роза.

— А что это значит? — спросил ее Борис.

— Это значит, что туда не попасть через обычную поисковую программу. Для этого нужен особый ключ. Существует вероятность того, что он есть в этом компьютере. Но если его нет, мы рискуем навсегда потерять туда доступ.

— В таком случае нам нужно быть очень осторожными и делать все так, как это делал сам Берман… — подытожил Горан и обратился к Стерну: — У нас есть его мобильный телефон?

— Да, он лежит вместе с его домашним компьютером в нашей машине.

— Тогда сходите за ним.

Вернувшись, он нашел всю группу в полном молчании. Его ожидали с явным нетерпением. Полицейский передал Розе телефон Бермана, и она подключила его к компьютеру. Спустя мгновение связь была установлена. Сервер начал операцию по идентификации звонка. Затем он обработал данные. И только потом начал их быстро загружать.

— Похоже, что с доступом у нас проблем не будет…

Вся группа, устремив глаза на монитор, с минуты на минуту ждала появления изображения. «Оно может быть каким угодно», — подумала Мила. В воздухе комнаты ощущалось сильнейшее напряжение, объединявшее в эту минуту всех членов группы, сравнимое по силе с мощным энергетическим зарядом, проскакивавшим между телами.

Постепенно из отдельных пикселей, складывавшихся по порядку на поверхности экрана, подобно мельчайшим пазлам, стало вырисовываться изображение. Но увиденное совершенно не соответствовало ожиданиям сыщиков. Энергия, чуть раньше заполнившая собой все это помещение, в мгновение ока потеряла свой накал, а прежний энтузиазм тут же рассеялся.

Экран был полностью черным.

— Должно быть, сработала система защиты, — предположила Роза. — Она расценила нашу попытку как несанкционированное вторжение.

— Ты скрыла символ? — с тревогой в голосе спросил Борис.

— Ну конечно, я его скрыла! — рассердилась женщина. — Ты что, за дуру меня принимаешь? Наверняка это был код или еще что-нибудь…

— Что-то вроде логина либо пароля? — спросил Горан, хотевший получше во всем разобраться.

— Что-то в этом роде, — рассеянно ответила ему Роза. Но затем добавила: — То, что у нас есть, — это адрес ссылки для прямого подключения. Логин и пароль являются устаревшими механизмами безопасности: они оставляют после себя следы и всегда могут привести к его обладателю. Тот, кто заходит сюда, хочет остаться безымянным.

Милу, не проронившую до сих пор ни слова, эти разговоры сильно раздражали. Она глубоко дышала и сжимала кулаки так, что хрустели пальцы. Девушку что-то явно тревожило, но она не понимала пока, что именно. Горан обернулся к ней на мгновение, словно почувствовал укол от ее взгляда. Мила сделала вид, что не заметила его.

А между тем окружающая атмосфера снова стала накаляться. Борис решил выплеснуть на Розу свое разочарование за эту неудавшуюся попытку:

— Если ты предполагала о существовании возможной преграды для доступа, почему не задействовала процедуру параллельного подключения?

— А почему ты мне этого не подсказал?

— А что из этого следует? — спросил Горан.

— А то, что, когда такая система имеет защиту, доступ к ней невозможен!

— Попробуем подобрать новый код и повторим попытку, — предложила Роза Сара.

— Ты серьезно? Да таких комбинаций может быть миллионы! — с издевкой возразил Борис.

— Иди ты к черту! Хочешь повесить всю вину на меня?

Мила молча наблюдала за этой странной сценой сведения счетов.

— Если у кого-то были какие-либо замечания или советы, то он вполне мог сказать об этом и раньше.

— Едва мы хотим что-то сказать, как ты сразу затыкаешь нам рот!

— Послушай, Борис, отстань от меня! Хотелось бы также обратить твое внимание на то, что…

— Что это?

Вопрос Горана прозвучал как гром с ясного неба. Вопреки ожиданиям Милы в тоне его голоса не слышалось ни тревоги, ни беспокойства. Но вместе с тем он оказывал одинаковое отрезвляющее воздействие на обоих, вынуждая их наконец умолкнуть. Криминолог указывал пальцем на что-то впереди себя. Проследив глазами за его вытянутой рукой, все присутствующие вновь уставились на экран монитора.

Он больше уже не был черным.

В его верхней части, у левой границы, возникла надпись:

«ты здесь?»

— Черт подери! — воскликнул Борис.

— Ну, так что это такое? Кто-нибудь из вас может объяснить? — снова спросил Горан.

Роза снова уселась перед компьютером, протянув руки к клавиатуре.

— Мы вошли, — объявила она.

Остальные придвинулись к ней поближе, чтобы следить за происходящим.

Находившийся под вопросом светящийся индикатор продолжал мигать, словно ожидая ответа. Который еще не поступал.

«это ты?»

— Кто-нибудь может, наконец, объяснить мне, что происходит? — Горан, похоже, терял терпение.

Роза быстро нашла объяснение:

— Этовход.

— Что это?

— Входной порт. Похоже, что мы внутри комплексной системы. А это — диалоговое окно: нечто вродечата…А на том конце сидит кто-то другой, доктор.

— И он хочет поговорить с нами… — добавил Борис.

— Или с Александром Берманом, — поправила его Мила.

— Тогда чего мы ждем? Давайте отвечать! — отозвался Стерн с явным нетерпением в голосе.

Гавила посмотрел на Бориса: он был специалистом по установлению контакта. Молодой человек кивнул и встал за спиной у Розы, чтобы подсказывать ей реплики.

— Скажи ему, что ты здесь.

Женщина написала:

«да, я здесь».

Через несколько секунд на экране возникла другая фраза:

«ты долго не давал о себе знать я беспокоился».

— Ok, «беспокоился», значит, он мужского пола, — с удовлетворением констатировал Борис. Затем он продиктовал Розе следующий ответ. Но при этом попросил женщину использовать только строчные буквы, так, как это делал ее собеседник. Борис объяснил, что некоторые люди робеют перед заглавными буквами. Поэтому им хочется, чтобы тот, кто находится на другом конце, чувствовал бы себя легко и непринужденно.

«я был очень занят, а как у тебя дела?»

«мне задвали кучу вопросов, но я не скзал ни слова».

Кто-то задавал вопросы? И по какому поводу?

Всем, и в первую очередь Горану, сразу же показалось, что человек, с которым они установили связь, замешан в какой-то темной истории.

— Возможно, его допрашивали в полиции, но не сочли нужным задерживать, — высказала свое предположение Роза.

— А может, у них не было достаточно улик против него, — поддержал свою коллегу Стерн.

В голове полицейских стали вырисовываться очертания фигуры сообщника Бермана. Мила снова подумала о ночном происшествии в мотеле, когда ей показалось, будто кто-то шел за ней по пятам по усыпанной гравием дорожке. Она никому не сказала об этом ни слова, опасаясь, что речь могла идти всего лишь о самовнушении.

Борис решился задать вопрос таинственному собеседнику:

«кто задавал тебе вопросы?»

Молчание.

«они».

«кто они?»

Ответа не было. Борис решил не обращать внимания на это молчание и попытался обойти возникшее затруднение, задав вопрос иного рода:

«что ты им сказал?»

«я расказал им историю о которой ты мне говрил, и это сработало».

Горана заинтересовала не столько неясность этих слов, сколько наличие большого числа грамматических ошибок.

— Вероятно, это некое подобие опознавательного кода, — пояснил он. — Либо он ждет, что и мы будет писать с ошибками. А если мы этого не сделаем, то общение может быть прервано.

— Вы правы. В таком случае начни подражать его языку и продолжи писать с теми же, что и он, ошибками, — подсказал Борис Розе.

Так на экране появилась фраза:

«я преготовил как ты хотел не вижу времени скажи ты когда?»

Это общение вело их в никуда. Тогда Борис попросил Розу ответить, что скоро он узнает «когда», но сейчас лучше снова уточнить план, чтобы удостовериться в его действенности.

Миле эта идея показалась наиболее удачной для того, чтобы восстановить пробел в плане личного знакомства с таинственным собеседником. Чуть позже незнакомец ответил:

«план такой: выйти ночью так чтобы нихто меня не увидел, когда будет 2 часа идти по дороге, мне спрятаться в кустах, ждать, фары машины заграютца 3 раза, тгда могу выйти».

Никто ничего не понял. Борис покрутил головой в надежде услышать какую-нибудь подсказку. Его взгляд пересекся со взглядом Гавилы.

— А вы, доктор, что об этом думаете?

Криминолог размышлял.

— Не знаю… Никак не могу уловить смысл. Мне не удается найти этому объяснение.

— Вот и у меня такое же ощущение, — согласился с ним Борис. — Этот некто, с кем мы общаемся, похож… похож на умственно отсталого или того, у которого большие проблемы с психикой.

Горан подошел к Борису поближе:

— Ты должен заставить его выйти из тени.

— Но как?

— Не знаю… Скажи ему, что ты больше в нем не уверен и что подумываешь о том, чтобы все прекратить. Скажи ему, что «они» следят за тобой, а затем попроси его проверить тебя… Вот что: попроси его позвонить тебе по надежному номеру!

Борис поспешил напечатать этот вопрос. Но в отведенном для ответа месте, кроме мигающего индикатора, долго ничего не появлялось.

Наконец на экране стали возникать слова.

«не могу говорить по телефону, они подслушивают меня».

Все стало ясно: либо этот некто был очень хитер, либо действительно боялся, что за ним следят.

— Настаивай. Пробуй и так и эдак. Я хочу знать, кто такие «они», — сказал Горан. — Спроси его, где они находятся в данный момент…

Ответ не заставил себя долго ждать.

«они близко».

— Спроси его, насколько близко? — не унимался Горан.

«они здесь рядом со мной».

— Ну и что это может значить? — недовольно фыркнул Борис, раздраженно хватаясь руками за голову.

Роза откинулась на спинку кресла и разочарованно покачала головой:

— Если «они» находятся так близко и следят за ним, почему они не могут видеть того, что он делает?

— Потому что он не видит того, что видим мы.

Эта фраза исходила от Милы. Она не без удовольствия заметила, что остальные даже не удосужились взглянуть на нее, словно с ними только что говорило привидение. А между тем ее утверждение вызвало у всех интерес.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы сочли само собой разумеющимся тот факт, что он, так же как и мы, сидит перед черным экраном. Но по-моему, его диалоговое окно находится на виртуальном сайте, на котором могут присутствовать и другие элементы: графическая анимация, разные надписи и изображения… Вот почему «они», будучи совсем близко, не могут видеть того, что он общается с нами.

— А она права! — произнес Стерн.

Комната вновь наполнилась странной эйфорией. Горан обратился к Розе Сара:

— А мы можем увидеть то, что видит он?

— Безусловно, — ответила женщина. — Я пошлю туда опознавательный сигнал, и когда он доберется до его компьютера, то мы узнаем его адрес в Интернете. — Не прерывая объяснений, Роза открыла свой ноутбук, чтобы вторично подключиться к Сети.

Спустя некоторое время на компьютере Александра Бермана возник вопрос:

«ты еще здесь?»

Борис посмотрел на Горана:

— Что мы ответим?

— Тяни время. Но так, чтобы он ничего не заподозрил.

Борис попросил своего неизвестного собеседника подождать еще немного, потому что позвонили в дверь и ему нужно отлучиться ненадолго, чтобы ее открыть.

Тем временем Розе Сара удалось на своем ноутбуке скопировать адрес незнакомца в Интернете.

— Вот все и готово.

Затем она загрузила полученные данные.

Мгновение спустя на мониторе возник виртуальный сайт.

То ли от изумления, то ли от ужаса, но все вдруг разом лишились дара речи.

На экране медведи танцевали в обнимку с жирафами, бегемоты били в такт бонга, а одна шимпанзе исполняла укулеле. Звуки музыки заполнили все пространство комнаты. И на фоне этого тотального оживления лесных обитателей парила разноцветная бабочка, приветствовавшая посетителей сайта.

Ее звали Присцилла.

Остолбеневшие от удивления сыщики с трудом верили своим глазам. Борис перевел взгляд на компьютер Бермана, где все еще маячил вопрос:

«ты еще здесь?»

Только тогда молодой человек смог наконец произнести эти четыре невероятно тяжелых для всех слова:

— Черт подери… Это — ребенок.

10

На первом месте среди наиболее часто вводимых в поисковую систему слов является словоsex.Вторым в этом ряду значитсяGod.Всякий раз задумываясь над этой проблемой, Горан задавался вопросом: а почему, собственно, кому-то хочется отыскать свое божество именно в Интернете? Ведь на самом деле третье месте в этом списке принадлежит словамBritney Spears.Наряду сdeath,смертью.

Секс, Бог, смерть и Бритни Спирс.

А между тем Горан впервые ввел в поисковую систему имя своей жены три месяца назад. Он сам не знал, зачем это сделал. Это произошло как-то неосознанно. Он совершенно определенно не надеялся ее разыскать, как, впрочем, и случилось. Но Интернет был последним официальным местом, где криминолог надеялся найти информацию о ней. Но почему он так мало знал о своей жене? С того момента внутри него работал какой-то механизм.

Он понял, почему так упорно стремился ее разыскать.

В действительности он не хотел ничего знать о ее местонахождении. Она была совершенно ему безразлична. Но Горану необходимо было знать,счастливали она в данный момент. Ведь как раз именно это в большей мере и вызывало его негодование: она отделалась от него и Томми для того, чтобы быть счастливой на стороне. Возможно ли, преследуя свое эгоистическое желание обрести счастье, быть способным нанести глубокую рану близким? Очевидно, да. Она пошла на этот шаг и, что самое страшное, так и не вернулась, чтобы все исправить, чтобы помочь затянуться этой ране, этой бреши в теле человека, вместе с которым она добровольно решила подарить миру существо, ставшее частью ее собственной плоти. Можно и даже нужно вернуться. Всегда наступает момент, когда, шагая вперед и глядя только перед собой, ощущаешь внутренний зов оглянуться, чтобы понять, осталось ли все по-прежнему, либо поменялось то, что у тебя за спиной и в тебе самом. Такое случается со всеми. Но почему не с ней? По какой такой причине она даже не попыталась этого сделать? Ни одного безмолвного звонка среди ночи. Ни одной неподписанной открытки. Сколько раз Горан украдкой выжидал у школы Томми в надежде застать ее тайно подкарауливающей сына. Все тщетно. Она не пришла даже для того, чтобы убедиться в том, что у ребенка все в порядке. И тогда Горан стал задумываться над вопросом: а какого, по его мнению, человека он смог бы вытерпеть рядом с собой в течение всей жизни?

И в чем тогда его отличие от Вероники Берман?

Эта женщина тоже стала жертвой обмана. Муж воспользовался ею как ширмой с целью создать видимость благопристойности, с тем чтобы она взяла на себя заботу обо всем, что ему принадлежало: о его имени, доме, его имуществе, абсолютно обо всем. А между тем он хотел совсем другого. Но в отличие от Горана эта женщина предчувствовала пропасть, таившуюся под их мнимым благополучием, и распознала исходивший из нее гнилостный дух. Но она хранила молчание. Она поддалась обману, даже не будучи вовлеченной в него. Она стала безмолвным соучастником, его неизменной спутницей в этом фарсе, храня верность супругу и в хорошем, и в плохом.

В отличие от Вероники Берман Горан даже не подозревал, что жена может его бросить. Ни единого намека, маломальского звоночка, за который можно было бы зацепиться и сказать: «Да вот же оно, подтверждение, а я, дурак, его и не заметил». Почему в один прекрасный день он предпочел оказаться никудышным мужем, чтобы затем начать обвинять себя за свою невнимательность и нерадивость. Ему очень хотелось отыскать в себе причины произошедшего: тогда, по крайней мере, ему было бы все понятно. Но нет, абсолютная тишина. И сомнения. Другие на его месте оскорбились бы нелицеприятностью версии их разрыва: она ушла — и точка. Потому что Горану было известно, что зачастую каждый человек видит только то, что ему хочется видеть. Кто-то другой должен силой заставить несчастного мужа забыть о своей жене. И он тут же, примерив к себе обе роли, непринужденно сменит одну ипостась на другую. Ибо всякое страдание неизбежно, и с этим нужно считаться.

А она? Как долго она притворялась? Вероятно, ровно столько, сколько зрело это ее намерение. Столько, сколько потребовалось ей, чтобы взлелеять его в своих постыдных мечтах, мыслях, скрываемых под подушкой каждый вечер, когда она ложилась с ним в постель. Она плела свой замысел под привычной маской матери и жены. До тех пор, пока эти фантазии не обрели очертания явного плана.Замысел.Как знать, когда она окончательно поняла, что настало время для воплощения в жизнь ее задумки. Эта куколка, скрывая в себе секрет своего перевоплощения, продолжала жить рядом с ними, с ним и Томми. И молча готовилась к превращению.

Где она сейчас? Почему продолжает жить в ином параллельном мире, состоящем из мужчин и женщин, подобно тем, которых Горан встречает ежедневно, из домов, которых нужно содержать, из супругов, которых нужно терпеть, из детей, за которыми нужно присматривать. В мире, похожем на этот и таком обыденном, но таком далеком от него и Томми, полном новых красок, новых друзей, новых лиц и имен. Но что она искала в том мире? В чем она так нуждалась и чего больше не находила здесь? Горан полагал, что на самом деле все, включая и тех, что ищут в Интернете информацию осексе, Боге, смерти и Бритни Спирс,пытаются найти ответы в параллельном мире.

А между тем Александр Берман в Интернете охотился за детьми.

Мысли Горана быстро перескочили на другую тему. С момента обнаружения на компьютере Бермана сайта «Бабочки Присциллы» и до выявления международного сервера все начало обретать свои черты.

Это была целая сеть педофилов, получившая широкое распространение во многих штатах.

Мила была права: в ней фигурировал и ее учитель музыки.

Особое подразделение по раскрытию преступлений во Всемирной паутине установило имена почти сотни его абонентов. Прокатилась первая волна арестов, остальных эта участь ожидала в ближайшее время. Довольно немногочисленная, но весьма представительная группа посетителей. Все сплошь профессионалы вне всяких подозрений, люди весьма состоятельные и поэтому готовые тратить огромные деньги для сохранения своей анонимности.

И среди них был Александр Берман.

Возвращаясь домой в тот вечер, Горан подумал об этом добродушном мужчине, бывшем, по свидетельству друзей и знакомых Бермана, всегда веселым и высокоморальным человеком. Великолепная маска. Вероятно, именно поэтому мысль о Бермане была тут же вытеснена мыслью о его собственной жене. А может, и он сам все знал, но не хотел в этом признаться? Так или иначе, но, едва переступив порог дома, Горану нужно было отбросить эти размышления и полностью посвятить себя Томми, как он обещал сыну по телефону, сообщив ему, что вернется домой пораньше. Мальчик с воодушевлением воспринял эту новость и поинтересовался у отца, может ли тот заказать пиццу. Отец без колебаний согласился, прекрасно сознавая, что этой незначительной уступки будет вполне достаточно, чтобы доставить ребенку удовольствие. Дети могут получать счастье из любой ситуации.

Горану предстояло заказать пиццу с перцем для себя и с двойным сыром для Томми. Они вместе позвонят по телефону, поскольку этот ритуал они всегда выполняли только вдвоем. Томми набирал номер, а Горан заказывал. Затем они поставят на стол большие тарелки, купленные для таких случаев. Томми выпьет стакан сока, а Горан позволит себе пива. Но прежде они поместят пустые стаканы в морозилку, чтобы наливать затем в заиндевевшие от холода и ставшие матовыми от инея емкости свои напитки.

Но на душе Горана было неспокойно. Он снова думал об этой совершенной во всех отношениях организации. Агенты из особого подразделения по раскрытию преступлений во Всемирной сети добыли базу данных с именами трех тысяч детей с их адресами и фотографиями. Эта Сеть пользовалась несуществующими доменами, предназначенными для детского просмотра, и заманивала свои жертвы в ловушки.«Бабочки Присциллы».Там вовсю использовались изображения животных, цветные видеоигры, вполне безобидные музыкальные мотивчики… Очень похожие на мультики, которые Горан и Томми вместе смотрели по спутниковому каналу после ужина. Голубая тигрица и белый лев. Горан наблюдал за сыном, прижавшимся к нему и внимательно следившим за похождениями лесных друзей.

«Мне нужно защитить его», — решил для себя криминолог.

Он думал об этом с чувством необъяснимого страха в груди, похожим на темный липкий сгусток. Боязнь того, что его трудов будет недостаточно. Ибо усилий одного родителя может не хватить. Даже если им пока и удавалось как-то выкручиваться. Но что может произойти, если по ту сторону черного экрана компьютера Бермана, вместо незнакомого ребенка, окажется Томми? Будет ли он в состоянии заметить, что кто-то пытается проникнуть в мозг и в жизнь его сына?

Томми уже заканчивал делать уроки, а Горан тем временем заперся в своем кабинете. Не было еще и семи часов, и криминолог решил снова пролистать досье Бермана, отыскивая дополнительный повод для размышлений, способных оказаться весьма полезными в расследовании.

Во-первых, это кожаное кресло, находившееся в полуподвальной комнате и на котором Крепп не нашел никаких отпечатков пальцев.

«На других предметах опечатки сохранились, а на нем — нет… Почему?»

Криминолог нисколько не сомневался в том, что у этого было свое объяснение. Всякий раз, когда ему казалось, что он уже уловил суть замысла, нить его рассуждений ускользала в сторону. К вероятным опасностям, окружавшим его сына.

Горан прекрасно знал, из чего состояло зло. Но он наблюдал за ним на расстоянии, как ученый. Раньше он даже не мог вообразить себе, что это же самое зло способно протянуть свои костлявые руки и дотронуться до него. Теперь же Горан задумался над этим.

Когда становятся «монстрами»?

Официально объявлено, что секрет этого феномена кроется в голове преступника. Поэтому хочется знать, как это происходит. Когда приходит осознание, что эта грань преодолена?

Берман был членом великолепно отлаженной организации, со своей иерархией и соответствующими законами. Торговый агент вошел туда, будучи еще студентом университета. До появления Интернета не было достаточного пространства для охоты и требовались особые усилия, чтобы, не вызывая подозрений, всегда оставаться в тени. По этой причине членам организации настоятельно рекомендовалось вести примерный с точки зрения общественной морали образ жизни, за которым можно скрыть свою истинную сущность и завуалировать истинные влечения. Замаскироваться, спрятаться и раствориться — ключевые слова этой стратегии.

Берман вернулся после учебы домой с вполне четкими планами относительно того, чем ему заниматься дальше. Во-первых, он восстановил общение со своей старой подругой, которую не видел долгие годы. Эта Вероника, по его мнению, никогда не была достаточно привлекательной для того, чтобы ею интересовались молодые люди. Он внушил девушке, что она была его давней и тайной любовью. И она, как и ожидалось, сразу же вышла за него замуж. Первые годы семейной жизни прошли так же, как и у всех супружеских пар, — по-разному. Очень часто он отлучался из дому по делам службы. На самом деле он пользовался этими поездками для встреч с такими же, как и он, либо для охоты за своими маленькими жертвами.

С приходом Интернета все стало значительно проще. Педофилы сразу же освоили этот невероятный по своим возможностям инструмент, позволявший действовать не только анонимно, но и манипулировать сознанием своих жертв посредством искусно расставленных ими ловушек.

Но Александру Берману не удалось до конца завершить свой план идеальной маскировки, поскольку Вероника не смогла родить ему наследника. В этом заключалось недостающее звено, деталь, которая способствовала бы созданию его образа человека вне подозрений: отец семейства не интересуется чужими детьми.

Криминолог, отогнав прочь подкатившее к самому горлу ощущение негодования, закрыл досье, разраставшееся день ото дня. Ему больше не хотелось читать. У Горана было только одно желание — лечь поскорее в кровать и забыться сном.

Но кто, если не Берман, мог быть настоящим Альбертом? Даже если сопоставить его действия с обнаруженным кладбищем рук и с исчезновением всех шести девочек, с одной стороны, и необходимостью обнаружения недостающих трупов — с другой, никто, кроме него, не заслуживал бы в такой степени звания палача.

Но чем больше он об этом думал, тем быстрее таяла его убежденность в причастности Бермана к данным злодеяниям. В восемь часов вечера Роке на пресс-конференции при значительном скоплении представителей прессы официально объявит о поимке преступника. Горан понял, что мучившая его в последнее время мысль на самом деле возникла в его голове вскоре после раскрытия главного секрета Бермана. Запоздалая, смутная, как дымка, она весь день томилась где-то на задворках его сознания. Но, несмотря на пребывание в столь сумрачном месте, она не переставала посылать ему свои сигналы, доказывая этим, что она отнюдь не исчезла и продолжает жить. Только теперь в тиши дома Горан решился придать ей законченный вид.

«Что-то здесь не так… Думаешь, что Берман невиновен? Да, конечно, я именно так и думаю: этот человек однозначно педофил. Но он не был убийцей шести девочек. Он здесь ни при чем… Но откуда такая уверенность?..

Если бы Александр Берман был в действительности нашим Альбертом, мы бы наверняка обнаружили в его багажнике последнюю девочку под номером шесть, а не Дебби, первую по счету. Он уже давно разделался бы с трупами предыдущих жертв…»

И едва криминолог окончательно сформулировал для себя этот вывод, он посмотрел на часы: до начала пресс-конференции оставались считаные минуты.

Нужно остановить Роке.

Как только в прессе стала распространяться информация о поворотном моменте в деле Бермана, старший инспектор созвал на брифинг представителей таблоидов. Официально было объявлено, что поводом для этого послужило его отрицательное отношение к ситуации, когда газетчики прибегали к устаревшей и зачастую даже непроверенной информации из самых разных конфиденциальных источников. На самом же деле Роке очень беспокоил тот факт, что вся эта история может просочиться по другим каналам, сместив его самого с авансцены.

Роке очень ловко управлял подобными событиями, умело манипулируя ожиданиями публики, и испытывал некоторое удовольствие, удерживая в напряжении СМИ. По этой причине он появлялся на таких встречах с некоторым опозданием, тем самым давая понять, что он, будучи руководителем особого полицейского подразделения, всегда в курсе последних результатов о ходе расследования.

Инспектор с наслаждением прислушивался к гулу, что доносился из соседнего зала для брифингов, находящегося по соседству с его кабинетом, — это была энергия, питавшая его эго. Сам он преспокойно сидел в своем кабинете, положив ноги на стол, — эту привычку он унаследовал от своего предшественника. Роке долгое время был его заместителем, по его собственному мнению, даже слишком долго, а затем без особого стеснения поспособствовал его смещению со своего поста.

Линии прямой телефонной связи беспрестанно сигналили. Но инспектор не испытывал особого желания отвечать: он хотел еще больше усилить нараставшее напряжение.

Постучали в дверь.

— Войдите, — произнес Роке.

Едва переступив порог комнаты, Мила заметила на лице старшего инспектора довольную усмешку. «За каким чертом он меня вызвал?» — промелькнула мысль в голове девушки.

— Агент Васкес, хочу лично поблагодарить вас за ценный вклад в это расследование.

Мила наверняка покраснела бы от этих хвалебных слов, если бы не понимала, что это всего лишь повод для того, чтобы отделаться от нее.

— Но я не думаю, что мой вклад был настолько велик, сэр.

Роке взял в руки нож для бумаги и принялся его кончиком прочищать ногти. Затем он продолжил с некоторой рассеянностью в голосе:

— Тем не менее вы нам очень пригодились.

— Но мы еще не установили личность шестой девочки.

— Это выяснится потом, как и все остальное.

— Сэр, прошу вашего разрешения полностью завершить свою работу и остаться здесь по крайней мере еще дня на два. Я уверена, что смогу достичь конкретного результата…

Роке отложил в сторону нож, снял ноги со стола и, встав, направился прямо к Миле. С сияющей улыбкой на лице он взял Милу за правую руку, которая все еще была забинтована, и крепко сжал ее, не обращая внимания на то, что этим жестом причинял ей боль.

— Я переговорил с вашим начальником: сержант Морексу заверил меня, что принимает мою благодарность за ваше участие в этой истории.

Затем Роке проводил девушку до двери.

— Доброго пути, агент. Вспоминайте о нас иногда.

Мила кивнула, поскольку ей нечего было возразить.

Оказавшись через несколько секунд за порогом комнаты, она проследила за закрывавшейся перед ее носом дверью.

Ей очень хотелось обсудить это событие с Гораном Гавилой, потому что он был явно не в курсе ее неожиданной отставки. Но тот уже ушел домой. Она слышала, как несколькими часами ранее он договаривался по телефону насчет ужина. Судя по голосу в трубке, его собеседнику, находившемуся по ту сторону провода, было лет восемь-девять. Похоже, они собирались заказать пиццу.

Мила поняла, что у Горана был сын. Возможно, в его жизни есть еще и женщина, которая наверняка с удовольствием примет участие в вечернем торжестве, приготовленном для нее отцом и сыном. Мила, сама не понимая почему, почувствовала к ней странную зависть.

Девушка вернула на входе свой нагрудный знак, а взамен ей вручили конверт с обратным билетом домой. На этот раз на вокзал ее уже никто не проводит. Ей следовало бы отправиться в мотель, чтобы собрать свои вещи и заказать такси в надежде на то, что по возвращении руководство возместит ей все расходы.

Но, оказавшись на улице, Мила поняла, что ей некуда спешить. Она огляделась и вдохнула полной грудью воздух, неожиданно показавшийся ей необыкновенно чистым. Город представлялся ей погруженным в неестественный сосуд с холодом, балансирующим на грани неминуемых метеорологических явлений. Плюс-минус один градус — и все мгновенно изменится. В этом разреженном воздухе чувствовалось приближение раннего снегопада. Тем не менее все останется таким же неподвижным, как и теперь.

Мила вынула из конверта билет на поезд. До его отправления оставалось еще три часа. Как знать, хватит ли этого отрезка времени, чтобы до конца разобраться со всем, что не давало ей покоя? Нет лучшего способа узнать об этом, чем удостовериться лично. Ведь даже если Мила и возьмется за это гиблое дело, то оно так и останется в тайне. А она не может покинуть этот город, не разрешив все свои сомнения.

Три часа. Их должно хватить.

Мила уже почти час ехала в машине, взятой напрокат. Впереди нее горные вершины разрезали на части купол неба. Деревянные дома с покатыми крышами. Из каминных труб поднимался серый с запахом смолы дым. Во дворах — аккуратно сложенные поленницы дров. И мягкий желтоватый свет в окнах.

Миновав участок федеральной трассы 115, Мила подъехала к дому, на двери которого виднелся номер 25. Девушка направлялась в колледж, в котором училась Дебби Гордон. Ей непременно хотелось увидеть комнату девочки. Мила нисколько не сомневалась, что там она найдет нечто такое, что непременно приведет ее к шестой жертве и укажет на ее имя. И даже если, по мнению старшего инспектора Роке, эта затея была практически бесполезной, Мила не могла не довести до конца свою работу по идентификации шестого трупа. Это был жест сострадания. Весть о том, что пропавших девочек было не пять, как считалось раньше, еще не получила широкой огласки, поэтому никому пока не представилась возможность оплакивать шестую жертву. Мила знала наверняка, что без имени не будет похорон. Шестой ребенок навсегда останется белым пятном на могильной плите, безмолвной паузой в конце краткого списка имен, только порядковый номер для бездушной отчетности смерти. Она никак не могла этого допустить.

В действительности Милу преследовала иная мысль, из-за которой она и отправилась в этот многокилометровый путь. Именно от нее эта сильная щекотка в основании шеи…

Девушка-полицейский прибыла на место в начале десятого. Колледж находился на окраине очень живописного городка, на высоте двух тысяч двухсот метров над уровнем моря. Улицы в этот час были совершенно пусты. Здание учебного заведения, построенное на вершине холма, стояло в окружении прекрасного парка с конным выездом, теннисным кортом и баскетбольной площадкой. Чтобы добраться туда, нужно было проехать по длинной аллее, по которой в этот час торопились студенты, возвращавшиеся в колледж после спортивных соревнований. Звонкий смех молодых людей нарушал царившее в городке безмолвие.

Проехав аллею, Мила припарковалась на площади перед колледжем. Спустя некоторое время она обратилась к секретарю с просьбой разрешить ей посетить комнату Дебби Гордон в надежде, что на этот раз обойдется без лишней шумихи. После совещания с начальством женщина объявила, что Миле позволено пройти в колледж. К счастью, мать Дебби после их встречи в морге уведомила руководство учебного заведения о ее предстоящем визите. Секретарша вручила девушке карточку с надписью «Посетитель» и указала дорогу.

Мила направилась в то крыло здания, где находились комнаты школьниц. Отыскать спальню Дебби было делом нетрудным. Одноклассницы украсили дверь девочки разноцветными ленточками и записками. В них говорилось, что им очень ее не хватает и они никогда ее не забудут. И еще непременное «Ты навсегда останешься в наших сердцах».

Мила подумала про Дебби, про звонки родителям с просьбой вернуть ее обратно домой, про одиночество, которое девочке ее возраста, робкой и застенчивой, приходилось испытывать по прихоти учеников подобного заведения. Поэтому все эти записочки показались Миле пошлой и ханжеской демонстрацией запоздалой любви.

«А ведь вы могли заметить ее, когда она была еще здесь, — подумала она. — Или тогда, когда некто прямо у вас на глазах увозил ее прочь».

Из коридора доносились крики и веселый гомон. Перешагнув через потухшие огарки свечей, поставленных в память об однокласснице кем-то из учеников колледжа прямо у порога комнаты, Мила вошла в последнее пристанище Дебби.

После того как она закрыла за собой дверь, в помещении воцарилась тишина. Она протянула руку к лампе и включила свет. Комната оказалась совсем маленькой. Прямо напротив двери окно, выходившее в парк. У стены — аккуратный письменный стол, выделявшийся на фоне переполненных книгами шкафов. Дебби очень любила читать. Справа — ванная комната. Дверь туда была закрыта, и Мила решила осмотреть ее в последнюю очередь. На кровати лежало несколько плюшевых медведей, следивших за ее движениями холодными и пустыми глазами, отчего Мила сразу же почувствовала себя здесь непрошеным гостем. Стены спальни Дебби были сплошь оклеены плакатами и фотографиями одноклассников из ее старой школы, друзей девочки и ее собаки Стинга — словом, всем, что напоминало хозяйке комнаты о ее прежней жизни дома. Все ее привязанности, которых она была лишена ради учебы в этом престижном колледже.

«Дебби была девочкой, скрывавшей в себе черты прекрасной женщины, — подумала Мила. — Ее ровесники слишком поздно заметили это, не желая разглядеть в этом растерянном утенке прекрасного лебедя. Но в стенах этой школы девочка сама благоразумно старалась избегать их».

Потом девушка-полицейский вспомнила про то, как она присутствовала при вскрытии тела. Когда доктор Чанг удалил с лица Дебби пластиковый пакет, в волосах девочки была заколка с белой лилией. Убийца причесал свою жертву, и Мила подумала тогда, что он сделал это для них.

«Нет, ее красота была предназначена Александру Берману…»

Взгляд девушки привлекла та часть стены, которая странным образом оказалась совсем пустой. Она подошла ближе и обнаружила облупившуюся штукатурку. Будто прежде здесь что-то висело, а теперь и след простыл. А может, это были другие фотографии? У Милы возникло ощущение, что эта комната кем-то осквернена. Другие руки, другие глаза касались мира Дебби, ее предметов, ее воспоминаний. Возможно, мать девочки сняла со стены фотографии, и Миле следовало бы проверить эту версию.

Размышляя над увиденным, Мила вдруг услышала необычный звук, доносившийся снаружи. Но не из коридора, а из ванной комнаты.

Рука ее машинально потянулась за пистолетом. Выхватив оружие, Мила рискнула подняться во весь рост из своего прежнего положения и вплотную приблизилась к двери ванной. Снова шорох. Но на этот раз более отчетливый. Без всякого сомнения, там кто-то был. Кто-то, кто не обратил внимания на ее появление в спальне Дебби. Кто-то, кто так же, как и она, счел это время наиболее подходящим для того, чтобы незаметно проникнуть внутрь и унести что-нибудь с собой… Доказательства? Сердце в груди девушки неистово колотилось. Она не пойдет, а будет выжидать.

Дверь резко открылась. Мила перекинула палец с предохранителя на спусковой крючок. Но к счастью, вовремя остановилась. Находившаяся в ванной девочка вскинула от страха руки вверх, выронив все, что у нее было.

— Кто ты? — спросила ее Мила.

Девочка пробормотала:

— Я подруга Дебби.

Ложь. Мила прекрасно это понимала. Она засунула пистолет обратно за пояс и посмотрела на пол, разглядывая выпавшие из рук девочки предметы. Там была склянка с духами, несколько флаконов шампуня, красная шляпа с широкими полями.

— Я пришла за вещами, которые прежде ей одалживала. — Слова девочки звучали как извинение. — Передо мной здесь были еще трое…

Мила вспомнила красную шляпу, виденную ею на одной из висевших на стене фотографий. Она была на голове Дебби. Девушка поняла, что стала свидетелем мародерства, которое, вероятно, продолжалось на протяжении уже нескольких дней и было делом рук одноклассниц покойной. Не удивительно, если кто-то из них присвоил себе фотографии со стены.

— Ладно, — сухо ответила девушка-полицейский. — А теперь ступай.

Девочка, простояв в нерешительности какое-то время, собрала с пола все вещи и вышла из комнаты. Мила ей не препятствовала. И Дебби наверняка это бы понравилось. Эти предметы больше не нужны ее матери, которая теперь весь остаток своей жизни будет винить себя за то, что отправила дочь в этот колледж. Как бы то ни было, Мила считала, что миссис Гордон в некоторой степени даже «повезло», если, конечно, в таких случаях уместно говорить о везении: по крайней мере, у нее было тело дочери, чтобы оплакивать.

Мила принялась обыскивать тетради и книги. Ей очень хотелось найти имя, и она непременно его найдет. Труд ее был бы значительно облегчен, если бы удалось разыскать дневник Дебби. Мила не сомневалась, что девочка писала в нем обо всех своих горестях. И как все двенадцатилетние подростки, непременно хранила его в очень укромном месте. Где-то совсем недалеко от сердца. Словом, там, откуда она беспрепятственно могла бы его брать в нужный момент.

«А когда нам нужно скрывать что-то очень ценное от посторонних глаз? — спрашивала Мила себя. — Конечно, ночью».

Мила, согнувшись над кроватью, принялась шарить под матрасом, пока не наткнулась на какой-то предмет.

Это была закрытая на миниатюрный замочек жестяная шкатулка с изображенными на ней серебристыми кроликами. Усевшись на кровать, Мила огляделась в поисках ключа. И вдруг вспомнила, где его видела. Во время вскрытия она обратила внимание на ключик, прикрепленный к браслету на правой руке девочки.

Мила отдала его матери Дебби. Теперь совсем не оставалось времени, чтобы вернуть его обратно. И девушка решила взломать шкатулку. Поддев шариковой ручкой крышку, сорвала кольца, на которых держался замок. Затем открыла шкатулку. Внутри находился набор специй, засушенные цветы и ароматизированные деревянные палочки. А еще английская булавка с красным кончиком, которая, вероятно, и использовалась в ритуале установления кровных уз. Вышитый шелковый платочек. Резиновый медвежонок с надгрызанными ушами. Свечи для торта. Словом, бесценные для подростка вещи, хранимые им как память.

И никакого дневника.

«Странно, — подумала Мила. — Размер шкатулки и скудость ее содержимого наводили на мысль, что прежде здесь еще что-то хранилось. Иначе для чего Дебби потребовалось держать это все под замком? А может, и не было никакого дневника».

Разочарованная отсутствием желаемого результата, она посмотрела на часы: на поезд уже опоздала. Тем более стоило остаться здесь, чтобы попытаться отыскать некую примету, способную навести Милу на загадочную подругу Дебби. Когда девушка еще только приступила к осмотру вещей убитой девочки, она с новой силой почувствовала прежде неоднократно возникавшее странное и неуловимое до сих пор ощущение.

Все та же щекотка в основании шеи.

Она не покинет эту комнату до тех пор, пока не поймет, в чем же тут дело. Однако ей требовалась помощь или подсказка, от которой можно было бы оттолкнуться в своих разрозненных мыслях и направить их в нужное русло. И, несмотря на поздний час, Мила приняла довольно не простое, но такое необходимое решение.

Она набрала номер телефона Горана Гавилы.

— Доктор Гавила, это Мила.

Криминолог, оторопев от неожиданности, на мгновение потерял дар речи.

— Мила, чем я могу тебе помочь?

Он раздражен? Нет, это ей только показалось. И девушка поведала Горану о том, что вместо того, чтобы ехать сейчас в поезде, она находится в комнате Дебби Гордон в ее колледже. Мила предпочла не скрывать от него всей правды, и криминолог внимательно выслушал девушку. Она закончила свой рассказ, и на той стороне провода повисло долгое молчание.

Мила не могла знать о том, что Горан, стоя в этот момент с чашкой дымящегося кофе в руках, рассматривал настенные шкафы на своей кухне. А перед этим он несколько раз безуспешно пытался связаться с Роке, чтобы приостановить его выступление на брифинге.

— Похоже, что мы несколько поторопились с Александром Берманом.

Мила обратила внимание на то, что Гавила говорил с ней настолько тихо, что казалось, будто эта фраза с трудом пробивала себе дорогу из его груди.

— Я тоже так думаю, — согласилась она. — А как вам пришла в голову эта мысль?

— Ведь в его багажнике находилась Дебби Гордон, а не последняя пропавшая девочка, не так ли?

Мила напомнила ему объяснение Стерна относительно этого конкретного обстоятельства:

— Вероятно, Берман, допустив целый ряд оплошностей, не смог как следует спрятать трупы, а это, в свою очередь, могло бы способствовать его разоблачению. Тогда он решил перевезти тело Дебби в другое место, с тем чтобы скрыть его получше.

Горан в недоумении слушал Милу. Его дыхание становилось все более размеренным.

— Я сказала что-то не так?

— Нет. Но мне показалось, что ты и сама в это не слишком веришь.

— Да, это правда, — согласилась Мила, немного поразмыслив. — Чего-то здесь не хватает. А лучше сказать, что-то явно идетвразрезсо всем остальным.

Мила знала, что настоящий полицейский живет своими ощущениями. Об этом нет ни слова в официальных рапортах: для них значимы только голые факты. Но поскольку Горан первым заговорил на эту тему, она осмелилась поведать ему о своих предчувствиях:

— Впервые это случилось со мной во время прочтения официальных результатов медицинской экспертизы. Понимаете, это как фальшивая нота. Мне не удалось удержать ее, и она тут же улетучилась.

Щекотка в основании шеи.

В трубке было слышно, как Горан пододвинул к себе стул. Мила тоже села. Затем послышался голос криминолога:

— Попробуем, к примеру, исключить Бермана из этой истории…

— Хорошо, давайте.

— Предположим, что все развивалось по иному сценарию. Скажем, что этот тип появился из ниоткуда и подбросил девочку с отрубленной рукой в багажник Бермана…

— Тогда, чтобы отвести от себя подозрения, Берман обо всем бы нам рассказал, — высказала свое предположение Мила.

— Я так не думаю, — решительно возразил Горан. — Безусловно, Берман был педофилом: этого бы он не смог утаить. Он прекрасно понимал, что ему крышка. Чтобы выйти из этой ситуации и воспрепятствовать раскрытию организации, членом которой он был, Берман решился на самоубийство.

Мила вспомнила про учителя музыки, который поступил точно так же.

— Тогда что же нам делать?

— Снова вернуться к Альберту, этому безликому, расплывчатому образу, который мы придумали изначально.

Мила впервые почувствовала себя полноправной участницей следствия.

Работа в команде была для нее в новинку. И девушку вовсе не смущал тот факт, что в этом деле участвовал доктор Гавила. Несмотря на то что Мила еще плохо его знала, она уже научилась доверять этому человеку.

— Я предполагаю, что и похищение детей, и кладбище рук имеют под собой основание. Абсурдное, но все же основание. А чтобы дать ему объяснение, нам нужно узнать этого человека. Сумев как можно лучше понять его мотивацию, мы сможем вплотную к нему подобраться. Это понятно?

— Да… А если быть точнее, какой в этом деле будет моя роль? — спросила девушка.

Горан заговорил чуть тише, вкладывая в свои слова максимум энергии:

— Он ведь вор, не так ли? Напомни мне обстоятельства всех его преступлений…

Мила открыла блокнот, который прихватила с собой. Горан слышал в трубке шуршание перелистываемых страниц. Девушка стала зачитывать свои записи применительно к каждой жертве:

— Дебби, десять лет. Пропала из школы. Ее исчезновение было замечено только после вечерней переклички.

Горан сделал большой глоток кофе и произнес:

— А теперь давай про вторую…

— Аннеке, десять лет. Поначалу все думали, что она заблудилась в лесу… Третью звали Сабина, она была младше всех — всего семь лет. Похищение произошло в субботу вечером, во время посещения луна-парка.

— Та самая, которую он похитил прямо с карусели, на глазах у родителей. Тогда по тревоге был поднят весь город. На место прибыла наша оперативная группа, и как раз в это время исчезла другая девочка.

— Мелисса, самая старшая изо всех, тринадцать лет. Родители девочки ввели для нее комендантский час, но в свой день рождения она, нарушив запрет, отправилась отмечать свой праздник в боулинг-клуб.

— Туда явились все, кроме Мелиссы, — вспомнил криминолог.

— Каролина была похищена прямо из своей постели… А затем шестая девочка.

— О ней потом. Остановимся пока на остальных.

Горан чувствовал, что у них обоих была невероятно схожая манера рассуждения.

— Теперь, Мила, мне необходимо, чтобы ты начала рассуждать вместе со мной. Скажи мне, как ведет себя наш Альберт?

— Поначалу он похищает девочку, которая находится вдали от дома и с трудом ладит с остальными учениками. Таким образом, все проходит незаметно для окружающих, и к тому же у него еще остается время…

— Время для чего?

— Чтобы испытать себя: он хочет убедиться в том, что достиг желаемого результата. А потом, воспользовавшись имеющимся в его распоряжении временем, он всегда сможет отделаться от трупа и исчезнуть.

— В случае с Аннеке он позволяет себе еще большее послабление, поскольку решает похитить ее в лесу, подальше от свидетелей… Но как он ведет себя с Сабиной?

— Он хватает ее в луна-парке на глазах у всех.

— А почему? — не унимался Горан.

— По той же самой причине, по которой похитил Мелиссу, когда все жители города уже были начеку, или когда выкрал Каролину прямо из ее дома.

— А что это за причина?

— Он почувствовал себя сильным, уверенным в себе.

— Хорошо, — продолжил Горан. — Пойдем дальше… А теперь расскажи-ка мне с самого начала историю про кровных сестер…

— Мы проделывали этот ритуал в детстве. Английской булавкой прокалывали кончик указательного пальца, а затем, приложив друг к другу подушечки пальцев, торжественно зачитывали клятву верности.

— И кто были эти девочки?

— Дебби и та, что под номером шесть.

— А почему Альберт выбрал именно их? — задался вопросом Горан. — Полный абсурд. Власти в панике, все ищут Дебби, а он возвращается как раз затем, чтобы похитить ее лучшую подругу! Но для чего так рисковать? Какой в этом смысл?

Мила знала, куда клонил Горан, но даже если она и скажет об этом первой, все равно окажется, что именно он натолкнул ее на мысль.

— Полагаю, что это былвызов…

Это последнее произнесенное Милой слово приоткрыло завесу в голове криминолога, который тут же вскочил со своего стула и принялся ходить по кухне.

— Продолжай…

— Он что-то хотел этим доказать. Например, что он хитрее всех.

— Лучше всех. Очевидно, речь идет об эгоцентристе, человеке, пораженном расстройством психики, именуемым нарциссизмом… А теперь расскажи мне о шестой девочке.

Мила была явно сконфужена.

— Нам ничего о ней не известно.

— И все-таки продолжай. Начни с того, что мы…

Девушка закрыла блокнот: теперь ей предстояло импровизировать.

— Хорошо, итак… Она ровесница Дебби, поскольку они были подругами. Следовательно, ей двенадцать лет. Это подтверждает и анализ костной ткани.

— Хорошо… А что еще?

— Согласно данным судебно-медицинской экспертизы, причина ее смерти была абсолютно другой. Он отрезал ей руку, как и остальным. В ее крови и тканях обнаружены следы целого коктейля из медикаментов.

Горан повторил названия лекарств, перечисленных Чангом. Эту информацию криминолог тогда счел неубедительной.

— Но мне это ни о чем не говорит, — сказала Мила.

На мгновение у Горана Гавилы возникло подозрение, что эта девушка умеет читать мысли на расстоянии.

— На совещании вы сказали, что, понизив таким образом давление, Альберт замедлил ее сердцебиение, — заметила Мила. — И его целью, как сказал доктор Чанг, была приостановка потери крови для того, чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

Приостановить потерю крови. Чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

— Ладно, все это так, а теперь поговорим о ее родителях…

— Чьих родителях? — не поняла Мила.

— Мне нет никакого дела до того, что в твоем блокноте о них ничего не написано! Рассуждай, черт возьми!

«Но как он узнал про записи?» — вздрогнув от резкого тона собеседника, подумала девушка, затем снова принялась рассуждать:

— Нам неизвестно, кто родители шестой девочки, поскольку заявления об исчезновении дочери от них еще не поступало.

— А почему они не заявляли? Может, просто еще ни о чем не подозревают?

— Вполне вероятно.

Приостановить потерю крови.

— А может, она сирота! Может, никому до нее нет дела! — еще больше распалялся Горан.

— Нет, у нее есть семья, как и у всех остальных девочек. Вы разве не помните? Единственная дочь, матери уже далеко за сорок. Словом, это супружеская чета, решившая завести только одного ребенка. Преступник не изменяет себе, поскольку именно родители — его настоящие жертвы.Он выбирал взрослых, а не детей.

— Верно, — похвалил Горан Милу. — Тогда что же?

Девушка немного поразмыслила.

— А ему нравитсябросать вызов.И в этом его загадка… Он испытывает нас.

— Если родители существуют на самом деле и знают обо всем, почему они молчат и не заявляют об исчезновении? — не унимался Горан. У него было предчувствие, что они, как никогда, близки к ответу.

— Потому что боятся.

Эта фраза Милы озарила все самые мрачные углы комнаты. От этих слов девушка почувствовала странный зуд в основании шеи, некое подобие щекотки.

— Боятся чего?

Ответ стал прямым следствием утверждения, произнесенного Милой чуть раньше. В действительности в нем не было особой надобности, но им захотелось только одного: чтобы эта мысль обрела наконец словесную форму, и тогда они ухватятся за нее и больше не дадут ей бесследно исчезнуть.

— Ее родители боятся, что Альберт может снова заставить ее страдать…

— Но как такое возможно, если она мертва?

Приостановить потерю крови. Чтобы подвергнуть девочку медленной смерти.

Горан от волнения остановился. А Мила, наоборот, вскочила с кровати.

— Он не замедлил потерю крови…Он остановил ееполностью.

Они сказали это одновременно.

— О боже… — пробормотала Мила.

— Да… Она все еще жива.

11

Девочка открывает глаза.

Она глубоко вздыхает, словно пытаясь вынырнуть из текучей бездны, а невидимые руки снова тянут ее на дно. Но девочка изо всех сил старается сохранять равновесие этого полузабытья.

Неожиданно острая боль в правом плече привела ее в чувство. Боль была невыносимой, но она попыталась хотя бы частично сохранить ясность ума и вспомнить, где находится. Девочка потеряла ориентацию в пространстве. Она знает только, что лежит на спине. Голова поворачивается, но вокруг пелена мрака. У нее явная лихорадка, и она не может шевельнуться: она чувствует себя придавленной к земле. Только двум ощущениям дано проникнуть сквозь пелену этого полусонного состояния. Запах влаги и камней так похож на запах пещеры. Это беспрерывное и расслабляющее эхо от капели.

Что же произошло?

Воспоминания постепенно всплывают в ее сознании. Тогда девочка начинает плакать. Горячие слезы стекают по щекам, смачивая сухие губы. Только теперь она понимает, как сильно ей хочется пить.

В те выходные они должны были отправиться на озеро. Папа, мама и она. Уже на протяжении нескольких дней девочка ни о чем другом даже и не думала. Все мысли были о предстоящей прогулке, во время которой отец научит ее ловить рыбу. Она уже накопала в саду червей и поместила их в банку. Они еще живы и шевелятся. Но ее это не сильно волнует. А вернее сказать, она не считает эту деталь достойной внимания. Поскольку то, что у червей нет чувств, — факт для нее само собой разумеющийся. Поэтому она и не задумывается о том, что они испытывают, находясь там, внутри. Однако теперь этот вопрос возникает перед ней с новой силой. Ведь сейчас она чувствует себя так же. Ей жаль червей и себя. А еще ей стыдно за то, что она такая плохая. Она надеется всем сердцем, что похититель, лишая ее жизни, будет гораздо великодушнее, чем она сама.

Девочка смутно помнит все произошедшее.

Утром она проснулась довольно рано, даже раньше обычного, чтобы затем отправиться в школу. Это был четверг, и, как всегда по четвергам, ее отец не мог провожать ее до остановки, поскольку объезжал своих клиентов. Он занимался продажей товаров для парикмахерских и, предвидя наплыв клиентов в конце недели, поставлял дамским мастерам, помимо косметической продукции, еще лак для волос и шампуни. Поэтому ей приходилось идти одной. Она делала так с девяти лет. В памяти все еще свежо воспоминание, когда отец впервые проводил ее до автобусной остановки. Она держала его за руку, внимательно прислушиваясь к его указаниям: к примеру, прежде чем переходить дорогу, следует посмотреть по сторонам и не опаздывать, потому что водитель автобуса ждать ее не станет. Не разговаривать с незнакомыми людьми, поскольку это может быть опасно. Со временем эти советы настолько закрепились в ее сознании, что девочке уже больше не казалось, что когда-то они принадлежали ее отцу. Она полностью освоилась.

В тот четверг она проснулась с ликованием в сердце. Но кроме предстоящей поездки к озеру, был еще один повод для того, чтобы почувствовать себя счастливой. Пластырь на ее пальце. В ванной от горячей воды отклеился его краешек, и она с гордостью вперемешку с чувством боли принялась рассматривать подушечку указательного пальца.

Теперь у нее была кровная сестра. Ей не терпелось ее увидеть. Но они встретятся только вечером, поскольку ходят в разные школы. В условленном месте они поделятся друг с другом последними новостями, ведь они не виделись уже несколько дней. Затем поиграют и наметят планы на будущее и, прежде чем расстаться, вновь произнесут свою торжественную клятву о вечной дружбе.

Да, это будет особый день.

Она положила в рюкзак учебник по алгебре. Этот предмет ее самый любимый. И ее оценки — тому подтверждение. В одиннадцать часов у нее будет физкультура, поэтому она достанет из ящика шкафа гимнастический купальник и возьмет с собой картонную коробку со спортивными туфлями и махровыми носками.

Едва она заправила постель, как мама позвала ее завтракать. За столом все, как обычно, очень торопятся. Это утро не отличается от остальных. Ее отец пьет на завтрак только кофе. Он стоя читает газету, удерживая ее прямо перед глазами одной рукой, а другой то и дело поднося к губам чашку с кофе. Ее мать уже прилипла к телефону, болтая со своей коллегой, и, не прерывая разговора, выложила яичницу на тарелку дочери. Гудини свернулся калачиком в своей корзинке, даже не удостоив девочку вниманием с того самого момента, как она спустилась вниз. Дедушка говорил, что этот кот, так же как и он сам, страдал от пониженного давления, и поэтому, чтобы окончательно проснуться, ему требовалось еще некоторое время. Девочка уже перестала страдать от этого безразличия Гудини: было вполне достаточно того, что между ними существовал негласный договор о разделе территории.

Закончив завтракать, она убрала грязную тарелку в мойку. Родители по очереди напутственно поцеловали ее, и девочка вышла из дому.

Подул ветер, и она почувствовала, как на ее щеке все еще оставался влажный след от отцовского поцелуя. День был ясный. Немногочисленные облака на небе не представляли серьезной угрозы. По прогнозам такая погода сохранится на все выходные.

«Прекрасная погода для рыбной ловли», — подтвердил отец.

И с этой надеждой в сердце девочка зашагала по тротуару прямо к автобусной остановке. Всего триста двадцать девять шагов. Она сосчитала их все. С годами число шагов постепенно уменьшалось. Верный признак того, что она росла. Время от времени девочка снова их пересчитывала. Как и в то самое утро. На триста одиннадцатом шаге ее кто-то окликнул.

Ей никогда не забыть этого числа. Как раз в этот самый момент ее жизнь оказалась поделенной на две части.

Она обернулась и увидела его. Улыбающийся человек, шедший следом, был ей не знаком. Но она слышала, как он назвал ее по имени, и тут же в голове промелькнула мысль: «Если он меня знает, значит, это не опасно». Пока мужчина приближался к ней, девочка попыталась получше разглядеть его, чтобы понять, кто это был. Человек прибавил шагу, чтобы догнать девочку, и она остановилась. Его волосы… были какие-то странные. Похожие на волосы куклы, которая была у нее в детстве. Они казались какими-то чересчур неправдоподобными. Когда она поняла, что это парик, было уже слишком поздно. Девочка не успела даже заметить припаркованного рядом белого фургона. Мужчина схватил ее и, открыв дверцу автомобиля, втащил в салон. Она попыталась закричать, но он зажал ее рот рукой. Парик сполз с его головы. Он долго прижимал к ее лицу влажный платок. Затем неожиданно слезы ручьем полились у нее из глаз, черные точки и красные разводы затмили собой весь свет. И наконец, мрак.

Кто был этот человек? Чего он хотел от нее? Зачем привез ее сюда? И где он сейчас?

Эти вопросы быстро возникают у нее в мозгу и так же быстро уходят без ответа. Воспоминания последнего утра ее детства улетучиваются, и она снова оказывается в этой пещере — сыром брюхе монстра, ее поглотившего. На смену им вновь возвращается сладостное ощущение бесчувственности. «Все, что угодно, только бы не думать обо всем этом».

Девочка закрывает глаза, погружаясь в пучину призраков, ее окружавших.

Она не замечает, что один из них внимательно следит за ней.

12

Всю ночь шел обильный снегопад, накрывая собой, подобно безмолвию, весь белый свет.

Немного потеплело, и на дорогах закружил слабый ветерок. В то время как столь ожидаемое погодное явление затормозило привычный ритм жизни города, следственная группа оказалась во власти новой мании.

Наконец появилась цель. Способ устранения, пусть даже и частичного, всего этого зла. Найти и спасти шестую девочку. И тем самым спасти собственную репутацию.

— И все же она жива, — твердил Горан, подогревая энтузиазм остальных членов группы.

После этого открытия Роке обрушился с гневной критикой на Чанга из-за того, что тот первым не пришел к такому заключению. Газетчикам еще ничего не было известно о существовании шестой похищенной девочки, но старший инспектор, предвосхищая их интерес, отрабатывал свое алиби для печатных изданий, а для этого ему требовался козел отпущения.

Роке вызвал к себе группу медиков, с тем чтобы они ответили на главный вопрос: «Могла ли девочка выжить в таких условиях?»

Единодушного ответа не прозвучало. Самые оптимистически настроенные считали, что при надлежащем медицинском уходе, предотвращающем проникновение инфекций, она могла бы побороться за свою жизнь еще дней десять-двадцать. Пессимисты утверждали, что, несмотря на юный возраст, наличие подобной ампутации с каждым часом неумолимо снижало шансы на выживание, и более того, девочка наверняка уже мертва.

Ответы специалистов не удовлетворили Роке, и он решил, что будет публично настаивать на том, что Александр Берман — главный подозреваемый в этом преступлении. Горан не опровергал официальной версии старшего инспектора, понимая, что Роке не мог ударить в грязь лицом, отрекшись от прежних обвинений в адрес Бермана. Этим он не только нанес бы вред своей репутации, но и подорвал веру в методы их работы.

Более того, Горан был убежден в том, что этот человек был нарочно «выбран» настоящим преступником.

Альберт снова оказался в центре их внимания.

— Ему было известно, что Берман — педофил, — объяснял Горан всем собравшимся в зале. — Мы его явно недооценили.

К портрету Альберта добавились новые штрихи. Сыщики впервые интуитивно почувствовали их, когда Чанг описывал раны на поверхности обнаруженных рук, охарактеризовав «хирургически точным» смертельный удар, который убийца наносил своим жертвам. Использование медикаментов для снижения кровяного давления шестой девочки еще больше подтверждало медицинские способности Преступника. Наконец, сам факт того, что, вероятно, он сохранил ей жизнь, наводил на мысль, что этот человек прекрасно осведомлен о новейших технологиях в сфере реанимационных мероприятий и интенсивной терапии.

— Должно быть, он медицинский работник либо был им в прошлом, — продолжал размышлять вслух Горан.

— Я займусь поиском информации в реестрах бывших медработников: как знать, быть может, он был уволен, — неожиданно вызвался Стерн.

Хорошее начало.

— А где можно достать лекарства для поддержания жизни?

— Великолепный вопрос, Борис. Мы установим личности всех, кто заказывал подобные препараты в частных аптеках или в больницах.

— Наверняка это случилось несколько месяцев назад, — заметила Роза.

— И в первую очередь антибиотики: они нужны были ему, чтобы избежать заражения… Что еще?

По всей видимости, больше ничего. Теперь речь шла только о том, чтобы разыскать шестую девочку, живую или мертвую.

Все сидевшие в зале заседаний посмотрели на Милу. Именно она была тем самым специалистом, к которому следовало бы обращаться за консультациями относительно способов достижения цели, способному задавать направление всей их работе.

— Нам нужно как-то связаться с ее семьей.

Присутствующие недоуменно переглянулись, и Стерн спросил:

— Но для чего? Сейчас у нас есть явное преимущество перед Альбертом: он еще не знает, что нам о нем известно.

— Вы всерьез полагаете, что такой ум, будучи способным заварить всю эту кашу, еще задолго не предвидел наши шаги? — Доктор Гавила пришел на помощь Миле, подкинув им в придачу свою новую версию. — Именно он задает тон в игре, и девочка — награда победителю. Это — состязание для тех, кто окажется проворнее остальных.

— Тогда почему он не убивает девочку? — спросил Борис.

— Не он ее убьет, а мы.

Это утверждение тяжело поддавалось восприятию, но оно определяло саму сущность этого вызова.

— Если мы слишком долго будем искать девочку, то она погибнет. Если мы разозлим его в той или иной степени, она тоже умрет. Если мы не станем придерживаться правил, ей также придет конец.

— Правила? Какие еще правила? — с тревогой в голосе спросила Роза.

— Те самые, что он установил и которые, к сожалению, нам пока неизвестны. Маршруты, по которым движется его сознание, нам не ясны, но они понятны ему. В свете такого положения вещей всякое наше действие будет расценено им как нарушение правил игры.

Стерн задумчиво закивал:

— Выходит, что обратиться напрямую к родным шестой девочки — это все равно что согласиться с его условиями.

— Да, — произнесла Мила. — Именно этого в данный момент ожидает от нас Альберт. Он учел это обстоятельство. Но он убежден также, что мы потерпим фиаско, потому что родители слишком боятся выйти из тени, иначе непременно бы это сделали. Он хочет показать нам, что сила его убеждения превосходит любые наши поползновения. Это парадокс, но он стремится представить себя «героем» в их глазах. Он словно говорит: «Мне одному под силу спасти жизнь вашей дочери, вы можете довериться только мне…» Вы понимаете, какое психологическое давление он оказывает на них? Однако если нам удастся убедить этих родителей пойти на контакт с нами, то мы получим одно очко в свою пользу.

— Но есть серьезная опасность ранить их чувства, — запротестовала Роза Сара.

— Нам нужно рисковать. Но я не думаю, что за это он нанесет малышке вред. Он, возможно, и накажет нас за это, лишив времени. Но сейчас он не настроен убивать: для начала он должен продемонстрировать нам свой замысел целиком.

Горан подумал о том, как на удивление быстро Мила усваивает следственные приемы. Ей удавалось с необыкновенной точностью определять линии поведения. Однако даже если ее и слушали другие члены следственной группы, было далеко не так просто получить окончательное признание с их стороны. Они с первых минут восприняли ее как чуждый элемент, в присутствии которого они абсолютно не нуждались.

В этот момент Роке определил для себя, что услышал уже достаточно разных суждений, и решил вступить в полемику:

— Сделаем так, как подсказывает нам агент Васкес: распространим известие о существовании шестой похищенной девочки и одновременно публично обратимся к ее родителям. Боже праведный! Покажем, что мы в отличной форме!

Некоторые из присутствующих были изумлены таким резким поворотом в поведении старшего инспектора. Но только не Горан. Сам того не замечая, Роке воспользовался приемами разыскиваемого его группой серийного убийцы, целью которого была смена ролей и, как следствие, ответственности: если они не найдут девочку, то только потому, что ее родители не доверились следователям, решив остаться в тени.

Но как бы то ни было, в его словах была доля истины: пришло время опережать события.

— Вы слышали, что пишут эти шарлатаны? Шестой девочке осталось жить самое большее дней десять! — Роке посмотрел поочередно на всех членов следственной группы и вполне серьезно заявил: — Я принял решение: мы создадим Бюро.

Во время вечерних теленовостей на экранах появился известный актер. Следователи решили возложить именно на него миссию обращения к родителям шестой девочки. Он был личностью очень известной и наверняка смог бы привнести в это дело необходимую долю эмоционального участия. Очевидно, что это была идея Роке. Мила сочла ее вполне своевременной: тем самым удастся сдержать намерения множества злоумышленников и мифоманов позвонить по номерам телефонов, приводимых под изображением на экране.

Приблизительно в то время, когда телезрители с надеждой и с ужасом внимали сообщению о существовании еще живой шестой девочки, члены следственной группы обживали Бюро.

Речь шла о помещении, находившемся на четвертом этаже безымянной высотки, недалеко от центра города. В этом здании размещались принадлежавшие федеральной полиции второстепенные офисы, в большинстве своем административные и бухгалтерские, а также архивы с документами на бумажных носителях, которые еще не были внесены в электронные базы данных.

Одно время эта квартира относилась к числу помещений безопасного проживания по программе защиты свидетелей. Бюро было оснащено прекрасным оборудованием по сравнению с другими подобными помещениями. Во-первых, в нем отсутствовали окна и попасть в квартиру можно было только через входную дверь. Довольно толстые стены были снабжены различными приспособлениями для обеспечения безопасности его обитателей. Но поскольку эта квартира больше не использовалась по прямому назначению, все оборудование было изъято. Осталась только массивная бронированная дверь.

Горан положил глаз на это помещение еще с тех пор, когда была образована оперативная группа по расследованию особо тяжких преступлений. Роке почти ничего не стоило заполучить его в свое распоряжение: он просто напомнил о существовании этого надежного укрытия, которое уже на протяжении многих лет простаивало без надобности. Криминолог настаивал на необходимости совместного проживания на весь период расследования. Таким образом, все новые версии могли беспрепятственно и без посредников дополняться, обрабатываться и передаваться друг другу по ходу следствия. Вынужденное совместное существование приводило к согласованности в действиях, и это качество великолепно подпитывало единый пульсирующий мозг. В Бюро, наоборот, все должностные различия устранялись, решения принимались коллегиально, мнение каждого внимательно выслушивалось и учитывалось.

Когда Мила переступила порог этой квартиры, ей тут же пришла на ум мысль о том, что это как разто самоеместо, где ловят серийных убийц. Это происходило не в реальном мире, а за этими стенами.

Их целью была не просто поимка человека, но стремление постичь особый замысел, скрывавшийся за внешне непостижимой чередой зверских преступлений. Искаженное видение больного сознания.

В тот самый момент Мила осознала, что этот шаг станет началом новой фазы в расследовании.

Впереди всех шел Стерн с коричневой дорожной сумкой в руках, заботливо собранной его женой, затем Борис с рюкзаком за спиной и Роза. Мила замыкала шествие. За бронированной дверью находилось помещение с пуленепробиваемым стеклом, где одно время сидели охранники. Внутри — отключенный экран системы видеонаблюдения, пара вращающихся кресел и пустой стеллаж для оружия. Вторая ступень безопасности — электрические двери, отделявшие проход от остальной квартиры. Когда-то их открывали только охранники, теперь же они были просто распахнуты настежь.

Мила обратила внимание на стоявший в комнатах тяжелый запах сырости и затхлости, характерный для непроветриваемого помещения. А еще непрекращающееся жужжание вентиляционных установок системы кондиционирования. Уснуть здесь будет непросто, а следовательно, нужно обзавестись затычками для ушей.

Длинный коридор делил квартиру пополам. На стенах фотографии и листы, оставшиеся от прежних дел.

Фотография молодой и красивой девушки.

Мила прочла по глазам присутствующих, что такое решение проблемы было, по их мнению, далеко не самым лучшим и что, вероятнее всего, они никогда по доброй воле не переступили бы порог этого места.

Все молчали, никто ничего не объяснял. И только Борис обронил пару слов:

— Черт подери, могли бы снять ее лицо со стены.

В комнатах стояла старая офисная мебель, на фоне которой особо вычурно выглядели шкафы и буфеты. На кухне письменный стол исполнял роль стола обеденного. Холодильник был устаревшей модели. Кто-то из их предшественников решил разморозить его, для чего оставил дверцу открытой, но внутри так и остались лежать почерневшие остатки китайской лапши. В квартире имелась гостиная с парой диванов, телевизором и местом для подключения ноутбука и периферийного оборудования. В углу стояла кофеварка. Повсюду пепельницы с окурками и разный мусор. Единственная душевая была тесной и дурно пахла. Рядом с душем красовался старый картотечный ящик, на верхушке которого стояли полупустые флаконы с жидким мылом и шампунем, а также упаковка с пятью рулонами туалетной бумаги. Две комнаты предназначались для ведения допросов. В самом конце квартиры находилась гостевая. Вдоль стен комнаты стояли три двухъярусные кровати и две раскладушки. Возле каждой — стул, чтобы поставить багаж и повесить личные вещи. Спать придется всем в одной комнате. Мила подождала, пока ее коллеги займут кровати. Поскольку девушка была последней, то выбор ей оставался небогатый. В конце концов она остановилась на одной из раскладушек. Подальше от Розы.

На второй раскладушке гостевой комнаты уже лежали вещи Горана. Он ожидал всех в гостиной. Той самой, которую с легкой руки Бориса окрестили Мыслительной.

Четверо сыщиков тихо вошли в зал и увидели стоявшего к ним спиной криминолога. Он писал на доске фразу: «Разбирается в технологиях реанимационных мероприятий и знаком с интенсивной терапией: возможно, имеет отношение к медицине».

На стенах висели снимки пяти похищенных девочек, моментальные фото с изображением кладбища рук и машины Бермана, не считая копий всех документов по этому делу. В стоящей в углу коробке Мила узнала фотографию молодой и симпатичной девушки: доктор снял со стены прежние снимки, заменив их на новые.

В центре комнаты были расставлены по кругу пять кресел.

Мыслительная.

Горан перехватил взгляд Милы, брошенный девушкой на скудное убранство помещения, и поспешил уточнить:

— Это нужно для внутренней концентрации. Нам необходимо сосредоточить внимание на том, что находится в нашем распоряжении. Я расставил всю мебель в соответствии с методом, который, как мне казалось, больше всего соответствует настоящему моменту. Но я не перестаю повторять: если вас что-то не устраивает, можете это изменить. Переставляйте все, как считаете нужным. В этой комнате мы вольны делать все, что заблагорассудится. Конечно, одних кресел явно недостаточно, но в качестве бонуса у нас есть кофе и уборная, но их следует еще заслужить.

— Великолепно, — сказала Мила. — Что нам нужно делать?

Горан хлопнул в ладоши и указал рукой на доску, на которой уже начал записывать основные характеристики разыскиваемого ими преступника.

— Нам нужно постичь основные качества личности Альберта. По мере обнаружения новых деталей мы будем вносить их в этот список. Ты сможешь представить себе, что приходит в голову серийным убийцам, и попытаться думать как они?

— Да, конечно.

— Ладно, забудь, это ерунда. Этого нельзя сделать. Наш Альберт внутренне оправдывает собственные поступки, которые, в свою очередь, великолепно вписываются в структуру его психики. Это многолетний процесс накопления жизненного опыта, психических травм или фантазий. Поэтому нам не следует пытаться вообразить, что он сделает в очередной раз, но нужно постараться понять, как он дошел до этого, в надежде, что когда-нибудь мы разгадаем его.

Однако Мила подумала о том, что череда улик, оставленных убийцей, прервалась после появления Бермана.

— Он наведет нас на другой труп.

— Я тоже так думаю, Стерн. Но сейчас чего-то явно не хватает, тебе не кажется?

— Чего? — спросил Борис, который, как и остальные, еще не понимал, куда клонил криминолог. Но Горан Гавила не любил легких и прямых ответов. Он предпочитал доводить подопечных до определенного места в своих умозаключениях, предоставляя им возможность остальное домысливать самостоятельно.

— Серийный убийца живет в мире символов. Он идет по своему эзотерическому пути, начало которого было проложено много лет назад глубоко в его сердце, и теперь этот путь пролегает по миру реальному. Похищенные девочки только средство достижения цели, конечного рубежа.

— Это — поиск счастья, — добавила Мила.

Горан посмотрел на девушку:

— Точно. Альберт ищет форму оплаты, вознаграждения не только за то,что он делает,но прежде всего за то,что есть.Его природа посылает ему импульс, а он всего лишь потакает ему. В его поступках кроется некий посыл…

Вот чего недоставало. Не хватало символа. Того, что могло завести в неизведанные пласты внутреннего мира Альберта.

В разговор вступила Роза Сара:

— На теле первой девочки нет никаких отпечатков.

— Это вполне разумное замечание, — согласился Горан. — В литературе, описывающей серийных убийц, включая кинематографическую обработку образа, давно подмечено, что они склонны «прокладывать» свой маршрут, оставляя после себя следы… Но Альберт этого не сделал.

— Либо мы не обратили на них внимание.

— Вероятно, потому, что мы пока не в состоянии прочесть эти знаки, — согласился Горан. — Или еще недостаточно хорошо его знаем. Вот поэтому и пришло время воссоздатьэтапы…

Их всего пять. Они относились кспособу действия.Серийный убийца не рождается таковым, но пассивно накапливает свой опыт и стимулы в некоем инкубаторе преступной личности и впоследствии выплескивает все это наружу в виде насилия.

Первая стадия этого процесса — фантазия.

— Прежде чем объект вожделений находится в реальной жизни, он очень долго зреет в воображении преступника, — продолжал Горан. — Нам известно, что внутренний мир убийцы — это сплетение импульсов и нервного напряжения, но, когда этот мир не способен больше удерживать их в себе, переход к активным действиям становится неизбежным. Все заканчивается тем, что воображаемая внутренняя жизнь вытесняется настоящей. Тогда убийца начинает моделировать окружающую его реальность в зависимости от его фантазий.

— А каковы фантазии Альберта? — спросил Стерн, засовывая в рот очередной мятный леденец. — Что привлекает его?

— Его привлекает вызов, — ответила Мила. — Возможно, долгое время он был или ощущал себя недооцененным. Теперь хочет доказать, что он лучше других… и лучше нас.

— Но ведь это же он просто так не выдумал, верно? — спросил у присутствующих Горан не столько для того, чтобы получить их согласие, сколько потому, что считал этот этап пройденным. — Альберт пошел дальше: он, предвидя нашу реакцию, обдумал каждый свой шаг. Он держит все под контролем. Именно об этом он и говорит нам: он хорошо знает не только себя, но и нас.

Вторая стадия — организация, или замысел. Когда фантазия созревает, переход к фазе реализации непременно начинается с выбора жертвы.

— Нам уже известно, что он выбирал не детей, а их семьи. Именно родители, захотевшие иметь всего одного ребенка, стали его настоящей целью. Он решил наказать их за эгоизм… Здесь речь не идет о каких-либо особых признаках жертв. Все девочки совершенно не похожи друг на друга, разного возраста, пусть эта разница и невелика. С физической точки зрения не существует одной особой приметы, такой, к примеру, как светлые волосы или веснушки на носу, которая бы их объединяла.

— Но почему девочки, а не мальчики? — спросила Мила.

Никто не смог ответить на этот вопрос. Горан кивнул, размышляя над этим замечанием:

— Я тоже об этом думал. Но проблема в том, что нам неизвестно, откуда берутся эти его фантазии. Как знать, быть может, еще в школе он стал объектом насмешек со стороны какой-нибудь своей одноклассницы. Было бы интересно узнать ответ. Но к сожалению, мы не располагаем всеми подробностями, поэтому должны исходить только из того, что есть в наличии.

Способ, которым Горан заклеймил вмешательство Милы, рассердил девушку, а ведь она все еще была убеждена в том, что криминолог на нее не в обиде.

Третья стадия — обман.

— Как Альберт заманивал в ловушку свои жертвы? На какие ухищрения он должен был пойти, чтобы суметь похитить их?

— Дебби пропала за пределами школы. Аннеке — в лесу, где каталась на своем горном велосипеде.

— Сабина исчезла прямо с карусели, на глазах у всех, — заметил Стерн.

— Но каждый смотрел только за своим ребенком, — добавила Роза с некоторой долей язвительности в голосе. — Ведь на самом деле на чужих детей людям наплевать.

— Как бы то ни было, он делал это на глазах у множества людей. Этот сукин сын ужасно проворен!

Горан жестом успокоил присутствующих: ему не хотелось, чтобы недовольство, вызванное нежеланием быть одураченными таким банальным образом, взяло верх в их разговоре.

— Первых двух девочек он похитил в безлюдных местах. Что-то вроде генеральной репетиции. Затем, обретя большую уверенность, выкрал Сабину.

— Этим похищением он поднял планку вызова еще выше.

— Не стоит забывать, что тогда еще никто не бросился на его поиски: только после исчезновения Сабины оказалось, что между случаями пропажи детей существует некая взаимосвязь, и людей обуял страх…

— Да. Но ведь факт остается фактом: Альберту удалось выкрасть девочку прямо на глазах родителей. Словно это был фокус. И я не уверен, что ему было, как говорит Роза, начхать на тех, кто там находился… Нет, он обманултакжеи тех людей.

— Браво, Стерн! Вот как раз над этим нам и нужно поработать, — обратился к сыщикам Горан. — А как Альберту удалось это сделать?

— Он невидим, вот что.

Реплика Бориса вызвала смех у присутствующих, но для Гавилы в этом заключалась сама истина.

— Это говорит о том, что он такой же, как и все, и к тому же обладает прекрасными способностями к перевоплощению: он выдал себя за отца семейства, когда снимал Сабину с качелей, чтобы потом увести ее прочь. И все это он проделал, имея в своем распоряжении секунды четыре, не более.

— И тут же исчез, смешавшись с толпой.

— А девочка даже не заплакала? Не стала сопротивляться? — с недоверием фыркнул Борис.

— А ты много знаешь семилетних детей, которые не закатывают сцен на каруселях? — заметила Мила.

— Даже если она и заплакала, это выглядело вполне естественно в глазах окружающих, — продолжил разговор Горан. — Затем пришел черед Мелиссы…

— Народ был уже очень встревожен. Девочке запретили выходить из дому, но она самовольно ушла, чтобы тайно встретиться с подружками в боулинг-клубе.

Стерн встал со стула и подошел к стене, на которой висела фотография улыбающейся Мелиссы. Этот снимок был взят из годового отчета школы. И хотя по возрасту она была самой старшей, в ее не до конца сформировавшемся девичьем теле еще угадывалась детская угловатость. Да и роста она была не большого. Совсем немного — и она достигла бы половой зрелости, ее тело обрело бы округлые очертания, и юноши наконец стали бы обращать на нее внимание. Теперь же осталась только подпись под снимком в школьном отчете с хвалебным отзывом об атлетических способностях Мелиссы, а также упоминание о ее участии в издании школьной газеты в качестве главного редактора. Мечте девочки стать журналистом никогда не суждено сбыться.

— Альберт, этот ублюдок, ее поджидал…

Мила посмотрела на Стерна: спецагент, казалось, был потрясен собственными словами.

— А между тем Каролину он похитил из кровати, прямо из дома.

— Все просчитал…

Горан подошел к доске, взял фломастер и стал быстро чертить линии.

— Первые две девочки просто исчезли. Тот факт, что десятки несовершеннолетних убегают из дому, потому что получили плохую отметку или поссорились с родителями, был ему на руку. Поэтому никому не пришло в голову связать между собой эти происшествия… Третья стала жертвой очевидного похищения, так что все сразу всполошились… В случае с Мелиссой преступнику было заранее известно, что девочка не устоит от соблазна повеселиться с подругами… И наконец, он долго наблюдал за расположением дома четвертой жертвы и привычками всей семьи, чтобы затем беспрепятственно проникнуть внутрь… А что отсюда следует?

— Что этот его обман фальшивый. И направлен он был не на жертвы, а скорее на тех, кто должен был их охранять: родителей, органы правопорядка, — закончила Мила мысль криминолога. — Ему вовсе не требовалось разыгрывать представление, чтобы расположить к себе девочек, он похищал их силой и только.

Но при этом Миле вспомнился эпизод с Тедом Банди, который, заманивая в ловушку студенток, носил фальшивый гипс и тем самым внушал доверие своим потенциальным жертвам. Это был способ продемонстрировать перед ними свою уязвимость. Девушки помогали ему донести до машины тяжелые вещи, и таким образом преступнику удавалось убедить их сесть в его «фольксваген». А те слишком поздно замечали, что в дверце с их стороны не было ручки…

Закончив писать, Горан назвал четвертую стадию — убийство.

— Существует ритуал умерщвления, который серийный убийца повторяет из раза в раз. Со временем он может совершенствоваться, но в целом остается неизменным. Это — его товарный знак. И каждый ритуал сопровождается особым символизмом.

— Поэтому у нас есть шесть рук и только одно тело. Он убил их, полностью отрубив конечность. Убил всех, за исключением последней, насколько нам известно, — добавила Роза Сара.

Борис обратился к заключению патологоанатома и зачитал его вслух:

— По словам Чанга, Альберт убивал свои жертвы почти сразу после похищения.

— Но почему такая спешка? — спросил Стерн.

— Да потому, что девочки как таковые его не интересовали.

— Альберт не видит в них живых существ, — снова вступила в разговор Мила. — Для него они только объекты.

«И шестая девочка тоже», — подумали все присутствующие. Но никто не отважился произнести это вслух. Было очевидно, что убийцу абсолютно не волновали ее страдания. Ему необходимо было сохранять ей жизнь только до достижения собственной цели.

Последняя стадия — размещение трупов.

— Сначала кладбище рук, затем Альберт подбрасывает труп в багажник педофила. Это что, его зашифрованное послание? — С этим вопросом Горан обратился ко всем присутствующим.

— Он говорит нам, что он не такой, как Александр Берман, — заявила Роза Сара. — Более того, он, вероятно, хочет дать нам понять, что еще в детстве стал жертвой произвола. Он словно хочет сказать: «Я такой, какой есть, потому что кому-то потребовалось сделать из меня монстра».

Стерн покачал головой:

— Ему нравится провоцировать, разыгрывать спектакль. А между тем сегодня все первые страницы журналов пестрят сообщениями о Бермане. Я сильно сомневаюсь в том, чтобы ему захотелось делиться своей славой с кем-нибудь другим. Он выбрал педофила не из мести, должно быть, у него были иные мотивы…

— Мне кажутся странными эти другие мотивы… — заметил Горан, вспоминая процедуру вскрытия, на которой лично присутствовал. — Он обмыл и привел в порядок тело Дебби Гордон, снова надев на нее ее же собственные вещи.

«Он приукрасил ее для Бермана», — подумала Мила.

— Нам неизвестно, поступил ли он так же в отношении других жертв и является ли частью его ритуала такое поведение. Однако очень странно…

Эта странность, о которой говорили и доктор Гавила, и Мила, не являвшаяся экспертом в этом вопросе, но знавшая совершенно точно, что зачастую серийные убийцы оставляют себе на память что-нибудь из вещей жертвы: какой-нибудь фетиш, сувенир — для того чтобы потом наедине заново насладиться пережитыми ощущениями. Для таких людей обладание этим предметом равносильно обладанием ее хозяином.

— Он ничего не оставил себе от Дебби Гордон.

Едва Горан произнес эти слова, как в голове Милы, непонятно почему, всплыл ключик, висевший на браслете Дебби. Этим ключом открывалась жестяная шкатулка, в которой, как она полагала, хранился тайный дневник девочки.

— Сукин сын… — непроизвольно воскликнула девушка и снова мгновенно оказалась в центре внимания.

— Может, ты расскажешь и нам?..

Мила подняла глаза на Горана.

— В комнате Дебби в колледже я обнаружила спрятанную под матрасом жестяную шкатулку. Думала, что там хранится дневник, но его не оказалось.

— И что? — надменно спросила ее Роза.

— Шкатулка была закрыта на замочек. Ключ от него висел на руке Дебби, и поэтому было вполне естественно предположить, что, если ее могла открыть только девочка, тогда, возможно, дневника вовсе не существовало… Но я ошибалась: дневник должен был быть там!

Борис резко вскочил на ноги:

— Он был там! Этот ублюдок проник в комнату девочки!

— Но зачем ему потребовалось так рисковать? — возразила Роза Сара, которая никак не хотела соглашаться с Милой.

— Да потому, что он всегда рискует. Это возбуждает его, — объяснил Горан.

— Но тут есть еще другая причина, — добавила Мила, которая все больше убеждалась в правоте этой теории. — Я обратила внимание на то, что со стен исчезли некоторые фотографии: вероятно, на них Дебби была изображена вместе с шестой девочкой. Убийца любой ценой хочет помешать нам узнать, кто же она такая!

— Поэтому он выкрал и дневник… И закрыл на замок шкатулку… Но для чего?! — Стерн никак не мог успокоиться.

А Борису все была предельно ясно.

— Никак до тебя не дойдет? Дневник исчез, но при этом шкатулка осталась закрытой, и ключ все время висел на руке Дебби. Он говорит нам: «Только я мог его взять».

— Я для чего ему нужно, чтобы мы об этом знали?

— Потому что там он что-то оставил… И это что-то — для нас!

Тот самый «знак», который они искали.

И снова Мыслительная приносила свои плоды, в очередной раз доказывая Горану действенность этого индуктивного метода.

Тогда криминолог обратился к Миле:

— Ты там была и видела все, что находилось в комнате…

Девушка попыталась сосредоточиться, но ей не удалось вспомнить ничего такого, за что можно было бы зацепиться.

— И все-таки оно должно быть там! — не отступал Горан. — Мы не ошибаемся.

— Я обшарила все углы, но ничто не привлекло моего внимания.

— Должно быть, речь идет о чем-то вполне очевидном, и ты никак не можешь упустить этого из виду!

Но Мила ничего не помнила. Тогда Стерн решил, что им всем следует приехать в колледж и подвергнуть комнату еще более тщательному осмотру. Борис рванул к телефону, чтобы сообщить руководству колледжа об их прибытии, а Роза Сара в это время поставила в известность Креппа о необходимости как можно скорее присоединиться к оперативной группе, с тем чтобы снять отпечатки пальцев.

Именно в этот момент на Милу снизошло маленькое откровение.

— Это бесполезно, — заявила она, снова обретя прежнюю уверенность, которую, как ей показалось, потеряла. — Что бы там ни было, этого нет больше в комнате.

Когда следственная группа прибыла в колледж, одноклассники Дебби выстроились в ряд в актовом зале учебного заведения, в котором обычно проводились собрания и официальные церемонии вручения дипломов. Стены помещения были покрыты инкрустациями из красного дерева. Преисполненные серьезности преподаватели, сидящие на богато украшенной сцене, всматривались в неподвижное лицо на портрете, из-за которого все и находились в этом зале.

Мила взяла слово. Она постаралась говорить как можно вежливее, поскольку школьницы были уже и так сильно напуганы. Директор колледжа заверила детей, что никакого наказания не последует. Однако, судя по страху, отпечатанному на лицах, было вполне очевидно, что дети не очень-то верили этим обещаниям.

— Нам известно, что некоторые из вас заходили в комнату Дебби уже после ее смерти. Я убеждена, что такие поступки прежде всего были продиктованы намерением оставить себе на память что-нибудь из личных вещей вашей трагически ушедшей подруги.

Произнося эту речь, Мила пересеклась взглядом с ученицей, которую застала в ванной Дебби Гордон. Не случись этого, девушке никогда бы даже не пришло в голову сделать то, чем она сейчас занималась.

Роза Сара наблюдала за происходящим из угла зала. Она нисколько не сомневалась в том, что у ее коллеги ничего не выйдет. Однако Борис и Стерн верили в Милу. Горан ограничился лишь ожиданием результата.

— Мне так не хотелось бы просить вас об этом, ведь я знаю, как вы любили Дебби. Но очень нужно, чтобы вы сейчас вернули назад эти вещи.

Мила попыталась вложить в эту просьбу максимум твердости.

— Прошу вас ничего не забыть, даже самые, на ваш взгляд, незначительные предметы могут оказаться очень важными. Мы убеждены, что среди этих вещей есть некая деталь, которая выпала из поля зрения следователей. Я твердо знаю, что каждая из вас хотела, чтобы убийца Дебби был пойман. Ввиду того что никто не рискнул бы оказаться в роли обвиняемого в краже улик, рассчитываю на то, что вы исполните свой долг.

Принимая во внимание юный возраст девочек, эта угроза едва ли могла быть применима на деле, но она помогла Миле объяснить им всю серьезность их поступка. А еще отомстить за Дебби, которую так мало ценили при жизни и которая после смерти неожиданно стала объектом внимания только для хищнического мародерства.

Мила ждала, выверив продолжительность этой паузы, с тем чтобы каждая из девочек могла подумать. Молчание могло стать ее самым действенным орудием убеждения. Девушка знала, что с каждой секундой им становилось все тяжелее. Она заметила, как некоторые дети переглядываются. Никто не хотел быть первым. Наконец две девочки практически одновременно вышли из шеренги. За ними последовали еще пятеро. Остальные остались неподвижно стоять на своих местах.

Мила еще минуту всматривалась в их лица, пытаясь отыскать следы участия в былом мародерстве. Она от всей души желала, чтобы виновных было только семеро.

— Хорошо, остальные могут идти.

Девочки, не мешкая, распрощались и торопливо вышли из зала. Мила повернулась к коллегам, встретилась глазами с невозмутимым Гораном. Неожиданно криминолог подмигнул Миле, отчего девушка пришла в полное замешательство. Ей захотелось улыбнуться ему в ответ, но она сдержалась, поскольку находилась под пристальным вниманием и других членов следственной группы.

Прошло около четверти часа, когда в зал снова вошли все семь девочек. У каждой в руках были вещи Дебби. Они сложили все добро на стол, за которым во время официальных церемоний обычно сидели облаченные в тогу преподаватели.

В первую очередь это была одежда и аксессуары, а также девичьи игрушки: куклы и плюшевые медведи. Среди всего прочего были МР3-плеер розового цвета, пара солнечных очков, духи, соль для ванной, маникюрный набор в виде божьей коровки, красная шляпа и видеоигра.

— Это не я ее сломала…

Мила подняла глаза на пухлую девчушку, стоявшую перед ней. Она была самой маленькой изо всех — от силы лет восьми. Ее длинные светлые волосы были заплетены в косичку, а в голубых глазах стояли слезы. Девушка-полицейский улыбнулась, чтобы подбодрить девочку, и внимательно посмотрела на прибор. Затем взяла его в руки и передала Борису.

— Что это за штуковина?

Молодой человек покрутил прибор в руках.

— На видеоигру не похоже…

Он включил прибор.

На экране заморгала красная лампочка, посылая краткий звуковой сигнал через равные промежутки времени.

— Я же вам сказала, что он сломан, — поспешила уточнить пухлая девчушка.

Мила заметила, как Борис неожиданно побледнел.

— Я знаю, что это… черт возьми. Это прибор для получения сигналов от GPS. Некто откуда-то посылает нам сигнал…

13

Телевизионное обращение к семье шестой девочки не дало никаких результатов.

Больше всего звонков поступало от людей, выражавших свою солидарность, которые на самом деле только перегружали линии. Встревоженная бабушка пяти внуков звонила раз семь, чтобы «узнать последние известия о судьбе бедной девочки». Когда ее голос в очередной раз послышался в телефонной трубке, один из служащих, отвечавших на звонки, вежливо попросил ее больше не звонить, на что, вместо ответа, его послали к дьяволу.

— Если ты пытаешься указать на неуместность поведения людей, то тебе сразу говорят, что ты бесчувственный. — Таков был комментарий Горана, когда Стерн рассказал ему об этом эпизоде.

Следственная группа в это время находилась в передвижном полицейском фургоне, следовавшем по сигналу, полученному от GPS.

Впереди них шла бронированная машина группы особого назначения, которой, как незадолго до этого выразительно высказался Роке, на этот раз отводилась в операции главенствующая роль.

Такие меры предосторожности были продиктованы тем обстоятельством, что никому из полицейских не было в точности известно, куда мог завести их Альберт. Речь вполне могла идти о ловушке. Но у Горана на этот счет было иное мнение.

— Нет, он хочет что-то нам показать. Что-то, чем определенно очень гордится.

Сигнал GPS был перехвачен на участке в несколько квадратных километров. Определить координаты передатчика на таком расстоянии не представлялось возможным. Поэтому необходимо было отправиться на его поиски. Чувствовалось, как росло напряжение внутри фургона. Горан перекинулся со Стерном парой слов. Борис щелкнул затвором имевшегося у него оружия, чтобы проверить его боеготовность, затем убедился в том, что его пуленепробиваемый жилет плотно прилегает к груди. Мила из окна автомобиля наблюдала за территорией вблизи дорожной развязки.

Приемное устройство для сигналов GPS было отдано капитану спецподразделения, но Роза Сара на экране компьютера могла следить за тем, что видели перед собой их коллеги.

Голос по рации объявил:

— Мы приближаемся. Похоже, что сигнал послан из пункта в километре от нас, осталось немного…

Все вскочили, чтобы посмотреть.

— Что это за место? — спросила Роза.

Мила еще издали увидела величественное здание из красного кирпича, состоящее из нескольких павильонов, соединенных между собой в виде креста. Строение тридцатых годов прошлого века, стилизованное под готику, выглядело строго и угрюмо, полностью в духе архитектурных традиций церковных сооружений той эпохи. В контурах одного из павильонов вырисовывалась колокольня. А рядом с ней — церковь.

Бронированные автомобили выстроились в колонну вдоль длинной немощеной улицы, что вела к главному строению. Заехав на площадь, полицейские приготовились к штурму здания.

Мила вместе с остальными вылезла из фургона и посмотрела на почерневший от времени внушительный фасад. Над воротами висел барельеф с надписью:

«Visitare Pupillos In Tribulazione Eorum Et Immaculatum Se Custodire Ab Hoc Saeculo».

— «Помогать сиротам в их страданиях и оставаться чистыми от скверны этого мира», — перевел Горан для Милы изречение.

Одно время здесь находился сиротский приют. Теперь он был закрыт.

Капитан подразделения подал сигнал, и оперативные группы по отдельности проникли в здание через боковые входы. В связи с отсутствием плана строения полицейские были вынуждены действовать по обстановке.

Подождав минуту, Мила вместе с остальными членами следственной группы и капитаном спецподразделения вошла в здание через центральный вход.

Первый зал был невероятных размеров. Прямо перед ними находились две сходящиеся лестницы, которые вели на верхние этажи. Через высокий витраж проникал сумрачный свет. Несколько голубей, бывших теперь единственными хозяевами этого места, испугавшись такого внезапного вторжения, неистово захлопали крыльями под самым потолком, отбрасывая на пол мимолетные тени. Повсюду слышалось шарканье ботинок сотрудников спецподразделения, комнату за комнатой осматривавших все здание.

— Чисто! — раздавалось всякий раз, когда помещение оказывалось безопасным.

Под впечатлением этой нереальной атмосферы Мила огляделась. В замысле Альберта снова появилось учебное заведение. Но оно разительно отличалось от того, в котором училась Дебби Гордон.

— Сиротский приют. Здесь по меньшей мере у них была крыша над головой и гарантированное образование, — заметил Стерн.

Но Борис счел нужным уточнить:

— Сюда отправляли тех, кого, как правило, не усыновляют: детей осужденных преступников и самоубийц.

Все ждали результатов поисков. Любая вещь, которая могла нарушить эти ужасные чары, устроила бы всех. Только бы отыскать наконец причину, по которой они здесь оказались. Неожиданно смолкло эхо шагов. Через несколько секунд тишину взорвал голос из рации:

— Сэр, здесь что-то есть…

Передатчик GPS находился в полуподвальном помещении. Мила со всех ног бросилась вместе со всеми в том направлении мимо школьной кухни с внушительными металлическими котлами, мимо огромной столовой со стульями и столами, покрытыми голубым пластиком. Она спустилась по узкой винтовой лестнице и оказалась в просторной комнате с низким потолком, свет в которую проникал через выстроенные в ряд маленькие оконные проемы. Мраморный пол со сливными отверстиями имел уклон в сторону главного коридора. Из мрамора были сделаны и емкости, стоявшие вдоль стен.

— Должно быть, это прачечная, — произнес Стерн.

Люди из спецподразделения по всему периметру окружили одну из ванн, держась от нее на расстоянии. Одного из полицейских, стянувшего с головы шлем и согнувшегося в коленях, стошнило прямо на месте. Больше никто не изъявлял желания видеть это зрелище.

Борис первым прошел через оцепление, словно сквозь грань неописуемого, и тотчас замер на месте, поднеся руку ко рту. Роза Сара отвела в сторону взгляд. Стерн успел только воскликнуть:

— Да простит нас Господь…

Доктор Гавила был невозмутим. Затем настал черед Милы.

Аннеке.

Тело девочки было сантиметра на два погружено в мутную жидкость. На ее восковом лице уже появились первые признаки посмертного разложения. И еще девочка была совсем голой. В правой руке она сжимала передатчик GPS, который продолжал посылать свои сигналы, — абсурдный проблеск искусственной жизни в этой картине смерти.

Левая рука Аннеке также была отрублена: ее отсутствие нарушало структуру грудной клетки. Но не эта деталь смутила присутствующих, и не степень сохранности тела, и не факт выставленной напоказ невинной непристойности. Причина такой реакции была совершенно иной.

На лице трупа была улыбка.

14

Его звали отец Тимоти. На вид ему было лет тридцать пять. Редкие светлые волосы зачесаны набок. Мелкая дрожь сотрясает тело.

Этот человек был единственным обитателем здешних мест.

Он жил в доме для священнослужителей, примыкавшем к церквушке. Весь остальной огромный комплекс зданий был уже давно заброшен.

— Я здесь потому, что церковь все еще освящена, — пояснил молодой пастор. — Сюда никто не приходит. Город далеко, а автострада полностью отрезала нас от внешнего мира.

Он жил здесь почти шесть месяцев, сменив на этом поприще некоего отца Рольфа, когда тот вышел на пенсию, и, по всей видимости, находился в полном неведении того, что произошло в стенах этого бывшего учебного заведения.

— Да я и не заходил туда никогда, — признался священник. — Что мне там делать?

Роза Сара и Мила сообщили ему о причинах вторжения полиции. И о находке. Когда Горан узнал о существовании отца Тимоти, он предпочел отправить к нему для беседы двух женщин. Роза делала вид, что записывает показания священника в блокнот, но было очевидно, что ее не интересовали слова пастора. Мила пыталась заверить его в том, что от него ничего не ждут и что он вовсе не виновен в произошедшем.

— Бедная девочка! — воскликнул отец Тимоти, прежде чем заплакать. Он был потрясен.

— Мы бы очень хотели, чтобы вы, когда придете в себя, спустились к нам в прачечную, — обратилась к нему Роза, чем вновь привела его в смятение.

— Но зачем?

— Затем, что у нас может возникнуть необходимость задать вам несколько вопросов по поводу расположения помещений: это место напоминает лабиринт.

— Но я же сказал, что внутри был всего пару раз, и не думаю…

Мила его перебила:

— Речь идет всего о нескольких минутах, после того как мы вынесем труп.

Девушка очень удачно упомянула об этом обстоятельстве. Она поняла, что отец Тимоти не хотел, чтобы образ истерзанного тела девочки навсегда остался в его памяти. Ведь ему предстояло и дальше жить в этом мрачном месте. А после увиденного это было бы довольно сложно.

— Извольте, — согласился наконец священник, кивнув.

Он проводил женщин до двери, подтвердив свое обещание оставаться в полном их распоряжении.

На обратном пути Роза намеренно обогнала Милу на несколько шагов, подчеркивая тем самым разницу между ними. В другой ситуации Мила не преминула бы отреагировать на подобный выпад. Но сейчас она работала в команде, и ей следовало уважать иные правила, если она собиралась довести до конца свою работу.

«Мы потом с тобой сочтемся», — пообещала себе девушка.

Но, подумав об этом, Мила восприняла как само собой разумеющийся тот факт, что когда-нибудь всему этому наступит конец. Так или иначе, но они переживут и этот ужас.

Это заложено в человеческой природе. Мертвые будут погребены, и со временем все уйдет в небытие. Останется только смутное напоминание в их душах, результат неизбежного отбора процесса самосохранения.

Он один для всех. Но не для нее, ведь именно в этот вечер она сделает все, чтобы навсегда сохранить в памяти это воспоминание.

Из картины преступления можно извлечь много разной информации. Если эпизод с машиной Бермана не относился напрямую к факту убийства, то случай со вторым трупом мог бы многое объяснить в поведении Альберта.

Для этого требовался подробный анализ местности и более точная характеристика личности разыскиваемого преступника, достигавшаяся групповым тренингом, который являл собой истинную силу команды.

Несмотря на попытки Розы Сара отстранить Милу от участия в коллективном обсуждении, та в конце концов отвоевала себе место в энергетической цепи — именно так она окрестила этот совет после того, как оказалась там по случаю обнаружения первого трупа в машине Бермана, — и теперь даже Борис и Стерн стали с ней считаться.

Когда люди из спецподразделения сил особого реагирования покинули здание, Горан вместе с остальными членами следственной группы расположились в помещении прачечной.

Картина преступления застыла под светом галогеновых светильников, установленных на четырех подставках и подключенных к генератору: в здании бывшего приюта не было электричества.

Все оставалось в первозданном виде. Однако доктор Чанг уже приступил к осмотру трупа. С собой он привез чемоданчик со странным оборудованием, состоящим из пробирок, химических реагентов и микроскопа. В этот момент он брал образец мутной жидкости, в которую было частично погружено тело девочки. Вскоре должен был прибыть и Крепп.

В распоряжении следственной группы было около получаса, прежде чем придется уступить этот участок работы представителям криминальной полиции.

— Очевидно, что перед нами далеко не первоначальная картина преступления, — начал Горан, имея в виду то, что убийство произошло значительно раньше, поскольку смерть девочки, без сомнения, наступила в другом месте. Для серийных убийц место нахождения их жертв имеет куда большее значение, чем место, где они были убиты на самом деле. Потому что убийство — это акт, который убийца оставлял для себя самого, а все, что за ним следовало, становилось способом поделиться с другими своими личными ощущениями. Через труп жертвы убийца устанавливал некое подобие контакта с сыщиками.

С этой точки зрения Альберт не был исключением.

— Нам нужно прочесть эту картину. Понять, что за послание в нем зашифровано и кому оно предназначено. Кто хочет начать? Напоминаю вам, что априори в расчет будет приниматься любое мнение, поэтому вы вольны говорить все, что придет в голову.

Желающих первым начать обсуждение не нашлось. В головах роились сомнения.

— А может, наш Альберт провел детство в стенах этого заведения? И отсюда его ненависть и злоба. Нам нужно порыться в архивах.

— Откровенно говоря, Мила, я не думаю, что он хочет рассказать что-то о себе.

— Но почему?

— Потому что вряд ли он хочет, чтобы его поймали… По крайней мере, сейчас. Ведь мы обнаружили только второй труп.

— Если я не ошибаюсь, иногда серийные убийцы намеренно идут на то, чтобы полиция их арестовала, поскольку они не в состоянии сами покончить со злодейским промыслом?

— Это чушь собачья! — выпалила Роза Сара с присущей ей надменностью.

Горан добавил:

— Действительно, зачастую последним стремлением серийного убийцы является желание быть остановленным. Но вовсе не из-за того, что ему не удается контролировать свои поступки, а потому, что таким образом он наконец может выйти из подполья. Особенно если он страдает нарциссизмом и ему очень хочется получить общественное признание за масштабность содеянного. Оставаясь загадкой для окружающих, он не может достичь желаемой цели.

Мила согласно кивнула, но утверждение криминолога не убедило ее окончательно. Горан понял это и обратился к остальным:

— Нам, наверное, следует повторить основные этапы воссоздания связи, существующей между картиной убийства и организационным поведением серийного убийцы.

Этот урок был специально предназначен для Милы. Но он не вызвал у девушки неприязни. Это был способ помочь ей идти в ногу с остальными.

Первым слово взял самый старший агент. Он, чтобы не смущать девушку, говорил, стараясь не смотреть ей прямо в глаза:

— В зависимости от места преступления мы делим серийных убийц на две категории: дезорганизованные и организованные.

Борис продолжил начатую Стерном мысль:

— Тип, принадлежащий к первой группе, дезорганизован во всех аспектах своей жизни. Это — индивид, который потерпел неудачу при установлении контактов с окружающими. Он — одиночка. Интеллект ниже среднего, культурный уровень скромный, занимается работой, которая не требует особых умений. Сексуально некомпетентен. С этой точки зрения его действия характеризуются как неумелые и небрежные.

В разговор снова вступил Горан:

— Это человек, который, как правило, в детстве вынужден был подчиняться суровым дисциплинарным требованиям. По этой самой причине многие криминологи полагают, что такой тип склонен подвергать собственные жертвы страданиям в том же самом объеме, в котором, будучи ребенком, подвергался сам. Поэтому он скрывает чувства злобы и неприязни, не обнаруживая их без надобности в отношении людей, с которыми общается чаще всего.

— Дезорганизованные заранее не планируют свои действия, они действуют спонтанно, — заметила Роза, которой было очень важно не оказаться за бортом происходящего.

Горан уточнил:

— Недостаток организации в преступлении приводит к тому, что во время его совершения убийцу обуревает беспокойство. Поэтому он старается действовать вблизи знакомых ему мест, где чувствует себя максимально комфортно. Тревога по поводу чрезмерной удаленности от места обитания приводит к тому, что он начинает совершать ошибки, оставляя, к примеру, следы, которые зачастую и выдают его.

— Его жертвами, как правило, становятся только те люди, которые оказались в неподходящее время в неподходящем месте. И он убивает их, поскольку это — единственный известный ему способ установить контакт с другими, — подытожил Стерн.

— А как ведет себя организованный убийца? — спросила Мила.

— Ну, во-первых, он очень хитер, — ответил Горан. — Такого типа невероятно сложно распознать из-за его непревзойденного умения маскироваться: внешне он похож на нормального законопослушного гражданина. Коэффициент интеллекта у такого преступника очень высокий. Он прекрасно знает свою работу. Нередко такой тип занимает высокое положение в том сообществе, где живет. В детстве он не получал особых психологических травм. У него любящая семья. Он сведущ в вопросах секса и не имеет проблем в общении с противоположным полом. Такой убивает только ради удовольствия.

Последнее утверждение заставило Милу вздрогнуть. И она была не единственным человеком в комнате, которую поразила прямота такого суждения: впервые за все время своего пребывания в этом помещении доктор Чанг оторвался от своего микроскопа, чтобы посмотреть на следователей. Возможно, он также задавался вопросом относительно того, как может человек получать удовольствие от зла, которому подвергает себе подобных.

— Это — хищник. Он тщательно выбирает жертвы, отыскивая их, как правило, вдали от своего дома. Он коварен и осторожен. Он способен предвидеть ход расследования собственных преступлений, предваряя, таким образом, действия сыщиков. Поэтому, как свидетельствует опыт, поймать такого преступника очень сложно. Убийца-организатор выслеживает, ждет и убивает. Его поведение может быть запрограммировано на дни или даже на недели вперед. Он выбирает свою жертву с максимальной тщательностью. Он наблюдает за ней. Вторгается в ее жизнь, собирает информацию, фиксируя все ее привычки. Он всегда ищет контакта с ней, симулируя определенные стили поведения либо идя на некое сходство со своей будущей жертвой для того, чтобы вызвать к себе доверие с ее стороны. Его козырь — обман.

Мила повернулась, чтобы увидеть зрелище смерти, представленное в этой комнате. Затем она произнесла:

— Его картина преступления всегда будет чистой. Потому как его ключевое слово — «контроль».

Горан кивнул:

— Похоже, что ты дала Альберту характеристику.

Борис и Стерн заулыбались. Роза Сара, старательно избегая взгляда девушки, сделала вид, что смотрит на часы, чтобы узнать, который час, при этом недовольно фыркая по поводу бесполезной траты времени.

— Господа, здесь есть кое-что новое…

Молчаливый участник этого совета встал, держа в руках покровное стекло, которое только что вынул из микроскопа.

— Ну что там, Чанг? — нетерпеливо спросил его Гавила.

Но судмедэксперт собрался сполна насладиться моментом. В его глазах горел огонек маленького триумфа.

— Когда я увидел тело, спросил себя, как такое возможно, чтобы тело было погружено в воду на глубину двух пальцев…

— Мы же в прачечной, — заявил Борис таким тоном, словно очевиднее этого факта в мире ничего не было.

— Но как такое возможно, если в здании на протяжении многих лет не функционировали ни электрическая, ни гидроустановки?

Открытие Чанга застало присутствующих врасплох. И в первую очередь Горана.

— Тогда что это за жидкость?

— Держитесь, доктор… Это —слезы.

15

Человек — единственное живое существо в природе, способное смеяться или плакать.

Этот факт Миле был известен. Но она не знала, что человеческий глаз вырабатывает три типа слез. Первый тип — основной — способствует увлажнению и непрерывному питанию глазного яблока. Второй — рефлекторный — вырабатывается в случае попадания в глаз инородного тела. И третий — эмоциональный — возникает при болевых ощущениях. Слезы этого последнего типа отличаются от остальных по своему химическому составу: в них высокий процент содержания марганца и гормона пролактина.

В мире природных явлений каждый взятый в отдельности элемент может быть сведен к обычной формуле, но объяснить, почему слезы страданий физиологически отличаются от остальных, практически невозможно.

В слезах Милы отсутствовал пролактин. В этом заключался ее постыдный секрет.

Она была не в состоянии страдать, испытывать сочувствие, что совершенно необходимо для понимания других людей, дабы не ощущать себя одиноким в человеческой среде.

Была ли она такой всегда? А может, что-то или кто-то лишил ее этой способности?

Девушка обратила внимание на эту особенность после смерти отца. Миле тогда было четырнадцать лет. В тот день именно она обнаружила бездыханное тело своего отца, сидевшего в зале в своем кресле. Со стороны казалось, что он спит. По крайней мере, так Мила отвечала на вопрос, отчего сразу не обратилась за помощью, а сидела возле него еще около часа. А правда в том, что она быстро поняла: помочь отцу уже нечем. Но недоумение девушки вызывал не тот факт, что она оказалась вовлеченной в это печальное событие, а скорее ее неспособность постичь эмоционально суть произошедшей на ее глазах трагедии: отца Милы, такого значимого в ее жизни человека, научившего свою дочь всему, ее образца для подражания, больше не будет. Никогда. А у нее даже не екнуло сердце.

На похоронах она плакала. Но не потому, что мысль о неотвратимости смерти породила отчаяние в ее душе, а только потому, что этого ждали от нее, как от дочери. Соленые слезы девушки стали результатом ее невероятных усилий.

«Это — ступор, — твердила она себе. — Всего лишь ступор. Стресс. Я в шоке. Такое случается и с другими». Девушка испробовала все. Она истязала себя воспоминаниями, чтобы, по крайней мере, почувствовать себя виноватой. Ничто не помогло.

Миле никак не удавалось найти этому хоть какое-нибудь объяснение. Тогда она замкнулась в непреодолимом молчании, не позволяя другим вторгаться в ее внутренний мир. Закрывшись в своей комнате, Мила часто задумывалась над тем, отчего ей так сильно хотелось вернуть свою жизнь в прежнее русло, навсегда похоронив этого человека и в своем сердце.

Положение вещей со временем нисколько не изменилось. Боль утрат была ей все так же незнакома. А между тем поводов для скорби было предостаточно: поочередно умерли ее бабушка, школьная подруга, другие родственники. И тогда Миле также не удалось почувствовать ничего, кроме вполне осознанного импульса как можно скорее покончить с этой чередой смертей.

А кому можно рассказать об этом? На нее наверняка посмотрели бы как на бесчувственное чудовище, не достойное быть частью рода человеческого. Только ее мать, лежа на смертном одре, разглядела в какой-то момент безразличие во взгляде Милы и выдернула свою руку из ее руки, словно почувствовала вдруг холод.

Когда с трауром в семье Милы было покончено, ей стало значительно легче скрывать от посторонних эмоциональную брешь в своей душе.

В возрасте, в котором появляется необходимость в установлении межличностных контактов, в особенности с противоположным полом, у Милы вновь возникли проблемы. «Я не могу завести роман с молодым человеком, если не в состоянии сопереживать ему», — повторяла она себе всякий раз.

Как раз в это время Мила и обратилась за консультациями к психоаналитикам. Одни просто не знали ответа. Другие говорили, что терапия будет долгой и утомительной и пройдет немало времени, прежде чем найдутся ее «эмоциональные корни» и станет ясно, где был прерван поток ощущений.

Но все сходились в одном: ей необходимо снять эту блокаду.

Годы ушли только на анализ ее состояния, однако никаких конкретных результатов получено не было. Она меняла врачей, и так продолжалось бы до бесконечности, пока один из них — самый циничный, благодарность к которому она никогда не смогла бы выразить в полной мере, — не сказал ей прямо: «Боли как таковой не существует, равно как и всей гаммы человеческих ощущений. Все дело в химии. Любовь — это эндорфины. При помощи шприца Пентоталя я могу лишить тебя всякой потребности в эмоциях. Мы только машины, сделанные из плоти».

Наконец Мила приободрилась. Не удовлетворилась, а приободрилась, именно так! Она ничего не могла с этим поделать: ее тело вошло в «предохранительную» стадию, так, как это бывает с электронной аппаратурой во время перегрузки сети, когда необходимо защитить собственную цепь. Этот же самый доктор рассказал ей о существовании таких людей, которые за непродолжительный период своего существования пережили слишком много страданий, значительно больше того, что обычный человек может испытать за всю свою жизнь. И тогда они либо умирали, либо адаптировались к такой ситуации.

Мила не знала, считать ли везением такое привыкание, но ведь благодаря ему она стала такой, какой была теперь. Она занималась розыском пропавших детей. Уменьшая страдания других, девушка тем самым возмещала отсутствие собственных эмоций, которых ей не дано было испытать. Таким образом, ее проклятие неожиданно стало ее призванием.

И Мила их спасала. Она возвращала их в свои дома. Они благодарили ее за это. Некоторые проникались к девушке искренней любовью и по мере того, как становились старше, снова разыскивали ее, чтобы услышать из ее уст свою историю.

«Если бы ты тогда не подумала обо мне», — говорили ей.

А Мила даже не могла рассказать, какими на самом деле были тогда ее мысли: всякий раз разыскивая очередного ребенка, она думала об одном и том же. Мила могла испытывать гнев по поводу того, что с ними произошло — как в случае с шестой девочкой, — но никогда — сочувствие.

Девушка смирилась со своей участью. Но вместе с тем задалась новым вопросом: а сможет ли она когда-нибудь полюбить?

Не зная ответа на этот вопрос, Мила давно опустошила свой разум и сердце от подобных мыслей. Ей не дано познать любовь, иметь мужа, жениха, детей, даже домашних животных. Ее секрет был прост: ничего не теряет тот, у кого ничего нет. Мила создавала вокруг себя вакуум, подобный тому, что был вокруг людей, которых она разыскивала.

Но однажды возникла проблема. Это случилось после освобождения из лап некоего педофила мальчика, похищенного с целью позабавиться с ним в предстоящий уикэнд. Преступник намеревался освободить его через три дня, поскольку, согласно извращенным понятиям его больного рассудка, он всего лишь «одолжил» мальчика. Злоумышленника нисколько не волновало то обстоятельство, в каком состоянии он вернет ребенка в семью, в обычную жизнь. Он оправдывал себя утверждением, будто не собирался делать мальчику ничего плохого.

А как быть со всем остальным? Как можно квалифицировать шок от похищения? Удерживание взаперти? Насилие?

Речь даже не шла об отчаянной попытке найти мало-мальское оправдание содеянному. Преступник действительно в это верил, поскольку был не способен отождествлять себя со своей жертвой. В конце концов Мила его поняла: этот человек был такой же, как и она.

С того дня девушка решила не позволять своей душе лишать себя такого критерия оценки поведения других людей и жизни в целом, как сочувствие. Даже если Мила не находила его в себе, она непременно вызывала его искусственно.

Мила лгала и доктору Гавиле, и остальным членам следственной группы. На самом деле она уже имела вполне четкое представление о серийных убийцах. По крайней мере, об одном из аспектов их поведения.

О садизме.

Почти всегда в манере поведения серийного убийцы определяются ярко выраженные садистские составляющие. Жертв они рассматривают только в качестве объектов, из страданий которых могут извлечь личную выгоду.

Серийный убийца получает удовольствие посредством садистской эксплуатации своей жертвы. Особенно очевидна его неспособность зрело и полноценно общаться с остальными людьми, вследствие чего такие преступники сами деградируют из людей в предметы. Таким образом, насилие — всего лишь еще одна из форм контакта с остальным миром.

«Поэтому мне вовсе не хочется, чтобы подобное произошло и со мной», — твердила себе Мила. Ей претила мысль иметь хоть какое-то сходство с этими безжалостными убийцами.

Покидая вместе с Розой дом отца Тимоти, Мила вновь поклялась себе в том, что никогда из ее памяти не сотрется воспоминание о несчастье, случившемся с бедной девочкой. Уже вечером, когда вся группа возвращалась в свое Бюро, чтобы подвести итоги прошедшего дня и систематизировать полученные результаты, Мила отлучилась на пару часов.

Затем, как это уже было не раз, она направилась в аптеку. Купила себе все необходимое. Дезинфицирующее средство, пластырь, гигроскопичную вату, стерильный бинт, иглы и нити для наложения швов.

А еще лезвие.

Мила вернулась в свою прежнюю комнату в мотеле с вполне определенным намерением. Она не съехала из гостиницы, продолжая оплачивать свой номер, как раз для такого случая.

Девушка зашторила окна, оставив включенным только тот светильник, что стоял у изголовья одной из кроватей. Села и вытряхнула на матрас все содержимое небольшого бумажного пакета. Сняла джинсы. Выдавив немного дезинфицирующего средства, принялась тщательно натирать им руки. Затем пропитала кусочек ваты другой жидкостью и обработала им кожу с внутренней стороны правой ноги. Чуть выше находилась уже зарубцевавшаяся рана — результат прежней неумелой попытки. На этот раз она постарается избежать прежних ошибок. Губами Мила надорвала папиросную бумагу, в которой находилось лезвие, затем крепко зажала его между пальцами. Потом зажмурила глаза и опустила руку. Сосчитала до трех. Через мгновение она почувствовала, как острие лезвия вонзилось в живую плоть, рассекая ее горячую поверхность.

Физическая боль разразилась по телу во всем своем безмолвном грохоте. Вот болевая волна докатилась до макушки головы, вымещая из сознания образы смерти.

— Это за тебя, Аннеке, — обращаясь к тишине, произнесла Мила.

А затем она наконец заплакала.

Улыбка сквозь слезы.

Это — символический образ картины преступления. Затем еще одна немаловажная деталь: обнаруженное в прачечной тело второй девочки было полностью обнажено.

— А может, суть его намерения заключалась в очищении слезами содеянного им злодейства? — спрашивал Роке.

Но Горан Гавила, как обычно, не верил в упрощенческие трактовки. До сих пор модель поведения Альберта оказывалась слишком изысканной для того, чтобы он опустился до подобных банальностей. Он держался особняком среди своих кровавых предшественников.

В Бюро уже чувствовалась усталость. Мила вернулась из мотеля часов в девять вечера, с налитыми кровью глазами и слегка прихрамывая на правую ногу. Она тут же направилась в гостевую комнату, чтобы немного отдохнуть, и завалилась на раскладушку, не разбирая ее и не раздеваясь. Около одиннадцати девушка проснулась оттого, что услышала Горана, разговаривавшего в коридоре вполголоса по мобильному телефону. Мила лежала неподвижно, притворяясь спящей. В действительности же она прислушивалась к его словам. Девушка поняла, что он разговаривал с няней или гувернанткой, которую назвал «госпожой Руной». Криминолог спрашивал у нее о том, как дела у Томми — вот как, оказывается, зовут его сына, — сыт ли он, сделал ли уроки и не капризничает ли случаем. Несколько раз он недовольно проворчал, выслушивая доклад госпожи Руны. Их разговор закончился на том, что доктор Гавила пообещал приехать домой хотя бы на несколько часов, чтобы повидаться с сыном.

Мила неподвижно лежала, прижавшись плечами к двери. Но когда Горан замолчал, ей показалось, что он остановился у порога гостевой, устремив свой взгляд прямо на нее. Девушка заметила часть его тени, мелькнувшей по стене напротив. А что бы случилось, если бы она повернулась? Их взгляды столкнулись бы в этом полумраке. И возможно, первоначальное смущение уступило бы место чему-то большему. Немой диалог глаз. Но нуждалась ли в нем Мила? Она испытывала странное притяжение к этому человеку, хотя не могла объяснить, в чем именно оно заключалось. В конце концов она решила обернуться. Но Горана уже не было.

А некоторое время спустя девушка уснула.

— Мила… Мила…

Голос Бориса, словно шелест, просочился в ее сон о черных деревьях и бесконечных улицах. Мила открыла глаза и увидела его рядом со своей раскладушкой. Чтобы разбудить Милу, молодой человек не коснулся ее рукой, а просто позвал по имени. Он улыбался.

— Который час? Я что, слишком долго спала?

— Нет, сейчас шесть утра… Я ухожу. Гавила хочет, чтобы ты побеседовала с некоторыми бывшими воспитанниками приюта. Я подумал, а не поехать ли тебе со мной…

Мила нисколько не удивилась этому предложению. По замешательству Бориса сразу поняла, что это была не его идея.

— Хорошо, я поеду.

Молодой человек кивнул, весьма довольный тем, что ему не пришлось долго ее уговаривать.

Через четверть часа они встретились в парке, что находился напротив здания. Двигатель машины уже работал, Борис с сигаретой во рту дожидался ее, облокотясь о кузов автомобиля. На нем была длинная утепленная куртка, доходившая почти до колен. Собирая вещи в дорогу, Мила даже не предполагала, что в этих местах может быть так холодно. Робкое солнце, проглядывавшее между высотками, только начинало растапливать кучи грязного снега, скопившегося по обочинам. Но появилось оно не надолго: по прогнозам в этот день ожидалась метель.

— Знаешь, а тебе нужно одеваться потеплее, — заметил Борис, бросив озабоченный взгляд на одежду девушки. — Здесь в это время года очень холодно.

В салоне автомобиля было тепло и уютно. На приборной доске стоял пластиковый стакан и рядом бумажный пакет.

— Горячие круассаны и кофе?

— Это все тебе! — ответил Борис, помнивший о ее ненасытности.

Эта фраза прозвучала как предложение о перемирии. Мила приняла его без оговорок и спросила, набив рот:

— А куда конкретно мы направляемся?

— Я же тебе сказал: нам нужно выслушать показания некоторых бывших воспитанников этого заведения. Гавила убежден, что вся эта мизансцена с трупом в прачечной была предназначена не для нас одних.

— Может, она служит напоминанием о каких-то событиях прошлого?

— Если и так, то из очень далекого прошлого. Заведений, подобных этому, по счастью, не существует уже лет двадцать. С тех пор, как были внесены поправки в закон об упразднении сиротских приютов.

В голосе Бориса чувствовалась нотка личной принадлежности к сказанному. Он тут же признался:

— Знаешь, а я ведь когда-то жил в приюте, подобном этому. Мне было лет десять. Я никогда не видел своего отца. А матери не хотелось растить меня одной. Поэтому меня туда и отправили.

Обескураженная таким глубоко личным признанием, Мила не нашлась что ответить. Борис сразу догадался о ее чувствах.

— Не нужно ничего говорить. Сам не знаю, почему я все это рассказал тебе.

— Мне жаль, но я не очень эмоциональный человек. А многим может показаться, что я бесчувственная.

— Только не мне.

Борис разговаривал с Милой, не отрывая глаз от дороги. Машины двигались медленно из-за гололеда, покрывавшего асфальт. От выхлопов в воздухе висело облако дыма. Вокруг на тротуарах спешащая толпа людей.

— Стерн — да хранит его Господь! — смог обнаружить дюжину бывших воспитанников приюта. Нам нужно опросить половину из них. Остальными займется он вместе с Розой.

— Всего лишь двенадцать человек?

— Это только те, кто проживает в этой местности. Не знаю точно, что задумал доктор, но если он считает, что мы в состоянии раскопать что-нибудь…

В действительности же других вариантов не было, и иногда снова возникала необходимость цепляться за маленькую возможность, с тем чтобы дать новый толчок расследованию.

В это утро молодым людям предстояло побеседовать с четырьмя бывшими воспитанниками приюта. Им было уже около тридцати, и у всех — почти одинаковая криминальная судьба. Приют, колония для несовершеннолетних, тюрьма, жизнь на свободе под надзором полиции, снова тюрьма, исправительные работы… Одному из них удалось исправиться благодаря своей церкви: он стал священником в одной из местных евангелических общин. Двое других перебивались случайными заработками. Четвертый занимался надомной торговлей. Но когда каждый из них вспоминал время, проведенное в стенах приюта, и Мила, и Борис замечали неожиданное замешательство своих собеседников. Люди, прошедшие настоящую тюрьму, тем не менее не забыли этот приют.

— Ты видел их лица? — спросила Мила коллегу после их визита к четвертому экс-воспитаннику приюта. — Ты тоже думаешь, что в этом заведении произошло нечто ужасное?

— Поверь мне, что это место не отличалось от остальных. Но я полагаю, некое событие действительно могло случиться, когда они были еще детьми. Когда ты взрослеешь, все, даже самое плохое, касается тебя лишь мимолетно. Но когда ты уже в таком возрасте, воспоминания о прошлом по-настоящему впечатываются в твою плоть и больше не покидают тебя.

Всякий раз, когда они, стараясь соблюдать все надлежащие меры предосторожности, рассказывали про труп, обнаруженный в прачечной, их собеседники лишь качали головой. Этот мрачный символизм не значил для них ровным счетом ничего.

В полдень Мила и Борис остановились в одной закусочной, где наскоро перекусили сандвичами с тунцом и двумя чашками капучино.

Небо нахмурилось еще больше. Метеорологи не ошиблись: с минуты на минуту должен был пойти снег.

Следователям предстояло встретиться еще с двумя экс-воспитанниками, прежде чем метель, преградив обратный путь домой, застала бы их врасплох. Поэтому полицейские решили начать с того, кто жил дальше всех.

— Его зовут Фелдер. Он живет в тридцати километрах отсюда.

Борис был в хорошем настроении. Миле захотелось воспользоваться этим обстоятельством, чтобы разузнать у него еще что-нибудь о Горане. Он вызывал у нее неподдельный интерес: с трудом верилось в то, что у такого человека могла быть личная жизнь, спутница, сын. К примеру, существование его жены было покрыто завесой полной таинственности. Особенно после телефонного разговора, услышанного Милой прошлой ночью. Где была эта женщина? Почему она не сидела дома и не присматривала за маленьким Томми? Почему вместо нее была некая «миссис Руна»? Наверняка Борис смог бы ответить на эти вопросы. Однако Мила, не зная, как начать разговор, в конце концов отказалась от своего намерения.

Следователи добрались до дома Фелдера около двух часов пополудни. Поначалу они попытались связаться с ним по мобильному телефону, чтобы уведомить о предстоящем визите, но голос автоответчика телефонной компании проинформировал их о том, что этот номер недействителен.

— Похоже, у нашего друга дела совсем плохи, — заметил Борис.

Их подозрения подтвердились, едва они увидели место его обитания. Дом Фелдера, если так можно было его назвать, находился посреди свалки, в окружении старых автомобильных остовов. Рыжий пес, который, казалось, медленно ржавел вместе со всем этим хламом, встретил полицейских сиплым лаем. Спустя некоторое время на пороге появился человек, которому на вид было лет сорок. Несмотря на холод, на нем была только грязная майка и джинсы.

— Вы мистер Фелдер?

— Да… А вы кто такие?

Борис всего лишь поднял руку с удостоверением и произнес:

— Мы можем поговорить?

Судя по всему, этот визит не был Фелдеру по душе, тем не менее он жестом пригласил полицейских войти.

У бывшего воспитанника сиротского приюта был огромный живот и пожелтевшие от никотина пальцы. Внутреннее убранство квартиры полностью соответствовало облику его хозяина: повсюду грязь и беспорядок. Он налил гостям в разномастные стаканы холодного чая, закурил и уселся в скрипучий шезлонг. Мила и Борис устроились на диване.

— Вы застали меня совершенно случайно. Обычно в это время я работаю…

— А почему сегодня не на работе? — спросила его девушка-полицейский.

Фелдер посмотрел в окно:

— Снег. В такую погоду разнорабочие никому не нужны. А я теряю уйму денег.

Мила и Борис держали в руках стаканы с чаем. Но ни один из них двоих не сделал ни глотка. Хозяина дома, похоже, это не сильно задевало.

— Тогда почему бы вам не сменить работу? — рискнула поинтересоваться Мила, с тем чтобы продемонстрировать свой интерес и установить контакт с собеседником.

Фелдер фыркнул:

— Уже пробовал! Думаете, что я не пытался? Но и здесь у меня ничего не вышло, как, впрочем, и с семейной жизнью. Эта шлюха искала место получше. Она каждый божий день твердила, что я ни на что не гожусь. Сейчас она за два гроша работает горничной и живет в одной комнате с двумя такими же, как и она, дурами. А знаете, я видел это место. Этим заведением управляет церковь, которой оно сейчас и принадлежит! Они убедили ее в том, что для таких, как она, это истинный рай! А что вы об этом думаете?

Мила вспомнила, что по дороге ей встретилась по меньшей мере дюжина таких новых церквей. На каждой из них висели неоновые вывески, на которых, помимо названия конгрегации, имелся еще и характеризовавший их деятельность слоган.

Широко распространившиеся с некоторых времен в этих местах подобные религиозные заведения вербовали своих приверженцев в основном из числа безработных, уволенных с крупных предприятий, матерей-одиночек и людей, разочаровавшихся в традиционных религиях. Несмотря на то что эти многочисленные конфессии чисто внешне якобы отличались друг от друга, тем не менее их всех объединяли такие общие черты, как безусловное согласие с креационистическими теориями, неприятие гомосексуализма, отказ от абортов, одобрение принципа, согласно которому каждый имеет право на владение оружием, а также полная поддержка смертной казни.

«Интересно, как бы среагировал Фелдер, — подумала про себя Мила, — если бы ему сказали, что один из его бывших школьных товарищей стал пастором в одной из таких церквей».

— Я сразу, как только вы появились здесь, принял вас за двух из них: они приезжают сюда проповедовать свое Евангелие! В прошлом месяце эта потаскуха, моя бывшая жена, наслала на меня пару таких проповедников! — засмеялся Фелдер, обнажая два ряда почерневших зубов.

Мила попыталась отойти от супружеской темы в разговоре и как бы между прочим спросила своего собеседника:

— Мистер Фелдер, а чем вы занимались до того, как стали разнорабочим?

Мужчина засмеялся, окинув взглядом окружавший его беспорядок:

— Я отгрохал небольшую прачечную.

Оба полицейских не стали обмениваться друг с другом удивленными взглядами, чтобы Фелдер не смог догадаться о том, насколько интересной показалась им эта последняя фраза. От внимания Милы также не ускользнула такая деталь, как скользнувшая за пояс рука Бориса, вытаскивавшая из кобуры пистолет. Девушке тут же вспомнилось, что в этом месте мобильная связь недоступна. Они почти ничего не знали о сидевшем напротив них человеке, поэтому обоим следовало быть предельно осторожными.

— Мистер Фелдер, вы никогда не сидели в тюрьме?

— Только за мелкие преступления, ничего такого, из-за чего честный человек не мог бы ночью сомкнуть глаз.

Борис сделал вид, что переваривает эту информацию. Тем временем он пристально посмотрел на Фелдера, ставя его тем самым в неловкое положение.

— Итак, чем могу служить, господаагенты? — спросил мужчина, не скрывая своей неприязни.

— Насколько нам известно, вы провели свое детство и большую часть отрочества в церковном приюте? — осторожно начал Борис.

Фелдер на него подозрительно посмотрел: так же, как и в случаях с остальными визитерами, он и не надеялся, что оба сотрудника спецслужб будут беспокоиться по такому пустяковому поводу.

— Лучшие годы моей жизни, — со злобой ответил мужчина.

Тогда Борис объяснил ему причины, приведшие их к нему. Фелдер был вполне доволен тем, что неожиданно для себя оказался в курсе событий, прежде чем эта история будет предана огласке.

— А я могу заработать кучу денег, рассказывая об этом в газетах, — прозвучал его единственный комментарий.

Борис посмотрел на него в упор:

— Попробуй — и сразу отправишься за решетку.

Ехидная улыбка тут же исчезла с лица их собеседника.

Борис придвинулся к мужчине. Такова была техника ведения допроса, даже Мила об этом знала. Собеседники, не считая тех, кто связан особыми дружескими или интимными узами, всегда стараются соблюдать между собой невидимую дистанцию. А в этом случае следователь приближается к допрашиваемому с тем, чтобы вторгнуться в его личное пространство и поставить собеседника в затруднительное положение.

— Мистер Фелдер, я нисколько не сомневаюсь в том, что вас очень забавляет ситуация, когда двое агентов приезжают на встречу с вами, а вы даете им чай, в котором наверняка вместо воды — моча. И все это для того, чтобы насладиться выражением лиц засранцев, которые сидят со стаканами в руках, не решаясь из них пить.

Фелдер не проронил ни слова. Мила посмотрела на Бориса: быть может, в такой ситуации его поступок был вполне уместен. Борис спокойно поставил чай на столик, даже не притронувшись к нему, и снова посмотрел в глаза хозяину лачуги.

— А теперь, я надеюсь, вы захотите поведать нам о своем пребывании в сиротском приюте…

Мужчина опустил глаза, его голос опустился до шепота:

— Можно сказать, что я родился в приюте. Я никогда не знал своих родителей. Меня принесли туда сразу после того, как мать родила меня на свет. Своим именем я обязан отцу Рольфу: оно, по словам пастора, принадлежало одному его знакомому, который еще в молодости погиб на войне. Как знать, почему этот полоумный священник считал, что имя, которое носил тот неудачник, мне, наоборот, должно было принести удачу!

На улице снова принялась лаять собака, и Фелдер отвлекся, чтобы успокоить ее:

— Молчать, Кох!

Затем он снова вернулся к своим гостям.

— Прежде у меня было много псов. На этом месте была свалка. Когда я покупал этот дом, меня заверили, что его приведут в божеский вид. Но всякий раз здесь снова что-то всплывает: нечистоты и всякая иная гадость, особенно когда идет дождь. Собаки пили все это дерьмо, у них раздувалось брюхо, а через несколько дней они подыхали. Остался только Кох, но мне думается, что и ему скоро конец.

Фелдер отошел от темы. Он не собирался вспоминать события, которые, вероятно, отразились на его судьбе. Историей с мертвыми собаками он попытался договориться со своими собеседниками о том, чтобы его оставили в покое. Но они не собирались выпускать его из рук.

Мила, стараясь быть как можно убедительнее, обратилась к мужчине:

— Мне бы очень хотелось, мистер Фелдер, чтобы вы приложили всего лишь единственное усилие.

— Ладно, валяйте…

— Скажите, что вам напоминает образное выражение «смех сквозь слезы»?

— Это та самая ерунда, чем занимаются психиатры? Что-то вроде игры с ассоциациями?

— Вроде того, — согласилась девушка.

Фелдер задумался. Он делал это в несколько вульгарной манере, глядя в потолок и одной рукой почесывая подбородок. Наверное, хотел продемонстрировать свое желание сотрудничать, а может, просто понял, что его не могут обвинить за «пропуск воспоминаний», и теперь морочил голову своим гостям. Однако он сказал:

— Билли Мур.

— Кто он, ваш друг?

— О, этот ребенок был совершенно необычным! Мне было лет семь, когда он появился в приюте. Он всегда улыбался и сразу стал счастливым талисманом для остальных… В то время приют был на грани закрытия: нас оставалось там только шестнадцать.

— Такое огромное здание на такое незначительное количество человек?

— Даже священники покинули это место. Остался только отец Рольф… Я был из числа самых старших воспитанников, в ту пору мне исполнилось четырнадцать… История Билли оказалась очень печальной: его родители повесились. Он первым обнаружил трупы. Он не вопил, не звал на помощь — вместо этого встал на стул и вытащил обоих из петли.

— Есть вещи, которые навсегда оставляют след в душе.

— Но только не для Билли. Он всегда был всем доволен. И умел приспосабливаться даже к самому плохому. Для него все было игрой. Мы никогда в жизни не видели ничего подобного. Для остальных это место было тюрьмой, но только не для Билли. От него исходила энергия, даже не знаю, как это выразить… У него были две навязчивые идеи: эти чертовы роликовые коньки, на которых он носился взад-вперед по уже опустевшим коридорам, и футбол! Однако он не любил играть сам. Билли предпочитал находиться на краю поля и вести репортаж с матчей! «Билли Мур ведет репортаж со стадиона Ацтека из Мехико, где проходит финал Кубка мира…» На его день рождения мы скинулись и купили ему кассетный магнитофон! Он с ума сходил от радости: часами записывал на пленку свои репортажи, а потом прослушивал их!

Фелдер слишком увлекся воспоминаниями, уводя разговор в сторону. Мила попыталась вернуть беседу в прежнее русло:

— Расскажите нам о последних месяцах, проведенных вами в этом заведении.

— Как я уже сказал, приют собирались закрыть, и у нас было только два пути: либо быть наконец усыновленными, либо оказаться в других структурах по типу семейных детских домов. Мы относились к серии Б: таких сирот никто бы не взял. Однако для Билли все было иначе: за ним выстраивались в очередь! Все сразу же влюблялись в него и хотели его усыновить!

— И чем все закончилось? Билли обрел хорошую семью?

— Билли мертв, мэм.

Фелдер произнес эти слова с таким разочарованием, что казалось, будто это приключилось с ним самим. А может, так оно и было, и судьба этого мальчика была в своем роде искуплением за жизнь его друзей.

— Как это случилось? — спросил Борис.

— Менингит.

Мужчина шмыгнул носом. В его глазах заблестели слезы. Он отвернулся к окну, потому что не хотел показывать свою слабость перед двумя чужаками. Мила ничуть не сомневалась, что, выйди они за порог, воспоминание о Билли так и осталось бы витать в этом доме, как старый призрак. Но именно благодаря своим слезам Фелдер завоевал к себе доверие: Мила видела, как Борис убрал руку с кобуры. Мужчина не представлял собой никакой опасности.

— Менингит подхватил только один Билли. Но, опасаясь эпидемии, нас в два счета эвакуировали… Что за судьба? — Фелдер попытался рассмеяться. — Ладно, они за все поплатились, не так ли? А эта клоака была закрыта на шесть месяцев раньше срока.

Уже направляясь к выходу, Борис задал еще один вопрос:

— А с тех пор вы виделись с кем-нибудь из своих прежних школьных друзей?

— Нет, но пару лет тому назад я встретил отца Рольфа.

— Сейчас он на пенсии.

— Я надеялся, что он уже давно на том свете.

— Почему? — поинтересовалась Мила, рисуя в своем воображении самые мрачные картины. — Он вас чем-то обидел?

— Конечно нет, когда проводишь детство в подобных местах, привыкаешь ненавидеть все, что хоть как-то напоминает о том, как ты там оказался.

Это высказывание почти в точности соответствовало мыслям Бориса, непроизвольно кивнувшего в знак согласия.

Фелдер не стал провожать их до дверей. Вместо этого он склонился над столиком и поднял стакан холодного чая, не выпитого Борисом. Мужчина поднес стакан к губам, залпом опрокинув в рот все его содержимое.

Затем он снова вызывающе посмотрел на своих визитеров:

— Удачного дня.

Старая фотография воспитанников приюта — эти дети стали последними обитателями заведения перед его закрытием — была обнаружена в комнате, которая в былые времена считалась кабинетом отца Рольфа.

Шестнадцать детей в торжественной позе вокруг пожилого священника. И только один из них с улыбкой смотрел в объектив.

Смех сквозь слезы.

Задорный взгляд, всклокоченные волосы: фотографии не хватало резкости, бросающееся в глаза жирное пятно на зеленом свитере было выставлено напоказ, как медаль за заслуги.

Билли Мур, чей образ навечно сохранился на этой фотографии, навсегда почил на небольшом кладбище рядом с приютской церковью. Здесь покоились останки и других детей, однако его могила была самой красивой: ее венчал каменный ангел, расправляющий крылья в покровительственном жесте.

Выслушав рассказ Милы и Бориса, Гавила попросил Стерна найти все документы, касавшиеся смерти Билли. Агент со свойственным ему прилежанием добыл все необходимое, а когда сравнили эти свидетельства, Горану в глаза сразу бросилось странное совпадение.

— Если речь идет о потенциально заразных заболеваниях, таких как менингит, то обращение в органы здравоохранения строго обязательно. Врач, принимавший заявление от отца Рольфа, подписал и свидетельство о смерти. И на обоих документах стоит одно и то же число. Ближайший к приюту госпиталь находится в тридцати километрах от него. Наверняка он даже не потрудился приехать лично, чтобы установить факт смерти.

— Он поверил священнику на слово, — добавил Борис. — Поскольку священники обычно не склонны лгать…

«Не всегда», — подумала Мила.

У доктора Гавилы сомнений не возникло.

— Тело необходимо эксгумировать, — решил он.

Снег начал сыпать в виде мелкой крупы, словно заранее подготавливая землю для хлопьев, которые должны были прийти ей на смену. Скоро наступит вечер. Поэтому нужно поторопиться.

Работа кипела вовсю: могильщики Чанга, вооружившись мини-экскаватором, вынимали на поверхность пласты затвердевшей от мороза земли.

Все молча ждали результата.

Старший инспектор Роке был информирован о ходе расследования и держал под контролем печать, пришедшую неожиданно в необыкновенное возбуждение. Возможно, Фелдер действительно попытался спекулировать секретной информацией, которой с ним поделились полицейские. Впрочем, Роке всегда говорил: «Когда журналисты чего-то не знают, они обязательно это выдумают».

Необходимо было действовать как можно быстрее, с тем чтобы опередить того, кто решит восполнить отсутствие информации каким-нибудь хорошо спланированным вздором. Потом будет довольно сложно это опровергнуть.

Послышался глухой звук. Наконец ковш экскаватора коснулся какого-то предмета.

Люди Чанга спустились в яму и продолжили копать вручную. Сверху гроб был покрыт пластиком, предотвращавшим его быструю порчу. Покрытие было повреждено. Из образовавшейся трещины проглядывала крышка небольшого по размерам белого гроба.

— Тут все сгнило, — заявил судмедэксперт после беглого осмотра. — Если мы станем вытаскивать его на поверхность, рискуем все разрушить. Да и в такой снег это большая проблема, — добавил Чанг, обращаясь к Горану, от которого ждал окончательного решения.

— Хорошо… откройте его.

Никто не ожидал, что криминолог распорядится о проведении эксгумации прямо на месте. Защищая могилу от непогоды, подчиненные Чанга натянули над ямой клеенку на манер огромного зонта, закрепив ее концы на вертикально воткнутых в землю лопатах.

На патологоанатоме был надет жилет с прикрепленным на плече фонарем. Он спустился в образовавшееся углубление под пристальным взглядом каменного ангела. Напротив него техник с газовой горелкой в руках начал вскрывать сварные швы на цинковой поверхности, и крышка гроба задвигалась.

«Как пробуждается ребенок, умерший двадцать лет назад?» — спрашивала себя Мила. Наверное, Билли Мур заслуживал хотя бы краткой приветственной церемонии или молитвы. Но ни у кого из присутствующих не было на это ни времени, ни желания.

Как только Чанг вскрыл гроб, взору присутствующих предстали останки бедного Билли, на котором частично еще сохранился костюм с первого причастия, такой элегантный, галстук с зажимом и брюки с отворотами. В углу гроба лежали проржавевшие роликовые коньки и старый магнитофон.

Миле сразу вспомнился рассказ Фелдера: «У него были две навязчивые идеи: эти чертовы роликовые коньки, на которых он носился взад-вперед по уже опустевшим коридорам, и футбол! Однако он не любил играть сам. Билли предпочитал находиться на краю поля и вести репортаж с матчей».

Это была единственная собственность Билли.

Тем временем Чанг при помощи скальпеля стал медленно разрезать части одежды, но, несмотря на неудобное положение, его движения были все такие же стремительные и точные. Он определил степень сохранности скелета. Затем повернулся к остальным членам группы и заявил:

— Здесь имеются переломы. Сейчас без подробного анализа я не в состоянии определить, к какому времени они относятся… Но по моему мнению, он однозначно умер не от менингита.

16

Роза Сара доставила отца Тимоти прямо в передвижной полицейский фургон, где его уже ждали Горан с остальными членами следственной группы. Священник выглядел все таким же озабоченным.

— Мы просим вас об одолжении, — начал Стерн. — Нам необходимо срочно поговорить с отцом Рольфом.

— Я уже сказал: он давно на пенсии. Я не знаю, где он сейчас. Когда шесть месяцев назад я прибыл на место службы, мы виделись с ним всего несколько часов. Он вкратце ввел меня в курс дела, доверил кое-какие документы, ключи и был таков.

Борис обратился к Стерну:

— А может, нам напрямую обратиться в церковную канцелярию? Как по-твоему, куда направляют священников, вышедших на пенсию?

— Я слышал, что для них существует что-то вроде дома престарелых.

— Возможно, но…

Все присутствующие в фургоне снова обернулись к отцу Тимоти.

— Что вы говорите? — поддержал его Стерн.

— Помнится, что отец Рольф собирался жить у сестры… Да, он сказал, что она приблизительно его возраста и никогда не была замужем. — Священник, казалось, был весьма доволен тем, что наконец смог внести вклад в расследование. — Если хотите, я сам пообщаюсь с курией. С поиском отца Рольфа не должно возникнуть никаких трудностей. К тому же я наверняка смогу вспомнить еще какие-нибудь подробности. — Молодой пастор, похоже, и вовсе успокоился.

В этот момент в беседу вступил Горан:

— Вы доставите нам огромное удовольствие: ведь таким образом мы сможем избежать ненужной огласки всего, что здесь происходит. Полагаю, это не вызовет недовольства у курии.

— Я думаю так же, — согласился отец Тимоти.

Как только священник покинул фургон, Роза Сара, явно недовольная таким решением, обратилась к Горану:

— Если мы все согласны с тем фактом, что смерть Билли не была вызвана болезнью, почему бы нам не получить ордер на арест отца Рольфа? Определенно он в этом замешан!

— Да, но не он виновен в убийстве мальчика.

От внимания Милы не ускользнуло слово «убийство», впервые произнесенное Гораном. Переломы Билли могут свидетельствовать о насильственном характере его смерти, но доказательства, подтверждающие участие в этом злодеянии кого бы то ни было, отсутствовали.

— А почему вы так уверены, что священник здесь ни при чем? — продолжила Роза.

— Отец Рольф только покрыл преступление. Он выдумал всю эту историю с менингитом Билли, чтобы никто не отважился вскрыть могилу из страха заразиться. А весь остальной мир довел это дело до конца: никого не интересовала судьба сирот, и вас, очевидно, тоже, не так ли?

— Кроме того, приют уже закрывался, — пришла ему на выручку Мила.

— Отец Рольф — единственный человек, кому известна вся правда, поэтому нам и нужно его допросить. Но я боюсь искать его с ордером на руках… К тому же мы можем его и не найти. Он уже стар и вполне может принять решение унести эту тайну вместе с собой в могилу.

— Тогда что нам делать? — распалился Борис. — Сидеть и ждать вестей от этого попика?

— Конечно нет, — ответил криминолог.

Затем он обратил свое внимание на план заведения, которое Стерн раздобыл в муниципальном бюро технической инвентаризации. И указал Борису и Розе на участок, куда им следовало отправиться.

— Вам нужно пойти в западное крыло здания. Видите? Там находится архив с делами всех детей, что жили в приюте до его закрытия. Само собой разумеется, нас интересуют только последние шестнадцать человек.

Горан вручил им фотографию последнего выпуска, на которой на общем фоне выделялся улыбающийся Билли Мур. Криминолог перевернул снимок: на обратной стороне стояли подписи всех изображенных на нем детей.

— Сопоставьте подписи с изображенными детьми. Нам нужно личное дело того, чья подпись отсутствует…

Борис и Роза посмотрели на него в недоумении.

— Откуда вы знаете, что здесь не хватает одной подписи?

— Потому что Билли Мура убил его школьный товарищ.

На фотографии с улыбающимся Билли Муром Рональд Дермис стоял третьим слева. Ему было восемь лет. А это значило, что перед появлением в приюте Билли именно он был талисманом этого заведения.

Зависть для ребенка может быть вполне достаточным поводом для того, чтобы желать кому-нибудь смерти.

После закрытия приюта следы Дермиса окончательно потерялись. Был ли он усыновлен? Маловероятно. Возможно, остальное время он провел в одном из семейных детских домов. Все было покрыто мраком таинственности. Однако почти не вызывало сомнений, что такой пробел в информации о ребенке был делом рук отца Рольфа.

Отыскать священника нужно было во что бы то ни стало.

Отец Тимоти заверил полицейских в том, что курия уже занималась этим вопросом: «Сестра отца Рольфа умерла, и он попросил освободить его от сана священнослужителя». На самом деле он просто сложил с себя духовный сан. Быть может, причиной тому послужило чувство вины за сокрытие преступления либо невыносимая тяжесть от осознания того, что зло может скрываться даже под видом ребенка.

Следователи выдвигали множество разных версий.

— Никак не могу взять в толк, должен ли я начать преследование преступника века, или же мне нужно ждать до тех пор, пока ты не удосужишься дать хоть какой-нибудь вразумительный ответ?!

Гипсокартонные стены кабинета Роке содрогались от его зычного голоса. Однако негодование старшего инспектора наталкивалось на упорную невозмутимость Горана.

— На меня со всех сторон наседают с историей этой шестой девочки: говорят, что мы недостаточно хорошо работаем!

— Нам не удастся отыскать ее до тех пор, пока Альберт не решит подать какой-нибудь знак. Я только что разговаривал с Креппом: он утверждает, что вторая картина преступления также абсолютно чиста.

— Скажи мне хотя бы, считаешь ли ты, что Рональд Дермис и Альберт — одно и то же лицо?

— Мы уже допустили подобную ошибку с Александром Берманом. Так что пока воздерживаюсь от скоропалительных выводов.

Эти слова прозвучали как совет, а Роке, когда дело касалось политического руководства ведением дел, не привык к ним прислушиваться. Однако на этот раз он уступил.

— Но мы не можем сидеть и ждать, пока этот психопат заведет нас туда, куда ему вздумается. Так нам никогда не спасти девочку! Если, конечно, допустить, что она еще жива.

— Есть только один человек, способный сохранить ей жизнь. Это — сам преступник.

— Ты действительно полагаешь, что он добровольно отдаст ее нам?

— Я говорю только то, что в какой-то момент он вполне смог бы захотеть совершить ошибку.

— Черт возьми! Ты что же, считаешь, что можно жить одной надеждой, в то время как там, снаружи, только и ждут, чтобы надрать мне задницу? Мне нужны результаты, доктор!

Горан уже давно привык к вспышкам гнева Роке. Они не были направлены конкретно на самого криминолога. Старший инспектор был зол на весь белый свет. Таков побочный эффект должности: когда ты слишком высоко сидишь, всегда найдется некто, кто захочет скинуть тебя оттуда.

— За это время на меня вылили столько грязи, и не всегда обвинения звучали напрямую в мой адрес.

Горан умел быть терпеливым, но также он знал, что с Роке этот номер проходил не всегда. Тогда он попытался взять инициативу в свои руки, чтобы хоть как-то привести его в чувства.

— Хочешь, я скажу тебе о том, что сводит меня с ума?

— Пожалуйста, все, что угодно, лишь бы выйти из этого тупика.

— Я никому до сих пор не говорил об этом… Слезы.

— Ну и?..

— Вокруг второй девочки их было по меньшей мере литров пять! Но настоящие слезы соленые, вследствие чего они имеют тенденцию к мгновенному высыханию… Эти же — напротив. Я спросил себя, почему…

— И почему, скажи, пожалуйста?

— А они искусственные: по химическому составу они в точности соответствуют человеческим, но это только иллюзия. Вот поэтому они и не высыхают… Тебе известно, как можно в искусственных условиях создать слезы?

— Не имею ни малейшего представления.

— В том-то и дело. А Альберт знает. Он это сделал, он потратил на это время. А знаешь, что это значит?

— Ну, говори.

— Это значит, что он все тщательно изучил. Все то, что он демонстрирует нам сейчас, — результат плана, созревшего в его мозгу за годы предварительной подготовки! А мы должны среагировать на все его действия за короткий срок. Вот что это значит.

Роке, уставившись в пустоту, откинулся на спинку кресла.

— И что же, по-твоему, нас ожидает?

— Если честно, боюсь, что самое ужасное еще впереди.

Мила спустилась в подвал Института судебной медицины. Она купила фигурки известных футболистов — во всяком случае, так утверждал тот, кто ей их продал. Этот маленький жест был частью прощального ритуала. Дело в том, что в морге доктор Чанг собрал все останки Билли для его повторного погребения под каменным ангелом.

Патологоанатом завершал вскрытие тела рентгеновским снимком сломанных костей. Светочувствительные пластинки лежали поверх сверкающей панели, прямо перед которой стоял Борис. Мила нисколько не удивилась, увидев его в этом месте.

Как только молодой человек ее заметил, тут же почувствовал необходимость оправдаться:

— Я пришел узнать, есть ли еще какие новости.

— Ну и как? — спросила Мила, решив подыграть коллеге, чтобы не смущать его. Вполне очевидно, что Борис пришел сюда из личных побуждений.

Чанг, прервав работу, сам ответил на вопрос девушки:

— Тело было сброшено с высоты. Учитывая количество и степень тяжести переломов, обнаруженных мною в скелете, можно сделать вывод, что его смерть была почти мгновенной.

За этим «почти» скрывалась надежда и одновременно тревога.

— По всей видимости, уже никто не сможет определенно сказать, сбросился ли Билли добровольно либо был кем-то сброшен.

— Очевидно, так.

Мила заметила лежащий на кресле буклет агентства ритуальных услуг, который оказался здесь явно не по инициативе полиции. Наверняка это была идея Бориса оплатить из своего кармана все расходы, дабы достойно похоронить Билли. На полке лежали начищенные до блеска роликовые коньки мальчика, а также магнитофон, подарок ко дню рождения, с которым тот никогда не расставался.

— Наверное, Чанг определил и место падения Билли, — заявил Борис.

Доктор подошел к увеличенным снимкам здания приюта.

— Сброшенные с высоты тела при падении становятся еще тяжелее: таков результат силы притяжения. В итоге складывается впечатление, будто какая-то невидимая рука придавливает их к земле. Так вот, сопоставив возрастные данные жертвы — в том, что касается кальцификации костных тканей, — с числом переломов, мы получаем предполагаемую высоту, откуда и было совершено падение. В данном случае речь идет о пятнадцати и выше метрах. Таким образом, учитывая среднюю высоту здания и угол наклона земной поверхности, можно почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что мальчик упал с башни, находящейся вот в этом месте… Видите?

Еще одно «почти» промелькнуло в словах Чанга, когда тот указывал на фотографии точное место падения. В этот момент один из ассистентов доктора показался в дверях:

— Доктор Вросс, вас вызывают…

В первую минуту Мила никак не могла увязать в своем сознании образ судмедэксперта с его настоящем именем. По-видимому, никто из его подчиненных не отваживался называть его Чангом.

— Прошу прощения. — С этими словами доктор покинул морг, оставив Милу и Бориса наедине.

— Мне тоже нужно идти, — сказала девушка, Борис одобрительно кивнул.

Направляясь к выходу, Мила прошла мимо полки с роликами и магнитофоном Билли и положила рядом с ними купленные ею фигурки. Этот поступок девушки не ускользнул от внимания Бориса.

— Там вверху — его голос…

— Что? — непонимающе спросила Мила.

Борис, кивком указав на магнитофон, повторил:

— Голос Билли. Его выдуманные телерепортажи…

Молодой человек улыбнулся. Однако это была грустная улыбка.

— Тебе удалось их послушать?

Борис кивнул:

— Да, только самое начало, дальше я слушать не стал…

— Понимаю… — сказала Мила и замолчала.

— А знаешь, лента почти полностью сохранилась. Кислоты… — Борис не смог их выговорить полностью. — То есть те, что образуются после разложения, не повредили ее. Чанг утверждает, что такое случается довольно редко. Возможно, это зависит от физических свойств почвы, в которой он находился. Не хватало только батареек, и мне пришлось туда их вставить.

Мила изобразила на лице недоумение, чтобы Борис мог немного справиться с охватившим его напряжением.

— Получается, что магнитофон работает.

— Еще бы: он же японский!

И оба разом рассмеялись.

— Ты не против прослушать его записи вместе со мной?

Мила, прежде чем ответить, поразмыслила немного. На самом деле ей не очень-то этого хотелось. «Есть вещи, которые должны покоиться с миром», — подумала она. Но если рассудить иначе, в данном случае именно Борис нуждался в этом больше всего, и девушка не смогла ему отказать.

— Валяй, включай.

Борис подошел к магнитофону, нажал на клавишу воспроизведения, и в этом холодном зале для вскрытий Билли Мур снова ожил.

«Вниманию любителей спорта — прямая трансляция с легендарного стадиона Уэмбли! Сегодня состязаются игроки, чьи имена навсегда останутся в истории этого вида спорта: команды Англии и Германии!»

У него был живой, задорный голос, с некоторой шепелявостью, которая неизбежно то тут, то там сквозила в его речи. За этими словами скрывалась улыбка, и казалось, что Мила и Борис на самом деле видят Билли, во всей беззаботности его юного возраста стремившегося внушить миру хоть каплю радости, отличавшей этого ребенка от остальных.

Они улыбались вместе с ним.

«Температура воздуха умеренная, и, несмотря на то что уже поздняя осень, дождь не предвидится. Обе команды уже выстроились в центре поля, чтобы прослушать национальные гимны… Трибуны стадиона до отказа заполнены болельщиками! Какое зрелище, дамы и господа! Через несколько минут мы станем свидетелями грандиозного футбольного матча! Но прежде назовем имена игроков, вышедших на пол…Боже, я раскаиваюсь от всего сердца во всех моих прегрешениях, потому что, совершая грех, я заслуживаю Твоего наказания, и в большей мере за то, что оскорбил Тебя, чье великодушие не знает границ, ибо Ты один достоин любви, как никто другой».

Борис и Мила непонимающе переглянулись. Голос, наложившийся на первую запись, был значительно слабее.

— Это — молитва.

— Но это не Билли…

«… Обещаю, что с Твоей святой помощью никогда более не оскорблять Тебя и избегать греховных деяний в будущем. Да простит меня Всемилостивый наш Господь.

— Вот и хорошо».

Послышался голос мужчины.

«— Что ты хочешь мне сказать?

— В последнее время я говорил много бранных слов. Еще три дня назад я украл три печенья из кладовой, а затем съел их вместе с Джонатаном… И потом… потом я списал задание по математике.

— И ничего больше?»

— Должно быть, это отец Рольф, — произнесла Мила.

«— Подумай хорошенько, Рон».

От произнесенного вслух имени в мертвой тишине зала повеяло холодом. Рональд Дермис тоже вернулся в свое детство.

«— Правда… есть еще кое-что…

— И ты хочешь мне об этом рассказать?

— …Нет.

— Если ты об этом не расскажешь, как же я смогу отпустить твои грехи?

— …Не знаю.

— Ведь тебе известно, что случилось с Билли, не так ли, Рон?

— Бог забрал его к себе.

— Это не Бог, Рон. Ты знаешь, кто это был?

— Он упал. Упал с башни.

— Но ты же был рядом с ним…

— …Да.

— Кому первому пришла в голову мысль подняться наверх?

— …Кто-то спрятал в башне его ролики.

— Это был ты?

— …Да.

— И ты его столкнул?

— …

— Рональд, прошу тебя, ответь мне.

— …

— Никто не накажет тебя, если ты расскажешь, как все случилось. Обещаю тебе.

— Он сказал мне это сделать.

— Кто „он“? Билли? Это Билли попросил тебя это сделать?

— Нет.

— Тогда кто-то из других мальчиков?

— Нет.

— Тогда кто?

— …

— Рон.

— Да.

— Отвечай мне. Этот человек, про которого ты говоришь, его не существует, ведь так? Это всего лишь плод твоего воображения…

— Нет.

— Здесь нет посторонних. Только я и твои товарищи.

— Он приходит только ко мне.

— Послушай меня, Рон: я хочу, чтобы ты сказал, что очень сожалеешь о происшедшем с Билли.

— …Я очень сожалею о том, что произошло с Билли.

— Я надеюсь, что ты был искренен… В любом случае это останется нашей с тобой тайной, нашей и Господа Бога.

— Хорошо.

— Ты не должен больше никому этого рассказывать.

— Хорошо.

— Я отпускаю тебе твои грехи. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

— Аминь».

17

— Мы разыскиваем некоего Рональда Дермиса, — заявил Роке, обращаясь к залу, до отказа переполненному фотокамерами и микрофонами. — Ему около тридцати шести лет. У него каштановые волосы, карие глаза и светлая кожа.

Он показал присутствующим графическую обработку изображения предполагаемой внешности Дермиса в зрелые годы, сделанного на основе групповой фотографии последнего выпуска приюта, на котором тот стоял в окружении своих школьных друзей. Роке держал этот портрет высоко над головой под несмолкаемое щелканье вспышек фотоаппаратов.

— У нас есть основание предполагать, что этот человек имеет отношение к похищению исчезнувших девочек. Всякого, кто его знает и владеет о нем какой-либо информацией либо общался с ним в последние тридцать лет, убедительно просим сообщить об этом в полицию. Спасибо.

Последнее слово в выступлении Роке послужило сигналом к целому шквалу вопросов и просьб со стороны журналистов:

— Господин Роке!.. Старший инспектор!.. Только один вопрос!..

Роке, проигнорировав эти обращения, покинул сцену через запасной выход.

Этот шаг был неизбежен. Пришла пора бить тревогу.

После открытия, сделанного Борисом и Милой, прошли два напряженных часа. Теперь ситуация была ясна.

Отец Рольф записал на магнитофон Билли признание Рона. Затем он захоронил его вместе с мальчиком в его могиле, словно бросил в землю семя, зная, что рано или поздно оно непременно принесет свои плоды; с надеждой, что в один прекрасный день правда искупит грехи всех. И того, кто, несмотря на невинность своего юного возраста, совершил эту мерзость. И того, против кого оно было направлено. И наконец, того, кто приложил все усилия, чтобы запрятать его на глубину двух метров под землей.

«…В любом случае это останется нашим с тобой секретом, нашим и Господа Бога…»

Горан сказал:

— Откуда Альберт узнал об этой истории? Об этой тайне знали только отец Рольф и Рон. Поэтому единственное возможное объяснение этому — Рон и Альберт — одно и то же лицо.

Возможно, что это мнение было произнесено уже с учетом неудачной попытки втянуть в это дело Александра Бермана. Криминолог не помнил точно, кто именно сказал, что их серийный убийца навел сыщиков на этого педофила, вероятно, потому, что сам в детстве оказался подвергнутым изнасилованию. Быть может, это была Роза Сара. Но Стерн тут же отверг эту гипотезу, и Гавила согласился с ним. Теперь Горан должен был признать, что, наверное, он допустил ошибку.

— Излюбленными жертвами педофилов становятся сироты и дети из неблагополучных семей.

Криминолог сердился на себя за то, что не подумал об этом раньше. Ведь с самого начала у него перед глазами были все детали этой мозаики. Но он позволил себе увлечься мыслью о том, что Альберт был очень тонким стратегом.

— Серийный убийца своими поступками рассказывает нам историю о своем внутреннем конфликте, — непрерывно повторял он своим студентам.

Так почему же он позволил сбить себя с толку иной версией?

— Он надменно надул меня. Я полагал, что он хочет всего лишь бросить нам вызов. И мне нравилось думать, что передо мной противник, который пытается обхитрить меня.

После участия в телевизионной пресс-конференции, организованной Роке, Горан снова направился вместе со следственной группой в прачечную приюта, туда, где была обнаружена Аннеке. Ему это место показалось наиболее подходящим для продолжения расследования. Это кратковременное осознание собственной вины развеяло все сомнения относительно факта, что они все еще остаются одной командой, а не лабораторией для проведения экспериментов доктора Гавилы.

Здесь уже давно не было трупа второй девочки, мраморная ванна была очищена от слез. Неизменными остались только галогеновые лампы и жужжание генератора. Вскоре уберут и их.

Горан попросил пригласить отца Тимоти. Запыхавшийся священник был явно взволнован: несмотря на то что здесь уже ничто не напоминало о прежней картине преступления, чувствовалось, что ему было ужасно неловко.

— Отца Рольфа нигде нет, — произнес молодой пастор. — Я думаю, что он в действительности…

— Отец Рольф однозначно мертв, — грубо прервал его Горан. — В противном случае после заявлений Роке он бы смог дать о себе знать.

Казалось, что отец Тимоти был очень расстроен.

— Тогда что же я могу для вас сделать?

Горан выдержал паузу, чтобы найти подходящие слова. Затем он обратился ко всем:

— Я знаю, что это покажется вам необычным. Но я хочу, чтобы мы вместе прочли молитву.

Ни Роза, ни Борис, мгновенно переглянувшись друг с другом, не смогли сдержать изумления. Мила оказалась в трудном положении, в отличие от Стерна, который был очень набожным человеком. Он первым откликнулся на предложение Горана. Встал посреди зала и вытянул в стороны руки, чтобы вместе с другими образовать круг. Мила первой подошла к нему. Роза неохотно последовала за ней. Борис сопротивлялся дольше всех, но так и не смог отказаться от предложения доктора Гавилы. Отец Тимоти, прежде чем занять место среди присутствующих, успокоился и одобрительно кивнул.

Горан не умел молиться, и, вероятнее всего, не существовало молитв, идеально подходивших к этому случаю. Тем не менее полным скорби голосом он попытался это сделать:

— В последнее время нам пришлось стать свидетелями ужасных событий. То, что произошло здесь, не поддается описанию. Я не знаю, есть ли Бог на свете. Но мне всегда этого хотелось. Я точно знаю, что зло существует на свете. Потому что зло умеетвыпячивать себя.А добро — никогда. Зло оставляет после себя следы. Как, например, тела невинных девочек. Добро можно только удостоверить. Но этого недостаточно, чтобы отыскать конкретные доказательства… — Горан ненадолго замолчал. — Боже, если Ты есть на свете, то мне хотелось бы спросить Тебя… Почему Билли Мур должен был умереть? Откуда у Рональда Дермиса такая ненависть к нему? Что произошло с ним за эти годы? Как он научился убивать? Что за причина вынудила его пойти по пути зла? И почему он не положит конец этому ужасу?

Вопросы Горана повисли в тишине.

— Отец, когда вы хотите начать… — спустя некоторое время невозмутимо обратился к священнику Стерн.

Отец Тимоти взял ситуацию под контроль. Сложив руки, он начал возносить хвалы Господу. Его голос, такой уверенный и прекрасный, подстроившись к раздававшемуся в этих комнатах эху, начал витать вокруг присутствующих. Мила закрыла глаза и вникла в смысл произносимых им слов. Они звучали на латыни, но их смысл был бы понятен даже самому глухому из людей. Этой молитвой отец Тимоти привносил мир туда, где был хаос, очищая всякую вещь от скверны.

Письмо было адресовано отделению ФБР. Его наверняка расценили бы как послание некоего фантазера, если бы в его написании не обнаружилось некое сходство с почерком Рональда Дермиса на примере одной из контрольных работ, выполненных им еще в детстве.

Оно было написано на тетрадном листе самой обычной шариковой рукой. Отправитель не слишком беспокоился об оставленных им на листе отпечатках пальцев.

Казалось, что Альберт больше не нуждался в мерах предосторожности. Текст письма был написан посередине листа всего одной фразой, в котором почти напрочь отсутствовали знаки препинания.

«тем кто охотится за мной

билли был сукин сын СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его я ненавидел его он причинил бы нам зло если бы у него появилась семья а у нас нет это было для меня самое плохое и НИКТО не пришел чтобы спасти меня НИКТО. Я все это время был у вас на глазах а вы меня не видели потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил это вы хотите меня так вы меня не видите теперь вы видите меня? тем хуже для вас в конце концов это только ваша вина я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это НИКТО.

РОНАЛЬД».

Горан взял себе копию этого письма для более детального его изучения. Эту ночь он проведет дома вместе с Томми. Криминолог на самом деле захотел побыть в тот вечер с сыном. Ведь они не виделись несколько дней.

Едва Горан переступил порог своей квартиры, как сразу же услышал приближающиеся шаги Томми.

— Как дела, папа?

Горан, схватив сына, поднял его кверху, заключил в радостных объятиях.

— Неплохо. А у тебя?

— У меня все хорошо.

Это были три магических слова. Его сын научился говорить их тогда, когда они остались жить вдвоем. Будто хотел сказать, что Горану не о чем беспокоиться, ведь у него «все хорошо». Он обходился без мамы. Он научился обходиться без нее.

Но на этом все, как правило, и заканчивалось. Этими тремя словами тема была исчерпана. Жизнь входила в нормальное русло. «Ну, вот мы и вспомнили, как нам плохо без нее. А теперь можно идти дальше».

В действительности все так и происходило.

Томми нетерпеливо исследовал сверток, принесенный отцом.

— Bay! Китайская еда!

— Я подумал, что тебе будет приятно внести некоторое разнообразие в меню госпожи Руны.

Томми сделал недовольную мину:

— Ненавижу ее котлеты! Она сует в них слишком много мяты, они как будто сделаны из зубной пасты!

Горан рассмеялся: в самом деле, в словах сына была доля истины.

— А ну иди мыть руки!

Томми побежал в ванную. Вернувшись, он принялся накрывать на стол. Горан переставил значительную часть посуды с верхних полок кухни на те, которые были в зоне досягаемости мальчика: таким образом, отец давал сыну почувствовать, что тот стал полноправным участником их нового семейного уклада. Совместный труд означал, что отныне каждый брал на себя заботу о другом, и поэтому никто из них двоих не мог позволить себе «расслабиться». Никто из них не имел права предаваться тоске.

Томми взял тарелку для второго, выложил на нее жареные китайские пельмени и кисло-сладкий соус. А в это время его отец раскладывал по пиалам рис. У них были и китайские палочки, а вместо мягкого мороженого Горан купил банку разноцветного ванильного десерта.

За столом оба делились событиями прошедшего дня. Томми поведал отцу о том, как проходила его подготовка к летнему лагерю для бойскаутов. Горан поинтересовался у сына о делах в школе и с гордостью обнаружил, что мальчик получил высший балл по физкультуре.

— А у меня почти со всеми видами спорта были трудности, — признался Горан.

— А какой тебе удавался лучше всего?

— Шахматы.

— Но шахматы — это же не вид спорта!

— Как это не вид спорта: шахматные состязания присутствуют даже в Олимпийских играх.

Но Томми, казалось, этот довод не вполне убедил. Впрочем, он твердо знал, что его отец никогда не лгал. Тот урок в действительности оказался самым тяжелым. Ведь тогда он впервые спросил у отца про мать, и Горан рассказал ему всю правду.

«Никаких фокусов», — говорил Томми, когда требовал от кого-либо полной открытости в отношениях. И отец сразу же удовлетворил это его требование. И вовсе не из мести или желания наказать мать Томми. Ложь или, того хуже, полуправда только усиливали тревоги ребенка. В этом случае он оказался бы один на один перед лицом двойной лжи: и со стороны матери, которая их бросила, и со стороны отца, не осмелившегося ему обо всем рассказать.

— Ты когда-нибудь научишь меня играть в шахматы?

— Конечно.

С этим торжественным обещанием Горан уложил сына в постель. Затем ушел в кабинет, снова взял письмо Рональда и в очередной раз перечитал его. С самого начала криминолога поразила одна деталь. Эта фраза: «затем пришел ОН. ОН понимал меня, он научил меня». Здесь слово «ОН» намеренно написано заглавными буквами. Уже второй раз подряд Горан встречал это странное упоминание. Оно содержалось в магнитофонной записи признания Рональда, сделанной отцом Рольфом.

«Он приходит только ко мне».

Это вполне очевидный пример раздвоения личности, в котором негативное «Я» выступает отдельно от реально существующего «Я». И тогда получаетсяОн.

«Это — Я. Но именно ОН сказал мне сделать это. Это ЕГО вина в том, что случилось».

В таком контексте все другие становятся «НИКЕМ». Это слово также написано заглавными буквами.

«НИКТО не пришел, чтобы спасти меня. НИКТО не может остановить это».

Рон хотел, чтобы его спасли. Но все окружающие забыли о его существовании и о том факте, что он, по сути своей, был всего лишь ребенком.

Мила отлучилась, чтобы купить себе что-нибудь на обед. После бесполезного скитания по магазинам и закусочным, закрытым раньше времени из-за ненастья, девушка была вынуждена удовольствоваться пакетом готового супа, купленного в бакалейной лавке. Сначала Мила подумала о том, чтобы разогреть его в микроволновой печи, которую видела на кухне Бюро. Правда, девушка слишком поздно вспомнила про то, что отнюдь не была уверена в ее рабочем состоянии.

Мила вернулась в квартиру до того, как мороз успел сковать ее мышцы. Как бы ей хотелось надеть сейчас свой спортивный костюм и кроссовки: девушка уже давно не тренировалась, и скопившаяся в суставах молочная кислота серьезно затрудняла движения.

Она уже собиралась войти в дом, когда увидела стоявшую на противоположном тротуаре Розу Сара, оживленно спорившую с каким-то мужчиной. Мила подумала, что это наверняка ее муж, и девушке стало искренне его жаль. Она юркнула в подъезд здания, прежде чем гарпия успела ее заметить и еще больше возненавидеть.

На лестнице Мила столкнулась со спускавшимися вниз Борисом и Стерном.

— Вы куда?

— Идем в управление, чтобы узнать, как продвигаются поиски Дермиса, — ответил Борис, вставляя сигарету в зубы. — Хочешь с нами?

— Нет, спасибо.

Борис заметил пакет с супом.

— Тогда приятного аппетита.

Поднимаясь выше, девушка услышала, как молодой человек обратился к своему старшему коллеге:

— Тебе нужно снова начать курить.

— Лучше уж ты переходи на эти…

Мила узнала звук открывающейся банки с мятными леденцами Стерна и улыбнулась.

В Бюро она была одна. Горан проведет этот вечер дома с сыном. Ее немного это огорчило. Девушка уже привыкла к его присутствию и находила очень интересным его метод ведения расследования. Ну, взять хотя бы вчерашнюю молитву. Будь ее мать жива, она не поверила бы своим глазам, увидев дочь за этим занятием.

Микроволновка была в рабочем состоянии. И суп оказался не так уж и плох. А может, она просто была очень голодна. Мила вместе тарелкой и ложкой уединилась в гостевой, вполне довольная тем, что на некоторое время комната будет в полном ее распоряжении.

Мила села на раскладушку, скрестив ноги. Рана на левой ноге все еще болела, но дело уже шло на поправку. «Все всегда проходит», — подумала девушка. Не отрываясь от еды, она положила перед собой фотокопию письма Дермиса. Конечно, Рональд выбрал весьма странный способ неожиданного появления в этой истории. Но что-то не вязалось в его словах. Мила не осмелилась сказать об этом Горану, поскольку думала, что не вправе давать советы. Но мысль об этом не отпускала на протяжении всего дня.

Известие о письме попало и в прессу. Вещь из ряда вон выходящая. Вполне очевидно, что Горан решил угодить эго серийного убийцы. Он словно говорил: «Видишь? Ты — в центре нашего внимания!» На самом же деле доктор просто хотел отвлечь его от девочки, которую тот удерживал.

«Не знаю, сколько времени он сможет сопротивляться своему позыву к убийству», — обмолвился криминолог несколько часов назад.

Мила попыталась отогнать от себя эту мысль и вновь сосредоточилась на письме. Ее раздражала форма, которую Рональд избрал для своего послания. Именно в этом и была загвоздка. Она едва ли смогла бы объяснить, в чем это заключалось, но текст в виде единой строки без знаков препинания мешал ей понять содержание целиком.

Тогда девушка решила разделить его на части. Отодвинув тарелку в сторону, Мила взяла в руки блокнот и карандаш.

«— тем кто охотится за мной

— билли был сукин сын. СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его. я ненавидел его. он причинил бы нам зло. если бы у него появилась семья а у нас нет.

— это было для меня самое плохое! и НИКТО не пришел чтобы спасти меня! НИКТО.

— я все это время был здесь, у вас на глазах, а вы меня не видели

— потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил

— это вы хотите, чтобы я был таким, вы меня не видите, теперь вы видите меня? тем хуже для вас: в конце концов это только ваша вина

— я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это. НИКТО.

— РОНАЛЬД».

Мила перечитала по очереди все фрагменты. Это было излияние, полное злобы и ненависти. Оно было обращено ко всем без исключения. Потому что Билли в сознании его убийцы представлял собой нечто огромное, всеобъемлющее. Нечто такое, чего Рону было не дано понять.

Счастье.

Билли был весел, несмотря на что стал свидетелем самоубийства своих родителей. И, несмотря на то что относился к числу сирот категории Б, мог быть усыновлен. Билли пользовался всеобщей любовью, вопреки тому, что ему нечего было предложить взамен.

Убив его, Рональд навсегда стер улыбку с ханжеского лица окружающего мира.

Но чем чаще Мила перечитывала эти слова, тем больше обращала внимание на то, что предложения в письме скорее походили наответы,чем на признание или вызов. Словно кто-то допрашивал Рональда, а тот никак не мог взять в толк, когда же ему нарушить наконец обет молчания, в плену которого он был так долго, и освободиться от бремени тайны, возложенного на него отцом Рольфом.

Но что это были за вопросы? И кто их ему задавал?

Мила вспомнила про слова, произнесенные Гораном во время молитвы. А именно про то, что добро не выставляет себя напоказ, в то время как примеры злодеяний постоянно у нас перед глазами.Доказательства.Рональд полагал, что убийство сверстника — положительный и необходимый акт. Билли олицетворял в его понимании зло. А кто докажет, что он не сделал ничего хорошего? Великолепная логика. Потому что Билли Мур, став взрослым, мог превратиться в дурного человека. Кому под силу это знать?

Когда Мила в детстве изучала катехизм, она всегда задавалась подобным вопросом. Но и с годами эта мысль ее не оставляла в покое.

Отчего Бог, считающий себя добрым, допускает гибель детей?

Если подумать хорошенько, именно эта мысль противоречит идеалу любви и справедливости, пронизывающему насквозь все Евангелия.

А может, смерть в раннем возрасте и есть то самое предназначение свыше, которое Господь Бог приберег для своих самых худших чад. Но ведь получается, что и те дети, которых Мила спасала, вполне могут превратиться в убийц или в маньяков. Вероятно, то, чем она занималась, было ошибкой. Если бы кто-то убил Джефри Дамера или Чарльза Менсона, когда те были еще в младенческом возрасте, то как можно было бы расценить такой поступок: как благое дело или как злодейство? Убийцы этих людей были бы скорее осуждены и наказаны, а отнюдь не чествовались бы как спасители человечества!

Мила пришла к выводу, что добро и зло очень часто меняются местами. Одно иной раз становится инструментом в руках другого и наоборот.

«Как могут быть сходны между собой слова молитвы и бредни убийцы», — подумала девушка.

Поначалу Мила почувствовала привычную щекотку в основании шеи. Словно что-то все ближе подступало к месту, скрытому у нее за спиной. Затем она повторила последнюю мысль и в тот самый момент поняла, что прекрасно знает вопросы, на которые Рональд пытался ответить своим письмом.

Они были в молитве Горана.

Девушка постаралась их вспомнить, несмотря на то слышала всего один раз. Она набросала в блокноте несколько вариантов. Ошибившись с последовательностью, была вынуждена начать заново, но в конце концов все вопросы предстали перед ее глазами. Тогда Мила попыталась совместить их с фразами из письма. Так возник этот диалог на расстоянии.

Мила в последний раз перечитала весь текст…

И с самого начала все встало на свои места.

«Тем кто охотится за мной».

Эти слова предназначались им. А дальше — ответы на вопросы криминолога, обращенные к безмолвию…

Почему Билли Мур должен был умереть?

«билли был сукин сын. СУКИН СЫН! и я правильно сделал что убил его. я ненавидел его. он причинил бы нам зло. если бы у него появилась семья а у нас нет».

Откуда исходит ненависть Рональда?

«это было для меня самое плохое и НИКТО не пришел чтобы спасти меня НИКТО».

Что с ним стало за эти годы?

«я всегда был здесь, у вас на глазах, а вы меня не видели».

Как он научился убивать?

«потом пришел ОН. ОН меня понимал, он меня научил».

Что заставило его предпочесть зло?

«это вы хотите, чтобы я был таким, вы меня не видите. теперь вы видите меня? тем хуже для вас: в конце концов это только ваша вина».

Почему он не положит конец этому ужасу?

«я тот кто я есть. НИКТО не может остановить все это. НИКТО».

Мила не знала, что и думать. А может, ответ на ее вопрос находился в самом конце послания.

Имя.

РОНАЛЬД.

Ей нужно было во что бы то ни стало подтвердить свое предположение.

18

В нахмурившемся небе лиловые тучи медленно освобождались от снежного бремени.

Мила смогла поймать такси только после двадцатиминутного томительного ожидания на дороге. Таксист запротестовал, узнав цель их путешествия. По его словам, это было слишком далеко, а ночью, да еще и в такое ненастье, на обратном пути ему ни за что не найти другого пассажира. Только когда Мила предложила оплатить дорогу по двойному тарифу, мужчина согласился.

Асфальт уже покрылся толстым слоем снега, делая совершенно бесполезными дорожные реагенты. Ехать можно было только при помощи цепей противоскольжения, и лишь в этом случае скорость передвижения была ощутима. Воздух в машине был тяжелый: Мила заметила лежащие на соседнем с водителем сиденье остатки кебаба с луком. К запаху еды присоединился еще и аромат хвойного дезодоранта, находившегося как раз над одной из решеток вентиляции автомобиля. Явно не самый лучший способ для привлечения клиентов.

Проезжая по городу, Мила получила возможность привести в порядок свои мысли. Она не сомневалась в правильности своей теории, и по мере приближения к месту назначения уверенность девушки возрастала еще больше. Она подумала о том, чтобы позвонить Гавиле и получить его согласие, но телефон был почти разряжен. Тогда она отложила звонок на случай, когда сумеет найти то, что искала.

Они проехали зону транспортной развязки. Патруль дорожной полиции останавливал движение перед въездом на платную автомагистраль, отправляя обратно все встречные машины.

— На дорогах заносы, ехать дальше очень рискованно! — то и дело повторяли полицейские водителям.

Несколько большегрузных фур встали у обочины в надежде возобновить движение на следующее утро.

Такси преодолело полицейский кордон, свернув на второстепенную автотрассу. Попасть в сиротский приют можно было и в обход федеральной автомагистрали. Вероятно, в прошлом туда вела одна-единственная дорога, которая, по счастью, была таксисту знакома.

Машина остановилась у ворот здания. Мила даже не подумала о том, чтобы попросить таксиста дождаться ее, предложив ему денег. Она была убеждена в том, что не ошиблась и что вскоре это место в очередной раз будет оккупировано ее коллегами.

— Вы действительно не хотите, чтобы я остался и подождал вас до тех пор, пока вы не закончите со своими делами? — спросил таксист, как только понял, какими безлюдными были эти места.

— Нет, спасибо, поезжайте.

Мужчина, пожав плечами, не стал настаивать и умчался обратно, оставляя после себя легкую струю аромата кебаба с луком.

Миновав ворота, девушка направилась по размытой от непогоды аллее, утопая в месиве из снега и грязи. Ей было известно, что по приказу Роке был снят находившийся здесь полицейский патруль. Даже передвижной фургон сил быстрого реагирования был отправлен прочь. В этом месте не осталось ничего, что могло бы привлечь к себе внимание следствия.

«Только до сегодняшнего вечера», — подумала Мила.

Добравшись до главного входа, она обнаружила, что на двери, укрепленной особыми приспособлениями от нежелательных вторжений, висел новый замок. Девушка посмотрела в сторону дома священника, пытаясь понять, не спит ли еще отец Тимоти.

Коль скоро она приехала сюда, другого выхода у нее не оставалось.

Девушка решительно направилась к дому пастора. Несколько раз постучала в дверь. Вскоре в одном из окон второго этажа зажегся свет, а потом показалось лицо священника.

— Кто это?

— Святой отец, я из полиции. Мы уже виделись, вы не помните меня?

При таком густом снегопаде пастор попытался получше разглядеть лицо девушки.

— Да, конечно. Что вам нужно в такой час? Я полагал, что вы уже все сделали?

— Я знаю. Извините ради бога, но мне нужно проверить еще кое-что в прачечной. Вас не затруднило бы дать мне ключи от этого помещения?

— Хорошо, я спускаюсь.

Уже после того, как Мила услышала за дверью лязг отодвигаемого засова, она задумалась над тем, для чего, собственно, это было ему нужно. Пастор появился на пороге в растянутом и потертом на локтях старом кардигане со своим обычным выражением кротости на лице.

— Да вы вся дрожите.

— Не стоит беспокоиться, святой отец.

— Зайдите всего на одну минутку, чтобы хоть немного обсохнуть, пока я буду искать ключи. Знаете ли, после вас остался такой беспорядок.

Мила проследовала за ним в дом. В теплом воздухе девушка почувствовала себя уютно.

— Я как раз собирался лечь спать.

— Сожалею, святой отец.

— Ничего страшного. Чаю не желаете? Я всегда пью чай перед сном, это меня расслабляет.

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы вернуться назад как можно раньше.

— Выпейте, вам станет лучше. Он уже готов, осталось только налить в чашку. А я тем временем принесу вам ключи.

Девушка вышла из комнаты и направилась в кухню, как указал ей отец Тимоти. Чайник уже стоял на столе. Аромат чая разливался по комнате вместе с паром, и Мила не смогла устоять. Она наполнила кружку, положив туда же приличную порцию сахара. Девушке вспомнился мерзкий холодный чай, которым Фелдер пытался напоить их с Борисом в своем доме на свалке. Можно только догадываться, откуда он брал для него воду.

Отец Тимоти вернулся с огромной связкой ключей. Он снова остановился, чтобы найти среди них подходящий.

— Теперь намного лучше, не правда ли? — улыбнулся пастор, довольный тем, что сумел настоять на своем.

Мила в ответ тоже улыбнулась:

— Да, лучше.

— Ну вот, должно быть, это как раз тот, который отпирает центральную дверь… Может, хотите, чтобы я проводил вас?

— Нет, спасибо. — Мила увидела, как священник сразу расслабился. — Но хотелось бы, в свою очередь, попросить сделать мне одно одолжение…

— Весь во внимании.

Девушка протянула ему записку:

— Если через час я не вернусь, позвоните вот по этому телефону и попросите о помощи.

Отец Тимоти побледнел:

— Я думал, что больше нет никакой опасности.

— Это только меры предосторожности. На самом деле я думаю, что со мной ничего не случится. Просто я совсем не ориентируюсь в этом здании: могу натолкнуться на что-нибудь… Да и света там нет.

Сказав это, Мила поняла, что совсем не учла это обстоятельство. Как она собиралась действовать? Там не было электричества, да и генератор, что служил для работы галогеновых ламп, наверняка был уже демонтирован и отправлен назад вместе с остальным оборудованием.

— Черт подери! — вырвалось у нее. — А у вас, случайно, не найдется электрического фонарика?

— Сожалею, агент… Но если у вас при себе имеется мобильный телефон, то можно воспользоваться светом от его дисплея.

Девушка не подумала об этом.

— Спасибо за подсказку.

— Не за что.

Вскоре Мила вновь окунулась в холодный мрак ночи, а в это время за ее спиной пастор один за другим запирал замки на двери.

Поднявшись вверх по склону, Мила снова подошла к главному входу в приют. Она вставила ключ в замочную скважину и услышала затухавшее в задних комнатах эхо. Девушка толкнула рукой огромную дверь, а потом закрыла ее за собой.

Теперь она находилась внутри здания.

Стая голубей, сидевших под самым окном верхнего света, приветствовала ее неистовым хлопаньем крыльев. Слабый зеленый проблеск, исходивший от дисплея телефона, позволял разглядеть только малую часть того, что было впереди. Этот светящийся пузырь вплотную обступила плотная стена мрака, готовая в любой момент нарушить разделявшую их зыбкую границу и поглотить его целиком.

Мила попыталась мысленно восстановить весь путь до прачечной и двинулась вперед.

Шум шагов девушки нарушал окружающее безмолвие. От холода ее дыхание на ходу превращалось в пар. Очень скоро Мила оказалась на кухне: она узнала большие железные котлы по смутным очертаниям. Затем она вошла в столовую, где ей нужно было очень осторожно пройти мимо столов, покрытых пластиком. И все-таки она натолкнулась на один из них, свалив стоявший сверху стул. Грохот падающей мебели, многократно усиленный эхом, был почти оглушительной силы. Когда Мила ставила стул на место, она заметила проход, заканчивавшийся узкой винтовой лестницей, что вела на нижний этаж. Девушка вошла в каменный коридор и медленно спустилась по скользким от времени ступенькам.

Вот и прачечная.

Мила посветила телефоном по сторонам, чтобы оглядеться. В мраморную ванну, где было обнаружено тело Аннеке, кто-то положил один цветок. Мила даже вспомнила молитву, которую она вместе со своими коллегами прочла в этой комнате.

А потом девушка приступила к поискам.

Для начала она внимательно осмотрела стены, затем ощупала плинтусы. Пусто. Мила старалась не думать о том, как долго еще может продержаться ее телефон, прежде чем батарейка окончательно разрядится. И не столько из-за перспективы вновь оказаться в темноте, сколько от мысли, что даже без такого слабого источника света ей придется пробыть довольно долго. Пройдет час, и отец Тимоти вызовет помощь…

Ей нужно поторопиться.

«Ну, где же ты? Я знаю, что ты где-то здесь…»

Внезапно раздавшийся в тишине громкий звуковой сигнал заставил вздрогнуть сердце в ее груди. Прошло несколько секунд, прежде чем до Милы дошло, что это звонил ее собственный телефон.

Она развернула дисплей лицом к себе и прочла: «Горан».

Девушка вставила наушник в ухо и ответила.

— А в Бюро никого нет? За последний час я звонил раз десять.

— Борис и Стерн ушли. Но Роза должна была остаться.

— А ты где?

Мила подумала о том, что теперь не время сочинять небылицы. Не будучи до конца уверенной в своем предположении, она решила обо всем рассказать криминологу.

— Думаю, что Рональд подслушивал нас в тот вечер.

— А что навело тебя на эту мысль?

— Я сравнила его письмо с вопросами, заданными вами во время нашей совместной молитвы. Они очень напоминают ответы…

— Отличный вывод.

Казалось, что криминолог нисколько не удивился. Возможно, что он тоже пришел к такому заключению. Мила была слегка обескуражена мыслью о том, что могла удивить его своим признанием.

— Но ты так и не ответила на мой вопрос: где сейчас находишься?

— Я ищу микрофон.

— Какой микрофон?

— Тот самый, что Рональд установил в прачечной.

— Ты в приюте? — В голосе Горана чувствовалась тревога.

— Да.

— Тебе срочно нужно уходить оттуда.

— Но почему?

— Мила, нет никакого микрофона!

— А я считаю, что…

— Послушай, наши люди обследовали все здание и наверняка нашли бы что-нибудь! — перебил ее криминолог.

Слова Горана сразили Милу наповал. Он был прав: как получилось, что она не учла такую очевидную вещь? О чем она думала?

— Тогда как вы… — Девушка запнулась на половине фразы. Капля неестественно холодного пота скатилась по ее спине.

— Молитва была только уловкой, чтобы выманить его наружу!

— Но почему я не додумалась до этого раньше?

— Мила, ради всего святого, уходи оттуда!

В этот момент девушка поняла, какая опасность ей угрожает. Она вынула пистолет и стремительно направилась к выходу, находившемуся от нее по меньшей мере метрах в двухстах. Огромное расстояние для того, чтобы охватить своим «присутствием» все здание приюта.

«Кто же это?» — спрашивала себя Мила, когда поднималась по винтовой лестнице в столовую.

Она нашла наконец ответ на свой вопрос, когда почувствовала, как стали слабеть ее ноги.

— Чай…

Помехи на линии.Мила слышала в наушники, как Горан спросил ее:

— Что ты говоришь?

— Отец Тимоти и Рональд — одно и то же лицо, верно?

Помехи. Посторонние шумы. Снова помехи.

— Да! После смерти Билли Мура, прежде чем приют был окончательно закрыт, отец Рольф отправил оттуда всех своих воспитанников. Всех, кроме одного. Он держал Рональда при себе, поскольку очень опасался за его психическое здоровье и надеялся, что ему удастся удержать его под своим контролем.

— Я думаю, что он подсыпал мне наркотики.

Голос Горана то и дело прерывался.

— …ты сказала? Я… понял?

— Думаю, что… — Мила попыталась повторить, но слова застревали у нее во рту.

Девушка упала лицом вниз. Наушник вывалился у нее из уха. Телефон выскользнул из рук и закатился под один из столов. От страха сердце Милы забилось еще сильнее, что только усиливало действие дурмана. Чувства девушки притупились. Тем не менее ей удалось услышать из лежащих в нескольких метрах от нее наушников тревожный голос Горана:

— Мила! Мила!.. тветь мне!.. исходит?

Мила закрыла глаза, со страхом думая о том, что уже никогда не сможет открыть их снова. Потом она решила, что не позволит себе умереть здесь.

— Адреналин… Мне нужен адреналин…

Мила знала, как получить его. Правой рукой она все еще крепко сжимала пистолет. Девушка нацелила дуло оружия на дельтовидную мышцу. Прозвучал выстрел. И в этой бездне, что со всех сторон подступила к Миле, пуля, с диким свистом разрывая кожаную куртку девушки, пронзила ее плоть. Мила вскрикнула от боли. Но тут же пришла в себя.

Горан отчетливо выкрикнул в телефон ее имя:

— Мила!

Девушка поползла в направлении светящегося телефона. Схватив трубку, она ответила доктору:

— Все в порядке.

Мила встала на ноги и попыталась идти. Нечеловеческих усилий стоил ей первый шаг. Девушке померещилось, будто она оказалась в одном из своих снов, когда кто-то гонится за ней, а она не может сдвинуться с места: ее ноги стали тяжелыми, словно по самые колени увязали в густой жиже.

Рана пульсировала, но кровотечение было не сильным. Мила умела рассчитать силу выстрела. Стиснув зубы, она медленно, шаг за шагом, двигалась к выходу, который, как ей казалось, был все ближе.

— Если вам все было известно, так почему же сразу не арестовали этого подонка? — крикнула она в телефон. — И почему вы мне ничего не сказали?

Голос криминолога снова был отчетливо слышен.

— Мне очень жаль, Мила. Но нам хотелось, чтобы вы продолжали вести себя естественно, не вызывая его подозрений. Мы следили за ним на расстоянии. Установили в его машине прослушивающее устройство. Надеялись, что он приведет нас к шестой девочке…

— Это ведь не его рук дело…

— Потому что он — не Альберт, Мила.

— Тем не менее он также опасен, это правда?

Горан надолго замолчал. Мила была права.

— Я уже подал сигнал тревоги, за тобой едут. Но потребуется еще некоторое время: патрульная машина находится в радиусе двух километров.

«Чтобы они ни сделали, все равно уже слишком поздно», — подумала Мила. Ненастье и наркотики, завладевшие всем телом девушки и съедавшие остаток ее сил, не оставляли никакой надежды. Она это знала. Нужно было все-таки послушать этого чертова таксиста, когда он попытался удержать ее от поездки! И — проклятие! — почему она не согласилась на его предложение остаться и ждать ее до тех пор, пока она не закончит со всеми делами? А все потому, что ей был противен этот запах кебаба с луком! И вот теперь она здесь, в этой западне. Она оказалась здесь одна, возможно, именно потому, что к этому неосознанно стремилась какая-то часть ее души. Ее привлекала мысль идти на риск. И даже умереть!

«Ну нет! — сказала она себе. — Я еще хочу жить».

Рональд — иными словами, отец Тимоти — еще не сделал свой ход. Но Мила не сомневалась в том, что ждать ей придется недолго.

Три кратких сигнала подряд отвлекли ее от этих мыслей.

— Проклятие, — пробормотала девушка, когда батарея телефона окончательно разрядилась.

И мрак сомкнулся над ней, как пальцы одной руки.

Сколько раз она была в переделках? Как правило, все заканчивалось вполне успешно. В доме учителя музыки, например. Но сколько раз она оказывалась в переделках, подобных этой? Ответ поставил ее в тупик.

«Никогда».

Одурманенная, израненная, обессиленная, да еще и без телефона. Это последнее обстоятельство вызвало у нее улыбку: ну что бы она стала с ним делать? Может, позвонила бы какой-нибудь старой подружке. Грачиэле, к примеру. И спросила бы у нее: «Как твои дела? А знаешь, я умираю!»

Темнота куда хуже. Но это следует расценить и как существенное преимущество: если Мила не могла видеть Рональда, то и он вряд ли заметил бы ее.

«Ждет, пока я подойду к выходу…»

В действительности ей очень хотелось покинуть это зловещее место как можно скорее. Но она понимала, что не стоит полагаться на инстинкты, в противном случае ей давно бы пришел конец.

«Мне нужно спрятаться и ждать приезда полиции».

Мила сочла это решение самым мудрым, ведь сон с минуты на минуту мог овладеть ею. При себе у девушки был пистолет, и это ее успокаивало. Наверняка и Рональд вооружен. Но он не казался ей очень умелым стрелком, впрочем, и она сама не была таковой. В конце концов Мила решила, что у него вполне могут обнаружиться еще и другие способности.

Девушка свернулась клубком под одним из столов в огромной столовой и прислушалась. Эхо не помогало: оно усиливало ненужные звуки, мрачные скрипы, обманчивые и такие далекие, которые ей не под силу было различить. Тяжелые веки неумолимо закрывались.

«Он не сможет меня увидеть. Не сможет меня увидеть, — непрерывно твердила себе Мила. — Ему известно, что я вооружена: стоит ему только пикнуть или посветить фонарем, и он мертв».

Неправдоподобно яркие разноцветные всполохи засверкали у нее перед глазами.

«Должно быть, это наркотик…» — подумала девушка.

Цвета обретали очертания и оживали. Не похоже, что они были плодом ее воображения. В действительности это были светильники, неожиданно вспыхнувшие в разных углах зала.

«Этот ублюдок пользуется вспышкой!»

Мила попыталась нацелить на Рональда оружие. Но ослепительный свет, видоизмененный под влиянием галлюциногенного действия наркотика, не позволял ей определить его местонахождение.

Девушка стала пленницей этого гигантского калейдоскопа. Она тряхнула головой, однако собой уже не владела. Спустя мгновение Мила почувствовала, как дрожь охватила мышцы ее рук и ног, словно судорога, которую она не в силах была превозмочь. Все время, что девушка отчаянно боролась с ней, мысль о смерти неотступно манила к себе обещанием заключить ее в свои объятия, едва она закроет глаза. Навсегда.

Сколько прошло времени? Полчаса? Десять минут? Сколько времени ей еще осталось?

И в этот момент она его услышала.

Он был близко. Совсем близко. В четырех-пяти метрах от нее.

Мила увидела его!

Это продлилось доли секунды. В ярком сиянии, что его окружало, девушка заметила сползавшую с его лица зловещую улыбку.

Мила понимала, что с минуты на минуту он ее обнаружит, а у нее не останется больше сил на выстрел. Поэтому ей нужно было опередить Рональда, даже если ради этого придется выдать себя.

Девушка прицелилась, направив оружие туда, где, как она полагала, с минуты на минуту он вновь должен появиться в сиянии вспышек. Это было очень рискованно, но другого выхода не было.

Мила собиралась нажать на спусковой крючок, когда Рональд запел.

Тот же самый прекрасный голос, которым отец Тимоти читал молитву перед всей группой. Это абсурд, нелепая насмешка природы, когда такое дарование хранится в бесчувственном сердце убийцы. Пение смерти, звонкое и растерянное, освобождаясь из его оков, взмывало ввысь.

Оно было сладостным и трогательным. Но Мила почувствовала страх. Ноги девушки, равно как и мышцы рук, окончательно перестали ее слушаться. Тогда Мила поползла по полу.

Свет от вспышки.

Оцепенение окутало ее холодным покрывалом. Мила отчетливо услышала шаги приближающегося к ней Рональда, собиравшегося вытащить ее из укрытия.

Еще одна вспышка.

«Все кончено. Теперь он меня увидит».

На самом деле девушку не волновало то, как ее убьют. Преисполненная невозмутимости, она всецело предалась иллюзии смерти. Последняя ее мысль была о шестой девочке.

«Я так и не узнаю, кто она…»

Яркий свет полностью накрыл Милу.

Выпавший из руки пистолет ударился об пол. Девушка почувствовала, как ее схватили и приподняли вверх. Она попыталась что-то сказать, но звуки застряли в горле.

Затем она потеряла сознание.

Мила очнулась от пружинящей походки Рональда: закинув девушку за спину, он поднимался по ступенькам.

Она вновь отключилась.

Сильный запах нашатыря извлек ее из этого неестественного забытья. Рональд тряс пузырьком у нее перед носом. Он связал девушке руки, но ему хотелось, чтобы она была в сознании.

Ледяной ветер бил ее по щекам. Они были на улице. Но где именно? Мила догадалась, что где-то очень высоко. Затем она вспомнила увеличенное фото приюта, на котором Чанг показывал ей место падения Билли Мура.

«Башня! Мы на самом верху башни!»

На какое-то время Рональд оставил девушку без внимания. Она увидела, как он подошел к парапету и посмотрел вниз.

«Он хочет сбросить меня!»

Затем Рональд вернулся, схватил Милу за ноги и потащил к карнизу. Мила из последних сил попыталась отпихнуть его от себя, но безуспешно.

Девушка вскрикнула. Попыталась вырваться. Слепое отчаяние охватило ее сердце. Рональд приподнял ее над парапетом. Запрокинув голову, Мила посмотрела в бездну, что разверзлась под ней, а затем сквозь снежную пелену смогла разглядеть мигавшие вдалеке проблесковые маячки полицейских машин, мчавшихся по автостраде в направлении приюта.

Рональд наклонился к уху девушки. Она почувствовала его холодное дыхание.

— Слишком поздно. Они не успеют, — прошептал он.

После этого он принялся сталкивать Милу вниз. Несмотря на связанные за спиной руки, она сумела ухватиться за скользкий край карниза. Она сопротивлялась изо всех сил, но надолго бы ее не хватило. Единственным союзником девушки стал лед, покрывавший поверхность башни: из-за него скользила нога Рональда, на которую он опирался всякий раз, когда пытался сбросить Милу. Она видела, как его лицо исказилось от усилий, как он постепенно терял хладнокровие, столкнувшись с ее упорным сопротивлением. Тогда Рональд сменил тактику: он решил перекинуть ноги Милы через парапет. Он встал прямо напротив девушки. И в этот самый момент, движимая отчаянным инстинктом самосохранения, Мила из последних сил ударила его коленом в пах.

Рональд попятился, согнувшись от боли и прикрыв руками место удара. Мила поняла, что вот она — та самая единственная возможность, прежде чем ему окончательно удастся прийти в себя.

Никаких усилий, единственный ее союзник — сила тяжести.

Рана в руке горела огнем, но Мила не чувствовала боли. Она встала. Теперь лед был не на ее стороне. Тем не менее она с разбегу набросилась на Рональда. От неожиданного нападения тот потерял равновесие. Он замахал руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но было поздно: его тело уже наполовину свисало с карниза.

Поняв, что ничего нельзя сделать, Рональд вытянул руку, чтобы схватить Милу и потащить ее за собой в бездну, разверзшуюся под ним. Девушка видела, как его пальцы в последний раз коснулись полы ее кожаной куртки. Она как в замедленной съемке наблюдала за его падением: казалось, что снежные хлопья смягчали его полет.

Тьма приняла его в свои объятия.

19

Непроглядная тьма.

Великолепная грань между сном и бодрствованием. Температура повысилась. Она ощущала ее по тому, как пылали ее щеки, ныли ноги, как бурлило ее нутро.

Она не знала, как начинались и заканчивались ее дни. Часы, а может, недели прошли с тех пор, как она оказалась здесь. В этом брюхе поглотившего ее монстра не существует понятия времени: оно расширяется и сжимается, как желудок, который медленно переваривает пищу. В нем нет необходимости. Здесь время ни к чему. Потому как оно не в состоянии ответить на самый главный из вопросов: «Когда это кончится?»

Потеря чувства времени — самое страшное из ее наказаний. Страшнее боли в левой руке, которая временами доходит до самой шеи и невыносимо сдавливает виски. Теперь для нее все стало ясно.

Это ее кара.

Но она не знает точно, за какое именно прегрешение должна нести такое наказание.

«Может, я плохо вела себя с мамой и папой, часто капризничала, не хотела пить молоко и часто украдкой, чтобы никто не видел, выливала его. Я просила купить мне котенка с условием, что всегда сама буду за ним ухаживать, но после того, как я узнала Гудини поближе, попросила купить собаку, а они очень рассердились и сказали, что мы не сможем выкинуть котенка; а я пыталась объяснить им, что Гудини ни за что не полюбит меня; а может, это из-за моих плохих отметок в школе: первый в этом учебном году табель стал полным провалом, и мне нужно подтянуться по географии и рисунку; или все это из-за трех сигарет, что я тайком выкурила вместе с моим двоюродным братом на крыше спортзала, нет, скорее из-за заколок в виде божьих коровок, что я украла из торгового центра, клянусь, что я сделала это только один раз, и еще я была очень упрямой, прежде всего с мамой, которая всегда решает, какую одежду мне следует носить, а я не поняла, что они — взрослые, и все, что она покупает, мне не нравится только потому, что у нас совсем разные вкусы…»

Когда она не спит, то продолжает размышлять над случившимся, пытаясь найти этому объяснение. Тогда ей начинают приходить в голову самые нелепые мысли. Но всякий раз, когда ей казалось, что она установила наконец первопричину, все рушилось, как карточный домик, поскольку ее наказание в значительной степени превышало степень ее вины.

А иногда она очень сердится на то, что ее мама и папа все еще не пришли за ней.

«Чего они ждут? Неужели они уже забыли о том, что у них есть дочь?»

Но затем она раскаивается. И начинает мысленно звать их к себе в надежде на то, что владеет хоть какой-то телепатической силой. Это все, что ей остается.

А временами она убеждает себя в том, что уже мертва.

«Да, я умерла, и меня здесь похоронили. Я на самом деле не могу пошевелиться, потому что лежу в гробу. И так буду лежать вечно…»

Но появляющаяся затем боль вновь напоминает ей о том, что она еще жива. Эта боль — наказание и избавление одновременно. Она выдергивает ее из сонного забытья и приводит в чувства. Как сейчас.

Жидкое тепло растекается внутри правой руки. Она чувствует это. Это приятно. Пахнет лекарством. Кто-то ухаживает за ней. Но она не знает, радоваться ли ей этому или нет. Это может значить только две вещи. Первая — что она не одна. Вторая — она не знает, что несет с собой это присутствие: добро или зло.

Она научилась прислушиваться к нему. Она знает, когда оно проявит себя. Например, поняла, что усталость, пронизывающая ее тело каждую минуту, и сон, в который она неожиданно погружается, не зависят напрямую от состояния ее организма. Это — наркотик, который притупляет ее чувства.

Он воздействует на нее только когда появляется рядом.

Оно садится рядом с ней и терпеливо кормит ее из ложечки. Вкус сладкого, но жевать совсем не нужно. Затем оно дает ей попить воды. Оно никогда не касается ее руками, ни о чем не говорит с ней. Она же, наоборот, хочет говорить, но ее губы отказываются воспроизводить слова, а горло издавать нужные звуки. Иной раз она чувствует, как оно движется вокруг нее. А иногда кажется, что оно неподвижно наблюдает за ней.

Снова боль. Сдавленный крик отражается от стен ее тюрьмы. От него она приходит в чувства.

Именно тогда она замечает его.

Сквозь мрак просачивается далекий слабый свет. Неожиданно появившаяся красная точка обозначила ей мимолетный горизонт. Что это? Она пытается разглядеть его получше, но безуспешно. Потом она что-то нащупала под своей правой рукой. Этого раньше не было. Какой-то шершавый на ощупь и неправильной формы предмет. Кажется, что он покрыт чешуей. Ей стало противно. Он твердый. Наверняка это — мертвое животное. Ей хочется бросить его, но оно слишком близко лежит к ладони ее руки. Из последних сил она пытается откинуть его от себя. Тряся рукой, начинает понимать, что к чему. Это — не мертвое животное. Оно твердое, потому что сделано из пластика. Оно не лежит рядом с рукой, а просто закреплено на ее ладони клейкой лентой.

Это — пульт дистанционного управления.

Неожиданно все стало ясно. Ей достаточно просто немного поднять руку, направить этим предметом на красную лампочку и нажать наугад на любую из кнопок. Последовательность возникающих звуков говорит ей о том, что она не ошиблась. Сначала контраст. Затем стремительно разворачивающаяся полоса. Знакомый звук механизма видеозаписывающего устройства. И в то же самое время прямо перед ней загорается экран.

Впервые в комнате зажегся свет. Ее окружают высокие стены из темного камня. Она лежит на некоем подобии больничной койки со стальными поручнями и изголовьем. Рядом с кроватью стоит штатив с капельницей, игла которой торчит из ее правой руки. Левая рука полностью скрыта под тугими бинтами, что сковали всю ее грудь. На столике рядом стоят баночки с детским питанием. И огромное количество самых разных лекарств. Напротив — телевизор, но, несмотря на это, ее все еще окружает непроглядная тьма.

Наконец лента в видеомагнитофоне перестает перематываться. Внезапная остановка. А затем начинается воспроизведение, на этот раз уже медленнее. Шуршание предваряет начало фильма. Мгновение спустя начинает играть задорная и пронзительная музыка — звук слегка искажен. Затем экран заполняется размытыми цветами. Появляется человечек в голубом комбинезоне и ковбойской шляпе. А еще лошадь с длиннющими ногами. Человечек пытается взобраться на нее, но безуспешно. Его попытки повторяются и заканчиваются всегда одним и тем же: человечек кубарем скатывается вниз, а лошадь неистово над ним хохочет. И так минут десять. Затем мультфильм заканчивается без каких-либо титров. Но видеокассета остается на своем месте. По окончании воспроизведения лента автоматически перематывается на начало. И все повторяется снова. Все тот же человечек. Та же лошадь, на которую он не может взобраться. Тем не менее она продолжает смотреть этот противный мультик, хотя знает его уже вдоль и поперек.

Она надеется.

Ведь это именно то, что ей остается. Надежда. Способность не падать духом, несмотря на весь этот ужас. Возможно, тот, кто выбрал для нее этот мультфильм, преследовал совсем иную цель. Но сам факт того, что человечек, несмотря на падение и боль, не сдается и сопротивляется, вселяет в нее храбрость.

«Держись, не вешай нос!» — всякий раз мысленно твердит она себе, прежде чем сон вновь овладеет ею.

«Прокуратура

Офис Генерального прокурора Дж. Б. Мартина.

11 декабря сего года

Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Директору тюрьмы Альфонсу Беренджеру

В ответ на рапорт под грифом „Совершенно секретно“

от 12 сентября.

Уважаемый доктор Беренджер!

В ответ на Ваш запрос относительно проведения дополнительного расследования в отношении задержанного лица, содержащегося в подведомственном Вам исправительном учреждении, который вплоть до сего времени проходил исключительно как заключенный под номером RK-357/9, сообщаю Вам, что все последующие попытки установить персональные данные этого человека не принесли положительного результата.

Полностью согласен с Вашим утверждением, согласно которому поведение задержанного под номером RK-357/9 небезосновательно вызывает подозрения в совершении им в прошлом тяжкого преступления, которое он усиленно пытается скрыть. С этой точки зрения анализ на ДНК является единственным инструментом в наших руках для подтверждения либо опровержения подобных подозрений.

Тем не менее, как известно, мы не можем принудить задержанного RK-357/9 пройти этот тест. В действительности это может явиться серьезным нарушением его законных прав, поскольку преступление, за которое он отбывает срок, а именно нежелание сообщать должностным лицам свои персональные данные, этого не предусматривает.

Другое дело — наличие „существенных“ и „однозначных“ улик, подтверждающих его участие в совершении тяжкого преступления, а также „серьезных оснований в опасности данного субъекта для общества“.

Но из всех имеющихся у нас на сегодняшний день фактов мы обязаны это исключить.

На основании вышеизложенного следует, что единственным доступным для нас способом получения его ДНК является прямое изъятие отходов органического происхождения его жизнедеятельности с единственным условием, при котором этот материал былутерян данным субъектом случайно либо оставлен непроизвольнов течение его обычной дневной активности.

Учитывая маниакальную чистоплотность задержанного RK-357/9, прокуратура уполномочивает тюремную охрану на доступ в его камеру без предварительного уведомления с целью осмотра помещения на предмет выявления в нем вышеуказанного органического материала.

Надеемся, что данные меры окажутся весьма целесообразными.

С уважением, заместитель прокурора

Мэтью Седрис».

20

Военный госпиталь г. Р.

16 февраля

— Брось, пусть говорят что хотят! Ты — очень хороший полицейский, тебе ясно?

Сержант Морексу для выражения полной солидарности с Милой продемонстрировал весь свой пылкий цыганский темперамент. Никогда прежде он не обращался к ней с такой печалью в голосе. В его словах ощущалась почти отеческая теплота. Однако девушка чувствовала, что не заслуживала такого покровительственного отношения. Неожиданный звонок начальника застал Милу как раз в то самое время, когда ее ночные похождения в приюте получили огласку. Несмотря на то что для спасения собственной жизни девушка применила законную самооборону, она нисколько не сомневалась в том, что именно ей вменяли в вину смерть Рональда Дермиса.

Мила была помещена в один из военных госпиталей. Выбор не случайно пал на это медицинское учреждение, а не на обычную гражданскую клинику, поскольку Роке предусмотрительно подумал о том, чтобы упрятать девушку подальше от излишнего любопытства со стороны прессы. Именно по этой причине она одна занимала целую палату. Когда Мила спрашивала персонал больницы о том, почему нет других больных, в ответ звучала лаконичная фраза, согласно которой этот медицинский комплекс был специально построен для лечения лиц, зараженных в результате возможных бактериологических атак.

Постельное белье менялось раз в неделю, чистые и проглаженные простыни. В аптечке просроченные лекарства незамедлительно заменялись на новые. И все эти расходы в расчете на дальнюю перспективу, на тот случай, если кто-нибудь вдруг решится выпустить на свободу генетически модифицированные вирус или бактерию, которые в любом случае не оставят после себя ни одной живой души.

«Полное безрассудство», — подумала Мила.

На рану руки было наложено сорок швов. Зашивавший ее вежливый хирург при обходе даже не удостоил своим вниманием другие шрамы.

Он ограничился только одной репликой:

— Для пулевого ранения могли бы найти место получше.

— А какое отношение к пулям имеют вирусы и бактерии? — Вопрос девушки прозвучал весьма провокационно. Врач только улыбнулся.

Затем уже другой доктор осматривал ее пару раз, измеряя давление и температуру тела. Воздействие мощного снотворного, подмешанного отцом Тимоти, прошло само собой по прошествии нескольких часов. Остальное довершило мочегонное средство.

У Милы в запасе было много времени на размышления.

Но она не могла думать ни о чем другом, кроме как о девочке под номером шесть. В ее распоряжении не было целого госпиталя. Мила больше всего надеялась на то, что Альберт постоянно давал ей болеутоляющие средства. Эксперты в области медицины, созванные Роке для высказывания своих версий по поводу вероятности выживания девочки при таких обстоятельствах, выражали полный пессимизм не столько в отношении тяжких физических увечий, сколько в отношении болевого шока и стресса, которому она была подвергнута.

«Может, она еще даже и не заметила отсутствия руки», — подумала Мила. Это часто случается с теми, кто только что перенес ампутацию. Она слышала истории о людях, получивших на войне страшные увечья и которые, несмотря на потерю конечностей, все еще продолжали ощущать отголоски чувствительности в этой части тела, улавливая помимо боли чувство телодвижения, а иногда даже и зуд. Медики называют его «восприятием воображаемой конечности».

Эти мысли глубоко взволновали Милу. Гнетущее безмолвие палаты, в которой лежала девушка, только усиливало ее растущее беспокойство. Вероятно, впервые за долгие годы она захотела оказаться среди людей. До звонка Морексу ее еще никто ни разу не посетил. Ни Горан, ни Борис, ни Стерн и уж тем более Роза. А это могло значить только одно: они решают, как поступить с Милой — оставить ее в команде или нет. Даже если и окончательное решение останется за Роке.

Ее раздражала собственная наивность. Возможно, Мила действительно заслуживала их недоверие. Единственное, что ее успокаивало, так это уверенность Горана в том, что Рональд Дермис не мог быть Альбертом. В противном случае шестой девочке уже нечем было помочь.

Будучи в изоляции, Мила ничего не знала о ходе следствия. Она спросила у приносившей завтрак медсестры о последних известиях, и та спустя некоторое время появилась в ее палате с газетой в руках.

Первые пять страниц издания были посвящены исключительно теме розыска детей. Просочившаяся в прессу скупая информация трактовалась на разный манер и раздувалась до невероятных размеров. Люди жаждали новостей. После того как общественности стало известно о существовании шестой девочки, в стране развернулась целая компания солидарности, подталкивавшая каждого человека на поступки вплоть до недавнего времени необъяснимые, такие, к примеру, как организация ночных молебнов или групп поддержки. Был выдвинут почин: «По одной свече в каждом окне». Эти огоньки означали ожидание «чуда» и должны были быть погашены только в случае возвращения девочки домой. Люди, привыкшие пренебрегать жизнью, благодаря этой трагедии испытывали абсолютно новые ощущения: человеческое общение. Им больше не требовалось искать повод для установления контакта с окружающими. Поскольку теперь было вполне очевидно существование одного общего дела, объединявшего всех: сострадание к этому ребенку. И оно помогало людям находить общий язык. Они делали это повсюду: в супермаркетах, барах, на рабочем месте, в метро. По всем каналам телевидения только об этом и говорилось.

Но среди всех предложений одно вызвало настоящую сенсацию, поставив в затруднительное положение даже следователей.

Вознаграждение.

Десять миллионов тому, кто предоставит информацию, способную помочь спасти девочку. Такая огромная сумма не замедлила вызвать яростные споры. Кто-то придерживался мнения, что это отравит добровольное проявление чувств солидарности. Другие находили эту идею вполне уместной: наконец что-то сдвинется с места, поскольку за внешним проявлением сочувствия скрывался чистой воды эгоизм, и что только при условии обещанного вознаграждения эта трагедия возымеет на людей действие.

Так, незаметно для себя, страна оказалась поделена надвое.

Своим возникновением инициатива была обязана фонду Рокфорда. Когда Мила спросила медсестру о том, кто же стоит за этой благотворительной организацией, женщина от удивления вытаращила на нее глаза.

— Всем известно, что это Джозеф Рокфорд.

Такая реакция навела Милу на мысль о том, насколько она, будучи целиком поглощенной поиском пропавших детей, оказалась отрезанной от реальной жизни.

— Сожалею, но я не знала, — прозвучал ответ девушки. Она подумала о том, насколько нелепой казалась ситуация, в которой судьба магната фатальным образом переплеталась с судьбой неизвестной ему девочки: два человека, которые вплоть до недавнего времени вели такой далекий и непохожий образ жизни, наверняка продолжали бы существовать в том же духе до конца своих дней, если бы Альберт не вздумал сблизить их.

Размышляя над этими превратностями судьбы, Мила заснула. Наконец, она смогла насладиться сном без сновидений, который очистил ее мозг от тягостного осадка, оставшегося в ее душе после пережитых ею ужасных дней. Проснувшись с новыми силами, девушка обнаружила, что в палате была не одна.

Рядом с кроватью сидел доктор Гавила.

Мила привстала, пытаясь понять, который час. Мужчина ее успокоил:

— Я решил не будить тебя, а дождаться, пока не проснешься сама. Твой сон казался таким безмятежным. Я потревожил тебя?

— Нет, — солгала Мила. Между тем она чувствовала, будто ее застали врасплох в тот самый момент, когда она была полностью беззащитна, и, прежде чем криминолог смог заметить ее смущение, тут же поспешила сменить тему: — Они хотели оставить меня здесь для дальнейшего наблюдения. Но я сказала им, что уйду сегодня во второй половине дня.

Горан посмотрел на часы:

— Тогда тебе нужно поторапливаться: уже почти вечер.

Мила была поражена тем, что ее сон продлился так долго.

— Есть новости?

— Я пришел сюда сразу после длительного совещания со старшим инспектором Роке.

«Вот для чего он, оказывается, пришел, — подумала Мила. — Захотел лично сообщить мне о том, что я уже не в группе». Но она ошибалась.

— Мы нашли могилу отца Рольфа.

Сердце девушки сжалось в предчувствии самого плохого.

— Он умер около года назад по вполне естественным причинам.

— И где его похоронили?

Из этого вопроса Горан понял, что Мила уже обо всем догадалась.

— За церковью. Там обнаружено еще несколько могил с останками животных.

— Отец Рольф держал его в узде.

— Похоже, что именно все так и было. Рональд находилсяна гранипсихического расстройства личности. Он был серийным убийцейна начальной стадии— священник понял это сразу.

Убийство животных вполне характерно для этой стадии. Начало всегда неизменно: подверженный этому влечению индивид, не получая удовлетворения в достаточной степени, переносит свое внимание на себе подобных. Вот так и Рональд рано или поздно начал бы убивать людей. По сути, этот опыт стал частью эмоционального багажа, полученного им еще в детстве.

— А сейчас мы его остановили.

Горан медленно покачал головой:

— Это Альберт остановил его.

Как бы парадоксально это ни звучало, но все было именно так.

— Роке скорее заработает инфаркт, чем согласится с таким утверждением.

Мила подумала, что своими рассуждениями Горан всего лишь пытался отсрочить известие об отстранении ее от дел, и решила спросить его напрямую:

— Меня ведь отстранили, правда?

Мужчина, казалось, был удивлен.

— Почему ты так решила?

— Потому что там, в приюте, я наломала дров.

— Мы все это делаем.

— Я спровоцировала смерть Рональда Дермиса: теперь нам ни за что не узнать, как Альберту стала известна его история…

— Во-первых, я полагаю, что Рональд предвидел свою смерть: он хотел положить конец неопределенности, мучившей его на протяжении стольких лет. Отец Рольф сделал из него не настоящего священника, убедив юношу в том, что тот сможет жить дальше как человек с любовью к ближнему и Богу. Но Рональд хотел не любить ближнего, а убивать его для собственного удовольствия.

— А как Альберт узнал об этом?

Горан помрачнел.

— Должно быть, в какой-то момент своей жизни он сталкивался с Рональдом. Другого объяснения я найти не могу. Он понял то, что до него понял отец Рольф. И он появился там, потому что оба, он и Рональд, оказались очень похожими. Каким-то образом они встретились и даже рассказали друг другу обо всем.

Мила глубоко вздохнула, размышляя над перипетиями судьбы. Рональд за всю свою жизнь был понят только двумя людьми. Священником, который не нашел ничего лучшего, как скрыть его от мира. И таким же, как и он, маньяком, который, вероятно, и раскрыл Рональду глаза на его истинную сущность.

— Ты могла стать второй…

Слова Горана прервали размышления девушки.

— Что вы сказали?

— Если бы ты его не остановила, Рональд убил бы тебя, так же как поступил с Билли Муром много лет назад. — Он достал из внутреннего кармана пальто конверт и передал его Миле. — Я думал, что ты имеешь право видеть это…

Мила взяла конверт и вскрыла его. Внутри лежали фотографии, которые Рональд сделал в тот самый момент, когда преследовал девушку в столовой. В углу одного из снимков была она, лежащая под столом с огромными от страха глазами.

— А я не очень фотогеничная, — попыталась разрядить обстановку Мила.

Но Горан заметил, насколько она была потрясена.

— Сегодня утром Роке постановил распустить всю группу на двадцать четыре часа… Или по крайней мере до тех пор, пока не обнаружится следующий труп.

— Я не хочу отдыхать, ведь нужно найти шестую девочку, — возразила Мила. — Она не может ждать!

— Думаю, старший инспектор знает об этом… Но боюсь, что он пытается разыграть другую карту.

— Вознаграждение… — вырвалось у Милы.

— Это могло бы дать неожиданные результаты.

— А как насчет поиска алиби медицинских работников? И относительно версии, по которой Альберт мог принадлежать к их числу?

— Слабая надежда. С самого начала никто всерьез не воспринимал эту версию. Думается мне, что нам ничего не даст и поиск лекарств, которыми Альберт, по всей вероятности, и поддерживает в девочке жизнь. Наш подопечный может добыть их самыми разными способами. Он очень хитер и хорошо подготовлен, не стоит забывать об этом.

— Похоже, подготовлен намного лучше нас, — с издевкой парировала Мила.

Горан не обиделся.

— Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться, а затем, чтобы забрать тебя отсюда.

— Забрать меня? Что вы задумали?

— Я отвезу тебя поужинать… И кстати, мне бы хотелось, чтобы ты обращалась ко мне на «ты».

Покинув госпиталь, Мила настояла на том, чтобы заехать сначала в Бюро: ей очень хотелось принять душ и сменить одежду. Девушка не переставая твердила, что, если бы пуля не продырявила свитер, а остальная одежда не была запачкана кровью, она осталась бы в том, в чем была. Но в действительности неожиданное приглашение поужинать очень взволновало Милу, и ей вовсе не хотелось, чтобы от нее разило потом и йодной настойкой.

По негласной договоренности с доктором Гавилой — даже если теперь ей и предстояло привыкать обращаться к нему по имени — это приглашение не следовало расценивать как увеселительное мероприятие, и после ужина она должна будет вернуться в Бюро, чтобы сразу же приняться за работу. Впрочем, чувство вины, испытываемое Милой по отношению к шестой девочке, не позволило ей получить истинное наслаждение от приглашения.

Из-за ранения Мила не смогла искупаться целиком. Тогда она тщательно помылась частями, полностью израсходовав весь запас горячей воды из небольшого бойлера.

Девушка надела черный свитер с высоким воротником. Единственные имевшиеся у нее на смену джинсы были вызывающе узкими, но иного выбора не оставалось. В кожаной куртке на уровне левого плеча зияла дыра — как раз в том месте, где прошла пуля, поэтому носить ее не представлялось возможным. Но к своему великому удивлению, Мила обнаружила на своей раскладушке в гостевой комнате аккуратно сложенную парку защитного цвета, а рядом записку: «Здесь холод бьет почище пули. С возвращением. Твой другБорис».

Девушку переполняли чувства признательности и искренней благодарности. Прежде всего за то, что Борис назвался ее другом. Это снимало все сомнения относительно того, что ей в действительности хотелось ощутить. Вдобавок ко всему поверх куртки лежала коробка с мятными леденцами — символический вклад Стерна в этот жест дружеского расположения.

На протяжении многих лет Мила носила вещи исключительно черного цвета. Но зеленая парка оказалась ей к лицу. Даже размер подошел. Когда Мила вышла из Бюро, Горан, казалось, не заметил произошедшие в ее внешности перемены. Он, будучи всегда довольно неряшливо одетым, вероятно, даже не обращал внимания на то, как выглядели другие.

Они пешком прошлись до ресторана. Это была очень приятная прогулка: благодаря подарку Бориса Мила больше не страдала от холода. Рекламная вывеска над рестораном обещала сочные бифштексы из аргентинской говядины. Они сели за столик на двоих у окна. На улице валил снег, нахмурившееся красноватое небо предвещало очередное ненастье этой ночью. Сидевшие в ресторане люди беззаботно болтали и смеялись. Джазовая музыка подогревала атмосферу в заведении, служа естественным фоном для легкой беседы.

Судя по меню, все блюда казались очень аппетитными, и Мила не сразу сделала выбор. В конце концов она заказала себе хорошо прожаренный бифштекс из телятины и густо приправленный розмарином жареный картофель на гарнир. Горан взял антрекот и салат из помидоров. В качестве напитка оба заказали минеральную воду.

Мила не знала, о чем им следовало разговаривать: о работе или о своем житье-бытье. Второе, каким бы интригующим ни казалось, ставило ее в затруднительное положение. Но прежде всего девушка жаждала удовлетворить свое любопытство.

— Так что же там произошло на самом деле?

— То есть?

— Роке хотел отстранить меня от следствия, но потом изменил свое решение… Почему?

Горан не торопился с ответом, но в конце концов решился обо всем рассказать.

— Мы поставили этот вопрос на голосование.

— Голосование? — удивилась Мила. — В таком случае тех, кто был «за», оказалось больше.

— Тех, кто проголосовал «за», действительно было подавляющее большинство.

— Но… Как это?

— Даже Роза Сара проголосовала за то, чтобы ты осталась, — ответил Горан, предчувствуя реакцию девушки.

Мила была потрясена.

— Неужели даже мой заклятый враг!

— Тебе не стоит быть такой непримиримой по отношению к ней.

— Сказать по правде, я думала как раз наоборот.

— У Розы тяжелые времена: она разводится с мужем.

Мила хотела рассказать о том, что перед тем как отправиться в приют, видела их ссорившимися под окнами Бюро, но сдержалась, чтобы не показаться сплетницей.

— Сожалею.

— Когда в этом деле замешаны еще и дети, все не как-то просто.

Миле показалось, что это замечание касалось не столько Розы Сара, а наверняка напрямую затрагивало и его самого.

— В качестве ответной реакции у дочери Розы Сара возникли нарушения в пищеварении. После того как родители девочки стали делить общий дом, можешь представить себе, к чему привела совместная жизнь.

— И это дает ей право набрасываться на меня?

— Ты стала самой легкой мишенью для нее, поскольку совсем недавно попала в группу. Она конечно же не могла сорвать зло на Борисе или Стерне, которых знает уже давно…

Мила налила себе немного минеральной воды, после чего решила подробнее расспросить Горана про остальных своих коллег.

— Мне бы хотелось узнать их лучше, чтобы понять, как вести себя с ними, — оправдывала свой интерес девушка.

— Ладно. На мой взгляд, с Борисом нет особых проблем: он как раз такой, каким кажется.

— Действительно так, — согласилась Мила.

— Могу сказать также, что он служил в военном подразделении, где в высшей степени профессионально освоил технику ведения допроса. Я часто видел его в деле, но всякий раз это оставалось за пределами моего понимания. Он умеет проникнуть в сознание к каждому.

— Не думала, что он такой спец.

— И тем не менее это правда. Пару лет назад был арестован один тип, подозреваемый в убийстве и сокрытии трупов своих дяди и тети, с которыми вместе проживал. Нужно было его видеть: холодный и абсолютно невозмутимый. После восемнадцати часов допроса, в ходе которого его по очереди пытались сломить пять опытных агентов, он не сказал ни слова. Тогда в камеру вошел Борис, побыл с ним минут двадцать — и тот во всем признался.

— Вот это да! А что Стерн?

— Стерн — хороший парень. Думаю, что это выражение нарочно придумано для него. Он женат тридцать семь лет. У него сыновья-близнецы, оба служат на флоте.

— Он кажется мне очень спокойным. Я заметила, что он весьма набожный.

— Стерн ходит на все воскресные службы и даже поет в хоре.

— Да и костюмы его, по-моему, всегда безукоризненны. Он похож в них на героя одного телефильма семидесятых годов!

Горан согласно улыбнулся. Затем снова стал серьезным и добавил:

— Его жена Мэри, в ожидании донорской почки, пять лет была вынуждена подвергаться диализу. Два года назад Стерн отдал ей одну из своих почек.

Ошеломленная и восхищенная, Мила не могла вымолвить ни слова.

Горан продолжал:

— Этот человек пожертвовал доброй половиной из оставшихся ему лет жизни только ради того, чтобы у нее по крайней мере была надежда.

— Должно быть, он очень ее любит.

— Думаю, что да… — ответил Горан с некоторой горечью в голосе, не ускользнувшей от внимания Милы.

Наконец принесли заказ. Оба обедали в полном молчании, при этом отсутствие диалога ничуть не тяготило их, словно они настолько хорошо друг друга знали, что даже не нуждались в словах, чтобы смущаться этим обстоятельством.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — продолжила девушка уже ближе к концу трапезы. — Это случилось со мной на второй день моего приезда, когда я едва ступила на территорию мотеля, где жила до переселения в Бюро.

— Слушаю тебя…

— Возможно, это пустяки и все только привиделось, но… мне показалось, что кто-то следил за мной, когда я шла по площади.

— Что это значит «мне показалось»?

— Он шел по моим следам.

— А почему кому-то потребовалось следить за тобой?

— Поэтому-то я никому ничего и не сказала. Мне это тоже показалось абсурдным. Возможно, что это всего лишь плод моей фантазии…

Горан взял на заметку слова Милы, но промолчал.

Девушка посмотрела на часы.

— Мне бы хотелось обратно в Бюро, — сказала она.

— В этот час?

— Да.

— Ладно. Тогда я попрошу счет.

Мила предложила оплатить половину, но он, как приглашающая сторона, был непреклонен в отстаивании своего долга по оплате всех расходов. В характерном для него живописном беспорядке он вместе с банкнотами, монетами и листами из блокнота вытащил из кармана цветные шарики.

— Это моего сына Томми.

— О, а я и не знала, что ты… — Мила изобразила удивление.

— Нет, уже неженат, — поспешил уточнить Горан, опустив глаза. Затем добавил: — Больше не женат.

Мила никогда не принимала участие в ночных захоронениях. Погребение Рональда Дермиса стало для нее первым. Такое решение было принято из соображений общественного порядка. Для девушки сама мысль о том, что кто-то мог поквитаться с человеческими останками, казалась еще мрачнее, чем самое это событие.

Могильщики уже вовсю трудились над могилой. У них не было скрепера. Земля заледенела, и копать ее оказалось делом довольно сложным и очень утомительным. Мужчин было четверо, и они менялись каждые пять минут: двое вынимали грунт, а другие фонарями освещали могилу. Временами кто-нибудь бранил проклятый холод; для согрева они по очереди отпивали из бутылки Wild Turkey.

Горан и Мила молча наблюдали за происходящим. Гроб с телом Рональда был еще в фургоне. Поодаль стоял надгробный камень, который установят в самом конце ритуала: без имени, без даты. Только порядковый номер. А еще маленький крест.

В этот момент в голове Милы промелькнул эпизод падения Рональда с башни. Когда он летел вниз, на его лице не было ни страха, ни удивления. Словно в глубине души он не чувствовал ни малейшего сожаления о том, что умирает. Возможно, что он, так же как и Александр Берман, предпочел для себя именно такой выход — уступить желанию навсегда покончить с собой.

— Все в порядке? — спросил Горан, прерывая молчание.

Мила повернулась к нему:

— Все хорошо.

Именно в тот самый момент ей показалось, что за кладбищенским деревом кто-то стоит. Приглядевшись получше, девушка узнала Фелдера. Похоже, что тайное захоронение Дермиса уже ни для кого не было большим секретом.

На Фелдере была шерстяная куртка в шашечку, а в руках — банка пива, словно он в последний раз поднимал тост за своего старого школьного товарища, которого, быть может, не видел уже много лет. Мила подумала, что это положительный факт: даже там, где хоронят зло, всегда есть место состраданию.

Не будь Фелдера, его невольной помощи, не было бы и их здесь. Ему в равной мере принадлежала заслуга в остановке этого, как выразился Горан, начинающего серийного убийцы. Как знать, скольким потенциальным жертвам Фелдер спас жизнь.

Когда их взгляды пересеклись, Фелдер смял банку и направился в сторону своего пикапа, припаркованного неподалеку. Он снова возвращался к привычной жизни в своем доме на свалке, холодному чаю в разрозненных стаканах и псу цвета ржавчины в ожидании того, что в один прекрасный день та же безымянная смерть постучится в его дверь.

Причина, побудившая Милу принять участие в поспешных похоронах Рональда, основывалась, вероятно, на фразе криминолога, произнесенной им в госпитале: «Если бы ты его не остановила, Рональд убил бы тебя, так же как поступил с Билли Муром много лет назад». И после ее смерти продолжил бы свой кровавый промысел.

— Люди в большинстве своем не знают об этом, но, согласно нашей статистике, в настоящее время в стране орудуют от шести до восьми серийных убийц. Однако все они так и не обнаружены, — сказал Горан, когда могильщики опускали в яму деревянный гроб.

Мила была потрясена.

— Но как такое возможно?

— Они убивают по случаю, без всякой системы. А может, никому еще пока не удалось найти взаимосвязь между их убийствами, такими непохожими на первый взгляд. Или, в конце концов, сами жертвы не заслужили глубокого расследования… Ну, к примеру, нашли мертвую проститутку в канаве. В большинстве случаев это происходит в результате банального грабежа. А может, в этом виновен ее сутенер или клиент. Учитывая рискованность занятия, в среднем погибают десять проституток, смерть которых при этом не всегда подпадает под статистику серийных убийств. Я знаю, тяжело понять, тем не менее это так.

Сильный порыв ветра поднял вверх столб из снега и пыли. Мила от охватившей ее дрожи еще плотнее закуталась в куртку.

— Какой смысл во всем этом? — спросила девушка. Ее вопрос в действительности таил в себе мольбу. Она не имела ничего общего с тем делом, которым занималась, с выбранной ею профессией. Это была и мольба, вызванная неспособностью понять причины развития зла, а также грустная просьба о спасении. Мила даже не слушала ответ.

Но Горан продолжал:

— Бог молчит. А дьявол нашептывает…

Никто из них больше не промолвил ни слова.

Могильщики начали засыпать могилу комьями мерзлой земли. По кладбищу разносились только звуки от ударов лопат.

Затем зазвенел мобильный телефон Горана. Не успел тот вынуть его из кармана, как принялся звонить телефон Милы.

Не нужно было даже отвечать на звонки, чтобы понять: обнаружена третья девочка.

21

Семья Кобаши — отец, мать и двое детей: мальчик четырнадцати лет и девочка двенадцати — проживали в престижном комплексе Капо-Альто. Шестьдесят гектаров земли, утопающей в зелени, с бассейном, манежем, полем для гольфа и конным клубом, находились в распоряжении владельцев сорока вилл, входивших в его состав. Пристанище высших слоев буржуазии, в большинстве своем высококвалифицированных врачей, архитекторов и адвокатов.

Двухметровая стена, разумно замаскированная под живую изгородь, отделяла этот райский уголок для избранных от остального мира.

Комплекс охранялся круглосуточно. Семьдесят камер видеонаблюдения по всему периметру и подразделение внутренней охраны гарантировали безопасность жильцов.

Кобаши был дантистом. Высокий уровень дохода, «мазерати» и «мерседес», стоявшие в гараже второго от вершины горы дома, яхта под парусом и завидная коллекция вин в подвальном помещении.

Его жена занималась тем, что воспитывала детей и обставляла дом редкостными и дорогими предметами.

— Они отдыхали в тропиках три недели и вернулись домой только вчера вечером, — объявил Стерн, едва Горан и Мила добрались до виллы. — Причиной таких каникул как раз и стала история похищенных девочек. Их дочь примерно того же возраста, вот они, поразмыслив, и решили отправить в отпуск прислугу и немного сменить обстановку.

— А где они сейчас?

— В гостинице. Мы поселили их там по соображениям безопасности. Жене потребовалась пара пузырьков валиума. Мягко говоря, они слегка не в себе.

Последние слова Стерна были направлены на то, чтобы заранее подготовить и Горана и Милу к ожидавшему их зрелищу.

Дом больше не был домом. Теперь он назывался «новым местом расследования». Примыкающая к нему территория была полностью окружена лентой, сдерживавшей любопытство соседей, которые столпились возле нее с намерением узнать о случившемся.

— По крайней мере, журналисты сюда не доедут, — заметил Горан.

Они шли по лужайке, отделявшей усадьбу от улицы. В ухоженном саду, где летом госпожа Кобаши собственноручно выращивала сортовые розы, на клумбах красовались великолепные зимние растения.

В дверях стоял полицейский и впускал в дом только тот персонал, который имел особое разрешение. Здесь уже были и Крепп, и Чанг со своими оперативными группами. Незадолго до того, как Мила и Горан собирались переступить порог дома, старший инспектор Роке уже покинул виллу.

— Невозможно представить… — сказал он, прикрывая рот платком. — Эта история с каждым разом принимает все более ужасный оборот. Как бы хотелось, чтобы мы смогли наконец положить конец этой резне… Господи, они всего лишь дети! — Это излияние, казалось, было абсолютно искренним. — Кроме того, жители уже недовольны нашим присутствием и всячески пытаются воспользоваться своими знакомствами в высоких кругах, чтобы выставить нас отсюда как можно быстрее! Вы понимаете? Вот и сейчас я буду звонить чертову сенатору, чтобы заверить его в том, что мы поторопимся!

Мила пробежалась взглядом по небольшой толпе жителей, сгрудившейся на лужайке перед домом. Это был их частный кусочек рая, и всех остальных они воспринимали как оккупантов.

Но в углу рая неожиданно открылись ворота в ад.

Стерн передал им баночку с камфорой, чтобы смазать ноздри. Мила дополнила ритуал предъявления смерти бахилами и латексными перчатками. Полицейский у двери посторонился, чтобы впустить их.

У входа все еще стояли чемоданы с вещами и пакеты с сувенирами. Самолет, перенесший семью Кобаши из солнечных тропиков в этот леденящий февраль, приземлился около десяти часов вечера. Затем на машине они доехали до дому, чтобы вновь окунуться в старые привычки и комфорт дома, который, однако, больше не будет по-прежнему уютным.

Прислуга вернется после отпуска только послезавтра, таким образом, они в числе первых переступили этот порог.

Ужасное зловоние отравляло воздух.

— Именно это и почувствовали Кобаши, как только открыли дверь, — неожиданно произнес Горан.

«Одно-два мгновения они в недоумении спрашивали себя, что бы это могло быть, — подумала Мила. — Затем включили свет…»

В просторном зале перемещались специалисты из криминальной полиции и команда судмедэксперта, координировавшие свои движения, словно по велению невидимого и загадочного хореографа. Пол из дорогого мрамора безжалостно отражал свет галогеновых светильников. В обстановке дома мебель ультрасовременного дизайна соседствовала с антикварными предметами. Три дивана из замши цвета пыли образовывали квадрат перед огромным камином розового цвета.

На диване, что стоял посредине, сидел труп девочки.

Ее глаза были открыты— голубые в крапинку.И она смотрела.

Этот застывший взгляд был единственным, что в опустошенном лице девочки еще оставалось человеческого. Процессы разложения находились в самой поздней стадии. Отсутствие левой руки придавало трупу несколько наклонное положение. Тело словно вот-вот должно было сползти на бок.

На девочке было платье в голубых цветах. Судя по швам и покрою, оно было сшито в домашних условиях и, по всей вероятности, в соответствии с ее размером. Мила заметила выглядывавший из-под платья краешек белого чулка, а также застегнутый на талии на перламутровую пуговицу атласный пояс.

Девочка была одета как кукла.Сломанная кукла.

Мила не смогла смотреть на это дольше нескольких секунд. Она перевела взгляд на лежавший между диванами ковер с персидскими розами и разноцветными разводами. У нее возникло ощущение, будто эти фигуры шевелились. Мила пригляделась получше.

Ковер был полностью покрыт мелкими насекомыми, которые кишели, забирались друг на друга.

Мила инстинктивно поднесла руку к ране в плече и сдавила ее.

Любой стоящий поблизости наверняка подумал бы, что ей очень больно. Но все было как раз наоборот.

Как обычно, Мила искала в боли утешения.

Болевой приступ был кратковременным, тем не менее он придал девушке сил, чтобы продолжать оставаться зрителем этого кошмарного представления. Насытившись болью, Мила опустила руку. Она услышала, как доктор Чанг говорил Горану:

— Это — личинки Sarcophaga carnaria. Их биологический цикл очень скоротечен, если, конечно, они находятся в тепле. Эти существа необыкновенно прожорливы.

Мила понимала, о чем говорил врач, поскольку расследуемые ею случаи исчезновения людей зачастую заканчивались обнаружением трупа. Требовалось не только произвести милосердный ритуал опознания, но и куда более прозаичный, связанный с установлением даты смерти.

В разложении трупа, в зависимости от его фаз, принимают участие разные виды насекомых, особенно если тело остается непогребенным. Так называемая «трупная фауна» делится на четыре группы. Каждая из них выступает на определенном этапе видоизменения трупа, которую органическая ткань претерпевает после наступления смерти. В зависимости от биологического вида насекомого можно установить момент наступления смерти.

Sarcophaga carnaria — это вид живородящих мух, он относится ко второй группе насекомых, поскольку, как услышала Мила, труп находился в доме не меньше недели.

«Альберт воспользовался отсутствием хозяев дома для воплощения своего замысла».

— Но есть нечто, что я не в силах понять… — добавил Чанг. — Как этот сукин сын пронес тело мимо семидесяти камер видеонаблюдения и под носом у тридцати сотрудников внутренней охраны, круглые сутки контролирующих территорию?

22

— У нас возникли проблемы с перегрузкой в системе энергоснабжения электрооборудования, — заявил руководитель подразделения внутренней охраны Капо-Альто, когда Роза Сара попросила его объяснить причину произошедшего неделю назад неожиданного отключения электричества, на три часа заблокировавшего работу камер наружного наблюдения; именно тогда, как предполагалось, Альберт и принес труп девочки в дом Кобаши.

— И вас не насторожил этот факт?

— Нет, мадам…

— Понимаю.

Женщина ничего не добавила к сказанному, переведя взгляд на галуны капитана, красовавшиеся на его униформе. Фиктивное звание, как, впрочем, и сама его функция. Охранники, в чьи обязанности входило гарантирование безопасности жителей этого района, в действительности были всего лишьбодибилдерамив униформе. Их навыки были получены в ходе трехмесячного платного курса, проводимого полицейскими-пенсионерами неподалеку от местонахождения компании, нанявшей их на работу. Снаряжение охранников состояло из наушников портативной радиостанции и газового баллончика… Поэтому Альберту не составило особого труда обвести их вокруг пальца. Кроме того, в ограждении жилого комплекса была обнаружена брешь диаметром до полутора метров, хорошо замаскированная под толщей растений, обвивавших стену в виде живой изгороди. Этот эстетический каприз привел к тому, что сделал совершенно бесполезной единственную существовавшую в Капо-Альто настоящую меру безопасности.

Теперь речь шла о том, чтобы понять, почему Альберт выбрал именно это место и именно эту семью.

Боязнь очередной раз оказаться перед лицом нового Александра Бермана подвигла Роке дать разрешение на проведение в отношении Кобаши и его жены допроса в любой форме, включая самую пристрастную.

Функция оказания давления на дантиста была возложена на Бориса.

Хозяин дома не имел ни малейшего представления об особой системе обработки, уготованной ему в последующие часы. Допрос профессионала не имеет ничего общего с допросом, проводимым обычно в полицейских участках в доброй половине белого света, где все основывается на подавлении подозреваемого путем многочасового психологического прессинга: принудительного лишения сна в сочетании с требованием ответов на одни и те же вопросы.

Борис почти никогда не пытался запутать допрашиваемых им людей, поскольку знал, что стресс зачастую оказывает негативное воздействие на свидетельские показания, и это, в свою очередь, способствует массированной атаке на мнение судей со стороны искусного адвоката. Его не интересовали ни имеющиеся в его распоряжении средства воздействия, ни даже попытки подозреваемых, находящихся на пределе психических сил, прийти к соглашению.

Нет. Спецагент Борис Клаус старался получить только полное признание.

Мила видела его на кухне Бюро, когда он готовился к своему выходу. По сути, это означало не что иное, как настоящее представление, исполнители в котором зачастую менялись местами. Воспользовавшись заведомой ложью, Борис сможет проникнуть за барьер психологической защиты Кобаши.

В рубашке с закатанными по локоть рукавами, с бутылкой воды в руках, он прохаживался взад-вперед, разминая ноги: в отличие от Кобаши, Борис ни разу не присядет, дабы возвышаться над ним всей своей массой.

В это время Стерн знакомил его со сведениями, оперативно полученными им в отношении подозреваемого:

— Дантист избегает уплаты части налогов. У него есть счет в офшорной зоне, на который стекаются все нелегальные доходы его амбулатории, а также денежные вознаграждения, получаемые им практически каждые выходные от участия в состязаниях по гольфу в качестве полупрофессионала… Госпожа Кобаши, наоборот, предпочитает другой тип времяпрепровождения: каждую среду во второй половине дня она встречается с известным адвокатом в одном из отелей в центре города. Само собой разумеется, что адвокат играет в гольф с ее мужем каждые выходные…

Эта информация станет ключевой в ходе допроса. У Бориса в распоряжении сотни подобных сведений, которыми он воспользуется в любой подходящий для этого момент, чтобы расколоть дантиста.

Комната для проведения допросов, находящаяся по соседству с гостевой, была оборудована задолго до появления самого Бюро. Она была тесной, почти душной, без окон, с единственным выходом, который Борис всякий раз закрывал на ключ, едва они с допрашиваемым оказывались внутри. Затем он клал ключ себе в карман: простой жест, утверждающий его позицию силы.

Яркий неоновый свет, раздражающее жужжание лампы — этот звук также является инструментом давления Бориса. Для того чтобы это жужжание не мешало ему самому, он пользуется ватными затычками для ушей.

Фальшивое зеркало отделяло эту комнату от другого помещения, имеющего свой собственный вход для доступа других членов следственной группы, присутствующих при допросе. Очень важно, чтобы допрашиваемый всегда находился в профиль к зеркалу и никогда анфас: он должен чувствовать, что за ним следят, не имея возможности обмениваться взглядом со своим невидимым наблюдателем.

И стол и стены окрашены в белый цвет: однотонность не позволяет допрашиваемому сконцентрировать на чем-либо свое внимание, чтобы обдумывать вопросы следователя. Одна ножка стула короче остальных: его неустойчивое положение на протяжении всего времени безмерно раздражает подозреваемого.

Мила вошла в смежную комнату в тот момент, когда Роза Сара настраивала анализатор голоса — аппарат, позволяющий измерять уровень стресса в зависимости от изменений частоты звучания. Микроколебания вкупе с мышечными сокращениями определяют показатель вибрации в минуту при частоте от десяти до двенадцати герц. Когда человек говорит неправду, количество крови, поступающей к голосовым связкам по причине внутреннего напряжения, уменьшается и, как следствие, снижается вибрация. Компьютер анализирует мельчайшие изменения частоты колебаний голоса Кобаши, разоблачая его в случае лжи.

Но наиболее важная методика, которую использовал в своей работе Борис Клаус — и в которой он преуспел, — была та, что основывалась нанаблюдении за поведением.

После того как Кобаши вежливо предложили дать разъяснения в связи со сложившейся ситуацией, он без предварительного уведомления был препровожден в комнату для ведения допросов. Агенты, получившие задание сопровождать подозреваемого из отеля, в котором он поселился вместе с семьей, усадили его одного на заднем сиденье автомобиля и поехали в Бюро самой длинной дорогой, с тем чтобы внушить ему еще больше сомнений и неуверенности в себе.

Ввиду того что речь шла только о неформальной беседе, Кобаши не потребовал присутствия адвоката. Он опасался, что такая просьба вызовет подозрения в его виновности. Это как раз и была та цель, которой Борис добивался.

Дантист, оказавшись в комнате для допросов, выглядел измотанным. Мила пристально наблюдала за ним. На мужчине были летние желтые брюки. Вероятно, они были частью костюма для гольфа, который он брал с собой в тропики и который остался теперь на нем в качестве единственного предмета его гардероба. На Кобаши был еще кашемировый свитер цвета фуксии, из выреза которого выглядывала белая рубашка поло.

Мужчине сказали, что скоро появится следователь, который задаст ему несколько вопросов. Кобаши кивнул и принял оборонительную позицию, скрестив руки на животе.

Борис между тем наблюдал за ним, находясь по ту сторону зеркала: он позволил себе задержаться, с тем чтобы получше изучить подозреваемого.

Кобаши заметил лежавшую на столе папку, на которой было написано только его имя. Это Борис оставил ее там. Дантист ни разу не дотронулся до нее и пальцем, равно как ни разу не перевел взгляд на зеркало, прекрасно понимая, что находится под наблюдением.

В действительности папка была пуста.

— Похоже на приемную кабинета дантиста, не так ли? — сыронизировала Роза Сара, уставившись на незадачливого мужчину за стеклом.

Потом Борис произнес:

— Ладно, начнем.

Он переступил порог комнаты для допросов, поприветствовал Кобаши, запер дверь на ключ и извинился за опоздание. Еще раз он пояснил, что вопросы, которые будет задавать, требуются исключительно для внесения ясности, потом взял папку со стола и, открыв ее, сделал вид, будто что-то читает.

— Доктор Кобаши, вам сорок три года, ведь так?

— Именно так.

— Сколько лет вы работаете зубным врачом?

— Я — хирург-ортодонт, — уточнил допрашиваемый. — В общем и целом пятнадцать лет.

Борис еще некоторое время изучал свои невидимые документы.

— Я могу задать вам вопрос о том, каков был ваш доход за прошлый год?

Мужчина слегка вздрогнул. Борис засчитал себе первое очко: ссылка на доход подразумевала намек на налоги.

Как и ожидалось, дантист бессовестно наврал про свое материальное положение, и Миле не могло не броситься в глаза то, с какой искренностью он это делал. Беседа затрагивала тему убийства, и, следовательно, всплывшая в этой связи информация фискального характера не будет иметь особой значимости и не будет передана в налоговые органы.

Кобаши солгал также и в отношении других деталей, полагая, что может с легкостью манипулировать своими ответами. И Борис ненадолго позволил ему вести себя подобным образом.

Девушка знала, в чем заключалась игра Бориса. Она видела, что к подобной манере ведения допроса прибегали некоторые из ее коллег старой школы, впрочем, спецагент Клаус, без сомнения, проделывал это на гораздо более высоком уровне.

Когда человек лжет, ему нужно проявлять максимум психологической активности с тем, чтобы компенсировать оказываемое на него давление. Чтобы сделать более достоверными ответы, он вынужден вспоминать правдивые сведения, уже осевшие в его памяти, и прибегать к механизмам логической обработки для смешивания этих данных с произносимой им ложью.

Все это требует огромных усилий и значительной работы воображения.

Солгав однажды, нужно помнить обо всех фактах, чтобы суметь удержаться на ногах. Когда лжи уже очень много, играть становится все труднее. Это похоже на то, как жонглер в цирке пытается на палках вращать тарелки. Всякий раз прибавляя еще по одной тарелке, он все больше усложняет себе задачу и поэтому вынужден без передышки метаться от одной палки к другой.

Именно в этот момент проявляется истинная сила или слабость человеческой психики.

Борис сразу поймет, когда Кобаши попытается прибегнуть ко лжи. Усиление беспокойства порождает аномальные микродвижения, такие как сгибание спины, потирание ладоней, массирование висков и запястий рук. Зачастую эти жесты сопровождаются физиологическими изменениями в организме — к примеру, усиленным потоотделением, повышением голоса, неконтролируемыми движениями глаз.

Но такому высококлассному специалисту, как Борис, хорошо известно, что это — признаки лжи и как следует с ними поступать. Для того чтобы получить подтверждение того, что допрашиваемый субъект говорит неправду, нужно довести его до такого состояния, когда он сам начинает в это верить.

Борис, посчитав, что Кобаши чувствует себя в достаточной степени уверенным, перешел в контрнаступление, намекая в своих вопросах на детали, имеющие отношение к Альберту и исчезновению шести девочек.

Спустя два часа массированной атаки в виде бесконечной череды вопросов, приобретавших с каждым разом все более интимный и настойчивый характер, Кобаши оказался полностью подавленным. Борис все сильнее сжимал кольцо вокруг допрашиваемого, уменьшая его пространство для самообороны. Теперь дантист уже и не думал о том, чтобы вызвать адвоката, он просто хотел как можно скорее покинуть это место. Под воздействием таких мер психологического давления он признался бы в чем угодно, лишь бы вновь обрести свободу. Возможно, допрашиваемый также согласился бы с утверждением, что он и есть тот самый Альберт.

Только это не было бы истиной.

Когда спецагент Борис Клаус понял это, он под предлогом принести допрашиваемому стакан воды покинул комнату и присоединился к сидевшим за зеркальной стеной Горану и другим членам следственной группы.

— Он не имеет к этому делу никакого отношения, — сказал он. — И ему ничего не известно.

Горан согласно кивнул.

Чуть раньше вернулась Роза Сара с результатами компьютерного анализа работы голосового анализатора и с записями телефонных разговоров семьи Кобаши по сотовой связи, в которых не было ни малейшей зацепки. Ничего интересного не было найдено и в среде их знакомых и друзей.

— Значит, дело, безусловно, касается самого дома, — сделал вывод криминолог.

Неужели жилище семейства Кобаши — так же как и в случае с приютом — стало очередным местом демонстрации чего-то ужасного, чему не суждено было явиться миру?

Но и эта версия не выдерживала критики.

— Вилла была построена последней на единственном остававшемся свободным участке жилого комплекса. Постройка дома была завершена около трех месяцев назад, и семья Кобаши стала первым и единственным ее обладателем, — заявил Стерн.

Но Горана такая констатация не убедила.

— Этот дом таит в себе какой-то секрет.

Стерн, схватив его мысль на лету, спросил:

— С чего начнем?

Горан, поразмыслив немного, отдал распоряжение:

— Начните с сада.

Сначала в сад были приведены специально обученные поискам трупов собаки, с тем чтобы оказать помощь в распознавании человеческих останков на большой глубине. Затем пришел черед георадара для зондирования почвы, но на зеленых экранах прибора так и не появилось ничего подозрительного.

Мила наблюдала за работой оперативников и за последовательностью предпринимаемых ими попыток: она ждала, когда Чанг идентифицирует найденную в доме девочку путем проведения сравнительного анализа с ДНК родителей похищенных детей.

Раскопки в саду начались в три часа пополудни. Маленькие скреперы переворачивали землю сада, разрушали утонченную наружную архитектуру постройки, которая наверняка стоила больших усилий и средств. Все бесцеремонно сносилось и погружалось на грузовик.

Работа дизельных двигателей нарушала мирную жизнь Капо-Альто. Вдобавок ко всему вибрация, производимая скреперами, вызвала непрерывное срабатывание сигнализации «мазерати» семьи Кобаши.

После сада поиски переместились внутрь дома. Для этой цели была вызвана специальная служба по демонтажу тяжелых мраморных плит зала. Все стены были обследованы на предмет нахождения в них пустот, а затем пробиты насквозь кирками. Мебель ждала та же участь: разобранную и раздробленную на части, ее оставалось только выбросить. Раскопки продолжились в столовой и в цокольной части дома.

Разрешение на этот погром было получено от самого Роке. Полицейское управление не могло позволить себе снова дать маху, даже ценой возбуждения многомиллионного иска за нанесенный ущерб. Но и Кобаши не изъявляли ни малейшего желания вернуться в этот дом. Все их имущество было неумолимо осквернено этим безобразием. Они продали бы свою собственность за цену гораздо ниже стоимости самой покупки, поскольку их роскошная жизнь после всего случившегося больше не будет такой, как прежде.

В шесть часов вечера уже чувствовалась нервозность людей, привлеченных к работам на месте предполагаемого преступления.

— Кто-нибудь может отключить эту проклятую сигнализацию? — крикнул Роке, указывая на «мазерати».

— Мы не можем найти пульт дистанционного управления автомобиля, — ответил Борис.

— Позвоните дантисту, и пусть он даст вам пульт! Нужно, чтобы я всему учил вас?

Народ впустую крутился на одном месте. Царившее напряжение сталкивало одних с другими, внушая им разочарование из-за неспособности разрешить загадку, задуманную Альбертом специально для них.

— Почему он одел девочку как куклу?

Этот вопрос сводил Горана с ума. Мила никогда еще не видела его таким. Было что-то личное в этом вызове, который он принял, нечто такое, чего даже криминолог не в силах был понять, и это наносило непоправимый урон его способности рассуждать трезво.

Измученная ожиданием девушка держалась на расстоянии. Что скрывалось за таким поведением Альберта?

За несколько дней тесного сотрудничества с командой и знакомства с методами работы доктора Гавилы Мила научилась многим вещам. К примеру, поняла, что серийный убийца — это субъект, который совершает убийства через разные промежутки времени — от нескольких часов и до нескольких месяцев, а порою и лет — и вынужден повторять свои действия, которые не в силах остановить самостоятельно. По этой причине в его подсознании отсутствуют такие побудительные причины, как гнев или месть. Серийный убийца действует только ради того, чтобы вновь обрести особую мотивацию, заключающуюся всего лишь в потребности убивать либо в получении удовольствия от самого процесса убийства.

Но Альберт начисто опроверг это определение.

Он похитил девочек и умертвил их по очереди, чтобы оставить в живых только одну. Но для чего? Он не испытывал удовольствия от убийства как такового — оно служило всего лишь средством для привлечения внимания. И отнюдь не к себе. К другим. К педофилу Александру Берману, Рональду Дермису, такому же, как и он, убийце, только начавшему свой кровавый промысел.

Благодаря ему оба были остановлены. По сути, он сослужил добрую службу обществу. Парадокс, но можно выразиться и так, чтоего зло совершалось во имя добра.

Но кто на самом деле был этот Альберт?

Какой-то человек — поскольку речь шла именно о человеке, а не о монстре или призраке — в этот конкретный момент времени жил так, словно ничего и не случилось. Делал покупки, гулял по улице, встречался с людьми — продавцами, прохожими, соседями по дому, которые даже и не подозревали, кто он на самом деле.

Он словно невидимка ходил среди них.

Но за этой видимостью скрывалось истинное лицо. Эта истина была построена на насилии. Именно таким образом серийные убийцы ощущают свою силу, которая пусть на время, но помогает им подавить собственную неполноценность. Насилие в рамках преступления позволяет достичь двойного результата: получить удовольствие и почувствовать собственную значимость. И нет необходимости устанавливать отношения с кем бы то ни было. Максимум результата при минимуме расходов, связанных с ожиданием.

«Эти люди словно существуют только за счет смерти остальных», — подумала Мила.

Взвывшая в полночь сигнализация машины Кобаши в очередной раз указала на пустое времяпрепровождение, беспощадно напоминая всем о том, что их прежние усилия оказались почти бесполезными.

Из недр земли ничего нового так и не было извлечено. Усадьба была почти полностью разрушена, но в стенах дома ничего тайного не обнаружили.

Борис с мобильным телефоном в руках подошел к сидевшей на тротуаре перед домом Миле:

— Пытаюсь позвонить, но нет связи…

Девушка проверила свой телефон:

— Наверное, поэтому Чанг еще не позвонил мне, чтобы сообщить о результатах анализа ДНК.

Борис обвел рукой вокруг себя:

— Приятно осознавать, что и богатым чего-то не хватает, разве не так?

Молодой человек улыбнулся, засунул телефон в карман и сел рядом с Милой. Девушка еще не успела поблагодарить его за куртку и воспользовалась случаем, чтобы сделать это сейчас же.

— Не стоит благодарности, — ответил Борис.

В этот момент оба заметили, как подразделение внутренней охраны Капо-Альто оцепило всю территорию усадьбы, образуя заградительный кордон.

— Что происходит?

— Сюда едут журналисты, — сообщил ей Борис. — Роке дал согласие на съемку дома: минутный видеоролик для теленовостей, с тем чтобы продемонстрировать, что мы делаем все возможное.

Девушка видела, как эти так называемые стражи порядка занимали свои позиции: они нелепо выглядели в оранжево-синей униформе, изготовленной строго по размерам, с тем чтобы лишний раз подчеркнуть мускулистое телосложение охранников, с этим жестким выражением лиц и наушниками портативной радиостанции, которая должна была придать им вид суперпрофессионалов.

«Альберт ловко обставил их, пробив дыру в стене и простым замыканием в сети выведя из строя всю их видеоаппаратуру», — подумала девушка.

— После стольких проведенных здесь впустую часов Роке, похоже, начинает закипать…

— Не переживай, этот всегда найдет способ выкрутиться.

Борис взял куски бумаги, коробку табака и начал молча крутить себе сигарету. У Милы возникло явное ощущение, что он о чем-то хотел спросить, но не напрямую. А ее молчание не поможет ему в этом.

Тогда девушка решила протянуть ему руку помощи.

— Как ты провел сутки предоставленной вам Роке свободы?

Ответ Бориса прозвучал уклончиво:

— Спал. А еще думал о деле. Иногда это помогает прояснить мысли… Я знаю, что вчерашний вечер ты провела с Гавилой.

«Наконец-то он проговорился!» Но Мила ошибалась, полагая, что этот намек Бориса был продиктован ревностью. У него были совсем другие намерения, и вскоре она поняла это из его слов.

— Думаю, что он очень страдал.

Борис говорил о жене Горана. И делал это с такой печалью в голосе, что возникала мысль, будто во все, что бы ни случилось в его семье, в итоге оказывалась вовлеченной и его команда.

— Сказать по правде, он не говорил со мной об этом, — призналась Мила. — Только вскользь коснулся этой темы в самом конце вечера.

— В таком случае даже к лучшему, что ты узнаешь об этом теперь… — Прежде чем продолжить, Борис зажег сигарету, глубоко затянулся и выдохнул облако дыма. Он подбирал нужные слова. — Жена доктора была необыкновенной женщиной, красивой и очень деликатной. Я не считал, сколько раз мы все вместе обедали в их доме. Она была частью нашего коллектива, словно и у нее в команде была своя функция. Когда мы распутывали очередное сложное дело, эти совместные ужины были единственным утешением после тяжелого рабочего дня среди крови и трупов. Своеобразный ритуал примирения с жизнью, не знаю, понятно ли я изъясняюсь…

— А потом что с ней случилось?

— Это произошло год и месяц тому назад. Без предупреждения, без выяснений отношений она просто ушла из дома.

— Она бросила его?

— Не только Гавилу, но и Томми, их единственного сына.

Мила чувствовала, что над криминологом довлела печаль разлуки, но она никогда не смогла бы представить, насколько глубока она была.

«Как же могло произойти, что мать бросила своего ребенка?» — спрашивала она себя.

— А почему она ушла?

— Никто ничего толком не знает. Возможно, у нее был другой, а может, она просто устала от такой жизни, кто знает… Она даже не оставила записки. Собрала вещи и была такова. И точка.

— Но я, наверное, не смогла бы выдержать, не зная истинной причины.

— Странная вещь, но он никогда не просил нас узнать, где она теперь. — Голос Бориса изменился, и, прежде чем продолжить, он огляделся, удостоверившись, нет ли поблизости Горана. — Есть еще кое-что, о чем Горан не знает, да и не должен знать…

Мила кивком дала понять молодому человеку, что ей можно доверять.

— Ну ладно… Спустя несколько месяцев мы вместе со Стерном напали на ее след. Она жила в одном маленьком городке на побережье. Мы не стали заходить к ней в дом, а остановились на улице в надежде, что она подойдет к нам сама.

— И что она?

— Она не ожидала нас увидеть. Но потом кивнула в знак приветствия, опустила глаза и прошла мимо.

Наступившее молчание Мила не в силах была объяснить. Борис небрежно отбросил прочь окурок прямо на глазах у одного из охранников, который тут же поспешил поднять его с лужайки.

— Борис, почему ты рассказал мне об этом?

— Потому что доктор Гавила мой друг. И ты тоже друг, хотя и с недавних пор.

Борис, должно быть, понял одну вещь, на которой ни она, ни Горан еще не сосредоточили своего внимания. Это касалось именно их двоих. Борис просто пытался защитить их обоих.

— После ухода жены Гавиле пришлось очень туго. Но он должен был справиться с этим, и прежде всего из-за сына. По отношению к нам он не изменился. Казался таким же, как и раньше: пунктуальным, точным, работоспособным. Он стал выглядеть заброшенным только внешне, в одежде. Но это была мелочь, которая не вызывала у нас тревоги. Но потом было дело с Вильсоном Пикеттом…

— Тезка певца?

— Да, мы так его назвали. — Было очевидно, что Борис уже жалел, что заикнулся об этом. Тогда он просто добавил: — Дело продвигалось с трудом. Было много ошибок, и кто-то сверху пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах.

Мила, уверенная в том, что в конце концов Борис ей обо всем расскажет, собиралось уже было спросить, что же тогда произошло, как неожиданно вновь завопила «мазерати».

— Черт подери, этот звук пронзает мозги насквозь!

В этот момент девушка чисто случайно перевела взгляд на дом, и в одно мгновение в ее голове выстроилась в ряд целая серия образов, поразивших прежде ее внимание: на лицах охранников исчезло выражение скуки, и они все как один поднесли руку к наушникам, словно возникли неожиданные и непреодолимые помехи.

Мила снова посмотрела на «мазерати». Затем вынула из кармана сотовый телефон: он опять был вне зоны досягаемости сети. И тогда ее осенило.

— Есть еще одно место, где мы не искали… — сказала она Борису.

— Какое место?

Мила указала рукой вверх:

— В эфире.

Меньше чем через полчаса холодной февральской ночью эксперты из группы электронного обеспечения приступили к зондированию местности.

На каждом из них были наушники, а в руках они держали по маленькой параболе, направленной вверх. Они ходили по кругу — медленно и беззвучно, словно призраки, — пытаясь поймать возможные радиосигналы или подозрительные частоты, на случай обнаружения в эфире какого-нибудь зашифрованного послания.

И послание действительно было.

Оно возникало вместе с воем сигнализации «мазерати» Кобаши и подавляло действие мобильной телефонной сети, подключаясь к работе дуплексной радиостанции подразделения частной охраны комплекса под видом невыносимого свиста.

Когда люди из группы электронного обеспечения его засекли, они заявили, что сигнал очень слаб.

Позднее сообщение было переадресовано на радиоприемное устройство.

Все собрались вокруг приемника, чтобы послушать голос мрака.

Но это были вовсе не слова, а звуки.

Они погрузились в море шумов, в котором временами тонули звуки, а затем появлялись вновь. А между тем в этой последовательности четких символов имелась своя гармония. За короткими следовали длинные.

— Три точки, три тире и еще три точки. — Горан расшифровал для всех присутствующих значение этих символов.

На языке самого известного в мире радиошифра эти элементарные звуки означали только одно:SOS.

— Откуда исходит сигнал? — спросил криминолог.

Техник глянул на мгновение на след сигнала, исчезнувшего с экрана, который потом появился снова. Он поднял глаза в сторону улицы и указал:

— Из дома напротив.

23

Он постоянно был у них на глазах.

Дом напротив весь день в абсолютном молчании наблюдал за ними, за их лихорадочными попытками отыскать решение этой загадки. Он находился всего в нескольких метрах и звал их, повторяя свой единственный анахронический зов о помощи.

Двухэтажная вилла принадлежала Ивонн Гресс, которая, по словам соседей, была художницей. Женщина жила там с двумя детьми — мальчиком одиннадцати и девочкой шестнадцати лет. Они переехали в Капо-Альто после развода Ивонн, и женщина вновь обратилась к былой страсти — изобразительному искусству, заброшенному ею в юности вскоре после замужества с молодым и подающим надежды адвокатом Грессом.

Поначалу абстрактные картины Ивонн не нашли одобрения со стороны публики. Галерея, в которой они были выставлены, закрыла ее персональную выставку, не продав ни одного из полотен. Но Ивонн, уверенная в своем таланте, не успокоилась. А когда одна ее знакомая заказала ей портрет всей своей семьи маслом, чтобы повесить его над камином, Ивонн неожиданно обнаружила, что ее искусство обладает признаками, характерными для стиля naif. Вскоре она стала самой желанной портретисткой в кругу тех, кто, устав от обычных фотографических изображений, хотел увековечить свой род на холсте.

После того как послание Морзе привлекло внимание к дому, находящемуся по ту сторону улицы, один из охранников заметил, что действительно ни Ивон Гресс, ни ее детей не было видно довольно давно.

Шторы на окнах были задернуты, поэтому заглянуть внутрь не представлялось возможным.

Прежде чем Роке отдал приказ о проникновении в виллу, Горан попытался дозвониться до женщины по телефону. Позже в полной тишине улицы из дома послышался телефонный звонок, довольно приглушенный, но абсолютно явственный. Никто не ответил.

Пытались установить связь с бывшим мужем хозяйки виллы в надежде на то, что, по крайней мере, дети могут быть с отцом. Когда удалось дозвониться до адвоката, он ответил, что уже давно не слышал своих детей. Ничего странного в этом не было, ведь он оставил свою семью ради двадцатилетней модели и считал, что для выполнения своего отцовского долга вполне достаточно вовремя платить алименты.

Техники установили по всему периметру усадьбы тепловые датчики для обнаружения вероятных источников тепла в помещениях.

— Если в доме есть кто-то живой, мы тут же об этом узнаем, — сказал Роке, слепо веривший в эффективность технических средств.

А тем временем были проверены показатели расходования электроэнергии, газа и воды. Подача соответствующих коммунальных услуг отрезана не была, поскольку деньги на их оплату вносились на счет в банке, однако показания счетчиков расхода потребления оставались неизменными уже на протяжении трех месяцев: верный признак того, что почти девяносто дней в доме не зажигалась ни одна лампочка.

— Приблизительно тогда же была завершена постройка дома Кобаши, и дантист переехал сюда со всей семьей, — заметил Стерн.

— Роза, я хочу, чтобы ты проверила записи камер наружного видеонаблюдения по замкнутой схеме: между этими двумя домами есть связь, и мы должны ее отыскать, — обратился Горан к Розе Сара.

— Будем надеяться, что в системе энергоснабжения больше не было сбоев, — высказала свое пожелание женщина.

— Готовимся войти в дом, — объявил криминолог.

В это время в полицейском фургоне Борис натягивал на себя бронежилет.

— Я хочу попасть вовнутрь, — заявил он, увидев Милу на пороге фургона. — Они не смогут запретить мне сделать этого, я намерен туда пойти. — Молодой человек не мог смириться с мыслью, что Роке поручит группе особого назначения проникнуть в дом первой. — Они только и умеют, что громить все подряд. А в доме нужно двигаться в условиях полной темноты.

— Думаю, они справятся, — прозвучал ответ Милы, но в ее словах не было намерения спорить.

— И сумеют сохранить улики? — с явной иронией в голосе спросил Борис.

— Тогда я тоже хочу попасть туда.

Борис остановился на мгновение и, не говоря ни слова, посмотрел на девушку.

— Думаю, что заслужила это, ведь именно я поняла, что существует некое послание…

Борис прервал ее, бросив второй бронежилет.

Вскоре они вышли из фургона и направились к Горану и Роке с решимостью добиться от них признания своих доводов.

— Этот вопрос даже не обсуждается, — сразу отказал им старший инспектор. — Такая операция только для сил специального назначения. Я не могу позволить себе подобное легкомыслие.

— Послушайте, инспектор… — Борис вплотную приблизился к Роке, и тот не смог отвести взгляд в сторону. — Пошлите меня и Милу на разведку. Другие войдут в дом, только если в этом будет реальная необходимость. Я бывший солдат и разбираюсь в этих вещах. Стерн уже двадцать лет в полиции и может это подтвердить. Если бы у него не отняли почку, он также стоял бы сейчас со мною, и вам это прекрасно известно. А что касается Милы Васкес — она одна проникла в дом маньяка, насильно удерживавшего у себя мальчика и девочку.

«Если бы Борис знал, как все было на самом деле, как я подвергала риску свою жизнь и жизнь заложников, он никогда бы не поддержал мою кандидатуру», — с горечью подумала Мила.

— Ну, рассудите сами: если где-то еще продолжает жить девочка, то уже не долго осталось. Каждая картина преступления дает нам все новые подробности о похитителе. — Борис указал на дом Ивонн Гресс: — Если там внутри есть что-то, что сможет приблизить нас к Альберту, то вполне законно наше желание быть, хотя бы временно, уверенными в том, что дом не будет разрушен. А единственный способ добиться этого — послать нас.

— Я так не думаю, — невозмутимо ответил Роке.

Борис взглянул старшему инспектору прямо в глаза:

— Вам мало проблем? И так уже довольно трудно…

«Эту фразу можно принять за скрытую угрозу», — подумала Мила. Удивительно, что Борис обращался к своему начальнику в таком тоне. Со стороны это походило на выяснение отношений только между этими двумя людьми, исключая как Милу, так и Гавилу.

Роке задержал взгляд на криминологе: ему нужен был совет или хотя бы присутствие кого бы то ни было, кто разделил бы с ним ответственность за принятие такого решения.

Но Горан всего лишь кивнул, не обращая внимания на уместность своего поведения.

— Надеюсь, что мы не пожалеем об этом. — Старший инспектор нарочно сказал «мы», дабы подчеркнуть их совместную с Гораном ответственность.

В этот момент к ним подошел один из техников с тепловым датчиком в руках.

— Господин Роке, сенсоры засекли что-то на втором этаже… Нечто живое.

И все снова посмотрели в сторону дома.

— Данный объект постоянно находится на втором этаже и никуда не перемещается, — передал по радио Стерн.

Борис, прежде чем повернуть ручку входной двери, одними губами сосчитал в обратном порядке от одного до десяти. Запасной ключ ему дал начальник внутренней охраны: у них на всякий случай хранились ключи по одному от каждой виллы.

Мила заметила сосредоточенность Бориса. За их спиной находились сотрудники группы специального назначения, в любую минуту готовые на штурм. Молодой человек вошел в дом первым, девушка проследовала за ним. В руках у них были заряженные пистолеты, а на голове — специальные береты с наушниками, микрофоном и встроенным маленьким фонариком на уровне правого виска. Стерн снаружи руководил их действиями, а помимо этого еще и следил по монитору за сенсорными датчиками. Изображение представляло собой все многообразие цветовой гаммы, указывавшей на разную температуру тела: от голубого до желто-красного. Различить очертания предмета не представлялось возможным.

Но это нечто походило на лежавшее на полу тело.

Речь вполне могла идти о раненом человеке. Но прежде чем убедиться в этом, Борису и Миле, согласно установленному порядку, следовало произвести тщательную разведку дома на предмет безопасности комнат.

Снаружи были установлены два огромных мощных прожектора, освещавшие с двух сторон фасады дома. Но сквозь плотно задернутые шторы их свет едва проникал внутрь. Мила попыталась приучить глаза к темноте.

— Все в порядке? — шепотом спросил ее Борис.

— В порядке, — ответила она.

Горан Гавила стоял там, где прежде была лужайка дома Кобаши, страстно желая закурить, словно не делал этого очень давно. Он беспокоился. В первую очередь за Милу. В передвижной установке рядом с ним сидела Роза Сара и просматривала отснятый по внутренней сети камерами видеонаблюдения материал. Действительно, между стоявшими друг напротив друга виллами была некая связь, и вскоре они узнают, какая именно.

Первое, что бросилось Миле в глаза в доме Ивонн Гресс, — это полный беспорядок.

Из прихожей открывался вид на гостиную, находившуюся по левую сторону, и кухню, что была справа. На столе громоздилась куча открытых коробок с хлопьями, полупустых бутылок апельсинового сока и пакетов с прокисшим молоком. Здесь же валялись и пустые банки из-под пива. Кладовая была открыта, и часть продуктов раскидана по полу.

У стола стояли четыре стула.Но только один из них был сдвинут с места.

В мойке было полным-полно грязных тарелок и сковородок с присохшими ко дну остатками пищи. Мила посветила фонариком на холодильник: на его дверце под магнитом в виде черепахи висела фотография улыбающейся женщины лет сорока, обнимавшей мальчика и девочку постарше.

В гостиной перед экраном огромного плазменного телевизора на журнальном столике стояли пустые бутылки из-под крепких алкогольных напитков, пивные банки и пепельница, переполненная окурками. Кресло было выдвинуто на середину комнаты, на ковре виднелись следы грязных ботинок.

Борис жестом привлек внимание Милы и глазами указал ей на вешалку, давая понять, что дальше им следует идти по отдельности, а затем вновь встретиться у лестницы, ведущей на верхний этаж. Он указал ей на комнату, находившуюся за кухней, оставляя за собой библиотеку и кабинет.

— Стерн, наверху по-прежнему все спокойно? — прошептал он по радио.

— Лежит без движения, — прозвучал ответ.

Они кивнули друг другу, и Мила направилась в указанном ей направлении.

— Ну вот, наконец, — произнесла в этот момент Роза Сара, не отрываясь от монитора. — Посмотрите-ка сюда…

Горан заглянул ей через плечо: согласно надписи на полях экрана, эти кадры появились девять месяцев назад. Тогда вилла Кобаши представляла собой всего лишь стройплощадку. При ускоренном просмотре рабочие, словно муравьи, с безумной скоростью носились вокруг незавершенного фасада здания.

— Вот посмотрите сейчас…

Роза перемотала запись немного вперед до кадров с закатом, когда все рабочие покидали стройку, с тем чтобы отправиться домой, а на следующий день вернуться обратно. Затем женщина поставила запись на нормальный режим воспроизведения.

В этот самый момент на экране у входной двери дома Кобаши что-то показалось.

Стоявшая неподвижно, словно в ожидании чего-то, тень. Она курила.

Огонек сигареты выдавал присутствие человека, который находился внутри дома дантиста и ждал, пока окончательно не наступит вечер. Когда стало довольно темно, он вышел на улицу. Огляделся, затем прошел несколько метров, отделявших его от дома напротив, и без стука вошел внутрь.

— Послушайте меня…

Мила находилась в мастерской Ивонн Гресс, среди сваленных в кучу в одном из углов комнаты холстов, мольбертов и разбросанных повсюду красок. Услышав в наушники голос Горана, девушка остановилась.

— Кажется, мы поняли, что случилось в этом доме.

Мила ждала продолжения тирады.

— Мы имеем дело спаразитом. — Мила не понимала, о чем шла речь, но Горан пояснил: — Один из рабочих, занятых на строительстве дома Кобаши, каждый вечер оставался внутри строящегося помещения до самого его закрытия, чтобы затем проникнуть в соседний дом. Полагаем, что он мог… — криминолог позволил себе сделать паузу, чтобы как можно лучше охарактеризовать леденящий душу смысл этого высказывания, — быть причастным к убийству семьи, там проживавшей.

Пришелец овладевает новым гнездышком, приобретая свойства иного рода. Воспроизводя их в гротескном подражании, он убеждает себя в том, что является их частью. Своей тлетворной любовью он охватывает все подряд. Он не желает быть отвергнутым, как чужеродное тело. Он, устав от притворства, бросает свою новую родню и ищет другое гнездо для разорения.

Рассматривая в мастерской Ивонн признаки прошлого пребывания здесь хозяйки, Мила вспомнила про личинки Sarcophaga carnaria,белевшие на ковре гостиной семейства Кобаши.

Затем девушка услышала голос Стерна:

— Как давно это было?

— Шесть месяцев назад, — прозвучал ответ Горана.

Мила почувствовала резь в животе. Почему так случилось, что Ивонн и ее дети стали пленниками психопата, который мог делать с ними все, что ему заблагорассудится? И это в окружении десятка других домов, других семей, отгородившихся в этом месте для богачей, полагая, что таким образом могут избежать мерзости окружающего мира, доверившись абсурдному идеалу безопасности.

Шесть месяцев. И никто ничего не заметил.

Каждую неделю стригли траву на лужайке, и розы на клумбах продолжали принимать любовную заботу садовников жилого комплекса. Освещение портика включалось все вечера напролет в соответствии с расписанием, утвержденным уставом кондоминиума. Дети гоняли на велосипедах или играли с мячом на аллее перед домом, женщины, прогуливаясь, болтали друг с другом о том о сем и обменивались рецептами десертов, мужчины делали воскресные утренние пробежки или мыли машины перед гаражами.

Шесть месяцев.И никто ничего не видел.

Никто не задавался вопросом, почему эти шторы были задернуты даже днем. Не заметил скопившуюся в почтовом ящике почту. Никто не обратил внимания на отсутствие Ивонн и ее детей по случаю проведения светских мероприятий, таких, как, например, осенний бал или лотерея 23 декабря. Рождественские украшения — одинаковые для всего комплекса — развешивались, как это принято у верующих, снаружи и внутри домов, а после праздников убирались. Звонил телефон, Ивонн и ее дети не открывали дверь, когда кто-нибудь стучался к ним. И все-таки никто ничего не заподозрил.

Единственные родственники Грессов жили недалеко отсюда. Но и им это молчание, длившееся так долго, не показалось странным.

И за все это время маленькая семья каждый день взывала, надеялась, молила о помощи или о внимании к себе, которого они, увы, так и не дождались.

«Наверное, речь идет о садисте. Это было его игрой, развлечением, кукольным домом», — поправила себя Мила, вспомнив о том, во что был одет труп девочки, оставленный Альбертом на диване Кобаши.

Мила подумала про насилие, бесчисленное количество раз выпавшее на долю Ивонн и ее детей за этот продолжительный отрезок времени. Шесть месяцев истязаний. Шесть месяцев мучений. Шесть месяцев агонии. Но если хорошенько подумать, то не такой уж он и подонок в сравнении со всем остальным миром, забывшем об их существовании.

И «блюстители порядка», несмотря на свое круглосуточное дежурство как раз напротив их дома в состоянии полной боевой готовности, ни о чем не догадывались! Они также, будучи в некоторой степени виновными в случившемся, стали невольными соучастниками преступления. И она тоже.

«Еще раз, — подумала Мила, — Альберт выставил напоказ ханжество той части рода человеческого, что считает себя „нормальной“ только потому, что не убивает невинных детей, отрезая им руку. Но они способны на другое, не менее тяжкое преступление — безразличие».

Борис прервал размышления Милы.

— Стерн, как дела наверху?

— Дорога свободна.

— Хорошо, тогда мы поднимаемся.

Они встретились, как и было условлено, у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, туда, где находились спальни.

Борис подал Миле знак прикрывать его. С этого момента им следовало прекратить все переговоры по рации, чтобы не позволить обнаружить свое присутствие. Стерну было разрешено нарушить это молчание только для предупреждения о перемещении живого контура.

Мила и Борис стали подниматься. Лежавшие на ступенях ковровые дорожки были запачканы пятнами, следами от обуви и остатками пищи. На стене вдоль лестницы висели снимки, сделанные во время каникул, дней рождения и семейных торжеств, а на самом верху возвышался написанный маслом портрет Ивонн с детьми. Кто-то, вероятно раздраженный этим пристальным взглядом, выколол им глаза.

Когда они добрались до лестничной площадки, Борис остановился, позволив Миле подойти ближе. Затем он первым шагнул вперед: в коридоре было несколько полураскрытых дверей. В самом конце он круто поворачивал налево.

За этим последним углом находилась единственная во всем доме живая душа.

Борис и Мила медленно двинулись в этом направлении. Проходя мимо одной из дверей, она узнала размеренные звуки азбуки Морзе, обнаруженные в эфире. Она тихо открыла дверь и оказалась в комнате одиннадцатилетнего мальчика. Здесь на стенах висели плакаты с планетами, а в шкафах стояли книги по астрономии. Напротив закрытого окна стоял телескоп.

На небольшом письменном столе развернулась целая научная диорама: масштабная репродукция телеграфной установки начала девяностых годов. Она состояла из деревянного столика с двумя батарейками, подключенными посредством электродов и медного провода к просверленному диску, делавшему обороты через равные промежутки времени, —три точки, три тире, три точки.Вся установка была соединена маленьким проводом с портативной радиостанцией в виде динозавра. На диораме виднелась медная табличка с надписью: «1-е место».

Именно отсюда и исходил сигнал.

Одиннадцатилетний мальчик переделал свою работу в передающую радиостанцию, в обход ограничений и жестокого надзора удерживавшего их в плену человека.

Мила осветила лучом фонарика неубранную постель. На ней лежало грязное пластиковое ведро. По верхнему краю изголовья кровати виднелись следы потертостей.

По другую сторону коридора, как раз напротив, находилась спальня шестнадцатилетней девочки. Над дверью висели разноцветные буквы, составлявшие имя Кейра. Мила с порога окинула комнату беглым взглядом. На полу валялась скомканная простыня. Ящик шкафа, где хранилось нижнее белье, был опрокинут. Зеркало платяного шкафа было развернуто к кровати. Нетрудно догадаться для чего. И здесь на спинке кровати имелись потертости.

«Наручники, — подумала Мила. — Днем он привязывал их к кровати».

На этот раз грязное пластиковое ведро стояло в углу. Должно быть, оно служило для естественных нужд.

Через пару метров от спальни девочки находилась комната Ивонн. На грязном матрасе была только простыня. На ковре виднелись следы рвоты и валялись использованные гигиенические прокладки. В стене торчал гвоздь, на котором, возможно, раньше висела картина, но теперь красовался кожаный ремень в качестве напоминания о том, кто был здесь главным.

«Вот она, комната твоих игрищ, сукин сын! А может быть, он наведывался еще и к девочке! А когда пресыщался ими, входил в спальню к одиннадцатилетнему подростку только для того, чтобы избить его…»

Гнев был единственным чувством, которое Мила могла позволить себе при виде такого зрелища. И девушка не преминула проникнуться им, чтобы с жадностью испить из этого мрачного колодца.

Как знать, сколько раз Ивонн Гресс была вынуждена «одаривать ласками» этого монстра только для того, чтобы удержать его в этой комнате и не позволить накидываться на детей.

— Ребята, что-то шевелится. — В голосе Стерна прозвучала тревога.

Борис и Мила одновременно посмотрели туда, где заканчивался коридор. Времени на разведку не оставалось. Они нацелили оружие и свет своих фонариков четко в том направлении, с минуты на минуту ожидая увидеть нечто особенное.

— Стой там! — приказал Борис.

— Он идет к вам.

Мила перекинула указательный палец на спусковой крючок и стала медленно нажимать на него. Она чувствовала, как в ее ушах все сильнее отдается стук сердца.

— Он за углом.

Появление этого существа предварял приглушенный лай. Затем из-за угла высунулась лохматая морда и посмотрела на них. Это был пес породы ньюфаундленд. Мила подняла вверх пистолет и увидела, как Борис сделал то же самое.

— Все в порядке, — сказал молодой человек по радио. — Это всего лишь собака.

У него была липкая и грубая шерсть, красные глаза, а еще он был ранен в лапу.

«Он не убил его», — подумала Мила, приближаясь к собаке.

— Ну, красавчик, иди сюда…

— Он находился здесь в полном одиночестве месяца три — не меньше. Как такое возможно? — удивился Борис.

По мере того как Мила приближалась к собаке, та отступала назад.

— Будь осторожна, он напуган и может покусать тебя.

Но Мила не прислушалась к советам Бориса и продолжила медленно приближаться к ньюфаундленду. Она, чтобы успокоить животное, шла, пригнув ноги в коленях, и звала его:

— Ну, красавчик, иди ко мне.

Подойдя уже довольно близко к собаке, Мила увидела висевшую у нее на ошейнике табличку. Посветив на нее фонариком, она прочла его кличку.

— Тэрри, не бойся…

Наконец Мила вплотную подошла к животному. Она сунула псу под нос свою руку, чтобы тот ее обнюхал.

Борис заторопился.

— Заканчиваем осмотр этажа и впустим остальных.

Пес поднял лапу в направлении Милы, словно что-то хотел показать.

— Подожди…

— Что еще?

Мила не ответила, встала и увидела, как ньюфаундленд снова направился к темному углу коридора.

— Он хочет, чтобы мы пошли за ним.

И они оба пошли вслед за собакой. Свернули за угол и увидели, что коридор через несколько метров заканчивался. В самом его конце с правой стороны находилась последняя комната.

Борис проверил по плану.

— Отойди назад, мы не знаем, что это за помещение.

Дверь была закрыта. Прямо перед ней валялись разные предметы: стеганое одеяло со следами укусов зубов, миска, разноцветный мячик, поводок и остатки пищи.

— Вот, оказывается, кто разграбил кладовую, — сказала Мила.

— Интересно, для чего он перетащил сюда свои вещи…

Ньюфаундленд подошел к двери, словно в подтверждение того, что отныне это было его место.

— Ты хочешь сказать, что устроился здесь один… Но почему?

Словно желая ответить на вопрос девушки, собака завыла и принялась царапать когтями деревянную дверь.

— Он хочет, чтобы мы вошли туда…

Мила взяла поводок и привязала собаку к батарее отопления.

— Тэрри, стой лучше здесь.

Будто поняв, собака залаяла. Отодвинув в сторону все вещи, Мила ухватилась за ручку, а Борис взял дверь под прицел: тепловые сенсоры не обнаружили в этом доме присутствия иных живых существ, но никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Оба полицейских были убеждены, что за этой тонкой преградой скрывается эпилог трагедии, длившейся в этом доме на протяжении стольких месяцев.

Мила опустила ручку, замок щелкнул, и тогда она толкнула дверь вперед. Свет фонарика разрезал тьму надвое. Лучи перемещались из одной стороны в другую.

Комната была пуста.

По размеру она была метров двадцать. Без ковра на полу, с выкрашенными в белый цвет стенами. Окно прикрывала тяжелая портьера. С потолка свисала лампочка. Комната выглядела так, словно ею никогда не пользовались.

— Почему он привел нас сюда? — спросила Мила; этот вопрос был адресован скорее к ней самой, чем к Борису. — А где Ивонн с детьми?

Хотя в этом случае правильнее было спросить: «Что стало с телами?»

— Стерн.

— Да?

— Пусть входит криминальная полиция, мы закончили.

Мила вышла в коридор и отвязала собаку, которая, вырвавшись из рук девушки, снова направилась в комнату. Мила метнулась за ней и увидела, как та уселась в углу.

— Тэрри, ты не можешь оставаться здесь!

Но пес не сдвинулся с места. Тогда девушка подошла к нему с поводком в руках. Собака снова залаяла, но в ее лае не чувствовалось угрозы. Затем она принялась нюхать пол возле плинтуса. Мила нагнулась, отодвинула в сторону собачью морду и посветила фонариком. В этом месте ничего не было. Но после она все-таки его заметила.

Темное пятнышко.

Оно было диаметром не более трех миллиметров. Девушка придвинулась еще ближе и заметила, что оно имело продолговатую форму и слегка шероховатую поверхность.

Мила не сомневалась в том, что это было за пятно.

— Это произошло здесь.

Борис не понял.

Тогда Мила повернулась к нему лицом:

— Он их убил здесь.

— Мы действительно видели, что кто-то входил в дом… Но знаете, госпожа Ивонн Гресс была женщиной одинокой и привлекательной… Поэтому вполне могло так случиться, что в поздний час к ней приходили мужчины, жившие неподалеку.

Начальник охраны согласно кивнул, и Горан даже приподнялся на носочки, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Не смейте никогда говорить подобных вещей!

Он сказал это совершенно спокойно, но в его словах чувствовалась явная угроза.

Этот ненастоящий полицейский должен был найти оправдание для себя и своих подчиненных за допущенное невыполнение служебных обязанностей. А вместо этого он разыгрывал сцену, согласованную с адвокатами, выступавшими от лица комплекса Капо-Альто. Их стратегия заключалась в том, чтобы представить Ивонн Гресс как женщину весьма доступную только на том основании, что она была одинока и независима.

Горан заметил, что этосущество— назвать его по-другому не представлялось возможным — на протяжении шести месяцев абсолютно свободно проникало в этот дом под тем же самым предлогом.

Криминолог вместе с Розой просмотрел много видеозаписей, относившихся к этому продолжительному периоду. Им приходилось прокручивать ленту в ускоренном режиме, но так или иначе повторялась одна и та же сцена. Иногда этот человек не оставался до вечера, и Горану представлялось, что такие моменты были самыми лучшими для изолированной семьи. Но вместе с тем и самыми ужасными, поскольку несчастные люди не могли освободиться от своих оков, без участия этого человека не могли ни есть, ни пить.

Быть подверженным насилию означает бороться за выживание. Непрерывная борьба в поисках наименьшего зла.

В видеозаписях этот человек был запечатлен также и днем, во время работы на стройке. На его голове всегда была кепка с козырьком, препятствовавшая телекамерам зафиксировать черты его лица.

Стерн поинтересовался у хозяина строительной фирмы о том, кто нанял этого типа в качестве временного рабочего. Тот ответил, что это был некий Лебрински, но имя оказалось вымышленным. Такое случалось довольно часто, особенно когда на стройку нанимали иностранных рабочих без вида на жительство. По закону работодатель был обязан всего лишь потребовать документы, удостоверяющие личность, а не проверять их подлинность.

Некоторые рабочие, занятые на постройке дома Кобаши в тот период, говорили о том, что это был замкнутый тип, которого больше интересовали собственные дела. Полицейские попытались воспользоваться их свидетельствами для создания фоторобота преступника. Но словесное описание его внешности оказалось весьма противоречивым и не могло принести пользу следствию.

Закончив опрашивать начальника охраны, Горан присоединился к остальным членам группы, находившимся в доме Ивонн Гресс, где теперь безраздельно хозяйничал Крепп со своей командой.

Пирсинг весело позвякивал на лице эксперта по отпечаткам пальцев, когда он, словно эльф в заколдованном лесу, перемещался по комнатам. Дом в действительности казался именно таким: ковер был полностью покрыт прозрачной пластиковой пленкой; галогеновые лампы возникали то тут, то там, освещая то всю территорию целиком, то отдельные ее участки. Люди в белой спецодежде и защитных очках из плексигласа рассыпали по всей поверхности пола порошок и реагенты.

— Хорошо, наш друг оказался не таким проворным, — начал Крепп, — наряду с бардаком, устроенным собакой, он оставил после себя разного рода отходы: банки, сигаретные окурки, грязные стаканы. ДНК так много, что этого типа можно даже клонировать! — сыронизировал эксперт.

— А отпечатки пальцев? — спросила Роза Сара.

— Навалом! Но к сожалению, этот тип никогда прежде не гостил в отечественных тюрьмах: в архивах он не значится.

Горан покачал головой: столько следов — и никакой перспективы выйти на подозреваемого. Наверняка этот паразит был еще менее заметен по сравнению с Альбертом, который весьма успешно позаботился о том, чтобы вырубить все камеры видеонаблюдения, прежде чем проникнуть в дом Кобаши вместе с трупом девочки. Именно это Горану никак и не удавалось понять.

— А что ты скажешь насчет трупов? Мы просмотрели все записи, но паразит никогда ничего не выносил за пределы дома.

— Потому что они покидали дом не через дверь…

Все вопросительно переглянулись, пытаясь понять смысл этой фразы.

Тогда Крепп добавил:

— Мы проверяем канализацию. Полагаю, что именно таким образом он от них отделался.

— Он расчленил их, — пришел к заключению криминолог. — Этот маньяк играл в нежного мужа и обожаемого папочку. А потом они надоели ему, либо, быть может, закончив свою работу в доме напротив, он в последний раз пришел и сюда. Как знать, предчувствовали ли Ивонн и ее дети, что их конец уже близок.

— Но напоследок у меня припасена еще одна странность… — произнес эксперт.

— Какая странность?

— Пустая комната на верхнем этаже, та самая, где наша коллега полицейский нашла маленькое пятнышко крови.

Мила, услышав, что речь зашла о ней, посмотрела на Креппа. Горан видел, как она напряглась, готовясь отразить нападение. Эксперт-дактилоскопист у многих вызывал подобную реакцию.

— Комната на втором этаже будет моей Сикстинской капеллой, — высокопарно выразился он. — Это пятнышко натолкнуло меня на мысль, что именно здесь и произошло убийство. Затем он все привел в порядок, хотя и упустил эту маленькую деталь. Однако этот тип пошел еще дальше: он перекрасил стены!

— Но для чего? — спросил Борис.

— Очевидно, что он полный профан. После того как он оставил после себя такую кучу улик и спустил человеческие останки в канализацию, он уже приговорил себя к пожизненному заключению. Тогда для чего же утруждать себя еще и покраской?

Для Горана причина поведения преступника была также не ясна.

— И что ты будешь делать?

— Сниму слой краски и посмотрю, что под ней. Нам потребуется совсем немного времени, с помощью новейшей техники я смогу восстановить все пятна крови, которые этот идиот попытался скрыть таким наивным способом.

Горану этого было недостаточно.

— На данный момент у нас есть похищение человека и попытка утаивания трупа. Ему дадут пожизненное, но это вовсе не означает, что мы наказали виновного. Чтобы вся правда всплыла на поверхность, нужно предъявить ему еще и обвинение в убийстве, поэтому нам так нужна эта кровь.

— Она у вас будет, доктор.

К этому времени у следствия было всего лишь неполное описание преступника. Следователи сравнили его с данными, полученными Креппом.

— Я бы сказал, что речь идет о человеке лет сорока-пятидесяти, — начала перечислять Роза. — Плотного телосложения, рост около метра шестидесяти восьми сантиметров.

— Судя по следам на ковре, размер обуви сорок третий, поэтому я думаю, что все сходится.

— Он курит.

— Сигареты он делает вручную из табака и папиросной бумаги.

— Прямо как я, — сказал Борис. — Мне всегда очень нравится иметь что-нибудь общее с подобными типами.

— И я бы еще сказал, что он любит собак, — подытожил Крепп.

— Это только потому, что он не тронул ньюфаундленда? — спросила Мила.

— Нет, моя дорогая. Мы обнаружили шерсть дворняги.

— Но кто вам сказал, что именно этот человек занес шерсть в дом?

— Шерстинки присутствуют в грязи, из которой состоят оставленные им на ковре следы ботинок. Безусловно, там присутствует и строительный материал — цемент, мастика, растворители, — на который прилипло все остальное. Таким образом, там имеется все, что у этого типа возле дома.

Крепп посмотрел на Милу с видом человека, которому довольно непредусмотрительно был брошен вызов и который в конце концов одержал верх благодаря своей безусловной изворотливости. После этого минутного возвеличивания он отвел взгляд в сторону и снова стал хладнокровным профессионалом, каким его все и знали.

— Есть еще одна деталь, но я пока не знаю, стоит ли она того, чтобы о ней говорить.

— Ну, давай, колись… — не отступал Горан, демонстрируя свою полную заинтересованность, поскольку знал, что Креппу нравилось, когда его упрашивают.

— В этой грязи на подошвах его ботинок обнаружена огромная концентрация бактерий. Я спросил на этот счет мнение моего знакомого химика…

— А почему химика, а не биолога?

— Потому что, как я предчувствую, речь едет о так называемых «бактериях для переработки нечистот», которые существуют в природе, но используются для разных нужд, к примеру для уничтожения пластика или отходов нефтепереработки. — Затем он уточнил: — В действительности они ничего не съедают, а только производят энзимы. Их используют для дезинфекции мест, занятых прежде под свалками.

Горан заметил, как Мила и Борис резко переглянулись.

— Свалки? Черт побери… Мы знаем, кто это.

24

Фелдер их ждал.

Он забаррикадировался в своем коконе, стоявшем на вершине мусорной горы.

У него было самое разное оружие, которое он собирал месяцами, готовясь к этому окончательному сведению счетов. В действительности он и не прятался. Фелдер прекрасно понимал, что рано или поздно кто-нибудь придет к нему и потребует объяснений.

Мила прибыла вместе со следственной группой, вслед за силами специального назначения, занявшими позиции вокруг владений преступника.

С высоты своего положения Фелдер мог держать на прицеле все улицы, что вели к бывшей свалке. Кроме того, он спилил все деревья, преграждавшие ему обзор местности. Но он не сразу стал стрелять. Прежде чем начать стрельбу, мужчина выждал, пока полицейские начнут перемещаться.

Для начала он застрелил свою собаку, рыжую полукровку, вертевшуюся среди железного лома. Он хладнокровно убил ее одним выстрелом в голову. Таким образом, Фелдер хотел продемонстрировать тем, кто был по ту сторону его баррикад, серьезность своих намерений. «А может, он приберег для животного самый худший конец», — подумала Мила.

Спрятавшись за одним из бронированных автомобилей, девушка следила за ходом событий. Сколько времени прошло с того дня, когда она вместе с Борисом переступила порог этого дома? Они пришли туда, чтобы расспросить Фелдера о церковном приюте, в котором вырос и он сам. А он, оказывается, скрывал еще более страшный секрет, чем Рональд Дермис.

Он солгал не единожды.

Когда Борис спросил его, находился ли он в заключении, ответ прозвучал утвердительно. Хотя это было неправдой. Поэтому они не смогли найти никаких совпадений в следах, оставленных им в доме Ивонн Гресс. Но эта ложь ему потребовалась, чтобы удостовериться в том, что сидевшие перед ним два агента не знали о нем практически ничего. Борис не обратил на это внимания, потому что обычно не врут для того, чтобы выставить себя в неприглядном свете.

А Фелдер это сделал. Он очень коварен.

Так думала Мила.

Он примерился и начал свою игру с ними, в полной уверенности, что к ним в руки не попадут улики, связывающие его с домом Ивонн. Если бы он заподозрил обратное, они, вероятно, не вышли бы отсюда живыми.

Позже Мила была введена в заблуждение его присутствием на ночных похоронах Рональда. Девушка сочла это жестом сострадания, а между тем Фелдер просто держал ситуацию под контролем.

— Ну, проклятые ублюдки, возьмите меня!

Автоматная очередь взорвала воздух, некоторые из пуль глухо ударялись о бронемашины, другие прогремели по железному лому.

— Сукины дети! Живьем вам меня не взять!

Ему никто не отвечал, никто не разговаривал с ним. Мила огляделась: не нашлось ни одного переговорщика с мегафоном в руках, готового убедить его сложить оружие. Фелдер уже подписал свой смертный приговор. И никто из сидевших в засаде людей не был заинтересован в спасении его жизни.

Все ждали малейшего промаха, чтобы смести его с лица земли.

Двое снайперов уже заняли позиции, готовые выстрелить в любую минуту, едва он высунется наружу. Пока ему позволяли излить душу. Так он, скорее всего, совершит ошибку.

— Она была моя, ублюдки! Моя! Только я дал ей то, что она хотела!

Он намеренно шел на провокацию. И, судя по напряженным лицам, следившим за ним, эта попытка ему удалась.

— Нам нужно взять его живым, — в какой-то момент произнес Горан. — Только так нам удастся узнать о том, какая связь существует между ним и Альбертом.

— Доктор, не думаю, что люди из спецподразделения с вами согласны, — возразил Стерн.

— Тогда нам нужно поговорить с Роке: он должен отдать приказ о поиске переговорщика.

— Фелдер не сдастся: он уже все предусмотрел, зная, какой конец его ожидает, — заметила Роза Сара. — Ему нужно театральное представление, чтобы с размахом уйти из жизни.

И женщина не ошиблась. Прибывшие на место пиротехники установили некоторые изменения в поверхности грунта, окружавшего дом.

— Противопехотные мины, — сказал один из них Роке, когда тот присоединился к оцеплению.

— Если вся эта гадость, что зарыта под землей, сработает, может наступить конец света.

Консультировавший полицию геолог подтвердил, что свалка, образовавшая этот холм, может содержать метан, выделяющийся в результате разложения мусора.

— Вам немедленно нужно покинуть это место: пожар может все уничтожить.

Горан настойчиво убеждал старшего инспектора, чтобы тот все-таки согласился на переговоры с Фелдером. В конце концов Роке дал ему только полчаса.

Криминолог сначала хотел воспользоваться телефоном, но Мила вспомнила, что телефонная линия отрезана по причине задолженности: когда несколько дней назад она вместе с Борисом пыталась связаться с Фелдером, включился автоответчик. Телефонной компании потребовалось семь минут, чтобы восстановить связь. Оставалось двадцать три, чтобы убедить человека сдаться. Но когда в доме Фелдера зазвонил телефон, он расстрелял его в упор.

Горан не сдавался. Он вооружился мегафоном и встал за одной из бронированных машин, ближе всех находившихся к логову преступника.

— Фелдер, это доктор Горан Гавила!

— Пошел в задницу! — прозвучало в ответ, и последовал выстрел.

— Лучше выслушайте меня: я презираю вас так же, как презирают все, кто здесь со мной находится.

Мила поняла, что Горан не собирался дурить Фелдера, заставляя его поверить в ложь, поскольку все это было безрезультатно. Тот человек уже решил свою участь. Поэтому криминолог тут же раскрыл свои карты.

— Кусок дерьма, не хочу даже слушать тебя!

Снова прогремел выстрел, но на этот раз уже в нескольких сантиметрах от того места, где находился Горан. Несмотря на то что Гавила был надежно защищен, он вздрогнул от неожиданности.

— И тем не менее вы сделаете это, поскольку вам лучше выслушать то, что я вам скажу!

Что за предложение можно сделать этому человеку при такпх обстоятельствах? Мила не могла вникнуть в суть стратегии Горана.

— Вы нам нужны, Фелдер, потому что вы наверняка знакомы с человеком, удерживающим в плену шестую девочку. Мы называем его Альбертом, но я нисколько не сомневаюсь, что вам известно его настоящее имя.

— Чихать я хотел на это!

— Как раз наоборот, потому что эта информация в данный момент имеет свою цену!

Вознаграждение.

Вот, оказывается, в чем заключалась игра Горана! Десять миллионов от Фонда Рокфорда тому, кто предоставит сведения о местонахождении шестой девочки.

Наверняка у кого-нибудь мог бы возникнуть вопрос, а какую пользу принесут эти деньги человеку, уверенному в том, что ему неминуемо грозит пожизненное заключение. Мила поняла замысел криминолога. Горан хотел вызвать в мозгу Фелдера мысль о возможности выкрутиться из этой ситуации и суметь «надуть систему». Именно эта идея преследовала его на протяжении всей жизни, сделав из него того, кем он стал. Жалкий неудачник. На эти деньги он смог бы оплатить услуги известного адвоката, который непременно попросил бы для него снисхождения по причине психического расстройства — одна из тех лазеек в уголовном кодексе, которые обычно забронированы для богатых подсудимых, поскольку без соответствующих средств довольно сложно защищаться и доказывать свою невиновность в суде. Фелдер мог бы тогда надеяться на самый мягкий приговор — возможно даже, лет эдак на двадцать — да еще и провести их не в камере, а среди пациентов тюремного госпиталя. А затем, выйдя на свободу, воспользоваться оставшимся богатством. Уже как свободный человек.

Горан угадал. Фелдер всегда мечтал быть более значимым. Именно по этой причине он проник в дом Ивонн Гресс. Он хотел узнать, по крайней мере хоть раз, что такое жить как избранный, среди богатых, с красавицей женой и прекрасными детьми, среди красивых вещей.

Теперь ему представлялась возможность добиться двойного результата: заполучить эти деньги и освободить девочку.

Он вышел бы из дома живой и невредимый, с улыбкой проходя мимо доброй сотни полицейских, которые страстно желали бы видеть его мертвым. Но прежде всего он вышел бы богатым человеком. А с определенной точки зрения дажегероем.

В ответ Фелдер ни разу не выругался и ни разу не выстрелил. Он думал.

Криминолог воспользовался этим молчанием, чтобы подкрепить его дальнейшие ожидания.

— Никто не сможет лишить вас того, что вы заработали. И даже если я без особого удовольствия буду вынужден принять это, многие скажут вам спасибо. Поэтому складывайте оружие, выходите из дома и сдайтесь…

«Еще раз зло во имя добра», — размышляла Мила. Горан пользовался теми же методами, что и Альберт.

Прошло несколько секунд, показавшихся ей бесконечными. Но девушка знала, что чем больше пройдет времени, тем больше надежды, что их план удастся. Стоя за бронированным автомобилем, защищавшим ее от пуль, Мила увидела, как один из агентов спецподразделения вытянул вперед шест с маленьким зеркалом, чтобы следить за засевшим в своем доме Фелдером.

Спустя какое-то время она заметила его в отражении. Были видны только затылок и плечи мужчины. На нем была камуфляжная куртка и охотничья шапка. Затем на мгновение показался его профиль с небритым подбородком.

Речь шла о долях секунды. Фелдер, то ли чтобы выстрелить, то ли чтобы сдаться, поднял вверх винтовку.

Оглушительный свист стремительно пронесся над их головами.

И прежде чем Мила смогла понять, что происходит, первая пуля попала Фелдеру в шею. Затем с другой стороны прозвучал второй выстрел.

— Нет! — закричал Горан. — Остановитесь! Не стреляйте!

Мила видела, как снайперы их спецподразделения вышли из-за укрытия, чтобы получше прицелиться.

Из двух дыр в шее Фелдера хлестала кровь в такт пульсации сонной артерии. Одной рукой он безуспешно пытался зажать раны, а другой держать оружие, чтобы отстреливаться.

Горан, не обращая внимания на опасность, вышел из укрытия в отчаянной попытке остановить время.

В этот самый момент третий меткий выстрел сразил двигавшуюся мишень в затылок.

Паразит был повержен.

25

— А вы знаете, что Сабина любит собак?

«Она сказала это в настоящем времени», — подумала Мила. Вполне нормальная ситуация: эта женщина еще не свела счеты со своей болью. Но это скоро начнется. И женщина долго не сможет найти себе покоя ни днем ни ночью.

Но только не теперь, пока еще слишком рано.

В таких случаях, как этот, иногда боль непонятно для чего оставляет определенное пространство, заслонку между собой и известием, некое подобие гибкой перегородки, которая выгибается вперед и возвращается на место, не позволяя словам «мы нашли тело вашей девочки» донести по назначению суть сообщения. Слова отскакивают от этого странного ощущения спокойствия. Короткая пауза смирения перед крахом.

За два часа до этого Чанг отдал Миле конверт с результатами сравнительного анализа ДНК. Сидевшая на диване Кобаши девочка была Сабина.

Третий похищенный и третий найденный ребенок.

Отныне эта схема была окончательно подтверждена.Modus operandi,как говорил Горан. Впрочем, никто не осмеливался выразить сомнение по поводу идентичности трупа; все ожидали, что это будет именно она.

Мила оставила своих коллег ломать себе голову над разрушенным домом Фелдера и искать в горе отбросов вероятные следы, которые могли бы навести их на Альберта. Она попросила машину в полицейском управлении и сидела теперь в гостиной дома родителей Сабины, располагавшегося в сельской местности, там, где в большинстве своем жили коневоды и люди, добровольно избравшие для себя жизнь в контакте с природой. Девушка преодолела почти сто пятьдесят километров, чтобы добраться до них. Солнце уже садилось, и Мила могла вдоволь насладиться видом леса со множеством пересекавших его речушек, впадающих в озерца цвета янтаря. Она думала о том, что на родителей Сабины ее визит, несмотря на такой непривычный для посещений час, может оказать ободряющее воздействие оттого, что кто-то взял на себя заботу об их девочке. И Мила не ошиблась.

Мать Сабины была миниатюрной женщиной сухощавого телосложения, с лицом в мелких морщинках, придававших ей вид сильного человека.

Мила рассматривала фотографии, которые женщина всунула ей в руки, и слушала рассказ о первых и последних годах жизни Сабины. А отец девочки стоял в углу комнаты, прислонясь к стене, с опущенными глазами и скрещенными за спиной руками. Он слегка пошатывался, полностью сосредоточившись на своем дыхании. Мила не сомневалась, что его жена была самой сильной личностью в доме.

— Сабина родилась недоношенной: за восемь недель до положенного срока. Тогда мы говорили, что это большая удача, потому что у нее просто сумасшедшая воля к рождению. И это почти так и есть… — Женщина улыбнулась и посмотрела на кивнувшего мужа. — Доктора тут же сказали нам, что она не выживет, поскольку у нее слабое сердце. Но вопреки всем предсказаниям Сабина держалась, как могла. Она была ростом с мою руку, но упорно боролась, лежа в инкубаторе. И неделя за неделей ее сердце становилось все сильнее… Тогда врачи были вынуждены изменить свою точку зрения и сказали, что, вероятно, она выживет, но в ее жизни будут только больницы, лекарства и операции. В общем, было бы лучше, если мы желали бы ей смерти… — Женщина замолчала. — И я так и сделала. В какой-то момент убедила себя в том, что моя девочка будет страдать до конца своих дней, и молила, чтобы ее сердце остановилось. Но Сабина оказалась сильнее моих молитв: она развивалась, как нормальный ребенок, и через восемь месяцев после рождения мы привезли ее домой.

Мать девочки запнулась. На мгновение изменилось выражение ее лица, оно стало злым.

«Этот сукин сын свел на нет все усилия!»

Сабина была самой маленькой жертвой Альберта. Ее похитили в субботний вечер, прямо с каруселей. На глазах отца, матери и других родителей.

«Каждый следит только за своим ребенком, — сказала Роза Сара на первом собрании в Мыслительной комнате. Мила вспомнила, как она еще добавила: — Чужие дети людей не волнуют, и это факт».

Однако Мила пришла в этот дом не для утешения родителей девочки, а для того, чтобы задать им несколько вопросов. Она понимала, что должна воспользоваться этим моментом, прежде чем страдание вырвется наружу из своего временного укрытия, оставляя неизгладимый след в их душах. Еще девушка знала, что супругов уже десятки раз допрашивали об обстоятельствах исчезновения малышки. Но тот, кто этим занимался, вероятнее всего, не обладал ее опытом розыска пропавших детей.

— Вы единственные, кто мог увидеть или заметить что-либо подозрительное, — начала Мила. — Во всех других случаях похититель действовал в менее людных местах или когда оставался один на один с жертвами. А в этом случае он очень рисковал.

— Вы хотите, чтобы мы рассказали все с самого начала?

— Да, пожалуйста.

Женщина собралась мыслями и начала:

— Этот вечер имел для нас особое значение. Вам следует знать, что, когда нашей девочке исполнилось три года, мы приняли решение оставить работу в городе и переехать сюда. Нас очень привлекала близость к природе и возможность растить нашего ребенка вдали от шума и городского смога.

— Вы сказали, что тот вечер, когда похитили вашу дочь, стал для вас особенным…

— На самом деле так и есть. — Мать Сабины поискала глазами мужа, а затем продолжила: — Мы выиграли в лотерею. Весьма приличную сумму. Не настолько большую, чтобы разбогатеть, но достаточную для того, чтобы гарантировать Сабине и ее детям достойное будущее… Я, по правде сказать, никогда до этого не играла. Но однажды утром купила лотерейный билет, и он оказался счастливым.

Появившаяся на лице женщины улыбка выглядела несколько неестественно.

— Могу поспорить, что вы всегда думали о том, какое должно быть выражение лица у человека, выигравшего в лотерею.

Мила согласно кивнула.

— Ну вот, теперь вы знаете.

— Тогда вы отправились в луна-парк, чтобы отметить это событие. Не так ли?

— Именно так.

— Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили для меня поминутно все эпизоды, связанные с нахождением Сабины на каруселях.

— Мы все вместе выбрали голубую лошадку. Первые два круга папа был рядом с ней. Затем Сабина настояла на том, чтобы третий круг прокатиться одной. Она заупрямилась, и мы согласились.

— Понимаю, детям это свойственно, — сказала Мила, чтобы заранее освободить ее от какого бы то ни было чувства вины.

Женщина подняла на девушку глаза и с уверенностью произнесла:

— На каруселях были и другие родители, каждый возле своего ребенка. Я неотрывно следила за своей девочкой. Клянусь, что в третий раз я ни на секунду не упускала ее из вида. За исключением того момента, когда Сабина оказалась на противоположной от нас стороне.

«Он заставил ее исчезнуть, словно фокусник», — заметил Стерн, когда рассказывал про появление лошадки уже без девочки.

Мила пояснила:

— Наша версия такова: похититель уже находился в тот момент на карусели под видом одного из родителей. Отсюда у нас возникла мысль, что этот человек имел вполне заурядную внешность: ему удалось пройти под видом отца семейства и, смешавшись с толпой, скрыться с места вместе с девочкой. Вероятно, Сабина плакала и сопротивлялась. Но никто не придал этому значения, поскольку в глазах окружающих она выглядела обычным капризным ребенком.

Наверняка мысль о том, что Альберт сошел за отца Сабины, произвела наиболее тяжелое впечатление из всего ранее сказанного.

— Агент Васкес, уверяю вас, что, будь на каруселях кто-то чужой, я бы непременно его заметила. У матери на такие вещи особое чутье.

Женщина сказала это настолько убедительно, что Мила даже и не подумала обвинить ее или усомниться в ее словах.

Альберту удалось превосходно замаскироваться.

Двадцать пять детективов, запершись в одной из комнат, на протяжении десяти дней внимательно изучали сотни сделанных в луна-парке в тот вечер снимков. Были просмотрены и любительские записи, снятые на семейные видеокамеры. Ничего. Ни на одной из фотографий не оказалось изображения ни Сабины, ни ее похитителя, даже во время их бегства. Их не было ни на одном из кадров, даже в виде бесцветных теней на заднем плане.

У Милы больше не осталось вопросов к родителям девочки, и она распрощалась.

Но перед ее уходом мать Сабины настояла на том, чтобы девушка взяла с собой фотографию ее дочери.

— Так вы ее не забудете, — сказала она, не зная, что Мила и так никогда не сможет этого сделать, а еще через несколько часов она воздаст долг этой смерти в виде очередного шрама на собственном теле.

— Вы его поймаете, ведь так?

Вопрос отца Сабины не удивил девушку, скорее наоборот, она его ждала. Об этом спрашивали все. «Вы отыщете мою девочку? Поймаете убийцу?»

И она ответила так же, как и всегда отвечала в подобных случаях:

— Сделаем все возможное.

Мать Сабины желала своей дочери смерти. Ее желание исполнилось с задержкой в семь лет. Мила, возвращаясь на машине в Бюро, не могла думать ни о чем другом. Деревья, так радовавшие ее глаз до встречи с родителями девочки, теперь походили на темные, раскачивавшиеся от ветра пальцы, взбиравшиеся вверх по небу.

Девушка включила спутниковый навигатор, чтобы он указал ей наиболее короткий путь домой. Затем установила на дисплее режим ночного воспроизведения. Этот голубой свет был таким расслабляющим.

Авторадио принимало только станции на волне AM, и после бесполезного блуждания по частотам ей удалось наконец настроиться на волну, передававшую старые, ставшие уже классическими произведения. На соседнем с Милой сиденье лежала фотография Сабины. После краткой беседы с ее родителями осталось ощущение неясности. Что-то не клеилось, не срабатывало и сковывало ее дальнейшие действия. Простое соображение. Женщина однажды купила лотерейный билет и выиграла. А ее дочь стала жертвой серийного убийцы.

Два невероятных события за одну жизнь.

И тем не менее ужасно, что эти два события были как-то связаны.

Если бы они не выиграли в лотерею, не отправились бы в луна-парк. И Сабина не была бы похищена и жестоко убита. Окончательным вознаграждением за этот подарок судьбы стала смерть.

«Это — неправда, — твердила себе Мила. — Он выбирал семьи, а не девочек. Он все равно бы ее похитил».

От этой мысли девушке стало не по себе, и ей ужасно захотелось поскорее вернуться в Бюро, чтобы наконец отвлечься и расслабиться.

Дорога виляла между холмами. Время от времени на пути встречались указатели коневодческих ферм. Они находились друг от друга на порядочном расстоянии, и, чтобы добраться до них, нужно было свернуть на одну из второстепенных дорог, которые зачастую пролегали по многокилометровой пустынной местности. На всем протяжении пути Миле встретилась только пара машин, ехавших в противоположном направлении, а также один комбайн со включенными проблесковыми маяками, служившими для оповещения других транспортных средств о его медленном передвижении.

Радиостанция передавала старый хит Вильсона Пикетта You Can't Stand Alone.

Мила несколько секунд пыталась сопоставить имя артиста с названием дела, на которое намекнул Борис во время их разговора о Горане и его семье.

«Дело продвигалось с трудом. Было много ошибок, и кто-то сверху уже пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах» — так прозвучало его объяснение.

Что тогда произошло? А может, это как-то связано с фотографией красивой девушки, что она увидела в Бюро? И неужели с тех самых пор новые коллеги Милы больше ни разу не переступали порога этой квартиры?

Мила не могла найти ответа ни на один из этих вопросов. Она отогнала эти мысли прочь. Девушка повернула тумблер кондиционера: снаружи было ниже трех градусов тепла, зато в кабине абсолютная благодать. Мила, прежде чем сесть за руль, сняла с себя парку и подождала до тех пор, пока машина полностью не прогреется. Этот переход от сильного холода к теплу в конце концов успокоил ее нервы.

Мила с удовольствием подчинилась усталости, которая все больше и больше овладевала ею. В общем, эта поездка пошла ей на пользу. В углу лобового стекла небо, которое на протяжении всех этих дней было покрыто плотной завесой туч, неожиданно прояснилось. Словно кто-то распорол его краешек, выставляя напоказ скопление рассеянных по небосклону звезд и позволяя лунному свету пролиться на землю.

В этот самый момент, проезжая в полном одиночестве мимо леса, девушка испытала чувство некой привилегированности. Будто неожиданное представление разыгрывалось специально для нее. Когда дорога повернула, светящийся луч скользнул по поверхности ветрового стекла. Она проследила за ним глазами. Но когда ее взгляд на мгновение задержался на зеркале заднего вида, она заметила отражение.

Лунный свет отражался от автомобиля, следовавшего за ней с отключенными фарами.

Небо над ее головой вновь затянулось тучами. Снова стало темно. Мила попыталась сохранять спокойствие. Опять кто-то следует за ней по пятам, так же как это было на площади у мотеля. Но если в первый раз девушка сочла это плодом своего воображения, то теперь она была абсолютно уверена в реальности происходящего.

«Я должна оставаться спокойной и хорошенько все взвесить».

Если она прибавит скорости, то тем самым выдаст свое беспокойство. Да и потом, она не имела ни малейшего представления о водительских навыках своего преследователя: на такой извилистой и малознакомой дороге бегство может привести к фатальному результату. Поблизости не было видно ни одного жилища, ближайший населенный пункт находился на расстоянии примерно тридцати километров. Кроме того, ночное приключение в сиротском приюте с Рональдом Дермисом и его чай с транквилизаторами стали проверкой ее решительности на прочность. Вплоть до сего дня она не допускала иной мысли, а, наоборот, утверждала вместе с другими, что чувствует себя прекрасно и не подвержена никакому шоку. Но сейчас девушка уже не обладала такой безоговорочной уверенностью в том, что ей удастся противостоять другой угрожающей жизни ситуации. Ее руки оцепенели, нервное напряжение возросло. Она почувствовала, что участилось сердцебиение, и не знала, как его остановить. Милой постепенно овладевала паника.

«Нужно сохранять спокойствие, спокойствие и рассудительность».

Девушка выключила радио, чтобы лучше сосредоточиться. До нее дошло, что габаритные фонари ее автомобиля служили явным ориентиром для ее преследователя, ехавшего с отключенными фарами. Тогда Мила бросила на мгновение свой взгляд на экран спутникового навигатора. Она вынула его из гнезда и положила к себе на колени.

Затем протянула руку к переключателю габаритных огней и отключила их.

Мила резко прибавила скорости. Впереди непроглядная темень. Совершенно не понимая, в каком направлении едет, она доверилась траектории движения, указанной навигатором. Поворот направо на сорок градусов. Девушка послушно последовала указанию и увидела, как курсор на экране изобразил маршрут. Прямой участок дороги. Машину немного занесло. Девушка вцепилась в руль мертвой хваткой, поскольку без хорошей ориентации достаточно будет малейшего отклонения, чтобы слететь с трассы. Поворот налево на шестьдесят градусов. На этот раз, чтобы не потерять контроль над дорогой, ей следовало резко притормозить и вывернуть руль. Снова прямой участок трассы, длиннее, чем прежний. Как долго она сможет выдержать эту гонку в потемках? Удалось ли ей обмануть своего преследователя?

Воспользовавшись прямым отрезком пути, простиравшимся перед ней, Мила на мгновение бросила взгляд на зеркало заднего вида.

Зажглись фары следовавшего за ней автомобиля.

Наконец преследователь себя обнаружил, но он отнюдь не собирался ее упускать. Свет фар его автомобиля освещал машину девушки, а также дорогу впереди. Мила вовремя повернула руль, чтобы вписаться в поворот, и одновременно включила фары. Она нажала на газ и на всей скорости промчалась метров триста. Затем резко остановилась посреди проезжей части и снова посмотрела в зеркало.

Стук двигателя и барабанная дробь в груди — это все, что она слышала в тот момент. Другая машина притормозила перед поворотом. Мила могла видеть протянувшуюся вдоль асфальта белую полосу от фар. Завывание, доносившееся из выхлопной трубы, наводило на мысль о существовании некоего свирепого зверя, готового в любой момент сделать последний бросок и вцепиться в свою добычу.

«Ну, иди, я тебя уже жду».

Мила взяла пистолет и зарядила его. Она не знала, откуда взялась такая решимость, которой, как она незадолго до этого думала, ей не хватало. Отчаяние толкнуло ее на нелепую дуэль посреди этой пустыни.

Но преследователь не принял вызова. Освещавшие поворот фары погасли, уступив место двум слабым светоотражателям красного цвета.

Машина дала задний ход.

Мила сидела не шелохнувшись. Затем она вновь задышала спокойно. На мгновение опустила глаза на соседнее сиденье, словно желая обрести поддержку в улыбке Сабины.

Только тогда она заметила, что в этой фотографии было что-то не так.

Мила приехала в Бюро уже за полночь.

Она все еще пребывала в напряжении и весь оставшийся участок пути не думала ни о чем другом, кроме фотографии Сабины. Одновременно девушка не переставала оглядываться, ожидая появления очередного преследователя, который с минуты на минуту мог вынырнуть из подворотни или устроить ей засаду на каком-нибудь перекрестке.

Мила стремительно поднялась по лестнице, что вела к квартире. Ей не терпелось переговорить с Гораном и сообщить группе о происшествии.

Вероятно, это Альберт выслеживал ее. Да, определенно это его рук дело. Но почему именно она? И потом, эта история с Сабиной… Но вполне возможно, что она просто ошиблась…

Поднявшись на нужный этаж, девушка открыла бронированную дверь ключом, который ей доверил Стерн, затем прошла мимо комнаты охраны и погрузилась в полное безмолвие. Скрип резиновых подошв ее ботинок по лежавшему на полу линолеуму был единственным звуком, раздававшимся в помещении. Мила быстро пробежалась по квартире. Сначала зал: там на краю пепельницы она заметила одну выкуренную сигарету, с длинным хвостом пепла на конце. На обеденном столе в кухне стоял оставленный кем-то ужин — вилка лежала на краю тарелки с чуть тронутым пудингом, все выглядело так, словно кто-то неожиданно был вынужден прервать еду.

Свет горел во всех комнатах, даже в Мыслительной. Мила поспешила в гостевую: несомненно, что-то случилось. Кровать Стерна была не убрана, а на подушке лежала коробка его мятных конфет.

Телефонный сигнал известил девушку о получении СМС-сообщения. Она прочла его.

«Мы направляемся к дому Гресс. Крепп хочет нам что-то показать. Догоняй.Борис».

26

Подъехав к дому Ивонн Гресс, Мила увидела, что еще не все успели войти внутрь: Роза Сара, стоя возле фургона, натягивала на себя комбинезон и пластиковые бахилы. Мила обратила внимание, что в последние дни та относилась к ней довольно спокойно. Она часто выпадала из реальности, полностью поглощенная своими мыслями, наверное из-за семейных неурядиц.

Роза подняла на Милу глаза:

— Черт! Смотри не потеряй, поняла?

«Забираю свои слова обратно…» — промелькнуло в голове Милы.

Девушка, проигнорировав вопрос Розы, попыталась подняться в фургон, чтобы взять себе робу. Но женщина встала на лестнице, преградив ее дорогу.

— Эй, я с тобой разговариваю!

— Чего тебе надо?

— Нравится разыгрывать из себя учительницу?

Роза стояла всего в нескольких сантиметрах выше ее головы. Снизу Мила чувствовала исходивший от нее запах сигарет, жевательной резинки и кофе. Девушке захотелось обойти ее или даже сказать ей пару ласковых.

Но затем она вспомнила слова Горана по поводу развода Розы и о проблемах с пищеварением ее дочери и предпочла повременить.

— Почему ты на меня злишься, Роза? Я всего лишь выполняю свою работу.

— А тебе не кажется, что в таком случае ты уже давно должна была найти шестую девочку?

— Я отыщу ее.

— А знаешь, я не думаю, что ты надолго задержишься в этой группе. Сейчас, кажется, ты их покорила, но рано или поздно они поймут, что мы прекрасно можем обойтись и без тебя.

Роза отодвинулась в сторону, но Мила осталась стоять на своем месте.

— Если ты так меня ненавидишь, почему же после того случая в приюте, когда Роке хотел выкинуть меня, проголосовала за то, чтобы я осталась?

Женщина повернулась лицом к Миле и с интересом на нее посмотрела.

— Кто тебе это сказал?

— Доктор Гавила.

Роза, тряхнув головой, рассмеялась.

— Видишь ли, милая, как раз поэтому-то ты и не продержишься долго. Ведь ты узнала об этом по секрету, а рассказав мне, ты уже его выдала. И к тому же он тебя обманул… Потому что я проголосовала против.

И, оставив остолбеневшую Милу на ступеньках фургона, Роза уверенным шагом направилась к дому. Девушка в полной растерянности посмотрела ей вслед. Затем она вошла в фургон, чтобы переодеться.

Крепп гарантировал им, что это будет его Сикстинская капелла. Подобное сравнение с комнатой на втором этаже виллы Ивонн Гресс вовсе не казалось таким уж рискованным.

В наши дни шедевр Микеланджело был подвергнут радикальной реставрации, вернувшей фреске прежнее истинное великолепие и освободившей ее от толстого слоя пыли, копоти и животного воска, скопившегося с течением веков в результате использования свечей и жаровен. Реставраторы начали работу с маленького — размером с почтовую марку — фрагмента, для того чтобы получить представление о том, что же под всем этим скрывается. Их удивлению не было предела: из-под толстого слоя сажи показались такие необыкновенные краски, вообразить красоту которых прежде даже не представлялось возможным.

Таким образом, чтобы довести до конца свой шедевр, Крепп начал с обычной капли крови, обнаруженной Милой с помощью ньюфаундленда.

— В канализации дома органический материал обнаружен не был, — заявил эксперт криминальной полиции. — Но трубопровод довольно изношен, и в нем имеются следы соляной кислоты. Предполагается, что Фелдер воспользовался ею для растворения останков, с тем чтобы как можно лучше избавиться от них. Эта кислота — очень эффективное средство даже в отношении костных тканей.

Мила, поднявшись на лестничную площадку второго этажа, успела услышать только заключительную часть фразы.

Крепп стоял в центре коридора, а напротив него — Горан, Борис и Стерн. Чуть поодаль прислонилась к стене Роза.

— Следовательно, это маленькое кровяное пятнышко стало той единственной деталью, позволившей нам утверждать, что эта резня — дело рук Фелдера.

— У вас уже готов его анализ?

— Чанг считает, что существует девяностопроцентная вероятность того, что это кровь мальчика.

Горан посмотрел в сторону Милы, а затем снова обратился к Креппу:

— Ну вот, все в сборе. Можно начинать…

Все ждали ее прихода. Это, наверное, должно было польстить ее самолюбию, но Мила никак не могла выкинуть из головы слова Розы. И кому теперь верить? Этой сумасшедшей истеричке, которая с самого начала невзлюбила ее, или Горану?

Тем временем Крепп, прежде чем впустить следственную группу в комнату, обратился ко всем с просьбой:

— В помещении мы сможем находиться самое большее четверть часа. Поэтому, если у вас есть вопросы, задайте их сейчас.

Все молчали.

— Ну хорошо, пройдемте.

Комната герметически закрывалась двойной стеклянной дверью, за которой имелся узкий проход, рассчитанный на прохождение только одного человека. Такие меры предосторожности были направлены на сохранение микроклимата внутри помещения. Прежде чем попасть вовнутрь, один из сотрудников Креппа смерил у каждого температуру тела градусником с инфракрасным излучением, очень похожим на те, которые обычно применяются для подобных процедур у детей. Затем он ввел данные в компьютер, который, в свою очередь, был подключен к находившимся в комнате увлажнителям воздуха, с тем чтобы они внесли необходимые корректировки в систему теплорегуляции помещения.

Крепп, вошедший в комнату последним, лично разъяснил причины установления таких суровых мер предосторожности:

— Главной проблемой стала краска, которой Фелдер покрасил стены. Действуя обычным растворителем, нельзя удалить ее со стены и не повредить то, что находится под ней.

— И каковы были твои действия? — спросил Горан.

— Мы проанализировали состав этой краски и обнаружили, что речь идет о красителе на водной основе, в которой в качестве коллагена выступают жиры растительного происхождения. Чтобы растворить жир, достаточно оставить на воздухе раствор очищенного алкоголя и дать ему испариться в течение нескольких часов. Нам практически удалось уменьшить слой краски. Если под ней осталась кровь, люминол в состоянии выявить ее.

3-аминофталгидразид, более известный под названием люминол.

Это вещество, на котором держится большая часть технических приспособлений современной криминальной полиции. Его действие основывается на активности катализатора группы ЕМЕ, входящего в состав гемоглобина. Люминол, вступая в реакцию с этим компонентом крови, приводит к образованию характерного голубоватого свечения, различимого только в условиях абсолютной темноты. Для большей эффективности эту субстанцию сначала смешивают с окислителем: обычно в этой роли выступает перекись водорода, впрыскиваемая в воздух в виде водяного раствора.

У люминола есть только один недостаток: длительность флуоресцирующего эффекта не превышает тридцати секунд. И после первого раза повторить этот тест практически невозможно.

По этой самой причине целая серия фотокамер с пленкой длительной выдержки фиксирует каждый результат в отдельности, прежде чем вся эта картина исчезнет навсегда.

Крепп раздал всем присутствующим маски со специальными фильтрами и защитные очки, поскольку опасался, что люминол может воздействовать как канцероген, впрочем, до сих пор этот факт официально подтвержден не был.

Затем эксперт обратился к Горану:

— Как только пожелаете…

— Давайте начинать.

Крепп по рации дал соответствующее указание своим сотрудникам, находящимся за пределами комнаты.

Сначала выключили все светильники.

Для Милы это ощущение было не из приятных. В давящем на сознание мраке она смогла различить только свое слабое дыхание, которое, проходя сквозь фильтр маски, очень походило на глухой хрип. Оно накладывалось на тяжелое механическое дыхание увлажнителей, неустанно закачивавших пар в комнату.

Девушка попыталась сохранять спокойствие, но, несмотря на это, беспокойство продолжало нарастать в ее груди, и она не чаяла дождаться конца этого эксперимента.

Спустя некоторое время шум изменился. Из отверстий в воздух начал проникать химический раствор, проявляющий кровь на стенах. Приглушенный звук впрыскиваемого вещества вскоре начал сопровождаться легким голубоватым свечением, охватившим все вокруг. Он был похож на луч солнца, пробивавшийся сквозь толщу морской воды.

Поначалу Мила подумала, что это всего лишь оптический эффект, некое подобие миража, созданного ее разумом в ответ на чрезмерную вентиляцию помещения. Но когда воздействие вещества стало повсеместным, она поняла, что видит своих коллег уже по-другому. Словно кто-то зажег все светильники, заменив при этом холодный галогеновый свет на этот новый оттенка индиго. Сначала девушке было непонятно, как такое могло случиться, но затем до нее дошло.

Стены были залиты таким количеством крови, что эффект люминола осветил всех с головы до ног.

Кровавые пятна расползались в разных направлениях, но при этом складывалось впечатление, что все они исходили точно из центра комнаты. Словно здесь, посередине, было сооружено некое подобие жертвенного алтаря. Потолок казался усыпанным звездами небосводом. Великолепие представления нарушалось страшным осознанием того, что послужило основой для появления такой оптической иллюзии.

Похоже, что для превращения тел в груду изрубленного мяса Фелдер воспользовался мотопилой: полученную мешанину можно было с легкостью сбрасывать в канализацию.

Мила обратила внимание на то, что остальные члены группы, так же как и она, окаменели от увиденного. Они, словно роботы, оглядывались по сторонам, а в это время расставленные по всему периметру помещения высокоточные автоматические фотокамеры безжалостно и неумолимо делали свою работу. Прошло не более пятнадцати секунд, а люминол выявлял все новые, незаметные прежде пятна.

Все пристально следили за этим ужасом.

Затем Борис поднял руку, указывая на одну из сторон комнаты и призывая присутствующих взглянуть на то, что постепенно проявлялось в этом месте.

— Посмотрите… — произнес он.

И они увидели.

Люминолу не удалось распространить свое действие на одну часть стены, оставшуюся абсолютно белой. Голубые пятнышки выстроились по ее контуру. Такой эффект характерен для случаев, когда после разбрызгивания краски из аэрозоля на предмет, стоящий у стены, позади него остается незакрашенный след. Словно трафарет, оставленный на штукатурке, или негатив фотографии.

Каждый из присутствующих подумал о том, что полученный отпечаток отдаленно напоминал человеческую тень.

В то время как Фелдер с леденящей душу свирепостью измывался над телами Ивонн и ее детей, некто, стоя в углу комнаты, бесстрастно наблюдал за этим кровавым зрелищем.

27

Ее назвали по имени.

Она была в этом полностью уверена. Ей это не снилось. На сей раз именно это стало причиной ее пробуждения, а не страх, не неожиданное осознание того, где она находилась вот уже бог знает сколько времени.

Воздействие снотворного, помутившего ее рассудок, прекратилось как раз в тот самый момент, когда она услышала свое имя, прогремевшее в чреве монстра. Почти как непонятно откуда взявшееся эхо, отправившееся на ее поиски и наконец нашедшее ее.

«Я здесь!» — захотелось ей крикнуть, но безуспешно; рот все еще не повиновался ей.

Затем послышались еще и другие звуки. Раньше их не было. На что они похожи, на шаги? Да, это чья-то поступь в тяжелых сапогах. А с ней еще и другие шаги. Здесь люди! Но где? Они над ней, вокруг нее. Повсюду, но при этом такие далекие, слишком далекие. Что они делают здесь? Ищут ее? Да, это так. Они здесь из-за нее. Но они не смогут увидеть ее в этом брюхе чудовища… Остается только слушать их.

«Помогите», — попыталась она сказать.

Из груди вырывается сдавленный голос, изменившийся за время вынужденной агонии, насильственного и предательского сна, безрассудно предоставленного ей в любом количестве, только для того, чтобы поддержать ее в нормальном состоянии, в то время как злобный монстр переварит ее в своем каменном желудке. Мир, тот, что снаружи, медленно забывает о ней.

«Но если они сейчас здесь, тогда обо мне еще не забыли!»

Эта мысль придает ей сил, которых, как она думала, у нее больше не оставалось. Запас, хранившийся в самых дальних уголках ее тела, был предназначен только для экстренных случаев. Она снова начинает рассуждать.

«Как я смогу дать знать им о своем присутствии?»

Левая рука все еще забинтована. Ноги отяжелели, единственная оставшаяся возможность — правая рука, ниточка, которая еще связывала ее с жизнью. Дистанционное управление все так же прикреплено к ладони. Оно включает только этот безумный мультфильм, который порядком измотал ее сознание. Она поднимает пульт и направляет его на экран телевизора. Звук в норме, но, вероятно, можно сделать его еще громче.

Она пытается, но ей не удается отыскать нужную кнопку. Наверняка это потому, что все они настроены на выполнение только одной команды. А между тем шумы не стихают. Голос, который она слышит, принадлежит женщине. Но с ней еще и мужчина. Скорее всего, их двое.

«Мне нужно позвать их! Мне нужно что-нибудь сделать, чтобы они заметили меня, иначе я здесь так и умру!»

Впервые она упоминает про возможность смерти. Вплоть до этого момента она всегда избегала этой мысли. Наверное, это было что-то вроде заклинания от сглаза. А может, она не должна думать о смерти. Однако теперь осознает, что, если никто не придет ей на помощь, такова ее судьба.

Бессмысленно, если тот, кто положит конец ее недолгому существованию, теперь заботится о ней. Он перевязал ей руку и дает лекарства через капельницу. Он очень старательно ухаживает за ней. Для чего он это делает, если в конце все равно убьет ее? От этого вопроса ей не стало легче. Есть только одна причина, достойная того, чтобы поддерживать в ней жизнь здесь, под землей. И она боится, что это доставит ей новые страдания.

Поэтому, быть может, это — единственная возможность выбраться отсюда, вернуться в свой дом и увидеть близких. Мать, отца, дедушку и даже Гудини. Она клянется, что полюбит даже этого кота, будь он проклят, только бы закончился этот кошмар.

Она поднимает руку и начинает с силой барабанить по железному краю кровати. Звук получился неприятным даже для нее, но он нес в себе свободу. С каждым разом все сильнее. До тех пор, пока она не почувствовала, что пластмассовая штуковина начала ломаться. Ей это не важно. Этот металлический звон становился все яростнее. Из горла вырывается надрывистый крик.

«Я здесь!»

Пульт отскакивает от руки, и девочка вынуждена остановиться. Но она услышала какой-то звук сверху. Это может оказаться либо хорошим, либо плохим знаком. Тишина. Наверное, они поняли, что это она, и теперь пытаются прислушаться. Они уже не смогут просто так отсюда уйти. И она вновь принимается стучать, даже несмотря на боль в правой руке, на то, что пронзившая ее боль прошлась по плечам и спине и вошла в ее левую руку. Впрочем, это не усиливает ее отчаяния. Потому что она уверена, что ни в коем случае не должна предаваться этому чувству, даже если будет еще хуже. Кто-нибудь отомстит за нее и заставит его поплатиться.

Холодные слезы скатываются по щекам. Но звуки снова придают ей решимости.

Тень отделяется от каменной стены и направляется прямо к ней.

Она ее видит, но все равно продолжает стучать. Когда тень была уже довольно близко, показываются ее тонкие руки, голубое платьице, мягко ниспадающие на плечи каштановые волосы.

Тень обращается к ней голосом девочки.

«Хватит, — говорит она. — Они услышат нас».

Затем она кладет свою ладонь поверх ее ладони. Этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы остановить ее.

«Я прошу тебя», — добавляет тень.

Ее просьба такая печальная, что она успокаивается и перестает стучать. Ей неизвестна та абсурдная причина, по которой этой девочке хотелось остаться здесь, в этой комнате. Но все равно она подчиняется. Она не знает, плакать ли ей из-за этой неудавшейся попытки или чувствовать себя счастливой, открыв для себя, что она не одна. Она настолько благодарна тому, что первое существо человеческого рода, которое она узнала, было такой же, как и она, девочкой, что ей не зателось разочаровывать ее. Она даже забывает о том, что хотела выбраться на свободу.

Со второго этажа больше не доносились ни голоса, ни звуки. На этот раз тишина была окончательной.

Девочка убирает свою руку с ее ладони.

«Останься…» — просит она ее.

«Тебе не стоит беспокоиться, мы еще увидимся…»

И девочка скрывается в темноте. Она позволяет ей уйти. Она хватается за это маленькое и ничтожное обещание, чтобы продолжать надеяться.

28

— Кресло Александра Бермана!

Собравшиеся в Мыслительной члены следственной труппы сосредоточили свое внимание на словах Горана. Они вспомнили удаленный городской квартал, где педофил устроил свое логово и компьютер, на котором он охотился на своих жертв по всему Интернету.

— Крепп не обнаружил никаких отпечатков на старом кожаном кресле, находившемся в том полуподвальном помещении!

Казалось, что для Горана это стало неожиданным открытием.

— На всех остальных предметах их сотни, но на кресле — ни одного! Спрашивается, почему? Да потому, что кто-то постарался их уничтожить!

Затем криминолог направился к стене, на которой чертежными кнопками были прикреплены все отчеты, фотографии и документы с результатами расследования, проведенного в сиротском приюте. Он снял один из них и принялся его зачитывать. Это был перепечатанный вариант магнитофонной записи исповеди Рональда Дермиса, сделанной им еще в детстве отцу Рольфу. Той самой, что была обнаружена на магнитофонной ленте в могиле Билли Мура.

«— Тебе известно, что случилось с Билли, не так ли, Рон?

— Бог забрал его к себе.

— Это не Бог, Рон. Ты знаешь, кто это был?

— Он упал. Упал с башни.

— Но ты был рядом с ним…

— Да…»

— И потом, забегая немного вперед, священник заявляет: «Тебя никто не накажет за это, если ты расскажешь, как все произошло. Обещаю тебе». И послушайте, что ответил ему Рональд:«Он сказал мне это сделать»…Понимаете?Он.

Горан по очереди посмотрел на взиравших на него в недоумении коллег.

— А теперь послушайте ответ отца Рольфа: «Кто это он? Это Билли попросил тебя столкнуть его?» — «Нет», — отвечает Рон. «Тогда кто-нибудь из других ребят?» Рональд снова: «Нет». — «Ну, давай, ответь мне. Этого человека, о котором ты говоришь, ведь не существует, не правда ли? Это только плод твоего воображения». Рональд с уверенностью все отрицает, но отец Рольф еще сильнее наседает на него: «Здесь нет чужих. Только я и твои товарищи». И Рональд наконец отвечает:«Он приходит только ко мне…»

И постепенно до всех стало доходить.

Горан, разгоряченный, как мальчишка, снова подбежал к документам, висящим на стене, и снял копию письма, оправленного Рональдом следователям.

— Из этой записки меня больше всего поразила одна фраза: «Затем пришел ОН. ОН понимал меня. ОН научил меня».

Горан продемонстрировал всем письмо, указав на этот отрывок.

— Видите? Здесь слово «ОН» намеренно написано прописными буквами… Прежде я уже думал над этим, но вывод, к которому я тогда пришел, оказался ошибочным. Я считал, что это яркий пример раздвоенности личности, в которойЯнегативное появляется отдельно отЯреального. И поэтому появилсяОН…«Это Я, но именно ОН сказал мне это сделать, это ЕГО вина в том, кто я теперь есть»… Я ошибался! И я совершил ту же самую ошибку, что и отец Рольф тридцать лет назад! Когда во время исповеди Рональд упоминал «ЕГО», священник полагал, что это относилось к самому Рону, который всего лишь пытался снять с себя вину. Такое поведение характерно для детей. Но Рональд, которого мы знали, уже не был ребенком…

Мила заметила, как в глазах Горана немного угас прежний запал. Это случалось всякий раз, когда он давал ошибочную оценку.

— Этот самый «ОН», на которого ссылается Рональд, не является проекцией на собственную психику, раздвоением, которому приписывается ответственность за собственные поступки! Нет, это тот самый «ОН», что сидел на кресле Александра Бермана, когда тот рыскал по Интернету в поисках детей! Фелдер оставил мириады следов в доме Ивонн Гресс, но он позаботился о том, чтобы перекрасить стены комнаты, где произошло убийство, поскольку на стене осталась единственная деталь, которую он счел нужным скрыть… или, наоборот, выделить: увековеченный в крови образ присутствовавшего при убийстве человека! Потому что «ОН» — этоАльберт.

— Мне очень жаль, но здесь чего-то не вяжется. — Роза Сара заявила это с поразившим всех спокойствием и уверенностью. — Мы отсмотрели все записи системы видеонаблюдения, имевшиеся у охраны Капо-Альто, но, кроме, Фелдера, никто больше в дом не заходил.

Горан обернулся к женщине, указывая на нее пальцем:

— Точно! Потому что он всякий раз небольшим замыканием в сети обесточивал камеры. Если хорошенько подумать, тот же результат можно получить при помощи обычного картонного трафарета или манекена. А это о чем нам говорит?

— Что он великолепный фокусник, — ответила Мила.

— И это тоже верно! С самого начала этот человек намеренно предлагает нам разгадать его трюки. Возьмите, к примеру, похищение Сабины с карусели… Просто мастерское! Десятки человек, десятки пар глаз в луна-парке — и никто ничего не заметил!

Горан производил впечатление человека, по-настоящему восхищенного умениями похитителя. И вовсе не потому, что он не испытывал сострадания к жертвам. Это не было демонстрацией недостатка человечности с его стороны. Альберт был объектом его исследования. Понять механизм, управляющий его умом, — это был захватывающий дух вызов.

— Лично я, однако, считаю, что Альберт действительно присутствовал в комнате во время резни, устроенной Фелдером. И я бы исключил все манекены и трюки. А знаете, почему? — Криминолог на мгновение насладился выражением неуверенности на их лицах. — По расположению кровавых пятен на стене, выстроившихся по контуру его профиля, Крепп выделил «постоянные изменения» — именно так он их обозначил. А это означает, что Альберт, будучи препятствием между летевшими брызгами крови и стеной, не стоял на месте, а передвигался!

Роза Сара от удивления даже открыла рот. Добавить было уже нечего.

— Мы — реалисты, — заявил Стерн, — и, если Альберт лично знал Рональда Дермиса, когда тот был еще ребенком, тогда сколько лет ему должно быть сейчас? Двадцать, тридцать? Теперь ему не меньше пятидесяти или шестидесяти лет.

— Правильно, — поддержал его Борис. — И, учитывая размеры отпечатка, образовавшегося на стене комнаты убийства, я бы сказал, что он ростом в пределах метра шестидесяти.

— Один метр шестьдесят девять сантиметров, — уточнила Роза Сара, которая уже произвела замер.

— Теперь у нас на руках частичное описание внешности человека, которого следует искать, а это уже кое-что.

Горан снова взял слово:

— Берман, Рональд и Фелдер: они похожи на волков. А волки всегда действуют в стаях. В каждой стае есть вожак. Именно об этом и говорит нам Альберт: он — их лидер. В жизни трех этих типов был такой момент, когда они вместе или порознь повстречались с ним. Рональд и Фелдер знали друг друга лично, они выросли в одном приюте. Но можно предположить, что им не было известно, кто такой Александр Берман… Единственный объединяющий их элемент — Альберт. Вот поэтому он в каждом преступлении оставляет свой фирменный знак.

— И что теперь будет? — спросила Роза Сара.

— Вы это и сами можете домыслить…Две.В списке отсутствуют еще два трупа девочек и, соответственно, два члена стаи.

— Но ведь есть еще шестая девочка, — уточнила Мила.

— Да… Но Альберт оставил ее для себя.

Мила около получаса стояла на тротуаре возле дома, не осмеливаясь позвонить в дверь, — искала подходящие слова, чтобы как-то оправдать свое появление. Она почти отвыкла от межличностных взаимоотношений, и даже простейшие шаги к сближению ей казались невозможными. А между тем девушка все так же мерзла, стоя на улице, не в состоянии решиться на этот шаг.

«Обещаю, что после следующей машины синего цвета я пойду».

Уже проехало девять автомобилей, и движение заметно поубавилось. В окнах квартиры Горана, находившейся на третьем этаже, горел свет. На улице, сырой от талого снега, звучал концерт в исполнении ударявшейся о металл капели, кашляющих водосточных труб и сиплых потоков сточных вод.

«Ладно, пора».

Мила шагнула из тени, укрывавшей ее от возможных любопытных взглядов соседей, и быстро приблизилась к двери. Это был старый многоэтажный дом с широкими окнами, длинными карнизами и дымоходами, до сих пор украшавшими его крышу, в котором в середине XX века размещалось промышленное предприятие. В округе было множество подобных сооружений. Вероятно, весь этот квартал был перепланирован стараниями некоего архитектора, преобразовавшего старые производственные лаборатории в кондоминиумы.

Мила позвонила в домофон и стала дожидаться ответа.

Прошло несколько минут, прежде чем она услышала недовольный голос Горана:

— Кто это?

— Это Мила. Извини, но мне нужно поговорить с тобой. Я бы предпочла не делать этого по телефону. Там, в Бюро, ты был слишком занят, и я подумала…

— Поднимайся. Третий этаж.

Последовал короткий электрический сигнал, и щелкнул замок двери.

Роль лифта исполнял подъемник. Чтобы воспользоваться им, потребовалось вручную закрыть раздвижные дверцы и привести в действие рычаг. Мила медленно поднялась мимо других этажей на третий. Единственная находившаяся на лестничной площадке дверь была приоткрыта специально для нее.

— Заходи, садись, — донесся из глубины квартиры голос Горана.

Девушка вошла в холл. Это было просторное помещение со множеством выходящих в него комнат. Пол был сделан из грубых досок. Чугунные батареи отопления окружали колонны. Ярко-красное пламя камина придавало помещению янтарный оттенок. Мила, закрыв за собой дверь, пыталась понять, где же Горан. Вскоре она увидела, как тот молниеносно возник на пороге кухни.

— Через минуту буду.

— Делай как тебе удобно.

Мила огляделась. Квартира криминолога в противовес неизменной небрежности его внешнего вида была в абсолютном порядке. Нигде ни пылинки, и вся эта чистота, казалось, подчеркивала заботу этого человека, которой он пытался привнести немного гармонии в жизнь своего ребенка.

Немного погодя она увидела вошедшего в комнату Горана со стаканом воды в руке.

— Сожалею, что вторглась вот так внезапно…

— Ничего страшного, обычно я довольно поздно ложусь спать. — Затем, указывая на стакан с водой, он добавил: — Я укладываю Томми. Это не займет много времени. Садись или налей себе что-нибудь: как раз там дальше стоит передвижной бар.

Мила кивнула и проследила за тем, как он направился в одну из комнат. Чтобы как-то избавиться от охватившего ее смущения, девушка собралась налить себе водки со льдом. Стоя рядом с камином, она заметила, как криминолог вошел в полураскрытую дверь комнаты сына. Сидя на кровати ребенка, он что-то ему рассказывал и одновременно рукой поглаживал по плечу. В полумраке комнаты, освещаемой только светом ночника в форме клоуна, Томми был похож на некий объект, лежавший под одеялом, очертания которого возникали лишь при нежном прикосновении к нему отца.

Дома Горан казался абсолютно иным.

Неизвестно почему, но Миле вспомнилось, как она впервые еще ребенком отправилась встречать отца в его контору. Каждое утро, уходя из дома в костюме и галстуке, на работе он полностью преображался. Становился строгим и серьезным, таким не похожим на ее самого доброго в мире папу. Мила вспомнила, как тогда едва не растерялась.

С Гораном все наоборот. Девушку охватила безмерная нежность при виде его в роли заботливого отца.

Для Милы такое раздвоение было не доступно. Ей присуща только одна ипостась. В жизни девушки не было несоответствий. Она никогда не переставала быть полицейским, разыскивающим пропавших людей. Ибо она это делала всегда: и в свое свободное время, будучи в отпуске, и когда ходила в магазин за покупками. Изучать лица незнакомых людей вошло у нее в привычку.

У пропадавших детей, как и у всех остальных, была своя история. Но в какой-то момент времени она прерывалась. И Мила шла по следам их маленьких, затерянных во тьме шагов. Девушка никогда не забывала их лиц. Могли пройти годы, но она всегда была в состоянии их вспомнить.

«Ведь дети среди нас, — думала Мила. — Иногда достаточно просто поискать их среди взрослых, в которых они превратились».

Горан рассказывал сыну сказку. Миле больше не хотелось нарушать своим взглядом интимность сцены. Это зрелище было не для ее глаз. Томми был той частью жизни Горана, которую ей пока не удавалось постичь.

Некоторое время спустя криминолог вошел и с улыбкой объявил:

— Уснул.

— Не хотелось тебя беспокоить. Но я подумала, что это очень важно.

— Извинения уже приняты. А теперь давай выкладывай, что случилось…

Горан сел на один из диванов и предложил ей занять место возле него. Пламя в камине отбрасывало на стену пляшущие тени.

— Это снова повторилось: меня кто-то преследовал.

Криминолог нахмурил лоб.

— Ты уверена?

— В первый раз — нет, а теперь — абсолютно точно.

Девушка рассказала обо всем произошедшем, стараясь не упустить ни одной детали. Машина с выключенными фарами, отражение луны на кузове и тот факт, что преследователь, будучи замеченным, предпочел убраться восвояси.

— Но почему кому-то нужно преследовать именно тебя?

Он уже задавался подобным вопросом, когда, сидя в ресторане, Мила поведала ему о своем ощущении, будто некто шел за ней по пятам на площади у мотеля.

— Мне никак не удается найти этому сколько-нибудь подходящее объяснение, — после непродолжительного размышления пришел к заключению Горан.

— Я не думаю, что с этого времени потребуется направлять кого-либо вслед за мной, чтобы попытаться застать моего преследователя с поличным.

— Теперь безо всяких сомнений ты об этом знаешь, поэтому он больше этого не повторит.

Мила кивнула.

— Но я пришла не только по этому поводу.

Горан снова посмотрел на девушку.

— Ты что-то нашла?

— Более того, думаю, что я кое-что поняла. Один из фокусов Альберта.

— Какой именно?

— Тот самый, когда он выкрал девочку с каруселей так, что никто ничего не заметил.

Теперь глаза Горана засветились интересом.

— Ну, я слушаю тебя…

— Мы всегда считали само собой разумеющимся тот факт, что Альберт — похититель. Следовательно, он —мужчина.А если речь идет о женщине?

— Почему ты так думаешь?

— Именно мать Сабины натолкнула меня впервые на мысль принять во внимание эту версию. Я не спрашивала ее об этом, и тем не менее она сказала, что, будь рядом с каруселями кто-то посторонний, а не отец какого-либо ребенка, она бы это непременно заметила. Женщина добавила, что у матери на такие вещи есть что-то вроде чутья. И я ей верю.

— Почему?

— Потому что следователи отсмотрели сотни сделанных в тот вечер снимков и любительских видеосъемок, но никто не обнаружил на них никакого подозрительного человека. Из этого мы сделали вывод, что наш Альберт имеет вполне заурядную внешность… Тогда мне сказали, что женщине было бы куда легче выкрасть ребенка.

— По-твоему получается, что у него есть сообщник… — Эта мысль криминологу понравилась. — Но у нас нет доказательств, подтверждающих подобную теорию.

— Я это знаю. И в этом проблема.

Горан встал и принялся расхаживать по комнате. Он теребил бороду и размышлял.

— И это должно быть не первый раз… Такое уже было в прошлом… Например, в Глочестере, с Фредом и Розмари Вест.

И криминолог вкратце пересказал дело супругов-убийц. Он — каменщик, она — домохозяйка. Десять детей. Они вместе заманивали и убивали невинных девушек после их принудительного участия в эротических празднествах, а затем закапывали трупы во дворе своего дома под номером 25 на Кромвелл-роуд. Под крыльцом была погребена и шестнадцатилетняя дочь супружеской пары, которая, вероятно, осмелилась воспротивиться. Были обнаружены еще две жертвы, которые и навели на Фреда. Всего двенадцать трупов. Но полиция прекратила раскопки под этим зловещим домом, опасаясь, что он может рухнуть.

В свете этого весьма показательного примера Горан подумал, что теория Милы относительно существования сообщника Альберта уже не выглядела такой безосновательной.

— Возможно, именно женщина заботится сейчас о шестой девочке.

Горан, казалось, совсем запутался. Но он не хотел поддаваться эйфории.

— Пойми меня правильно, Мила: у тебя великолепная интуиция. Но нам нужны доказательства.

— Ты расскажешь об этом остальным?

— Мы обязательно учтем это. А тем временем я попрошу кого-нибудь из наших людей снова пересмотреть все фотографии и видеозаписи из луна-парка.

— Я тоже могла бы это сделать.

— Хорошо.

— И еще… Просто мое любопытство. Я самостоятельно попыталась найти ответ, но так и не смогла.

— И о чем речь?

— Во время разложения глаза трупа претерпевают изменения. Ведь так?

— Ну, обычно со временем радужная оболочка глаза мутнеет…

Горан остановился и уставился на девушку, недоумевая, куда она клонит.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Мила вытащила из кармана фотографию Сабины, которую ей дала мать девочки на прощание. Ту самую, которая на протяжении всего обратного пути лежала на соседнем сиденье. Ту самую, которая, после испытанного девушкой шока от преследования, оказалась у нее перед глазами и породила это сомнение.

В ней было что-то не так.

Горан взял снимок и внимательно на него посмотрел.

— У трупа девочки, которую мы нашли в доме Кобаши, глаза голубые, — заметила Мила. — В то время как у Сабины они быликарие.

Сидя в такси, Горан не проронил ни слова. Сделав это открытие, Мила заметила, как у криминолога неожиданно сменилось настроение. И тогда он произнес фразу, очень сильно поразившую девушку:

— Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а в действительности нам ничего о них не известно… — Затем он добавил: — Он обвел нас вокруг пальца.

Поначалу девушка подумала, что слова криминолога относились к Альберту. Но это было далеко не так.

Горан в присутствии Милы по очереди сделал несколько кратких телефонных звонков членам следственной группы, а также няне Томми.

— Нам нужно ехать, — чуть позже обратился он к девушке без объяснения причин.

— А твой сын?

— Госпожа Руна приедет сюда через двадцать минут, он еще будет спать.

И они вызвали такси.

В центральном офисе федеральной полиции в этот час все еще горел свет. Внутри здания было заметно оживленное движение полицейских, сменявших друг друга на дежурстве. Почти все они были задействованы в расследовании этого дела. Целыми днями продолжались обыски либо в квартирах подозреваемых, либо вблизи мест, указанных по телефону наиболее бдительными горожанами с целью обнаружения шестой девочки.

Заплатив таксисту, Горан направился к центральному входу, не обращая внимания на Милу, старавшуюся не отставать от него. На этаже отделения ФБР они встретили поджидавших их Розу, Бориса и Стерна.

— Что случилось? — спросил Стерн.

— Нужно кое-что выяснить, — ответил Горан. — Нам необходимо срочно увидеться с Роке.

Старший инспектор уже несколько часов кряду заседал вместе с руководством федеральной полиции. Главным поводом к этому послужило как раз дело Альберта.

— Нам нужно поговорить.

Роке приподнялся из кресла и указал на него присутствующим в зале:

— Господа, вы все хорошо знаете доктора Гавилу, который на протяжении многих лет вносит свой вклад в работу моего отделения…

Горан шепнул ему на ухо:

— Прямо сейчас.

Дежурная улыбка тут же исчезла с лица Роке.

— Прошу прощения, но есть некоторые известия, которые требуют моего присутствия в другом месте.

Забирая документы со стола зала собраний, Роке спиной чувствовал на себе взгляды присутствующих. Горан стоял в двух шагах позади него, а оставшиеся члены группы остались его ждать за порогом.

— Надеюсь, что это действительно очень важные сведения, — произнес старший инспектор, бросив на стол в своем кабинете папку с документами.

Горан дождался, пока все вошли в комнату, закрыл дверь и решительно набросился на Роке:

— Труп, обнаруженный в гостиной дома Кобаши, не принадлежит третьей пропавшей девочке.

Твердость тона криминолога не оставляла места для оправданий. Старший инспектор сел, скрестив руки на груди.

— Продолжай…

— Это труп не Сабины, а Мелиссы.

Мила вспомнила девочку под номером четыре. По возрасту она была самой старшей изо всех шести, но физическая незрелость ее тела могла ввести в заблуждение.И у нее были голубые глаза.

— Продолжай, я тебя внимательно слушаю, — вновь повторил Роке.

— А это может значить только две вещи. Или Альберт изменил своемуmodus operandi,поскольку вплоть до сегодняшнего дня он подбрасывал нам тела девочек в соответствии с порядком их похищений. Либо Чанг напутал что-то с анализом на ДНК…

— Полагаю, что обе гипотезы вполне допустимы, — с уверенностью заявил Роке.

— Я, напротив, считаю, что первая почти невозможна… А что касается второй, то полагаю, это ты приказал ему сфальсифицировать результаты анализа, прежде чем они попали в руки к Миле!

Роке побагровел.

— Знаешь ли, доктор, я здесь не для того, чтобы выслушивать твои обвинения!

— Где было обнаружено тело третьей девочки?

— Что?

Старший инспектор, услышав такой вопрос, всеми силами постарался изобразить крайнее удивление.

— Это вполне очевидно, что тело было найдено, иначе Альберт ни за что не стал бы забегать вперед, чтобы навести нас на труп под номером четыре.

— Труп находился в доме Кобаши больше недели! Может, прежде, как ты говоришь, мы и должны были отыскать тело третьей девочки. Неужели получается, что сначала мы обнаружили четвертую! И потом, откуда мне знать, что Чанг чего-нибудь не напутал!

Криминолог посмотрел Роке прямо в глаза.

— Так вот почему после происшествия в сиротском приюте ты распустил нас на сутки. Чтобы мы не мешались у тебя под ногами!

— Горан, я довольно наслушался твоих смехотворных обвинений! Ты не можешь доказать ничего из всего того, о чем говоришь сейчас!

— И все это из-за дела Вильсона Пикетта, не так ли?

— Все, что тогда произошло, к этому не имеет никакого отношения, уверяю тебя.

— И тем не менее ты больше не доверяешь мне. А может, ты вовсе и не замешан в этом… Но если ты считаешь, что и это расследование у меня не клеится, то я предпочел бы, чтобы ты сказал мне об этом прямо в лицо, без обиняков. Скажи, и мы расстанемся, чтобы не создавать тебе помех, и возьмем на себя всю полноту ответственности.

Роке ответил не сразу. Он покачивался в кресле, сложив руки под подбородком в замок. Затем, преисполненный хладнокровия, начал:

— Честно сказать, я действительно не знаю, о чем ты…

— Ну, давайте, скажите же ему, — перебил его Стерн.

Роке метнул на него гневный взгляд.

— Вас не спрашивают!

Горан посмотрел на Стерна. Затем перевел взгляд на Бориса и Розу. Он сразу же понял, что всем, за исключением его и Милы, было все известно.

Вот, оказывается, почему ответ Бориса на ее вопрос о том, как он провел этот свободный день, прозвучал так уклончиво, подумала Мила. Ей вспомнилась также некоторая угроза в голосе ее коллеги, прозвучавшая в адрес Роке у дома Ивонн Гресс, когда старший инспектор отказывался пустить их обоих внутрь прежде, чем туда должны были войти силы особого назначения. Эта угроза подразумевала шантаж.

— Да, инспектор. Расскажите ему обо всем, и дело с концом. — Роза Сара поддержала свого старшего коллегу.

— Вы не можете скрывать это от него, это несправедливо, — добавил Борис, указывая на криминолога.

Казалось, что они хотели извиниться перед Гораном за то, что держали его в неведении, и чувствовали за собой вину в том, что подчинились приказу, который считали в корне несправедливым.

Роке повременил еще немного, а затем поочередно посмотрел на Горана и на Милу.

— Ладно… Но если проболтаетесь, вам — конец.

29

Над полями занимался робкий рассвет.

Он едва касался очертаний холмов, следовавших друг за другом, словно гигантские земляные волны. Яркая зелень лугов, освободившихся от снежного покрова, выделялась на фоне серых туч. Полоска асфальта скользила по долинам, плавно пританцовывая в такт их живописному рельефу.

Прислонившись лбом к заднему стеклу автомобиля, Мила то ли от усталости, то ли от безысходности ощущала странное спокойствие. Что бы ни ожидало ее в конце этого недолгого пути, она больше уже ничему не удивится. Роке был немногословен. Потребовав от нее и Горана держать рот на замке, он заперся вместе с криминологом в своем кабинете для разговора с глазу на глаз.

Девушка осталась стоять в коридоре, где Борис объяснил ей причины, по которым старший инспектор принял решение не посвящать ее и Гавилу во все обстоятельства дела.

— Он ведь на самом деле — гражданское лицо… Ну а ты здесь в качестве консультанта, поэтому…

Добавить к сказанному было нечего. Какой бы ни была большая тайна, которую Роке пытался скрыть, ситуация должна была оставаться под контролем. Поэтому было жизненно необходимо избегать утечки информации. Единственный возможный способ — ограничить круг посвященных только теми людьми, которые находились под его непосредственным руководством и по этой причине могли быть просто запуганы.

Кроме этого, Миле больше ничего не было известно. Впрочем, она ни о чем даже и не спрашивала.

Через пару часов дверь кабинета Роке открылась, и старший инспектор распорядился о том, чтобы Борис, Роза и Стерн проводили доктора Гавилу к месту третьей находки. Несмотря на то что Роке открыто не назвал имени девушки, он дал согласие на то, чтобы и она приняла участие в этой поездке.

Вся группа покинула Управление федеральной полиции и направилась в находившийся неподалеку гараж. Они взяли два автомобиля с анонимными номерными знаками, не указывавшим на принадлежность к полиции, с тем чтобы уйти от преследования журналистами, постоянно дежурившими у здания.

Мила выехала в машине вместе со Стерном и Гавилой, намеренно избегая компании Розы Сара. После попытки этой женщины бросить тень на их с Гораном взаимоотношения девушка полагала, что не сможет больше сносить ее выходки.

Преодолев несколько километров пути, Мила попыталась вздремнуть. Она проснулась тогда, когда группа практически прибыла на место.

Дорога не была чересчур загружена. Мила заметила стоявшие у обочины автотрассы три машины, по два человека в каждой.

«Охранники, — подумала девушка. — Специально заняли эти позиции, чтобы блокировать появление возможных зевак».

Они ехали вдоль стены из красного кирпича немногим меньше километра до тех пор, пока не достигли тяжелых кованых ворот.

Здесь дорога заканчивалась.

Не было ни звонка, ни домофона. Едва полицейские остановились, как прикрепленная к столбу телекамера тут же стала наводить на них свой электронный глаз. Затем она замерла. Прошло около минуты, после чего замок стал автоматически открываться. Дорога возобновилась, чтобы тут же исчезнуть за пригорком. За этой гранью не было видно ни единого дома. Только широкий луг.

Потребовалось проехать еще минут десять, прежде чем впереди замаячили шпили старинного здания. Огромный и суровый дом вырос перед ними словно из-под земли. Его архитектура была характерна для зданий начала XX века, сооруженных нефтяными и сталелитейными магнатами, с тем чтобы прославить свое богатство.

Мила узнала каменный герб, возвышавшийся над фасадом. На нем красовалось рельефное изображение огромной литеры R.

Это был дом Джозефа Б. Рокфорда, президента одноименного фонда, установившего вознаграждение в размере десяти миллионов за обнаружение шестой девочки.

Следственная группа проехала мимо дома и припарковала обе машины возле конюшен. Для того чтобы добраться до места обнаружения третьего трупа, находившегося на западной окраине усадьбы, которая охватывала территорию в несколько гектаров, необходимо было воспользоваться электромобилями типа гольф-карт.

Мила села в тот, за рулем которого сидел Стерн. Следователь тут же принялся объяснять, кто такой был Джозеф Б. Рокфорд, рассказав историю его семьи и ее огромных богатств.

У истоков династии, возникшей более века тому назад, стоял Джозеф Б. Рокфорд, дедушка главы фонда. Легенда гласит, что он был единственным сыном в семье парикмахера-эмигранта. Не чувствуя в себе склонности к парикмахерскому ремеслу, он продал отцовское заведение и отправился искать счастья. Когда в те далекие времена все ринулись вкладывать свои деньги в зарождавшуюся тогда нефтяную промышленность, Рокфорд I, удачно воспользовавшись своей интуицией, построил на свои сбережения предприятие по бурению артезианских скважин. Исходя из предположения, что нефть почти всегда находится в самых пустынных уголках земли, Рокфорд пришел к выводу, что людям, губившим свои жизни ради быстрой наживы, вскоре потребуется еще одна жизненно необходимая ценность: вода. Та самая, которая добывалась из артезианских колодцев, пробуренных вблизи основных месторождений черного золота, и продавалась почти вдвое дороже, чем сама нефть.

Джозеф Б. Рокфорд I умер миллиардером. Скончался он после пятидесятилетнего юбилея, вследствие довольно редкой и стремительно развивающейся формы рака желудка.

Джозеф Б. Рокфорд II унаследовал от отца огромное состояние, которое сумел удвоить, спекулируя на всем, что попадалось под руку: начиная от индийской пеньки и строительного бизнеса до разведения рогатого скота и электроники. Он увенчал свое восхождение женитьбой на королеве красоты, родившей ему двоих детей.

Но незадолго до своего пятидесятилетнего рубежа у второго представителя этой династии обнаружились первые симптомы воспаления желудка, которое его свело в могилу меньше чем за два месяца.

Его старший сын, Джозеф Б. Рокфорд III, в довольно раннем возрасте унаследовал руководство огромной империей. Его первым и единственным указом в этой связи было удаление из своего имени раздражающего придатка в виде римских цифр. Не видя перед собой экономически привлекательных рубежей и обладая возможностью позволить себе любую роскошь, Джозеф Б. Рокфорд вел абсолютно бесцельный образ жизни.

Идея создания одноименного семейного фонда принадлежала его сестре Ларе. Эта организация ставила своей целью обеспечение здорового питания, крыши над головой, адекватного медицинского обслуживания и образования для тех детей, которым повезло в жизни гораздо меньше, чем им с братом. В фонд сразу же была направлена почти половина состояния семьи. Но, несмотря на такую щедрость, согласно подсчетам его советников, Рокфорды могли жить в полном достатке на протяжении по крайней мере еще одного века.

Ларе Рокфорд было тридцать семь лет, а в тридцать два года ей чудом удалось выжить после ужасной автомобильной катастрофы. Ее брату Джозефу было сорок девять. Генетическая разновидность рака желудка, оборвавшая жизнь сначала его деда, потом отца, была выявлена и у него около одиннадцати месяцев тому назад.

Уже на протяжении тридцати четырех дней Джозеф Б. Рокфорд находился в коме в ожидании смерти.

Мила внимательно выслушала сообщение Стерна, а в это время электромобиль, на котором они передвигались, прыгал по кочкам лужайки усадьбы. Полицейские ехали по тропинке, которая, вероятно, была проложена за последние два дня постоянно курсировавшими здесь средствами передвижения, подобно тому, на котором ехали и они, в самой что ни на есть произвольной манере.

Приблизительно через полчаса в поле их зрения попал огороженный по всему периметру участок. Мила еще издали узнала копошащиеся белые комбинезоны, оживлявшие каждую картину преступления. Еще не увидев собственными глазами зрелище, приготовленное для них Альбертом на этот раз, девушка уже пребывала в большом волнении.

Криминалистов было больше сотни.

С неба неумолимо лил унылый дождь. Мила, пробираясь среди людей, сосредоточенных на изъятии больших пластов грунта, чувствовала себя несколько неловко. По мере извлечения все новых костей их регистрировали и складывали в прозрачные конверты с приклеенными на каждом из них этикетками, чтобы позднее уложить в специальные ящики.

В одном из них девушка насчитала по меньшей мере тридцать бедренных костей. В другом — столько же тазовых.

Стерн повернулся к Горану:

— Девочка была обнаружена приблизительно там…

Он указал на огороженную зону, покрытую целлофановой пленкой для защиты от непогоды. На земле четко вырисовывались контуры человеческого тела, выполненные из латекса. Белая линия в точности воспроизводила все очертания. Не хватало только левой руки.

Сабина.

— Тело лежало на траве в стадии позднего разложения. В таком виде она пролежала слишком долго, поэтому животные не почувствовали ее присутствия.

— Кто ее нашел?

— Ее обнаружил один из егерей, контролировавших поместье.

— И вы тут же принялись за эксгумацию?

— Сначала мы привели собак, но они ничего не учуяли. Затем мы облетели усадьбу на вертолете, чтобы проверить местность на наличие явных несоответствий в структуре ее поверхности. Мы обратили внимание на то, что вокруг места обнаружения тела растительность заметно отличалась. Мы показали снимки ботанику, и он подтвердил, что такие отличия могут указывать на присутствие здесь захоронений.

Мила уже слышала об этом прежде: подобные технологии применялись в Боснии для обнаружения братских могил жертв этнических чисток. Присутствие тел под землей оказывает влияние на имеющуюся на поверхности растительность, поскольку происходит процесс обогащения почвы органическими веществами, образующимися вследствие разложения.

Горан огляделся.

— И сколько их?

— Трудно сказать: тридцать, сорок…

— И как давно они здесь?

— Мы находили и очень старые останки, а некоторые, кажется, были погребены совсем недавно.

— И кто эти люди?

— Лица мужского пола. В большинстве своем молодые люди от шестнадцати до двадцати двух — двадцати трех лет. Анализ челюстей подтвердил это предположение в большинстве случаев.

— Все это для того, чтобы стереть из памяти прошлые прегрешения, — прозвучал комментарий криминолога, уже задумывавшегося о последствиях содеянного, после того как эта история получит широкую огласку.

— Роке ведь не собирается тормозить это дело, не так ли? При таком количестве задействованных людей…

— Нет, старший инспектор всего лишь пытается отсрочить дату объявления об этой находке до той поры, когда все прояснится должным образом.

— А это происходит потому, что еще никто не смог дать вразумительных объяснений по поводу того, как эта братская могила оказалась посреди прекрасного поместья Рокфордов. — Горан произнес эту тираду с некоторым негодованием в голосе, не ускользнувшим от внимания ни одного из присутствующих. — А я полагаю, что у нашего старшего инспектора на этот счет есть свое мнение… А у вас?

Стерн не знал, что и ответить. Равно как Борис и Роза.

— Стерн, хотелось бы полюбопытствовать… Обнаружение останков произошло до или после объявления о вознаграждении?

— До того, — еле слышно признался следователь.

— Я так и думал.

Вернувшись к конюшне, следователи встретились с Роке, поджидавшим их рядом с машиной полицейского управления, на которой он и приехал. Горан вылез из электромобиля и решительно пошел ему навстречу.

— Ну так что, значит, я снова должен заниматься этим расследованием?

— Безусловно! Думаешь, мне легко далось отстранение тебя от дел?

— Нелегко, учитывая тот факт, что как бы то ни было, но я все раскрыл. Я бы сказал, что это было бы не лишне.

— Что ты хочешь сказать?

Старший инспектор начал нервничать.

— А то, что я уже дал руководителю его точную характеристику.

— Как ты можешь быть таким уверенным в ее истинности?

— Если бы ты также не считал, что Рокфорд — настоящий виновник всего этого, то ты не стал бы сильно беспокоиться о том, что вынужден скрывать всю эту историю.

Роке взял криминолога за руку.

— Послушай, Горан, ты думаешь, что это только из-за меня. Но это далеко не так, поверь мне. Сверху на меня оказывают такое давление, что ты себе даже представить не можешь.

— Кого ты пытаешься покрыть? Сколько людей замешано в этой мерзости?

Роке повернулся к водителю и махнул ему рукой, чтобы отошел в сторону. Затем он вновь повернулся к следователям.

— Хорошо, давай все расставим по своим местам раз и навсегда… Меня просто тошнит, стоит только подумать об этой истории. Мне даже не нужно требовать от вас хранить все в тайне, иначе, если обмолвитесь хоть словом, в мгновение ока потеряете все: карьеру, пенсию. И я вместе с вами.

— Понятно… И все же что там, под землей?

— Джозеф Б. Рокфорд никогда с самого детства не покидал ни поместье, ни сам дом.

— И как такое вообще возможно? — спросил Борис. — Что, совсем никогда?

— Никогда, — подтвердил Роке. — Похоже, что сначала это была идея фикс его матери, бывшей королевы красоты. Она питала к нему нездоровую любовь, лишив нормального детства и юношества.

— Но когда она умерла… — попыталась возразить Роза Сара.

— Когда она умерла, было слишком поздно: этот юноша не был в состоянии установить даже самый минимальный человеческий контакт с остальным миром. Вплоть до сегодняшнего дня его окружали люди все сплошь раболепные, находившиеся в услужении у семьи. К тому же над ним довлело так называемое проклятье Рокфордов, то есть все потомки мужского пола должны были умереть от рака желудка, едва достигнув пятидесятилетнего возраста.

— Возможно, его мать неосознанно пыталась уберечь его от такой участи, — предположил Горан.

— А что его сестра? — спросила Мила.

— Бунтовщица, — охарактеризовал ее Роке. — Будучи младше брата, она оказалась способной вовремя освободиться от маниакальной привязанности своей матери. И она делала со своей жизнью все, что считала нужным: ездила по миру, растранжиривая свое состояние, растрачивала себя в сомнительных связях, испробовав все виды наркотиков и иных острых ощущений. И все это только для того, чтобы казаться не похожей на своего брата, ставшего узником этих мест… Так продолжалось вплоть до автокатастрофы, произошедшей пять лет назад, из-за которой она оказалась практически изолированной от мира в этом доме вместе с братом.

— Джозеф Б. Рокфорд был гомосексуалист, — заключил Горан.

— Да, это так… Об этом также говорят и трупы, найденные в общей могиле. И все погибли в расцвете сил, — подтвердил старший инспектор.

— Тогда для чего же нужно было их убивать? — спросила Роза Сара.

На этот раз ответил криминолог. Он уже сталкивался прежде с подобными проявлениями.

— Старший инспектор поправит меня, если я ошибаюсь, но, по моему мнению, Рокфорд не смог смириться с тем, каким был на самом деле. Либо в юности кто-то узнал истинную природу его сексуальных предпочтений и никогда не простил ему этого.

Все подумали о матери Рокфорда-младшего, но никто не назвал вслух ее имени.

— Таким образом, всякий раз, когда подобное повторялось, он испытывал чувство вины. Но вместо того, чтобы наказывать себя самого, он карал за это своих любовников… приговаривая их к смерти, — заключила Мила.

— Трупы здесь, и он никогда не уезжал отсюда, — сказал Горан. — Следовательно, тот, кто их убивал, — здесь. Возможно ли, чтобы никто — ни слуги, ни садовники, ни егеря — никогда ничего не замечал?

У Роке уже был готов ответ, но он позволил следователям самим обо всем догадаться.

— Не могу в это поверить, — выступил Борис. — Он им платил!

— Да, он покупал их молчание все эти годы, — с отвращением добавил Стерн.

«Сколько же стоит душа человека?» — подумала Мила. Ведь, в сущности, именно об этом и шла речь. Получается, что человек обнаруживает в себе социально опасные наклонности, из чего следует, что ему доставляет удовольствие убийство себе подобных. Для такого человека есть определение — убийца или маньяк. Но все остальные, те самые, что его окружали и не воспрепятствовали этим злодеяниям и которые, наоборот, извлекали еще и собственную выгоду, как можно их назвать?

— А каким образом к нему попадали юноши? — спросил Горан.

— Пока неизвестно. Мы издали приказ об аресте его личного секретаря, который вскоре после обнаружения тела девочки практически растворился в воздухе.

— А как вы поступите с остальным персоналом?

— Они все задержаны до тех пор, пока мы не выясним, получали они или нет деньги и что им обо всем этом известно.

— Но ведь Рокфорд не ограничивался только тем, что подкупал людей из своего окружения, не правда ли?

Горан словно прочел мысли Роке.

— Несколько лет тому назад один полицейский заподозрил что-то неладное: он занимался расследованием исчезновения одного подростка, который сбежал из дома и ограбил магазин. Его следы привели прямо сюда. В то время Рокфорд обратился к своим могущественным друзьям, и полицейский был переведен в другое место… В другой раз одна ехавшая в машине парочка свернула на дорогу, пролегавшую вдоль окруженного высокой стеной поместья. Они увидели, как некто перелезал через ограду: это был раненный в ногу полуголый юноша, находившийся к тому же в шоковом состоянии. Они посадили его в машину и отвезли в больницу. Там он пробыл всего около часа. Кто-то, представившись стражем порядка, пришел и забрал его. С тех пор о юноше ничего не известно. Врачи и медсестры за свое молчание получили щедрое вознаграждение. Та парочка оказалась любовниками, таким образом, достаточно было просто пригрозить им о том, что об этих взаимоотношениях могут узнать их законные супруги.

— Это ужасно, — сказала Мила.

— Я знаю.

— А что можно сказать о его сестре?

— Думаю, что у Лары Рокфорд не все в порядке с головой. После автокатастрофы ей действительно стало хуже. Это произошло недалеко отсюда. В этом была только ее вина: она съехала с трассы и врезалась в дерево.

— И тем не менее нам нужно с ней поговорить. И даже с Рокфордом, — заявил Горан. — Вероятно, этот человек знает, кто такой Альберт.

— Черт возьми, как ты собираешься разговаривать с ним? Он в коме!

— Получается, что он провел нас со своей болезнью! — Борис был вне себя от ярости. — Он не только ничем не поможет нам, но и за все, что натворил, даже дня не отсидит в тюрьме!

— О, ты не прав! — возразил Роке. — Если ад существует, то его уже давно там дожидаются. Но он идет туда слишком медленно и мучительно: у этого сукина сына аллергия на морфин, поэтому нельзя уменьшить его боль.

— Тогда почему он все еще жив?

Роке улыбнулся, иронично выгнув брови:

— Такова воля его сестры.

Внутреннее убранство жилища Рокфорда наводило на мысль о его схожести с замком. Черный мрамор доминировал в интерьере комнат; его прожилки поглощали весь солнечный свет. Тяжелые бархатные портьеры закрывали окна. Картины и гобелены воспроизводили в большинстве своем изображения природы и сцены охоты. С потолка свисала огромная хрустальная люстра.

Едва переступив порог зала, Мила испытала ощущение жуткого холода. Каким бы роскошным он ни был, все равно этот дом был насквозь проникнут духом вымирания. Прислушавшись, можно было уловить эхо былой тишины, осевшей со временем и образовавшей это несокрушимое и грозное спокойствие.

Дара Рокфорд «дала свое согласие принять их». Она прекрасно знала, что не могла избежать этой встречи, но переданная следователям фраза как нельзя точно характеризовала тип человека, с которым они собирались встретиться.

Она принимала их в библиотеке. Мила, Борис и Горан собирались задать ей вопросы.

Мила увидела эту женщину в профиль, когда та, сидя на кожаном диване, элегантным жестом поднесла сигарету к губам. Она была невероятно красива. Еще издали все трое были поражены легким изгибом ее лба, следовавшего за ним тонкого носа и пухлыми губами. Пронзительно зеленый магнетический глаз в обрамлении необыкновенно длинных ресниц.

Но едва они приблизились и встали напротив нее, как оказались в крайнем смущении от увиденной ими второй половины лица.

Она была изуродована огромным шрамом, который начинался под волосами, врезался в лоб, чтобы затем погрузиться в пустоту глазной орбиты и устремиться вниз, как след от слезы, заканчиваясь под подбородком.

Мила обратила внимание и на несгибавшуюся ногу: даже закинутая поверх другая нога не смогла скрыть этого увечья. Рядом с Ларой лежала книга. Она была перевернута таким образом, что не было видно ни ее названия, ни имени автора.

— Добрый день, — поприветствовала следователей женщина. — Чем обязана вашему визиту?

Дара не предложила гостям сесть. Они остались стоять посреди огромного ковра, покрывавшего почти половину комнаты.

— Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов, — произнес Горан, — само собой разумеется, если это возможно…

— Пожалуйста. Я вас слушаю.

Дара Рокфорд потушила в пепельнице из алебастра то, что осталось от ее сигареты. Затем она достала еще одну из пачки, что лежала внутри кожаного футляра вместе с золотой зажигалкой. Ее щелкавшие зажигалкой тонкие пальцы едва заметно дрожали.

— Ведь это была ваша идея о вознаграждении в десять миллионов тому, кто обнаружит шестую девочку, — начал Горан.

— Мне казалось, что это тот самый минимум, который я могла бы для нее сделать.

Она бросала им вызов, решаясь заговорить начистоту. Быть может, она хотела смутить их, а может, все — следствие ее необычайного антиконформизма, отчетливо контрастировавшего со строгостью дома, который она избрала в качестве своего убежища.

Горан решил принять вызов.

— Вы знали о том, что делал ваш брат?

— Все знали. И все молчали.

— А почему на этот раз не стали молчать?

— Что вы хотите сказать?

— Егерь, нашедший тело девочки: предполагаю, что и он имел свою мзду…

Как догадалась Мила, Горан понял, что Ларе не составило бы труда затормозить все дело. Но она не хотела.

— Вы верите в существование души? — поглаживая лежавшую рядом книгу, спросила женщина.

— А вы?

— Вот уже некоторое время я размышляю над этим…

— И именно поэтому вы не позволяете врачам отключить вашего брата от приборов, которые еще поддерживают в нем жизнь?

Женщина ответила не сразу. Вместо этого она посмотрела вверх. Джозеф Б. Рокфорд находился на верхнем этаже, в кровати, на которой спал с самого детства. Его комната была преобразована в палату интенсивной терапии, достойную самого современного госпиталя. Он был подключен к оборудованию, которое обеспечивало его кислородом, питало лекарствами и жидкостями, очищало кровь и освобождало кишечник.

— Не следует истолковывать меня превратно: яхочу,чтобы мой брат умер.

Казалось, женщина говорила абсолютно искренне.

— По-видимому, ваш брат знал человека, который похитил и убил пять девочек, а теперь удерживает и шестую. Как вам кажется, кто бы это мог быть?

Лара посмотрела на Горана единственным глазом: наконец она позволила выставить себя на его обозрение.

— Как знать, быть может, это кто-нибудь из обслуживающего персонала. Кто-либо из находящихся сейчас в этом доме или бывших здесь в прошлом. Вам следует проверить это.

— Мы уже занимаемся этим, но боюсь, что человек, которого мы ищем, слишком хитер, чтобы позволить нам себя обнаружить.

— Как вы уже поняли, в дом имели доступ только те люди, услуги которых Джозеф оплачивал. Наемные работники и прислуга, все под его строгим контролем. Чужих я здесь никогда не видела.

— А молодых людей вы видели? — решительно спросила Мила.

Женщина, прежде чем дать ответ, выдержала длинную паузу.

— Он и им платил. Всякий раз, особенно в последнее время, развлекал себя тем, что предлагал им нечто вроде договора, по которому они продавали ему свою душу. Они думали, что это такая игра, шутка — лишний повод выманить немного денег у сумасбродного миллиардера. Вот они и подписывали его. Подписывали все. Я обнаружила несколько таких бумаг в сейфе его кабинета. Подписи достаточно разборчивы, хотя то, чем они подписывались, собственно, чернилами и не является…

Сделав этот жуткий намек, Лара рассмеялась, но этот смех был довольно необычным, что очень встревожило Милу. Он лился изнутри, словно после долгого томления в легких был, наконец, выплеснут наружу. Это был хрип, вызванный никотином, но вместе с тем и болью. Затем женщина взяла в руки книгу, что держала рядом с собой.

Это был «Фауст».

Мила сделала один шаг ей навстречу.

— Вы ничего не имеете против, если мы попытаемся допросить вашего брата?

Горан и Борис посмотрели на девушку, словно та потеряла рассудок.

Лара все еще смеялась.

— И как вы намерены это сделать? Он скорее мертв, чем жив. — Затем, сделавшись серьезной, она произнесла: — Слишком поздно.

Но Мила не отступала:

— Позвольте нам попробовать.

30

На первый взгляд, Никла Папакидис казалась хрупкой женщиной.

Может, оттого, что была мала ростом и имела непомерно большие бедра. Может, из-за своих глаз, таивших в себе печальное веселье и делавших ее похожей то ли на песни одного из мюзиклов Фреда Астера, то ли на фотографию одного давнего новогоднего маскарада или же на последний летний день.

А между тем она была очень сильной женщиной.

Свою силу она копила постепенно, за годы больших и малых испытаний. Она родилась в отдаленной деревушке и была самой старшей среди остальных семи детей, к тому же единственной девочкой. Никле было всего одиннадцать, когда умерла ее мать. Тогда пришел ее черед вести хозяйство, взвалить на себя заботы об отце и растить братьев. Ей удалось всех их выучить, поскольку только с дипломом в руках они могли найти достойную работу. Благодаря деньгам, сэкономленным путем упорного самопожертвования и умелого ведения домашнего хозяйства, братья никогда и ни в чем не испытывали недостатка. На ее глазах они взяли себе в жены хороших девушек, построили дома и родили на свет двадцать племянников, ставших ее радостью и гордостью. Когда даже самый младший из братьев покинул отчий дом, женщина осталась присматривать за своим состарившимся родителем, не соглашаясь отдавать его в дом престарелых. Дабы не отягощать этой обузой своих братьев и невесток, она всегда твердила: «Не беспокойтесь обо мне. У вас семьи, а я одна. Для меня это не жертва».

Она жила с отцом, ухаживая за ним, словно за младенцем, до тех пор, пока ему не перевалило за девяносто. После его смерти она собрала своих братьев.

«Мне сорок семь лет, и теперь, полагаю, я никогда уже не выйду замуж. У меня никогда не будет собственных детей, но племянники мне как родные, и этого мне достаточно. Благодарю вас всех за то, что вы зовете меня жить вместе с вами, но я уже сделала свой выбор много лет назад, хотя и говорю вам об этом только сейчас. Мы больше никогда не увидимся с вами, дорогие братья… Я решила посвятить свою жизнь Иисусу и с завтрашнего дня буду жить затворницей в монастыре до самых последних моих дней».

— Получается, что она монахиня, — заключил сидевший за рулем автомобиля Борис, молча выслушав только что рассказанную Милой историю.

— Никла не просто монахиня. Она гораздо больше.

— Я все еще никак не могу поверить в то, что тебе удалось убедить Гавилу. Но удивительнее всего то, что затем и он сумел уговорить Роке!

— Это всего лишь один шанс из тысячи, но почему мы должны его упускать? И потом, я считаю, что Никла очень подходит для того, чтобы хранить эту историю в секрете.

— Это уж это точно!

На заднем сиденье лежала коробка с большим розовым бантом.

— Конфеты — единственная слабость Никлы, — сказала Мила, когда спросила у Бориса, можно ли им остановиться около кондитерской.

— Да, но, если она монахиня-затворница, тогда она не сможет поехать с нами.

— Ну, тут все немного сложнее…

— Что ты хочешь сказать?

— Никла провела в монастыре всего несколько лет. Если они узнают о том, что она воспользовалась своим даром, ее снова отправят в мир.

Они приехали, когда был уже полдень. В этой части города царил хаос. Шум автомашин смешивался со стереомузыкой и руганью, доносившимися из убогих домишек, а также звуками, напрямую связанными с развернувшейся на улицах разного рода деятельностью, более или менее допустимой. Жившие здесь люди никогда не покидали этих мест. Центр — находившийся всего в нескольких остановках от станции метро — со своими роскошными ресторанами, модными магазинами и чайными залами был так же далек от них, как и планета Марс.

В кварталах, подобных этому, люди рождались и умирали, никогда не покидая их.

Спутниковый навигатор автомобиля, на котором они ехали, прекратил давать указания вскоре после того, как они пересекли транспортную развязку. Информацию о расположении улиц они получали только из настенных надписей, указывавших границы зон влияния бандитских группировок.

Борис свернул на одну из боковых улочек, оказавшуюся тупиковой.

Уже через несколько минут он заметил у себя на хвосте машину, которой было поручено следить за их передвижениями. Тот факт, что по улицам кружит автомобиль с двумя полицейскими, не ускользнул от внимания наблюдателей, контролировавших каждый уголок квартала.

— Достаточно просто передвигаться обычным шагом и держать руки на виду, — сказала ему Мила, которая уже не раз бывала в таких местах.

Здание, куда они направлялись, находилось в самом конце переулка.

Они припарковались между обгорелыми остовами двух машин. Затем вышли из автомобиля, и Борис принялся оглядываться. При помощи пульта дистанционного управления он попытался закрыть центральный замок, но Мила его остановила.

— Не делай этого. И пожалуйста, оставь ключи в замке зажигания. Эти типы способны взломать дверцы автомобиля, только чтобы досадить тебе.

— Тогда, я извиняюсь, что же им помешает угнать мою машину?

Мила подошла к водительскому месту, порылась в кармане и вытащила четки из красного пластика. Она закрепила их вокруг зеркала.

— Здесь это — лучшее противоугонное средство.

Борис посмотрел на девушку в полном недоумении, а затем проследовал за ней в сторону дома.

Картонная вывеска гласила: «В очередь за едой становиться в одиннадцать часов». А поскольку не все, кому это сообщение предназначалось, умели читать, рядом был прикреплен рисунок с изображением часовых стрелок над тарелкой с дымящейся пищей.

Пахло кухней и дезинфицирующими средствами. В коридоре вокруг столика со старыми журналами стояло несколько разрозненных пластиковых кресел. Здесь также имелись информационные брошюрки на любую тему, от предупреждения кариеса у детей и до советов по предохранению от заражения венерическими заболеваниями. Целью было придание этому месту сходства с приемной. На стенах висели разные объявления и афиши, выступавшие за края стендов. Голоса раздавались то в одном, то в другом углах помещений, не позволяя с достоверностью определить место, откуда они доносились.

Мила потянула Бориса за рукав.

— Пошли, это там, наверху.

На лестнице полицейским бросилось в глаза, что на ней не осталось ни одной целой ступени, а перила подозрительно пошатывались.

— Но что это за место такое? — Борис старался ничего не касаться, опасаясь подцепить какую-нибудь заразу.

Молодой человек сокрушался до тех пор, пока они не поднялись на лестничную площадку.

Перед стеклянной дверью стояла миловидная девушка лет двадцати. Она передавала флакон с лекарством старику в лохмотьях, от которого разило перегаром и потом.

— Ты должен принимать его ежедневно, понял?

Казалось, что девушке эта вонь не доставляла никакого беспокойства. Она говорила мягко и довольно громко, отчетливо произнося каждое слово, будто обращалась к ребенку. Старик согласно кивал, но похоже, что он не очень-то верил ее словам.

Девушка настаивала:

— Это очень важно: ты не должен забывать об этом ни в коем случае. Иначе все закончится как и в прошлый раз, когда тебя чуть живого принесли сюда.

Она достала из кармана платочек и повязала ему на руку.

— Так ты не забудешь об этом.

Мужчина, вполне довольный, заулыбался. Он взял склянку и пошел прочь, продолжая любоваться своей рукой с новым подарком.

— Вам что-то нужно? — обратилась девушка с вопросом к полицейским.

— Мы разыскиваем Никлу Папакидис, — ответила Мила.

Борис, словно зачарованный, уставился на девушку, неожиданно забыв про свое недовольство, высказанное им на лестнице.

— Думаю, что она сейчас там, в предпоследней комнате, — ответила девушка, указывая на коридор за своей спиной.

Когда полицейские прошли совсем близко от нее, взгляд Бориса скользнул вниз, на грудь девушки, но натолкнулся на позолоченный крест, висевший у нее на шее.

— Но это…

— Вот именно, — ответила ему Мила, еле сдерживаясь от смеха.

— Жаль.

Проходя по коридору, полицейские имели возможность видеть то, что было в комнатах, встречавшихся им на пути. Металлические кровати, раскладушки или даже просто инвалидные коляски. Все места были заняты человеческими отбросами, молодыми, старыми и без половых различий. Здесь находились больные СПИДом, наркоманы и алкоголики с месивом вместо печени либо просто тяжелобольные старики.

Их всех объединяли две вещи: усталость в глазах и осознание того, что они прожили неправильную жизнь. Никакая больница не приняла бы их в таком состоянии. Вероятно, у этих людей не было семей, способных взять на себя заботу о них. А если таковые и имелись, то они давно уже были оттуда изгнаны.

Сюда попадали, чтобы умирать. Такова была основная характеристика этого места. Никла Папакидис звала его Гаванью.

Монахиня осторожно расчесывала длинные седые волосы старушки, лежавшей на кровати лицом к окну, и приговаривала успокаивающие слова:

— Сегодня утром, проходя по парку, я оставила немного хлеба птицам. При таком снегопаде они все время сидят в гнездах, согреваясь по очереди.

Мила постучала в приоткрытую дверь. Никла обернулась и, увидев девушку, засияла от радости.

— Девочка моя! — произнесла она, собираясь обнять Милу. — Как здорово снова увидеть тебя!

На монахине был светлый свитер с рукавами, закатанными по локоть, оттого что ей всегда было очень жарко, черная юбка чуть ниже колен и обычные кроссовки на ногах. Ее седые волосы были коротко подстрижены. Необыкновенно белый цвет кожи подчеркивал насыщенную голубизну ее глаз. Все это вместе производило впечатление искренности и чистоты. Борис обратил внимание на то, что у нее на шее висели четки, точно такие же, какие Мила прикрепила к зеркалу его машины.

— Разреши представить тебе Бориса, моего коллегу.

Оробевший немного Борис вышел вперед:

— Очень приятно.

— Вы только что встретили сестру Мэри, не так ли? — спросила Никла, пожав ему руку.

Молодой человек покраснел.

— Да, это так.

— Не беспокойтесь, она на многих производит такое впечатление… — Затем женщина снова обратилась к Миле: — Для чего ты приехала сюда, девочка моя?

Лицо девушки стало серьезным.

— Наверняка ты слышала о похищенных девочках.

— Мы здесь молимся о них каждый вечер. Но в сводках новостей о них почти нет никаких известий.

— Я также не могу рассказать тебе ничего нового.

Никла внимательно посмотрела на девушку:

— Ты пришла по поводу шестой девочки, не так ли?

— Что ты мне можешь сказать по этому поводу?

Никла тяжело вздохнула:

— Я пытаюсь установить контакт. Но это не так-то просто. Мой дар уже не такой, как прежде: он стал значительно слабее. Наверное, я должна этому радоваться, ведь, если я полностью потеряю его, мне позволят вернуться в монастырь к моим любимым сестрам.

Никле Папакидис не нравилось, когда ее называли медиумом.

Она говорила, что это слово не подходило для определения Божьего дара. Она не чувствовала себя какой-то особенной. Особым был ее талант. Никла была просто посредницей, избранной Богом для того, чтобы привести ее к Себе и использовать ее талант во благо других.

Среди всего прочего, рассказанного Милой Борису по пути в Гавань, девушка поведала ему еще и о том, как Никла впервые обнаружила в себе экстрасенсорные способности.

— В шесть лет она уже была известна в своей деревне из-за умения находить пропавшие предметы: обручальные кольца, ключи от дома, завещания, запрятанные усопшими… Однажды вечером к ней пришел начальник местной полиции: он потерял своего пятилетнего ребенка, и его мать была в отчаянии. Девочку привели к женщине, которая слезно умоляла отыскать ребенка. Никла глянула на женщину, а потом сказала: «Эта женщина лжет. Она закопала его в огороде за домом». И ребенка нашли как раз в этом месте.

Бориса потрясла эта история. Вероятно, поэтому он уселся в сторонке, оставив Милу разговаривать с монахиней.

— Я должна попросить тебя об одном очень необычном деле, — обратилась девушка к Никле. — Мне очень нужно, чтобы ты пришла в один дом и попыталась установить контакт с умирающим человеком.

В прошлом Мила не раз обращалась за помощью к монахине.

Иногда положительный исход ее расследований наступал благодаря вмешательству женщины.

— Девочка моя, тебе же известно, что я не могу уехать: они постоянно нуждаются во мне.

— Знаю, но я настаиваю. Это — единственная надежда, которая у нас осталась, чтобы спасти шестую девочку.

— Я уже сказала, что больше не уверена в своем даре.

— Я подумала о тебе еще и по другой причине… Тому, кто предоставит информацию о местонахождении девочки, дадут приличное вознаграждение.

— Да, я уже слышала. Но что я должна делать с этими десятью миллионами?

Мила огляделась, словно это было так естественно воспользоваться такими деньгами для ремонта здания.

— Поверь мне: когда ты узнаешь обо всех обстоятельствах этой истории, ты поймешь, как лучше распорядиться этими средствами. Ну, так что ты мне скажешь?

— Вера сегодня должна прийти ко мне.

Это заговорила лежавшая в кровати старушка. Вплоть до последнего момента она молча и абсолютно неподвижно смотрела в окно.

Никла подошла к ней поближе:

— Да, Нора, Вера придет чуть позже.

— Она обещала.

— Да, я знаю. Она обещала и сдержит свое обещание, вот увидишь.

— Но этот юноша сел на твое место, — сказала старушка, указывая на Бориса, который тут же вскочил.

Но Никла остановила его:

— Сидите, пожалуйста, — потом, понизив голос, женщина добавила: — Вера — это ее сестра-близняшка. Она умерла семьдесят лет тому назад, еще в детстве.

Монахиня увидела побледневшего Бориса и рассмеялась:

— Нет, агент, я не общаюсь с потусторонним миром! Но Норе временами очень приятно слышать о том, что к ней придет ее сестра.

Наслушавшись рассказанных Милой историй, Борис чувствовал себя полным идиотом.

— Ну, так ты поедешь? — не отступала девушка. — Обещаю, что еще до наступления вечера кто-нибудь проводит тебя обратно.

Никла Папакидис подумала еще немного.

— А ты привезла чего-нибудь для меня?

На лице Милы появилась улыбка.

— Конфеты уже дожидаются тебя в машине.

Довольная Никла кивнула, но потом снова стала серьезной.

— То, что я почувствую в этом человеке, мне явно не понравится, ведь так?

— Думаю, что на самом деле нет.

Никла сжала рукой четки, висевшие у нее на шее.

— Хорошо, пойдемте.

Инстинктивное стремление отыскивать в беспорядочных явлениях знакомые формы называется «парейдолия». В облаках, созвездиях и даже в овсяных хлопьях, плавающих в пиале с молоком.

Никла Папакидис видела проявление подобных вещей внутри себя точно таким же образом.

Она не давала характеристик своим видениям. Да и потом, ей очень нравилось это словопарейдолия,поскольку у него, как и у самой женщины, были греческие корни.

Сидя на заднем сиденье машины и поглощая конфеты одну за одной, она так объясняла Борису свои способности. Полицейского больше всего поразил не столько рассказ монахини, сколько тот факт, что посреди этого пользовавшегося дурной славой района он нашел свою машину на прежнем месте и без единой царапины.

— А почему вы называете его Гаванью?

— Это зависит от того, кто во что верит, агент Борис. Некоторые видят в нем только место прибытия. А другие, наоборот, отправления.

— А вы?

— И то и другое.

Они подъехали к поместью Рокфорда где-то во второй половине дня.

Перед домом их ждали Горан и Стерн. Роза Сара поднялась на второй этаж, чтобы договориться с медперсоналом, ухаживавшим за умирающим Рокфордом.

— Вы приехали вовремя, — сказал Стерн. — Сегодня утром ситуация стала стремительно ухудшаться. Врачи не сомневаются, что это вопрос всего нескольких часов.

По пути доктор Гавила представился Никле и объяснил женщине все, что ей нужно было делать, не скрывая при этом скептицизма. Прежде ему уже доводилось видеть разного рода медиумов, оказывавших содействие работе полиции. Зачастую их присутствие ровным счетом ничего не значило либо способствовало торможению расследования, уводя его в сторону и вселяя тщетные надежды.

Монахиня не удивилась замешательству криминолога: она уже много раз видела на лицах людей подобное выражение недоверия.

Стерн, будучи очень набожным, не смог поверить в способности Никлы. Для него все они были шарлатаны. Но его сбивал с толку тот факт, что этим занималась монахиня.

«По крайней мере, она это делает не для наживы», — сказал он еще более скептически настроенной Розе незадолго до появления Никлы.

— Мне нравится криминолог, — шепнула женщина Миле, когда они поднимались наверх. — Он недоверчив и не скрывает этого.

Это замечание не являлось следствием ее дара. Девушка понимала, что оно шло у Никлы из сердца. Услышав такие слова из уст дорогой ее сердцу подруги, Мила испытала истинную благодарность. Это утверждение отметало прочь все сомнения насчет Горана, которые Роза Сара попыталась заронить ей в душу.

Комната Джозефа Б. Рокфорда находилась в самом конце длинного коридора, отделанного гобеленами.

Огромные окна смотрели на восток, в сторону восходящего солнца. С балкона можно было наслаждаться видом простиравшейся ниже долины.

В центре стояла кровать с балдахином. Вокруг нее все было сплошь уставлено медицинской аппаратурой, находившейся рядом с миллиардером в последние часы его жизни. Она отсчитывала для него механическое время, состоявшее из звука «бип», выдаваемого кардиомонитором, из шипения и фырканья респиратора, непрерывного капанья и низкого рокота электричества.

Умирающий лежал на возвышении из нескольких подушек, руки вытянулись вдоль тела поверх расшитого покрывала, глаза были закрыты. На нем была шелковая пижама бледно-розового цвета, расстегнутая у шеи, из которой торчала трубка для проведения эндотрахиальной интубации. На голове топорщились редкие седые волосы. Орлиный нос в обрамлении ввалившихся щек. Тело едва вырисовывалось под покрывалом. Он походил на столетнего старика, а между тем ему было всего пятьдесят.

В этот самый момент медсестра перевязывала рану на его шее, меняя марлю вокруг насадки, помогавшей ему дышать. Из всего персонала, дежурившего в комнате в течение суток, только одному врачу и его помощнице было дано право лично присутствовать у кровати больного.

Когда члены следственной группы переступили порог комнаты, они натолкнулись на взгляд Лары Рокфорд, которая ни за что на свете не пропустила бы это зрелище. Она сидела в кресле чуть поодаль и курила, пренебрегая всеми правилами гигиены. На замечание медсестры о том, что, учитывая критическое состояние ее брата, сейчас этого не следовало бы делать, та ответила просто:

— Настолько критическое, что определенно ему уже ничем нельзя навредить.

Никла уверенно подошла к кровати, наблюдая за картиной особо привилегированной агонии. Этот конец очень сильно отличался от жалких и отвратительных смертей, ежедневно случавшихся в Гавани у нее на глазах. Оказавшись в непосредственной близости от Джозефа Б. Рокфорда, монахиня перекрестилась. Затем она обернулась к Горану со словами:

— Можно начинать.

Они не имели возможности записывать все, что происходило. Никакой суд никогда не принял бы во внимание подобные улики. Да и о доведении до сведения прессы информации о проведении подобного эксперимента не могло быть и речи. Все должно остаться за этими стенами.

Борис и Стерн заняли позиции возле закрытой двери. Роза Сара направилась в угол и, опершись о стену, встала, скрестив руки на груди. Никла устроилась на стуле около балдахина. Рядом с ней села Мила. Горан встал с противоположной стороны, поскольку хотел видеть и монахиню и Рокфорда как можно лучше.

Медиум начала входить в транс.

Врачи для оценки состояния комы пациента пользуются шкалой Глазго. Путем трех простейших проб — вербальная реакция, открывание глаз и двигательная реакция — можно установить степень компрометации неврологических функций.

Обращение к образушкалыв определении статуса комы не случайно. Потому что это действительно похоже на спуск с лестницы, когда состояние сознания постепенно слабеет до полного истощения.

Если не считать свидетельств тех, кому удалось пробудиться от этогосостояния— в плане сознательного восприятия окружающего мира и в условиях полного умиротворения, лишенного страданий, при которых тело находится в неустойчивом положении, — пока ничего не известно о том, что на самом деле происходит с человеком в этом промежутке между жизнью и смертью. К этому можно добавить, что тот, кто приходит в себя после комы, спускается по этой лестнице всего на две-три ступени. Некоторые неврологи считают, что таких ступеней никак не меньше ста.

Миле было неизвестно, на какой в действительности ступени находился Джозеф Б. Рокфорд в этот момент. Быть может, он был в комнате вместе с ними и мог их слышать. Либо он уже опустился достаточно низко, чтобы суметь освободиться от собственных призраков.

Ясно было одно: Никле, чтобы отыскать его, предстояло спуститься в глубокую и небезопасную пропасть.

— Вот, я начинаю что-то слышать…

Руки монахини лежали на коленях. Мила заметила, как ее пальцы стали сжиматься от напряжения.

— Джозеф еще здесь, — объявила медиум. — Но находится очень… далеко. Однако сверху он еще может что-то воспринимать…

Роза Сара и Борис растерянно переглянулись. С лица молодого человека слетела смущенная полуулыбка, но он сумел сдержать ее.

— Он очень обеспокоен. Он раздражен… Ему не хочется больше оставаться здесь… Ему хотелось бы умчаться прочь, но он не может: что-то сдерживает его… Его раздражает этот запах.

— Какой запах? — спросила женщину Мила.

— Запах гниющих цветов. Он говорит, что это невыносимо.

Все понюхали воздух, пытаясь найти подтверждение этим словам, но почувствовали всего лишь приятный аромат: на подоконнике у окна стояла большая ваза со свежими цветами.

— Попробуй разговорить его, Никла.

— Не думаю, чтобы он хотел этого… Нет, он не хочет разговаривать со мной.

— Ты должна убедить его.

— Я сожалею…

— Что?

Но медиум не закончила фразу. Вместо этого она произнесла:

— Думаю, что он хочет что-то показать мне… Да, так и есть… Он показывает мне сейчас одну комнату… Эту комнату. Но нас в ней нет. Нет и всего этого оборудования, которое сейчас поддерживает в нем жизнь…

Никла оцепенела:

— Рядом с ним кто-то есть.

— Кто это?

— Женщина, она очень красива… Думаю, что это его мать.

Мила краем глаза увидела, как, закуривая очередную сигарету, Лара Рокфорд нервно заерзала.

— Что он делает?

— Джозеф совсем маленький… Она держит его на коленях и что-то объясняет… Она делает ему замечание и предостерегает от чего-то… Она говорит ему, что окружающий мир несет ему только зло. А если он останется здесь, то будет в полной безопасности… Она обещает защищать его, заботиться о нем и никогда не оставлять его…

Мила и Горан переглянулись. Золотое затворничество Джозефа начиналось именно так: его мать изолировала его от мира.

— Она говорит, что среди все опасностей, таящихся в мире, женщины — самое большое зло… Там, за стенами дома, полно женщин, которые хотят лишить его всего… Они будут любить его только за то, что у него есть… Они обманут его и будут им пользоваться…

Потом монахиня еще раз повторила:

— Я сожалею.

Мила вновь посмотрела на Горана. В то утро в беседе с Роке криминолог с уверенностью заявил, что неистовство Рокфорда — то самое, что со временем превратило его в серийного убийцу, — исходило из того, что он не принимал себя таким, каким он был. Поскольку некто, вероятно его мать, однажды узнал про его сексуальные предпочтения и никогда не простил ему этого. Убить партнера значит смыть свою вину.

Но очевидно, Гавила ошибался.

Рассказ медиума отчасти опровергал его теорию.

Гомосексуальность Джозефа была связана с фобиями его матери.

Наверняка она знала о наклонностях сына, но при этом хранила молчание.

Тогда почему он убивал своих партнеров?

— Мне не разрешали даже приглашать подруг…

Все повернулись в сторону Лары Рокфорд. Молодая женщина, дрожавшими руками сжимая сигарету, говорила, опустив глаза.

— Ведь это ваша мать приглашала сюда этих юношей, — заметил Горан.

— Да, и платила им, — подтвердила женщина. Слезы катились из единственного целого глаза, превращая лицо в еще более гротескную маску. — Мать ненавидела меня.

— Почему? — не унимался Горан.

— Потому что я — женщина.

— Мне жаль… — снова повторила Никла.

— Молчи! — крикнула Лара в адрес брата.

— Мне очень жаль, сестренка…

— Молчи! — вскочив на ноги, яростно выкрикнула женщина. Ее подбородок трясся от волнения. — Вы не можете себе представить. Вы не знаете, что значит оглядываться и наталкиваться на эти глаза за спиной. Взгляд, который преследует тебя повсюду, и тебе известно, что он означает. Хотя ты вовсе не хочешь мириться с этим, поскольку тебе претит сама мысль. Думаю, что он пытался понять… потому что его тянуло ко мне.

Мила держала за руку Никлу, продолжавшую пребывать в состоянии транса: монахиню колотила сильнейшая дрожь.

— Именно по этой причине вы покинули дом, не так ли? — Горан пристально посмотрел на Лару Рокфорд с твердым намерением любой ценой получить от нее ответ. — А он как раз в то время начал убивать…

— Да, думаю, что все так и было.

— Затем, пять лет назад, вы вернулись…

Лара рассмеялась:

— Я ничего не знала. Он обманул меня, сказав, что чувствует себя одиноким и покинутым всеми. Что я его сестра и он любит меня, поэтому мы должны помириться. Что все остальное было просто моими навязчивыми идеями. Я поверила ему. Когда я приехала сюда, первые дни он вел себя вполне нормально: был нежен и ласков, уделял мне много внимания. Он был совсем не похож на того Джозефа, которого я знала с детства. До тех пор…

Женщина снова рассмеялась. И этот смех лучше всяких слов передал всю ее внезапную ярость.

— Значит, это не автокатастрофа довела вас до такого состояния… — высказал свое предположение Горан.

Лара покачала головой:

— Так он наконец обрел уверенность в том, что я больше никогда не покину его.

Все присутствующие почувствовали безмерную жалость к этой молодой женщине, бывшей пленницей не столько этого дома, сколько собственной изуродованной внешности.

— Прошу прощения, — сказала затем Лара и заковыляла к двери, подволакивая поврежденную ногу.

Борис и Стерн расступились, давая ей дорогу. Затем они вновь посмотрели на Горана, ожидая его решения.

Криминолог обратился к Никле:

— Вы можете продолжать?

— Да, — ответила монахиня, несмотря на то что это занятие стоило ей огромных усилий и внутреннего напряжения.

Последовавшая за этим просьба была значительно важнее всех остальных. Другой такой возможности им не представилось бы. От ответа зависела не только жизнь шестой девочки, но и их собственная. Поскольку, если они не смогут понять сути того, что происходило в те дни, на них самих, словно проклятие, ляжет отпечаток этой истории.

— Никла, попросите Джозефа рассказать, когда он встретил человека, похожего на него…

31

Ночью он слышал ее истошные вопли.

Это мигрень не давала ей спокойно уснуть. Теперь даже морфин был не в состоянии успокоить внезапные приступы острой боли.

Она металась по кровати и кричала до потери голоса. Прежняя красота, которую она так упорно пыталась сберечь от неумолимого разрушения временем, полностью пропала. И стала вульгарной. Она, всегда такая разборчивая в выборе слов, сделалась необыкновенно грубой и изобретательной в ругательствах. У нее их хватало на всех. На мужа, так рано ушедшего из жизни. На дочь, сбежавшую от нее. На этого Бога, что довел ее до такого состояния.

И только ему удавалось успокоить ее.

Он приходил в ее комнату и связывал ей руки шелковой косынкой, чтобы ей не было больно. Она уже вырвала у себя почти все волосы, на лице зияли полосы запекшейся крови, появляющиеся всякий раз, когда она впивалась ногтями себе в щеки.

«Джозеф, — спрашивала она, когда он гладил ей лоб, — скажи мне, что я — хорошая мать. Скажи мне, прошу тебя».

И он, глядя в ее наполняющиеся слезами глаза, отвечал ей согласием.

Джозефу Б. Рокфорду было тридцать два года. До смерти ему оставалось еще восемнадцать. Незадолго до этого они уже обращались к одному известному генетику за разъяснениями по поводу того, придется ли и ему разделить участь своих предков. Исходя из еще недостаточных на тот период познаний в области генетически наследуемых болезней ответ прозвучал весьма туманно: вероятность того, что этот редчайший синдром может активизироваться в нем с самого рождения, составляла приблизительно сорок-шестьдесят процентов.

С той поры Джозеф жил, имея перед собой только этот предельный показатель. Все оставшиеся годы были всего лишь «этапами приближения». Точно так же, как болезнь его матери. По ночам этот огромный дом сотрясали нечеловеческие вопли, передаваемые эхом больших комнат. Скрыться от них было невозможно. После многомесячной вынужденной бессонницы Джозеф стал ложиться спать с затычками в ушах, только бы не слышать этого крика.

Но и это не помогало.

Однажды он проснулся часа в четыре утра. Ему снился сон, но он не смог его вспомнить. Но не это было причиной его пробуждения. Он уселся на кровати, пытаясь понять, что это было.

В доме стояла непривычная тишина.

И Джозеф все понял. Он встал, надел брюки, свитер с высоким горлом и свою зеленую куртку Barbour. Затем он вышел из спальни и прошел мимо закрытой двери комнаты матери. Спустился по внушительным мраморным ступеням и через несколько минут оказался на улице.

Пройдя по длинной аллее поместья, он подошел к воротам его восточного крыла, которыми обычно пользовались поставщики и прислуга. Для него это была граница мира. В детстве во время своих вылазок они вместе с Ларой много раз пробирались сюда. Несмотря на то что сестра была намного моложе, она, демонстрируя завидную храбрость, выражала неизменное желание выйти наружу. Но Джозеф всегда отступал. Почти год назад Лара покинула дом. После того как девушка нашла в себе силы переступить эту границу, о ней больше не было никаких вестей. Ему очень не хватало ее.

В то холодное ноябрьское утро Джозеф несколько минут простоял неподвижно перед воротами. Затем он стал карабкаться наверх, чтобы перелезть через них. Когда его ноги коснулись земли, его охватило новое чувство: грудь Джозефа распирало от щекотки, распространявшейся по всему телу. Он впервые ощутил, что такое восторг.

И он пустился в путь по асфальтированной дороге.

Утренняя заря заявила о себе слабыми проблесками на горизонте. Окружавшая молодого человека природа была настолько похожа на природу его поместья, что на мгновение Джозефу показалось, что он на самом деле и не покидал тех мест и что ворота были всего лишь иллюзией, потому что целое мироздание начиналось и заканчивалось здесь, и всякий раз, когда он переступал эту грань, все начиналось снова, оставаясь всегда похожим на самое себя, и так — бесконечно.

Нескончаемая цепь абсолютно идентичных параллельных миров. Рано или поздно прямо перед ним на тропе возникнет его дом, и он снова убедится в том, что все это только обман.

Но этого не произошло. И постепенно, уходя все дальше и дальше, Джозеф осознавал, что смог преодолеть этот барьер.

Кругом — ни души. На горизонте не видно ни машин, ни домов. Звук его шагов по асфальту был единственным человеческим следом среди пения птиц, возвещавших о начале нового дня. Ни единого дуновения ветра, что колышет деревья. Казалось, они пристально следили за его передвижением, словно он был чужаком. Джозефу так хотелось поприветствовать их. Леденящий воздух имел привкус. Привкус инея, сухой листвы и зеленой травы.

Солнце теперь уже больше чем обещание. Оно скользило над лугами, разрастаясь вширь и в длину, словно масляное пятно. Джозеф не смог бы сказать с точностью, сколько километров он прошел. У него не было конкретной цели. Но именно в этом и была вся прелесть: для него это не имело никакого значения. Ноющие мышцы ног пульсировали. Он даже и не подозревал о том, что боль может быть такой сладостной. Его тело переполняли силы, а легкие — воздух. Должно быть, именно эти две переменных величины имели решающее значение для всего остального. Но на этот раз он не захотел задумываться о сути вещей. Вплоть до этого дня сознание имело для Джозефа решающее значение, всякий раз преграждая ему путь под видом разных страхов. И сколько бы еще неизведанного ни поджидало его вокруг, за эти недолгие мгновения он уже понял, что кроме опасности в нем может таиться и нечто очень ценное. Такое, как удивление и восхищение.

Это и было именно то, что испытал Джозеф, услышав новый звук. Он был далеким и приглушенным, но с каждой минутой становился все ближе. Вскоре он узнал его: это был шум автомобиля. Он обернулся и увидел сначала только крышу остававшейся все еще скрытой за подъемом дороги машины. Затем автомобиль нырнул в спуск, а затем снова появился на поверхности. Это был старый универсал бежевого цвета. Он ехал прямо к нему. Грязное ветровое стекло не позволяло разглядеть пассажиров. Джозеф решил не обращать на него внимания, отвернулся и продолжил свой путь. Когда машина была уже совсем близко, молодому человеку показалось, что она затормозила.

— Эй!

Джозеф колебался. Наверное, этот кто-то приехал, чтобы положить конец его приключениям. Да, так и есть. Его мать проснулась и стала звать сына. Не найдя его в постели, она отправила слуг прочесать поместье, а также примыкающую территорию. Возможно, человек, что его окликнул, был одним из садовников, отправившимся на его поиски на своем личном автомобиле, и уже предвкушал хорошее вознаграждение.

— Эй ты, куда держишь путь? Хочешь прогуляться?

Прозвучавший вопрос немного успокоил Джозефа. Этот тип был явно не из его дома. Машина поравнялась с ним. Молодой человек не мог разглядеть лица водителя. Он остановился, машина тоже.

— Я еду на север, — сказал сидевший за рулем человек. — Могу немного облегчить тебе путь. Конечно, этого недостаточно, но здесь поблизости тебе больше никого не найти.

Определить возраст этого человека не представлялось возможным: лет сорок, а может, и того меньше. И все из-за его рыжей бороды, длинной и неухоженной. У мужчины были к тому же еще и длинные, зачесанные назад с пробором посередине волосы. И серые глаза.

— Ну, так что? Садишься?

Джозеф подумал немного, а потом сказал:

— Да, спасибо.

Он сел рядом с этим незнакомцем, и машина тронулась. Коричневая вельветовая обивка сидений была настолько старой и истертой, что местами из-под нее даже выглядывала находившаяся ниже ткань. В салоне стоял запах смешавшихся между собой ароматов автомобильных дезодорантов, свисавших с зеркала один поверх другого. Заднее сиденье было опущено для того, чтобы получить как можно больше свободного пространства, которое, в свою очередь, было заполнено множеством картонных коробок и пластиковых пакетов, а также инструментами и канистрами разной величины. Все лежало в абсолютном порядке. На приборной доске из темного пластика остались липкие следы от старого скотча. Из автомагнитолы устаревшей модели доносились мелодии в стиле кантри. Водитель сначала уменьшил звук, чтобы поговорить с Джозефом, а затем снова сделал его погромче.

— И давно ты идешь?

Молодой человек старался не смотреть незнакомцу в глаза, опасаясь, как бы тот не понял, что Джозеф собирается солгать ему.

— Да, со вчерашнего дня.

— Ты ехал автостопом?

— Да, именно так. Меня посадил к себе водитель грузовика, но потом ему нужно было ехать совсем в другую сторону.

— А куда ты направляешься?

Неожиданно для самого себя Джозеф сказал правду:

— Не знаю.

Мужчина рассмеялся:

— Если ты не знаешь, куда идешь, тогда зачем остановил грузовик?

Джозеф с серьезным видом посмотрел на него:

— Потому что он задавал слишком много вопросов.

Мужчина рассмеялся еще сильнее:

— Ничего себе, мне нравится твоя прямота, парень!

На нем были красная ветровка с закатанными рукавами, светло-коричневые брюки и шерстяной вязаный свитер с узорами в виде ромбов. На ногах — рабочие ботинки с подошвой из рифленой резины. Обе его руки лежали на руле. На левом запястье виднелись дешевые кварцевые часы из пластика.

— Послушай, я не знаю, что ты собираешься делать, и не настаиваю на том, чтобы ты рассказал мне об этом, но если ты не против, то можешь заехать ко мне позавтракать. Я живу здесь недалеко. Что ты об этом скажешь?

Джозеф собирался было ответить ему вежливым отказом. Он и так достаточно рисковал, согласившись поехать с ним; не хватало еще ехать с этим типом неизвестно куда, чтобы позволить ему обворовать себя или того хуже. Но потом он понял, что еще один страх довлеет над ним. Будущее заключает в себетайну,но неугрозу— открыл он для себя в это утро. А чтобы вкусить его плодов, нужно рисковать.

— Согласен.

— Яйца, грудинка и кофе, — пообещал ему незнакомец.

Спустя двадцать минут они свернули с главной трассы и поехали по грунтовой дороге. Они медленно ползли по ней между ям и ухабов до тех пор, пока не оказались вблизи деревянного домика с покатой крышей. Белая краска, в которую он был выкрашен, местами облупилась. Крыльцо почти развалилось, а между досок то тут, то там торчали кустики травы. Машина остановилась прямо у входа.

«И кто этот тип?» — спросил себя Джозеф, когда увидел место его обитания. При этом он чувствовал, что ответ на этот вопрос не столь ему интересен, как возможность познать мир.

— Добро пожаловать, — сказал незнакомец, едва они переступили порог дома.

Первая комната была средних размеров. Из мебели в ней был стол с тремя стульями, сервант, в котором недоставало нескольких ящиков, и старый диван с подранной во многих местах обивкой. На одной из стен висела картина без рамы с изображением анонимного пейзажа.

Рядом с единственным окном находился камин из покрытого сажей камня с давно остывшими черными головешками внутри. На скамейке, выдолбленной из ствола дерева, лежала груда закопченных кастрюль. В глубине комнаты виднелись две закрытые двери.

— Я сожалею, туалета здесь нет. Но там, на улице, полно деревьев, — с усмешкой добавил незнакомец.

Еще в этом доме не было электричества и водопровода, однако немного погодя мужчина достал из багажника канистры, которые Джозеф успел заметить раньше.

Он разжег огонь в камине старыми журналами и собранными на улице поленьями. Старательно помыв одну из сковородок, мужчина налил в нее масло, а затем бросил туда яйца вместе с грудинкой. При всей своей непритязательности эта еда источала аромат, способный пробудить зверский аппетит.

Джозеф с любопытством следил за действиями хозяина дома, доставая его вопросами, подобно ребенку, который с наступлением определенного возраста начинает открывать для себя мир. Но его собеседнику это было вовсе не в тягость, наоборот, он оказался очень словоохотлив.

— И давно ты живешь здесь?

— Уже месяц, но этот дом вовсе не мой.

— Что это значит?

— Там, на улице, — мой настоящий дом, — сказал он, указывая кивком на припаркованную машину. — Я путешествую по миру.

— Тогда почему ты остановился?

— Потому что это место мне нравится. Однажды я ехал по трассе и заметил эту дорожку. Я свернул на нее и приехал вот сюда. Дом брошен бог знает с какой поры. По всей видимости, он принадлежал фермерам: там сзади имеется сарай с инвентарем.

— И что с ними стало?

— А не знаю. Наверное, они сделали то же, что и другие: когда на селе был кризис, отправились в города искать лучшей жизни. В этих местах много таких заброшенных хозяйств.

— Но почему они не попытались продать свое имущество?

Незнакомец рассмеялся:

— А кто купит такую землю? Она, мой друг, не приносит не цента.

Закончив с приготовлением пищи, мужчина выложил содержимое сковороды в расставленные на столе тарелки. Джозеф без промедления сунул свою вилку в это желтое месиво. Он обнаружил, что очень голоден. Запах был отменный.

— Что, нравится? Ешь себе спокойно, там столько, сколько хочешь.

Молодой человек продолжил с жадностью глотать куски. Затем, набив рот, спросил незнакомца:

— Ты здесь еще долго пробудешь?

— Я думал уехать в конце этой недели: в этих местах зима суровая. Сейчас запасаюсь провизией и объезжаю другие заброшенные фермы, в надежде найти там чего-нибудь, что могло бы еще сгодиться. Сегодня утром я нашел тостер. Полагаю, что он сломан, но я могу его починить.

Джозеф фиксировал в голове все увиденное, словно вносил в некое учебное пособие всякого рода сведения: и то, как готовить отличный завтрак из яиц, масла и грудинки, и как запасаться питьевой водой. Он думал, наверное, что они потребуются ему в его новой жизни. Существование этого незнакомца вызывало у него зависть. При всей своей суровости и сложности оно казалось ему бесконечно лучше, чем его собственное.

— А ты знаешь, что мы даже не познакомились?

Джозеф замер, не успев поднести вилку ко рту.

— Если не хочешь говорить мне, как тебя зовут, — пожалуйста. Ты мне все равно нравишься.

Джозеф продолжил завтрак. Его собеседник ни на чем не настаивал, но молодой человек почувствовал, что должен был так или иначе вознаградить его за гостеприимство. Тогда он решил рассказать кое-что о себе.

— Я умру в пятьдесят лет.

И он поведал о проклятье, висевшем над всеми мужчинами его семьи. Мужчина внимательно выслушал его рассказ. Не называя имен, Джозеф дал понять незнакомцу, что богат, а также описал историю происхождения этих богатств. Он рассказал о своем отважном деде, обладавшем невероятной интуицией и заложившем основу их огромного состояния. Потом о своем отце, сумевшем умножить наследство благодаря предпринимательскому таланту. И наконец, о себе самом, о том, что ему не к чему было больше стремиться, поскольку все и так уже достигнуто. Он пришел в этот мир затем, чтобы передать своим потомкам только две вещи: огромное состояние и беспощадный смертельный ген.

— Полагаю, что болезнь, убившая твоих отца и деда, неизбежна, но с деньгами всегда можно найти выход: почему бы тебе не отказаться от твоего богатства, если ты не чувствуешь себя достаточно свободным?

— Да потому, что я вырос среди денег и без них не сумею прожить ни одного дня. Как видишь, что бы я ни выбрал, мне все равно суждено умереть.

— Вранье! — сказал незнакомец и встал, чтобы сполоснуть сковороду.

Джозеф попытался объяснить подробнее:

— Я могу иметь все, что захочу. Но именно поэтому я не знаю, что такое иметь желание.

— Чушь! За деньги всего не купишь.

— Поверь мне, я могу купить. Если мне захочется твоей смерти, я могу заплатить людям, они убьют тебя, и никто даже не узнает об этом.

— И ты когда-нибудь делал это? — спросил мужчина, став неожиданно очень серьезным.

— Что?

— Ты когда-нибудь заказывал убийство?

— Я — нет, но мой отец и мой дед — да, я это точно знаю.

Повисло молчание.

— Но здоровье, ведь его нельзя купить.

— Да, верно. Но если ты знаешь заранее, когда наступит твоя смерть, проблема решена. Смотри: богатые несчастны оттого, что рано или поздно им придется оставить все, чем они обладают. С собой в могилу деньги не возьмешь. В то время как мне вовсе не нужно мучить себя мыслями о собственной смерти, ведь уже есть кому заняться этим вместо меня.

Мужчина остановился в раздумьях.

— Ты прав, — сказал он. — Но это так грустно — ничего не желать. Но ведь есть же то, что тебе действительно нравится? Начни с этого.

— Ладно, мне нравится путешествовать. Потом, начиная с сегодняшнего утра, еще и яйца с грудинкой. А также парни.

— Хочешь сказать, что ты…

— Сказать по правде, не знаю. Я провожу с ними время, но не могу сказать, что в действительности их хочу.

— Тогда почему тебе не попробовать с женщиной?

— Наверное, мне нужно это сделать. Но прежде мне нужнозахотеть этого,понимаешь? Не знаю даже, как лучше объяснить тебе.

— Нет, не нужно. Думаю, что с тобой все предельно ясно.

Мужчина положил сковороду поверх груды посуды, лежавшей на скамье. Затем посмотрел на кварцевые часы, что были у него на запястье.

— Уже десять. Я должен поехать в город: мне нужны запчасти для ремонта тостера.

— Ну, тогда и я пойду.

— Ну зачем же? Оставайся здесь и отдохни немного, если хочешь. Я скоро вернусь, и мы, пожалуй, сможем снова пообедать вместе и еще поболтать. А знаешь, ты хороший малый.

Джозеф посмотрел на старый диван с порванной обивкой. Он показался ему таким привлекательным.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Я вздремну немного, если ты не против.

Мужчина улыбнулся:

— Вот и славно!

Уже в дверях незнакомец снова обернулся:

— Кстати, что бы тебе хотелось на ужин?

Джозеф пристально посмотрел на него:

— Не знаю. Ты меня поражаешь.

Чья-то рука нежно толкнула Джозефа. Молодой человек открыл глаза и понял, что уже настал вечер.

— Это из-за усталости! — сказал с улыбкой его новый знакомый. — Ты проспал девять часов кряду!

Джозеф, потягиваясь, встал с дивана. Он уже давно так хорошо не отдыхал. И тут же почувствовал голод.

— Уже пора ужинать? — спросил он.

— Разведем огонь, и я мигом все приготовлю: я привез цыпленка, чтобы пожарить его на углях, и картофель. Как тебе такое меню?

— Великолепно, я как раз проголодался.

— А ты тем временем открой пиво. Оно стоит на подоконнике.

Джозеф никогда не пил пива, не считая того, которое его мать добавляла в рождественский пунш. Он достал одну банку из упаковки, где помимо нее было еще пять штук, и щелкнул язычком. Припав губами к алюминиевому краю, Джозеф медленно отхлебнул и почувствовал, как холодная жидкость быстро спустилась вниз по пищеводу. Приятное ощущение утоления жажды. После второго глотка он рыгнул.

— Ничего себе! — воскликнул незнакомец.

На улице было холодно, но в доме от огня, пылавшего в камине, исходило приятное тепло. Комната освещалась тусклым светом газовой лампы, стоявшей посередине стола.

— Хозяин скобяной лавки сказал, что тостер можно восстановить. Еще он мне дал несколько советов по поводу того, как его починить. Совсем не плохо, думаю, что смогу продать его на какой-нибудь ярмарке.

— Получается, за счет этого ты и живешь?

— Ну да, и это тоже. Люди выбрасывают много вещей, которые еще вполне пригодны. Я их ремонтирую, привожу в порядок, вот так и зарабатываю себе немного денег. Некоторые вещи оставляю себе, как, например, эту картину…

И он указал на висевшую на стене картину без рамки.

— А почему именно ее? — спросил Джозеф.

— Не знаю, просто она мне нравится. Думаю, что напоминает место, где я родился, а может, я вовсе никогда там и не был, как знать; я так много путешествовал…

— Ты на самом деле бывал в разных местах?

— Да, их было великое множество. — Казалось, что на мгновение он погрузился в свои мысли, но потом сразу же пришел в себя. — Мой цыпленок — особый, вот увидишь. Да, кстати, у меня для тебя есть сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Нет, не сейчас, после ужина.

Они сели за стол. Цыпленок с гарниром из картофеля был приправлен специями. Молодой человек несколько раз накладывал себе добавки. Тип — отныне именно так Джозеф называл про себя этого человека — ел, не закрывая рта, и успел выпить уже три банки пива. После ужина он вынул трубку с выгравированным на ней вручную рисунком и табак. Прежде чем закурить, сказал Джозефу:

— А ты знаешь, я много думал над тем, что ты сказал мне сегодня утром.

— Над чем именно?

— Над тем, как ты говорил о «желаниях». Это произвело на меня впечатление.

— Да? И почему?

— Видишь ли, я не думаю, что плохо знать, когда именно наступит конец жизни. С моей точки зрения, это, наоборот, привилегия.

— Как ты можешь говорить подобные вещи?

— Ну, конечно, все зависит от того, как смотришь на мир. Склонен ли ты видеть стакан наполовину полным либо наполовину пустым. В общем, можешь уже начинать отсчет, сколько тебе еще осталось. Или провести остаток своей жизни, ориентируясь на этот срок.

— Не понимаю тебя.

— Полагаю, что, зная о том, что ты в пятьдесят лет должен умереть, ты вынужден поверить в то, что жизнь тебе неподвластна. А между тем именно в этом и есть твоя ошибка, друг мой.

— Что ты понимаешь под словом «власть»?

Тип взял из огня тлеющую лучину и ее концом зажег трубку. Он глубоко затянулся, прежде чем дать ответ.

— Власть и желание идут рука об руку. Все это — стороны одной и той же проклятой сущности. Второе зависит от первого, и наоборот. И это — не слова какого-то там хренова философа, так заведено самой природой. Ты хорошо сказал сегодня утром: мы можем желать только того, чего у нас нет. Ты думаешь, что тебе подвластно иметь все, и поэтому ты ничего не желаешь. Но это происходит потому, что твоя власть определяется деньгами.

— А что, разве есть какая-нибудь другая?

— Конечно, сила воли, например. Ты, чтобы понять, можешь попробовать. Но я подозреваю, что ты не захочешь этого…

— Почему ты так говоришь? Наоборот, я могу это сделать.

Тип пристально посмотрел на Джозефа:

— Ты уверен?

— Конечно.

— Хорошо. Перед ужином я сказал тебе, что у меня есть для тебя сюрприз. Теперь пришло время его показать. Пошли.

Он встал и направился к одной из закрытых дверей в глубине комнаты. Джозеф в нерешительности перешагнул вслед за ним за порог.

— Смотри.

Он ступил в темноту. В комнате находилось нечто учащенно дышавшее. Молодой человек тут же подумал, что это животное, и отпрянул назад.

— Ну, смелее, — подбодрил его тип. — Смотри внимательнее.

Чтобы привыкнуть к темноте, Джозефу потребовалось несколько секунд. Слабого света, исходившего от стоявшей на столе газовой лампы, едва хватало, чтобы слегка осветить лицо юноши.

Тот лежал на кровати с привязанными толстой веревкой к стойкам кровати руками и ногами. На нем была клетчатая рубашка и джинсы, но при этом он был босой. Стянутый вокруг рта платок мешал ему говорить, поэтому он издавал лишь несвязные звуки, похожие на стихи. Волосы на лбу стали сырыми от пота. Он извивался, как плененное животное.

— Кто это? — спросил Джозеф.

— Подарок для тебя.

— И что я должен с ним делать?

— Все, что захочешь.

— Но я не знаю, кто он.

— И я тоже. Он ехал автостопом. Я посадил его в машину на обратном пути сюда.

— Может, нам следует развязать его и отпустить?

— Это все, что ты хочешь?

— А почему нет?

— Да потому, что это и есть доказательство того, что представляет собой власть и как она связана с желанием. Если ты пожелаешь освободить его, пожалуйста. Но если тебе захочется от него чего-нибудь еще, то сейчас ты волен сделать выбор по своему усмотрению.

— А ты, случаем, говоришь не о сексе?

Тип разочарованно мотнул головой.

— Твой кругозор очень ограничен, друг мой. В твоем распоряжении человеческая жизнь — самое большое и поразительное творение Бога, — и единственное, что тебе приходит в голову, — это просто отодрать его.

— А на что мне человеческая жизнь?

— Ты же сам сказал об этом сегодня утром: если бы тебе захотелось убить кого-то, то достаточно было заплатить кому-нибудь, чтобы это сделали для тебя. Но ты действительно считаешь, что это дало бы тебе право лишать человека жизни?Твои деньгиобладают этой властью, а неты.До тех пор пока ты не сделаешь это собственными руками, ты никогда не почувствуешь, что это значит.

Джозеф снова посмотрел на юношу, на лице которого застыл ужас.

— Но я не хочу этого знать, — возразил он.

— Потому что боишься. Боишься последствий, того, что можешь быть наказан, либо просто чувства вины.

— Это вполне нормально — бояться таких вещей.

— Нет, Джозеф, это не так.

Молодой человек даже не обратил внимания на то, что этот тип назвал его по имени: в тот момент он был слишком занят тем, что то и дело переводил свой взгляд с незнакомца на юношу и наоборот.

— А не ты ли сам говорил, что можешь сделать это, можешь лишить кого-либо жизни, и никто никогда не узнает об этом?

— Никто? А как же ты?

— Вспомни, это я похитил и привез его сюда. И потом, именно я закопаю его труп…

Джозеф опустил голову.

— И никто не узнает об этом?

— Ты же сам говорил, что это останется безнаказанным, стоит только возбудить твоежеланиепопробовать.

Джозеф долго смотрел на свои руки; его дыхание учащалось по мере того, как его охватывала странная эйфория, незнакомая ему прежде.

— Я хочу нож, — сказал он.

Тип отправился за ним на кухню. Джозеф тем временем пристально посмотрел на юношу, который, рыдая, направил на него свой полный немой мольбы взгляд. Но молодой человек открыл для себя, что оставался совершенно равнодушным при виде этих беззвучных стенаний. Когда ему исполнится пятьдесят и болезнь его отца и деда завладеет им, некому будет оплакивать его смерть. Для окружающего мира он навсегда останется богатым повесой, не заслуживающим никакого сострадания.

Тип возвратился с длинным острым ножом и вложил его Джозефу прямо в руки.

— Нет ничего более приятного на свете, чем лишать кого-либо жизни, — заметил он. — Не какого-нибудь конкретного человека, как, например, врага или того, кто причинил тебе зло. Но человека вообще. Это делает тебя таким же могущественным, как сам Господь.

И, оставив Джозефа одного, он вышел прочь и закрыл за собой дверь.

Нож сверкал, освещаемый скользившим между разбитыми ставнями лунным светом. Юноша извивался, и Джозеф по звукам и даже запахам мог ощущать его смертельную тревогу. Кислое дыхание, вспотевшие подмышки. Он медленно приблизился к кровати, намеренно скрипя полом при ходьбе, чтобы юноша смог понять весь ужас происходящего. Затем приставил плоское лезвие ножа к груди жертвы. Должен ли он сказать ему что-либо? Ничего не шло на ум. Дрожь пробежала по всему телу Джозефа, и произошло то, чего он, собственно, никак не ожидал: у него случилась эрекция.

Джозеф слегка приподнял нож и медленно провел им по телу юноши, остановив его напротив желудка. Он перевел дух и стал медленно нажимать на кончик лезвия до тех пор, пока нож, прорезав ткань, не коснулся кожи. Юноша попытался кричать, но сумел издать всего лишь слезливую имитацию горестного вопля. Джозеф вонзил нож еще на несколько сантиметров вглубь, и края кожи разошлись в стороны, словно лопаясь от натуги. Показался слой белого жира. Однако рана еще не кровоточила. Тогда он стал еще сильнее вдавливать нож в тело, до тех пор, пока рукой не ощутил тепло крови и резкие выделения из брюшины. Юноша выгнул спину, невольно помогая Джозефу. Тот нажал еще и уперся кончиком ножа в позвоночник. Его жертва представляла собой связку натянутых мускулов и груду мяса. Тело юноши несколько секунд продолжало оставаться в изогнутом виде. Затем, обессилев, оно, словно бездушный предмет, грузно повалилось на кровать.И как раз в этот самый момент…

…Сигналы тревогизазвенели все как один. Врач и медсестра метались вокруг больного с реанимационной каталкой. Никла, склонившись над полом, пыталась прийти в себя: шок от увиденного резко вывел ее из состояния транса. Мила держала ее руки за спиной, стараясь заставить женщину дышать. Врач уверенным жестом дернул пижаму на груди Джозефа Б. Рокфорда: оторванные пуговицы вмиг раскатились по всей комнате. Борис, не мешкая ни секунды, поспешил на помощь Миле. Врач, приложив к груди пациента переданные медсестрой пластины дефибриллятора, выкрикнул «Давай!», а затем последовал первый разряд. Горан подошел к Миле.

— Давай уведем ее отсюда, — сказал он, помогая девушке поднять монахиню. Покидая комнату вместе с Розой и Стерном, Мила в последний раз посмотрела на Джозефа Б. Рокфорда. Его тело подбрасывало вверх от разрядов тока, но, несмотря на лежавшее поверх него покрывало, можно было увидеть то, что отдаленно напоминало эрекцию.

«Проклятый ублюдок», — промелькнуло в ее голове.

Сигнал на кардиомониторе остановился на конечной отметке. Но именно в этот момент Джозеф Б. Рокфорд открыл глаза.

Его губы начали шевелиться, не издавая ни звука. Его голосовые связки были повреждены после проведенной трахеотомии, позволившей ему дышать.

Этот человек, должно быть, был уже мертв. Все оборудование вокруг свидетельствовало о том, что отныне это — всего лишь кусок безжизненного мяса. Однако он все еще пытался что-то сказать. Хрипы умирающего делали его похожим на тонущего человека, который, отчаянно барахтаясь, пытается поймать ртом хотя бы еще один глоток воздуха.

Так продолжалось недолго.

В конце концов невидимая рука вновь потащила его за собой; душа Джозефа Б. Рокфорда, казалось, была поглощена его смертным ложем, оставившим пустое тело, как бесполезный мусор.

32

Едва придя в себя, Никла Папакидис сразу же оказалась в распоряжении специалиста по составлению фотороботов федеральной полиции, чтобы помочь в создании словесного портрета человека, виденного ею вместе с Джозефом.

Того самого его знакомого, которого он окрестил «типом» и который, как подразумевалось, был Альбертом.

Длинная борода и густая шевелюра мешали монахине обрисовать с точностью все наиболее значимые черты его лица. Она не знала, как выглядела его челюсть, нос представлял собой лишь расплывчатую тень. От ее внимания ускользнул и разрез глаз этого типа.

Она с достоверностью могла утверждать только, что они были серые.

Тем не менее полученный результат наверняка был бы разослан по всем полицейским машинам, портам, аэропортам и пунктам пограничного контроля. Роке оценивал возможности рассылки копий портрета также и в СМИ, что, в свою очередь, могло повлечь за собой запрос о даче официальных разъяснений о способе получения подобного фоторобота. Если бы пресса узнала, что в этом деле фигурирует медиум, в СМИ тут же сделали бы вывод о том, что у полиции на руках нет никаких доказательств, что они бродят в потемках, поэтому от отчаяния и были вынуждены обратиться к экстрасенсу.

— Ты должен рискнуть, — советовал ему Горан.

Старший инспектор вновь наведался к следственной группе, находившейся в доме Рокфордов. Он не хотел встречаться с монахиней, поскольку с самого начала дал понять, что не хочет ничего знать о проведении этого эксперимента: как обычно, вся ответственность в таких случаях ложилась бы на плечи Горана. Криминолог с охотой принял это условие, поскольку отныне он полагался на интуицию Милы.

— Послушай, девочка, я подумала вот о чем, — сказала Никла, обращаясь к своей любимице, когда обе наблюдали из окна фургона за оживленной дискуссией стоявших на лужайке возле дома Горана и Роке.

— О чем?

— Я не хочу денег из обещанного вознаграждения.

— Но если это тот самый человек, которого мы ищем, то они принадлежат тебе по праву.

— Я не хочу их.

— Ты только подумай о том, что ты можешь сделать для людей, за которыми ухаживаешь каждый день.

— А что им, собственно, требуется, кроме того, что у них уже есть? У них есть наша любовь, наша забота, и поверь мне, когда Божье создание приходит к концу своего жизненного пути, другого ему и не нужно.

— Если эти деньги получишь именно ты, тогда я смогу надеяться на то, что из всей этой истории может еще получиться что-то хорошее…

— Но зло порождает другое зло. И это его главное свойство.

— Однажды я слышала, как кто-то говорил, что зло всегда находит способ выставить себя напоказ. А добро — никогда. Поскольку зло само оставляет после себя следы. В то время как добро можно только удостоверить.

Наконец Никла улыбнулась.

— Это — глупость, — тут же возразила она. — Смотри, Мила, это факт, что добро слишком быстротечно, чтобы можно было его как-то заметить. Оно не оставляет после себя мерзости. Оно — чистое, а зло, наоборот, гадкое… Но я могу ощутить добро, потому что вижу его все дни напролет. Когда кто-нибудь из моих бедняг оказывается при смерти, я пытаюсь по возможности быть с ним как можно дольше. Я держу его за руку, выслушиваю все, что он хочет сказать, а если он рассказывает мне о своих прегрешениях, то не осуждаю его за это. Коль скоро они понимают, что с ними происходило, вели ли они праведную жизнь, не причиняли зла или делали все наоборот, но потом раскаялись… они всегда улыбаются. Не знаю, отчего это происходит, но это так, уверяю тебя. Ведь доказательство добра — это улыбка, с которой они не боятся смерти.

Мила воодушевленно кивнула. Она не настаивала на том, чтобы Никла приняла вознаграждение. Наверное, та была права.

Было уже почти пять часов вечера, и монахиня порядком устала. Но им предстояла еще одна работа.

— Ты уверена в том, что сможешь узнать заброшенный дом? — спросила ее девушка.

— Да, я знаю, где он.

Эта стандартная проверка предваряла их возвращение в Бюро и служила для окончательного подтверждения информации, полученной от медиума.

Тем не менее и на этот раз в путь отправилась вся группа в полном составе.

Сидя за рулем автомобиля, Роза Сара строго следовала указаниям Никлы и поворачивала туда, куда ей указывала монахиня. Метеопрогноз вновь предупреждал о наступлении снегопада. С одной стороны небо было чистым и солнце стремительно садилось. С другой стороны на горизонте уже сгущались тучи и виднелись проблески первых молний.

Они находились как раз посередине.

— Нам нужно торопиться, — сказал Стерн. — Скоро стемнеет.

Машина подъехала к грунтовой дороге и свернула на нее. Под колесами захрустели камни. По прошествии стольких лет деревянный дом все еще стоял на своем месте. Белая краска совсем облупилась, уцелев в виде пятен лишь в отдельных местах. Бревна вследствие влажного климата стали разрушаться, делая этот дом похожим на гнилой зуб.

Все вышли из машины и направились к крыльцу.

— Будьте осторожны, он может рухнуть, — посоветовал им Борис.

Горан поднялся на первую ступеньку. Это место полностью совпадало с описаниями монахини. Дверь была открыта: криминологу достаточно было просто слегка толкнуть ее. Внутри на полу лежал слой земли, и было слышно, как под столами копошились кроты, потревоженные появлением здесь людей. Гавила узнал диван, который теперь представлял собой остов с проржавевшими пружинами. И сервант все еще стоял здесь. Кирпичный камин частично обвалился. Горан достал из кармана маленький фонарик, чтобы осмотреть две другие комнаты. Борис и Стерн также вошли в дом и стали оглядываться.

Горан открыл первую дверь.

— Это — спальня.

Но кровати больше в ней не было. На том месте, где она стояла, осталась лишь более светлая тень. Именно здесь Джозеф Б. Рокфорд получил свое первое крещение кровью. Как знать, кто был тот юноша, убитый в этой комнате почти двадцать лет назад.

— Нам нужно произвести раскопки вокруг дома, чтобы разыскать человеческие останки, — сказал Гавила.

— Я позвоню в службу ритуальных услуг и людям Чанга, как только мы завершим осмотр, — предложил Стерн.

А в это время, засунув от холода руки в карманы, Роза Сара нервно прохаживалась возле дома. Мила и Никла следили за ней из салона автомобиля.

— Эта женщина тебе не нравится, — произнесла монахиня.

— На самом деле это я ей не нравлюсь.

— Ты пыталась понять, отчего так происходит?

Девушка покосилась на Никлу.

— Хочешь сказать, что в этом моя вина?

— Нет, я просто говорю, что, прежде чем обвинять других, нам нужно быть в этом абсолютно уверенными.

— Заметь, она наскакивает на меня с тех самых пор, как я появилась здесь.

Никла подняла руки в знак капитуляции.

— Тогда не принимай близко к сердцу. Все пройдет, как только ты отсюда уедешь.

Мила покачала головой. Иногда благоразумие монахини было невыносимо.

Тем временем Горан вышел из спальни и автоматически направился ко второй закрытой двери.

Про другую комнату медиум не упоминала.

Он направил луч фонарика на ручку двери и открыл ее. По размеру она была такой же, как и соседняя комната. В ней было совсем пусто. Сырость решительно атаковала стены, и в углах уже завелась плесень. Горан бегло осветил помещение фонариком. Скользнув лучом по стене, он заметил нечто, что отразило свет.

Он более детально осветил это место и увидел на нем пять сверкающих квадратов, каждый не более десяти сантиметров в ширину. Это были моментальные фотографии, прикрепленные к стене обычными чертежными кнопками.

Дебби. Аннеке. Сабина. Мелисса. Каролина.

На этих снимках они были еще живыми. Альберт привозил их сюда перед тем, как убить. Он запечатлел девочек как раз в этой самой комнате, напротив этой самой стены. Они были растрепаны и неопрятны. Безжалостная вспышка фотокамеры застала врасплох их покрасневшие от долгого плача глаза, их взгляд, полный ужаса.

Они улыбались и махали рукой.

Альберт вынуждал их принять перед объективом эту гротескную позу. Это насильственное веселье заставляло содрогнуться.

Губы Дебби были искривлены в неестественной улыбке, и казалось, что она вот-вот расплачется.

У Аннеке одна рука была приподнята, а другая опущена вдоль тела: девочка стояла со смиренным и потухшим взором.

Сабина была сфотографирована в тот момент, когда, глядя по сторонам, она пыталась понять то, что ее детское сердце было не в состоянии уяснить.

Мелисса была напряжена и держалась воинственно. Но вполне очевидно, что вскоре и она сдастся.

Неподвижная Каролина с улыбкой и с вытаращенными от непонимания глазами.

Только после полного осмотра всех снимков Горан позвал остальных.

Абсурдно. Непонятно. Напрасная жестокость.

Иных определений не существовало. Возвращаясь в Бюро, все покорно хранили молчание.

Предстояла длинная ночь. Никто не верил в то, что после увиденного в этот день можно уснуть. Мила провела двадцать восемь часов без сна: за это время произошло слишком много разных событий.

Сначала были обнаружены очертания Альберта на стене дома Ивонн Гресс. Ее ночная беседа с Гораном, когда она рассказала ему о своем преследователе, а также ее теория о существовании возможной сообщницы убийцы. Затем — вопрос о цвете глаз Сабины, приведший к раскрытию обмана Роке. Посещение дома-призрака семьи Рокфорд. Братская могила. Лара Рокфорд. Появление Никлы Папакидис. Считывание мыслей серийного убийцы.

И напоследок эти фотографии.

Мила в своей работе видела множество разных фотографий. Изображения детей на фоне моря или во время школьных представлений, показанные их родственниками или родителями, когда девушка наведывалась к ним. Эти дети исчезали, чтобы затем возникнуть вновь уже на других снимках — зачастую в голом виде или в одежде взрослых — в коллекциях педофилов или в картотеках моргов.

Но на пяти обнаруженных в заброшенном доме фотографиях было кое-что еще.

Альберт знал, что следователи окажутся там. И он поджидал их.

Неужели он предвидел даже то, что они дойдут до погружения во внутренний мир его ученика Джозефа посредством медиума?

— Он следит за нами с самого начала. — Таков был лаконичный комментарий Гавилы. — Он всегда на шаг впереди нас.

Мила поняла, что он обманет их, обойдет стороной и нейтрализует любое их действие. А им остается всего лишь смотреть ему вслед. И именно тяжесть этого бремени довлела над сидевшими в машине ее коллегами, возвращавшимися в свою штаб-квартиру.

Осталось разыскать еще два тела.

Первое, бесспорно, было уже трупом. Второе со временем также могло им стать. Никто не отваживался сознаться в этом, но отныне вера в то, что они сумеют предотвратить убийство шестой девочки, была утрачена.

В отношении маленькой Каролины никто не знал, какой ужас их ожидает на этот раз. Будет ли это значительно хуже всего того, что они раскрыли до сего момента? Если дело обстоит именно так, то с шестой девочкой Альберт готовил им грандиозный финал.

Уже пробило одиннадцать, когда Борис припарковал автомобиль под окнами Бюро. Он дождался, пока все выйдут, закрыл машину и увидел, что вся группа дожидалась его у входа, чтобы зайти всем вместе.

Они не хотели оставлять его одного позади.

Увиденный ими кошмар сплотил всю команду. Потому что все, что у них оставалось, — это их товарищи. И даже Мила стала частью этой общности. И Горан. В какой-то период времени они оба были исключены из группы, но это продлилось недолго и произошло только по вине мании Роке держать все под контролем. Прежняя дистанция стала такой, как прежде, а ошибка была прощена.

Они медленно поднялись по ступеням. Стерн обнял Розу за плечи.

— Сегодня иди домой, — посоветовал он ей.

Но женщина лишь энергично помотала головой. Мила все поняла. Роза не могла разорвать эту цепь. Иначе целый мир не смог бы выдержать, и ворота, защищавшие его, распахнулись бы для зла, и оно заполнило бы собой все кругом. Они оставались последним бастионом в этом сражении.

Все вместе переступили порог Бюро. Борис, закрывая дверь, немного отстал от остальных коллег, но вскоре догнал их, стоявших в коридоре неподвижно, словно под гипнозом. Он не понимал сути происходящего до тех пор, пока не увидел в просвете между их спинами распростертое на полу тело. Роза вскрикнула. Мила отвернулась, не в силах больше этого видеть. Стерн перекрестился. Гавила не смог вымолвить ни слова.

Каролина, пятая девочка.

На этот раз труп девочки был предназначен для них.

«Тюрьма

Исправительное учреждение № 45

Рапорт № 2

директора тюрьмы, доктора Альфонса Беренджера, от 16 ноября сего года

Вниманию руководства прокуратуры

Генеральному прокурору Дж. Б. Мартину

Лично

заместителю генерального прокурора Метью Седрису

Тема:

РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕДЕНИЯ ИНСПЕКЦИИ.

Совершенно секретно

Уважаемый господин Седрис!

Настоящим письмом уведомляю вас о проведенной вчера ночью внеочередной инспекции одиночной камеры-изолятора, куда был помещен заключенный RK-357/9. Тюремная охрана, с целью обнаружения органического материала, „утерянного случайно либо оставленного непроизвольно в течение обычной дневной активности подозреваемого“, для получения его ДНК, проникла в камеру без предупреждения, в точности следуя всем рекомендациям Вашего ведомства.

Особо хочу отметить, что, к огромному удивлению моих подчиненных, они оказались в абсолютно „незапятнанной“ камере. Из всего увиденного сложилось впечатление, что задержанный RK-357/9 ждал нашего прихода. Предполагаю, что он всегда начеку, предвидит и просчитывает любой наш шаг.

Опасаюсь, что до тех пор, пока задержанный не допустит какую-либо оплошность либо не изменятся условия его содержания, будет весьма затруднительно достичь конкретных результатов.

По всей вероятности, нам остается последняя возможность довести до конца эту загадочную историю. Мы обратили внимание на то, что заключенный RK-357/9, возможно вследствие одиночного пребывания в условиях изоляции, иногда разговаривает сам с собой. Это похоже на бред, произносимый, однако, исключительно шепотом. Считаем уместным, с Вашего согласия, тайно, на всякий случай, установить в камере подслушивающее устройство для записи его слов.

Само собой разумеется, мы не отказываемся от проведения повторных внезапных инспекций для получения его ДНК.

Представляю Вашему вниманию свое последнее наблюдение: задержанный всегда спокоен и контактен. Никогда не жалуется, и похоже, что этого субъекта совсем не раздражают наши попытки сбить его с толку.

В нашем распоряжении остается немного времени. Через86 днейнам не останется ничего иного, как выпустить его на свободу.

С уважением, директор тюрьмы

д-р Альфонс Беренджер».

33

Жилое помещение под названием. «Бюро», теперь переименовано в «местонахождение пятого трупа»

22 февраля

Ничто никогда больше не будет таким, как прежде. С такими мыслями, витавшими в воздухе, вся следственная группа удалилась в гостевую, дожидаясь завершения работы команд Креппа и Чанга по сбору необходимого материала. Своевременно проинформированный Роке уже больше часа совещался с Гораном.

Стерн растянулся на раскладушке, подложив под голову правую руку, и смотрел в потолок. Он походил на ковбоя. Великолепная складка на его брюках не выдавала стрессового состояния последних часов, полицейский не испытывал даже необходимости ослабить галстук. Борис ворочался, было видно, что он не спал. Его левая нога нервно била по покрывалу. Роза пыталась связаться с кем-то по мобильному телефону, но его сигнал был слишком слаб.

Мила время от времени поглядывала на притихших коллег, а затем снова возвращалась к своему ноутбуку, находившемуся у нее на коленях. Она запросила файл с любительскими фотографиями, отснятыми в луна-парке вечером того дня, когда была похищена Сабина. Работа по анализу изображений на снимках была проведена, но без особого успеха, однако девушке захотелось просмотреть их в свете своей новой версии, высказанной ранее Горану, по поводу того, что виновной в похищении ребенка могла оказаться женщина.

— Хотелось бы мне знать, какого дьявола он притащил сюда труп Каролины… — размышлял Стерн, произнося вслух вопрос, который мучил всех остальных.

— Да, мне бы тоже хотелось это знать… — вторила ему Роза.

Офисное здание, в котором располагалось Бюро, больше не охранялось как прежде, когда в него привозили свидетелей в рамках программы по их защите. Практически все помещения в нем пустовали, и системы безопасности были отключены, но проникнуть в квартиру можно было только через входную дверь, да и то бронированную.

— Он прошел через центральный вход, — лаконично заметил Борис.

Но было и нечто еще, в большей мере заставляющее всех нервничать.

Каково на этот раз было послание Альберта? Почему он решил бросить такую тяжелую тень на своих преследователей?

— По моему мнению, он просто пытается нас остановить, — предположила Роза. — Мы слишком близко подобрались к нему, и таким образом он путает карты.

— Нет, Альберт ничего не делает наугад, — вмешалась Мила. — Он показал нам, что любой его шаг подготовлен заранее.

Роза Сара пригвоздила ее взглядом:

— И что теперь получается? Какого хрена он хочет нам сказать? Что этот проклятый монстр среди нас?

— Она имела в виду другое, — начал Стерн. — Она просто говорит, что должен быть некий повод, определенным образом связанный с замыслом Альберта: это часть его игры, которую он ведет с нами с самого начала… Суть кроется в этом самом месте, в том, как и для чего оно было использовано в прошлом.

— Нужно пересмотреть старое дело, — добавила Мила, обратив внимание, что эта версия не нашла отклика у ее коллег.

Прежде чем диалог смог вновь продолжиться, в комнату вошел Горан и прикрыл за собой дверь.

— Прошу вашего внимания.

Он явно торопился. Мила отложила в сторону ноутбук. Все очень внимательно его слушали.

— Формально мы все еще продолжаем заниматься расследованием, но ситуация усложняется.

— Что это значит? — огрызнулся Борис.

— Через несколько минут вы все поймете сами, но прошу вас до этой поры сохранять спокойствие. Я все объясню после…

— После чего?

Горан не успел ответить на вопрос, когда дверь распахнулась и старший инспектор вошел в комнату. Вместе с ним показался довольно крепкий мужчина лет пятидесяти, в пиджаке и галстуке, слишком узком для его бычьей шеи, и с потухшей сигарой в зубах.

— Вольно, вольно… — сказал Роке, впрочем, никто из присутствующих даже не кивнул в знак приветствия. На лице старшего инспектора была скуповатая улыбка, из разряда тех, что пытаются вселять спокойствие, а вместо этого порождают тревогу.

— Господа, ситуация еще больше усложнилась, но мы выйдем из нее: я не позволю, чтобы какой-то психопат бросал тень на работу моих сотрудников.

И как всегда, его заключительная фраза изобиловала высокопарными выражениями.

— Отныне я принял некоторые меры безопасности исключительно в ваших же интересах, подключив к расследованию еще одного человека. — Старший инспектор объявил об этом, даже не упоминая имени того, кто стоял с ним рядом. — Вы меня поймете, соображения целесообразности вынуждают меня отстранить вас от исполнения обязанностей. Это очень щекотливый вопрос: нам не удалось обнаружить этого Альберта, а он вышел прямо на нас! Таким образом, договорившись с доктором Гавилой, я поручил присутствующему здесь капитану Моске помогать вам вести дело до полного его закрытия.

Никто не проронил ни слова, впрочем, все уже и так прекрасно понимали, в чем заключалась «помощь» того, кем они будут облагодетельствованы. Моска возьмет все под свой контроль, оставив им единственный выбор: либо оставаться с ним и попытаться заработать хоть немного его доверия, либо выйти из игры.

Теренс Моска был очень известной личностью в полицейских кругах.

Своей известностью он был обязан операции по внедрению агентов в организацию по торговле наркотиками, продолжавшейся больше шести лет. За его спиной — сотни произведенных арестов и множество других операций под прикрытием. Однако он никогда не имел дела с поимкой серийных убийц или преступлениями криминального характера.

Роке пригласил его с одной только целью: несколькими годами ранее Моска соперничал с ним в борьбе за кресло старшего инспектора. Принимая во внимание развитие ситуации, ему показалось вполне уместным привлечь к работе своего самого опасного соперника для того, чтобы свалить на него часть ответственности за провал операции, что, по его мнению, было более чем вероятно. Весьма рискованный шаг, демонстрирующий, насколько он в состоянии удержаться на своем месте: если Теренс Моска раскрутит дело Альберта, Роке будет вынужден уступить ему на иерархической лестнице.

Прежде чем выступить, капитан сделал шаг вперед, с тем чтобы еще раз подтвердить свое независимое положение.

— Патологоанатом и эксперт-криминалист не обнаружили ничего существенного. Нам известно только то, что, чтобы попасть в квартиру, этот субъект взломал бронированную дверь.

Борис, по возвращении группы открывавший дверь, не заметил никаких признаков взлома.

— Он был предельно внимателен и не оставил следов: он не хотел, чтобы эта неожиданность тут же обрушилась на вас.

Моска продолжал жевать сигару и, засунув руки в карманы, рассматривал всех присутствующих. Он не выглядел человеком, собиравшимся сразу же закручивать гайки, тем не менее это ему все равно удавалось.

— Мы поручили нескольким агентам обойти дома по соседству, в надежде отыскать какого-нибудь свидетеля. Надеюсь, что нам удастся узнать хотя бы номер машины… Что касается мотива, побудившего этого типа оставить труп именно здесь, мы будем вынуждены импровизировать. Если вам придет что-либо в голову, не делайте из этого особых проблем. Пока это все.

Теренс Моска повернулся спиной и, не дав никому возможности ни возразить, ни добавить что-либо к сказанному, убрался восвояси.

Роке, наоборот, остался.

— У вас остается мало времени. Нужна новая версия, и как можно скорее.

Затем и старший инспектор покинул комнату. Горан закрыл дверь, и тут же его обступили следователи.

— Что это еще за новости? — раздраженно спросил Борис.

— Для чего нам сейчас этот сторожевой пес? — эхом вторила ему Роза.

— Не волнуйтесь, вы не поняли, — успокаивал присутствующих Горан. — Капитан Моска — самая подходящая кандидатура на данный момент. Это я попросил его вмешательства.

Вся группа была в недоумении.

— Я знаю, о чем вы думаете, но таким образом у Роке появилась отговорка, а я спас наше участие в расследовании.

— Официально мы все еще в игре, но всем известно, что Теренс Моска — волк-одиночка, — заметил Стерн.

— Поэтому я и посоветовал именно его: он не захочет, чтобы мы путались у него под ногами, следовательно, ему будет все равно, чем мы занимаемся. Нам просто нужно будет ставить его в известность о своих действиях, только и всего.

Это решение казалось наилучшим в возникшей ситуации, но оно не умаляло тяжести подозрений, нависших над каждым из них.

— Они будут следить за каждым нашим шагом, — раздраженно тряхнул головой Стерн.

— Пусть Моска продолжит поиски Альберта, а мы тем временем займемся шестой девочкой…

Эта мысль выглядела совсем неплохо: если она окажется еще живой, то будет полностью развеяна атмосфера подозрительности, возникшая вокруг них.

— Думаю, что Альберт оставил здесь тело Каролины для того, чтобы столкнуть нас друг с другом. Ведь даже если в отношении нас ничего не всплывет, сомнения все равно останутся.

И хотя Горан любой ценой пытался казаться невозмутимым, он прекрасно понимал, что его утверждений все-таки недостаточно для того, чтобы разрядить обстановку. Поскольку с тех пор, как в Бюро был обнаружен труп, каждый из членов следственной группы стал по-иному смотреть на своих коллег. Они знали друг друга всю жизнь, но никто не мог исключить тот факт, что у кого-то есть свой секрет. В этом и заключалась истинная цель Альберта: разобщить их. Криминолог спрашивал себя, а сколько потребуется времени на то, чтобы семя недоверия начало давать свои всходы.

— Последней девочке жить осталось недолго, — с уверенностью заявил он. — Альберт практически завершил свой план. Теперь он готовится к развязке. Но ему нужно абсолютно чистое поле деятельности, и он вывел нас из игры. Поэтому, чтобы отыскать девочку, у нас осталась единственная возможность в лице той, которая одна вне подозрений, поскольку примкнула к группе уже после того, как Альберт все задумал.

Неожиданно оказавшись в центре внимания, Мила почувствовала себя несколько неловко.

— Ты можешь перемещаться значительно свободнее, чем мы, — подбодрил ее Стерн. — Если тебе придется действовать по собственному усмотрению, как ты поступишь?

В действительности у Милы уже была одна идея. Но она держала ее при себе вплоть до сего момента.

— Я знаю, почему он выбирал только девочек.

Этот вопрос они поставили перед собой еще в самом начале расследования. Почему Альберт не похищал мальчиков? Его поведение не таило в себе сексуальной направленности, учитывая тот факт, что он не насиловал девочек.

Нет, он их просто убивал. Тогда с чем связан его выбор?

Мила полагала, что приблизилась к разгадке.

— Они все должны были быть женского пола из-за шестой девочки. Я почти уверена, что он похитил еепервой,а не последней, как хотел заставить нас в это поверить. Остальные дети были выбраны женского пола только для того, чтобы скрыть эту деталь. Но именно она была первым объектом его фантазий. А почему — нам неизвестно. Возможно, потому, что она обладает каким-то особым качеством, отличающим ее от остальных. Вот почему он должен держать от нас в секрете ее имя до самого конца. Ему недостаточно было дать нам понять, что одна из девочек еще жива. Нет, ему нужно было, чтобы мы совсем не знали, кто она такая.

— Потому что это могло бы привести нас прямо к нему, — заключил Горан.

Однако речь шла всего лишь о захватывающих дух и совсем бесполезных догадках.

— Разве что… — предвидя мысли остальных, произнесла Мила и повторила: — Разве что связь между нами и Альбертом была все это время.

Теперь им нечего было терять, а у Милы больше не было препятствий для того, чтобы рассказать всем о своем преследователе.

— Это имело место дважды. Впрочем, я с уверенностью могу утверждать об этом только в отношении второго случая. В то время как происшествие на площади возле мотеля было не более чем впечатление…

— И что тогда? — спросил Стерн. — При чем здесь это?

— Кто-то меня преследовал. Пожалуй, подобное могло повторяться не единожды, клясться не буду, я больше этого не замечала… Но почему? Чтобы контролировать меня? Ради чего? Я никогда не владела жизненно важной информацией и была последним звеном в вашей цепи.

— Может, чтобы пустить тебя по ложному следу, — рискнул предположить Борис.

— И такое возможно: настоящего следа никогда и не было: разве что я действительно была очень близка к чему-то и тогда, сама не ведая того, обретала значимость.

— Но что касается мотеля, тогда ты только приехала. Следовательно, это опровергает гипотезу о введении тебя в заблуждение, — сказал Горан.

— Тогда остается только одно объяснение… Мой преследователь хотел запугать меня.

— Но для чего? — спросила Роза Сара.

Мила проигнорировала ее вопрос.

— В обоих случаях мой преследователь вовсе не случайно выдал свое присутствие. Думаю, что он, наоборот, умышленно обнаружил себя.

— Хорошо, мы все поняли. Но для чего ему это понадобилось? — настаивала на своем Роза. — В этом не было никакого смысла!

Мила резко повернулась к ней, подчеркивая их разницу в росте.

— Да потому, что я, единственная среди вас, с самого начала была в состоянии отыскать шестую девочку.

Затем девушка снова обратилась к остальным:

— Не сочтите за обиду, но полученные до сегодняшнего дня результаты дают мне основание утверждать это. Вам нет равных в поисках серийных убийц. А я разыскиваю пропавших людей: я всегда этим занималась и умею это делать.

Никто не возразил ей. С этой точки зрения Мила представляла для Альберта вполне определенную угрозу. Поскольку она единственная была способна расстроить все его планы.

— Итак, подведем итог: убийца похитил шестую девочку самой первой. Если бы я сразу догадалась, кто она, весь его план рухнул бы.

— Но ты не догадалась, — парировала Роза. — Может быть, ты не такая уж и способная.

Мила не поддалась на провокацию.

— Приблизившись ко мне на площади возле мотеля, Альберт мог допустить какой-нибудь промах. Нам нужно вернуться назад в то время.

— И как же? Только не говори, пожалуйста, что в твоем распоряжении есть еще и машина времени!

Мила улыбнулась: сама того не осознавая, Роза была совсем недалека от истины. Потому что был способ вернуться назад. В очередной раз проигнорировав колкости Розы, девушка обратилась к Борису:

— Как ты ведешь допрос под гипнозом?

— А сейчас расслабься…

Борис говорил почти шепотом. Мила легла на раскладушку, вытянув руки вдоль тела и закрыв глаза. Молодой человек сел рядом.

— Теперь я хочу, чтобы ты сосчитала до ста…

Стерн накрыл светильник полотенцем, отчего вся комната погрузилась в приятный полумрак. Роза ушла к себе на кровать. Горан сидел в углу, внимательно наблюдая за происходящим.

Мила медленно считала вслух. Ее дыхание постепенно приобретало размеренный ритм. Закончив счет, она полностью расслабилась.

— А теперь я хочу, чтобы ты увидела все, что скрыто в твоем мозгу. Ты готова?

Девушка кивнула.

— Сейчас ты стоишь на большом лугу. Прекрасное солнечное утро. Ласковые лучи пригревают лицо, пахнет цветами и травой. Ты, босая, идешь по лугу: ногами ты ощущаешь прохладу земли. Тебя влечет к себе голос ручья. Ты подходишь ближе и наклоняешься к запруде. Опускаешь в воду руки, а затем подносишь их ко рту и пьешь воду. Она необыкновенно вкусна.

Выбор таких образов не случаен: Борис вызывает эти ощущения, чтобы взять под свой контроль все пять чувств Милы. Потом будет гораздо легче погрузить девушку в воспоминания того конкретного эпизода во время происшествия на площади возле мотеля.

— Теперь, когда ты утолила жажду, мне бы хотелось, чтобы ты сделала для меня еще кое-что. Вернись на несколько вечеров назад…

— Хорошо, — ответила девушка.

— На улице — ночь, ты только что подъехала на машине к мотелю…

— Холодно, — сразу же отозвалась Мила. Горану показалось, что он увидел, как дрожь пробежала по ее телу.

— А что потом?

— Полицейский, что привез меня, кивнул на прощание, а затем развернулся и поехал прочь. Я осталась одна посреди площади.

— Как она выглядит? Опиши ее.

— Она почти не освещена. Только неоновая вывеска скрипит на ветру. Впереди меня несколько бунгало. В окнах темно. В эту ночь я единственный их клиент. Позади бунгало — полоса леса с высокими раскачивающимися деревьями. Земля покрыта галькой.

— Иди дальше.

— Я слышу только свои шаги.

Казалось, будто галька шуршала под ногами.

— Где ты сейчас?

— Я направляюсь к своему бунгало и прохожу мимо будки сторожа. Внутри нее никого нет, но телевизор включен. С собой у меня два бумажных пакета с сырными тостами — это мой ужин. От холода пар валит у меня изо рта, поэтому я прибавляю шагу. Шуршание гравия под моими ногами — единственный на всю округу звук. Мое бунгало в последнем ряду.

— Пока все идет нормально.

— До домика остаются последние метры, и я о чем-то задумалась. В земле небольшая ямка, я ее не замечаю, спотыкаюсь…и чувствую это.

Горан не понял сказанного Милой, но инстинктивно подался вперед, туда, где стояла кровать девушки, словно мог догнать ее на той площади и защитить от нависшей над ней опасности.

— Что ты почувствовала?

— Шуршание чьих-то шагов по гальке за моей спиной. Кто-то повторял след в след мои движения. Он хотел незаметно приблизиться ко мне. Но сбился с ритма моих шагов.

— И что ты теперь делаешь?

— Стараюсь сохранять спокойствие, но мне страшно. С той же самой скоростью я следую до своего бунгало, хотя мне очень хочется побежать. В голове роятся всякие мысли.

— Какие мысли?

— Бесполезно доставать пистолет, поскольку если он вооружен, то успеет выстрелить первым. Я думаю также и о включенном в будке охранника телевизоре и говорю себе, что его он уже грохнул… Теперь очередь за мной… Паника нарастает.

— Да, но тебе удается сохранять над собой контроль.

— Я роюсь в кармане в поисках ключа, поскольку единственная возможность спасения — это попасть в свой номер… Лишь бы его найти.

— Ты полностью сосредоточилась на этой двери: теперь осталось совсем немного, ведь так?

— Да. В поле моего зрения только она одна, все остальное полностью растворилось.

— А теперь тебе нужно вернуться…

— Попробую…

— Кровь усиленно пульсирует в твоих венах, адреналин бьет через край, твои чувства обострены. Я хочу, чтобы ты описала своивкусовыеощущения…

— Во рту пересохло, но чувствуется кислый привкус слюны.

— Тактильные…

— Холод ключа в моих вспотевших руках.

— Обонятельные…

— Ветер доносит странный запах разложившихся отходов. Справа от меня баки с мусором. Пахнет сосновыми иголками и смолой.

— Зрительные…

— Вижу на площади свою длинную тень.

— А дальше?

— Вижу желтую облупленную дверь бунгало. Три ступеньки, ведущие на крыльцо.

Борис намеренно оставил напоследок самое важное из ощущений, поскольку Мила воспринимала присутствие своего преследователя исключительно на слух.

— Слуховые…

— Ничего не слышу, кроме собственных шагов.

— Прислушайся получше.

Горан видел, как на лбу, на переносице Милы пролегла глубокая морщина — результат отчаянных усилий что-нибудь вспомнить.

— Я слышу! И даже различаю его шаги!

— Превосходно. Но я хочу, чтобы ты еще немного сосредоточилась.

Мила повиновалась. Затем она произнесла:

— Что это?

— Не знаю, — ответил ей Борис. — Там только ты одна, я ничего не слышал.

— И все же это было!

— Что?

— Этот звук…

— Какой звук?

— Что-то… металлическое. Да! Упало что-то металлическое! Оно упало на землю, на гальку!

— Постарайся быть точнее.

— Не знаю…

— Ну же, давай…

— Это…монета!

— Монета, ты уверена?

— Да! Монета в несколько центов! Она выпала, а он ее не заметил!

Неожиданный след. Найти монету посреди площади. Найти и снять с нее отпечатки. Таким образом можно выйти на преследователя. Надежда на то, что в данном случае речь идет о самом Альберте.

Мила продолжала лежать с закрытыми глазами и не переставая повторяла:

— Монета! Одна монета!

Борис снова взял ситуацию под контроль:

— Хорошо, Мила. Теперь тебе нужно просыпаться. Я сосчитаю до пяти, хлопну в ладоши, и ты откроешь глаза.

И молодой человек начал медленно считать:

— Один, два, три, четыре… и пять!

Мила открыла глаза. Она казалась смущенной и растерянной. Попыталась самостоятельно подняться, но Борис, нежно придерживая ее рукой за плечи, снова уложил на кровать.

— Не сейчас, — сказал он. — Можешь покрутить головой.

— Получилось? — глядя на него в упор, спросила девушка.

Борис заулыбался:

— Похоже, что у нас появилась улика.

«Мне непременно нужно отыскать ее, — думала женщина, рукой разгребая гравий. — На карту поставлено доверие ко мне. Моя жизнь».

Поэтому она была предельно внимательна. Но ей следовало поторопиться — времени мало.

Впереди оставалось еще несколько метров, которые нужно обследовать. Именно они отделяли ее от бунгало, как и в тот вечер. Она ползала на четвереньках, нисколько не заботясь о том, что может испачкать джинсы. Она запускала руки между белых камней; на костяшках ее пальцев уже виднелись кровоточащие следы от мелких ссадин, выделявшиеся на фоне покрывавшей их пыли. Но боль не мешала ей, наоборот, помогала лучше сосредоточиться.

«Монета, — продолжала она твердить про себя. — Как я могла ее не заметить?»

Нет ничего проще, ее уже кто-то нашел. Кто-нибудь из постояльцев или охранник.

Она приехала в мотель раньше остальных, потому что ей не на кого было больше положиться. У нее сложилось впечатление, что даже коллеги больше не доверяют ей.

«Нужно поторопиться!»

Она, кусая губы, разгребала камни и отшвыривала их за спину. Женщина очень нервничала. Она ненавидела себя и весь белый свет. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь подавить волнение.

Вспомнился эпизод, произошедший с ней, новоиспеченной выпускницей академии, в самом начале ее карьеры полицейского. Уже тогда бросался в глаза ее скрытный характер и неумение ладить с людьми. Ее послали патрулировать участок в паре с более опытной коллегой, которая ее на дух не выносила. Они преследовали одного подозрительного типа в китайском квартале. Он оказался очень проворным, и им не удалось задержать его, но ее напарнице показалось, что, пробегая мимо ресторана, он успел что-то бросить в емкость с устрицами. Тогда она заставила свою молодую коллегу влезть по колени в мутную воду и шарить руками среди протухших моллюсков. Конечно, там ничего не было. Скорее всего, та просто захотела преподать урок новичку. С той поры она больше никогда не ела устриц. Но на всю жизнь выучила этот важный урок.

Эти шершавые камни, что она разгребала с таким пылом, тоже были проверкой.

Проверкой, чтобы доказать себе самой, что она еще способна получить максимум выгоды из происходящего. Таков был ее давний талант. Льстя самолюбию, ей вдруг пришла в голову одна мысль. Как и в прошлый раз, кто-то пытается подшутить над нею.

В действительности никакой монеты не было. Это просто обман.

В тот самый момент, когда Роза Сара осознала это, она подняла голову и увидела приближавшуюся к ней Милу. Разоблаченная и беспомощная, она в присутствии своей молодой коллеги уже не испытывала прежней злобы; ее глаза наполнились слезами.

— Ведь у него твоя дочь?Она та самая шестая девочка.

34

Ей снится мама.

Мама разговаривает с ней со своей «чарующей» улыбкой на лице — так она называет эту улыбку, потому что мама прекрасна, когда не злится, и тогда становится самым любимым человеком на свете, хотя такое случается все реже и реже.

Во сне ее мама рассказывает о себе, а еще о ее отце. Сейчас ее родители снова ладят и больше не ругаются между собой. Мама рассказывает о том, чем они занимаются, как дела на работе и дома в ее отсутствие, и даже пересказывает фильмы, которые смотрела по видео. Но они не очень-то ей и понравились. Они ждут, чтобы и она посмотрела их. Ей приятно это слышать. Ей так хотелось спросить маму, когда та придет за ней. Но во сне она не может ее слышать. Это все равно что разговаривать через экран. И как бы она ни старалась, все остается без изменений. Теперь улыбка на лице ее мамы кажется почти безжалостной.

Кто-то нежно гладит ее по волосам, и она просыпается.

Маленькая ручка двигается вверх-вниз, от ее лба до подушки, и нежный голосок напевает песенку.

— Это — ты!

Ее радость настолько велика, что она забывает, где находится.

Она с трудом верит в то, что эта девочка говорит с ней сейчас.

— Я так тебя ждала, — обращается она к девочке.

— Я знаю, но я не могла прийти раньше.

— Тебе не разрешали?

Девочка смотрит на нее серьезными глазами.

— У меня были дела.

Она не знает, в чем могут заключаться дела, которыми девочка была настолько занята, что не смогла навестить ее. Но теперь это не важно. У нее накопилась куча вопросов к ней. И она начинает с того, что ей важнее всего.

— Что мы здесь делаем?

Она считает, что и эта девочка — пленница. И хотя она только одна привязана к кровати, а другая, похоже, вольна бродить в брюхе монстра, сколько ей влезет.

— Это — мой дом.

Ответ ставит ее в тупик.

— А я? А почему я здесь?

Девочка не произносит ни слова и снова сосредотачивается на ее волосах. Она понимает, что та уклоняется от ответа, и больше не настаивает: всему свое время.

— Как тебя зовут?

Девочка улыбается:

— Глория.

Но она приглядывается повнимательнее.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Я тебя знаю… Но тебя зовут не Глория…

— Совсем нет.

Она пытается вспомнить. Она уже видела ее, видела, абсолютно в этом уверена.

— Я тебя видела на пакете из-под молока!

Девочка недоуменно смотрит на нее.

— Да: твое лицо было и на листовках. Ими весь город был обклеен. Моя школа, супермаркет. Это случилось…

Сколько времени с тех пор прошло… Она сейчас в четвертом классе.

— Это случилось три года назад.

Девочка снова ничего не может понять.

— Я пришла сюда совсем недавно. Самое большее — месяц назад.

— А я тебе говорю, что нет! Прошло по меньшей мере года три.

— Это не так.

— Да, и твои родители даже по телевидению выступали с обращением.

— Мои родители мертвы.

— Нет, они живы! И тебя зовут… Линда! Твое имя — Линда Браун!

Девочка не уступает:

— Меня зовут Глория! А та Линда, про которую ты говоришь, совсем другой человек. Ты все путаешь.

Почувствовав изменения в голосе девочки, она решает больше не спорить: она совсем не хочет, чтобы та ушла и снова оставила ее одну.

— Хорошо, Глория. Как хочешь. То есть это значит, что я ошиблась. Извини.

Девочка улыбается. Затем как ни в чем не бывало вновь принимается расчесывать пальцами ее волосы и напевать.

Тогда она пытается подойти к ней с другой стороны:

— Мне очень плохо, Глория. Я не могу пошевелить рукой. Меня все время лихорадит. И я очень часто теряю сознание…

— Скоро тебе будет лучше.

— Мне нужен врач.

— От врачей только один бардак.

Эта фраза в ее устах звучит совсем нелепо. Похоже на то, что она услышала ее от кого-то другого, а затем, со временем, ввела в свой лексикон. И вот теперь повторяет для нее.

— Я умру, я чувствую это.

У нее из глаз покатились две огромные слезинки. Глория остановилась и вытерла их с ее щеки. А затем, не обращая на нее никакого внимания, принялась рассматривать свои пальцы.

— Глория, ты поняла, что я сказала? Я умру, если ты не поможешь мне.

— Стив сказал, что ты поправишься.

— Кто это — Стив?

Девочка растерянна, но все равно отвечает ей:

— Стив — это тот самый, что привез тебя сюда.

— Тот, кто меня похитил, ты хочешь сказать!

Девочка снова уставилась на нее:

— Стив тебя не похищал.

Поскольку она боится снова разозлить девочку, решает уступить ей: дело касается ее выживания.

— Да, и он сделал то же самое с тобой. Я уверена.

— Ошибаешься. Он нас спас.

Как бы ей этого ни хотелось, но такой ответ рассердил ее.

«Что она такое говорит? Спас от него?»

Глория в нерешительности. Можно видеть, как пустеют ее глаза, уступая место непонятному страху. Девочка делает шаг назад, но она успевает схватить ее за руку. Глория хочет убежать, пытается освободиться, но она не позволит ей уйти без ответа.

— От кого?

— От Фрэнки.

Глория кусает губы. Она не хотела этого говорить. Но уже сказала.

— Кто это — Фрэнки?

Девочке удается высвободить руку, она ведь очень слаба, чтобы помешать ей.

— Увидимся в другой раз, хорошо?

Глория все дальше и дальше от нее.

— Нет, постой. Не уходи!

— Сейчас тебе нужно отдыхать.

— Нет, прошу тебя! Ты же больше не вернешься!

— Как раз наоборот: я вернусь.

Девочка уходит. Она начинает плакать. Горький комок отчаяния подкатывает к горлу. А затем спускается в грудь. Ее подбрасывает от икоты, с надрывом в голосе она кричит в пустоту:

— Прошу тебя! Кто это — Фрэнки?

А в ответ — тишина.

35

— Ее зовут Сандра.

Теренс Моска написал это имя на самом верху одной из страниц блокнота. Затем он вновь посмотрел на Розу Сара.

— Когда она была похищена?

Прежде чем ответить, женщина, пытаясь привести в порядок свои мысли, уселась в кресле поудобнее.

— Прошло уже сорок семь дней.

Мила была права: Сандра была похищена самой первой из остальных пяти девочек. А затем Альберт воспользовался ею, чтобы выйти на Дебби Гордон, ее сестру по крови.

Девочки познакомились в парке, когда наблюдали за выгулом лошадей. Перекинулись парой слов и тут же почувствовали взаимную симпатию. Дебби очень переживала из-за разлуки с домом. Сандра — из-за развода родителей. Сблизившись, каждая со своей печалью, они сразу же подружились.

Обеих очень высоко оценили за умение ездить верхом. Это произошло не случайно. Именно Альберт свел их друг с другом.

— Как произошло похищение Сандры?

— По пути в школу, — продолжила Роза.

Мила и Горан увидели, как Моска кивнул. В просторном зале архива, находившегося на первом этаже здания федеральной полиции, были все, даже Стерн и Борис. Капитан выбрал это необычное место во избежание утечки информации, а также для того, чтобы беседа не походила на допрос.

В этот час архив был пуст. От того места, где они сидели, тянулись длинные коридоры стеллажей, заполненных папками с делами. Единственным источником света была лампа, висевшая над столом для консультаций, вокруг которого все и расположились. Звуки и шумы дальним эхом тонули в темноте.

— И что ты можешь нам сказать об Альберте?

— Я никогда его и не видела и не слышала. Я не знаю, кто он такой.

— Понятно… — отозвался Теренс Моска, и это слово прозвучало так, словно было отягчающим ее вину обстоятельством.

Формально к Розе Сара еще не были применены никакие меры пресечения. Но очень скоро против нее будут выдвинуты обвинения за соучастие в преступлении, связанном с похищением и убийством несовершеннолетних.

Это именно Мила узнала Розу, когда расследовала случай похищения Сабины с карусели в луна-парке. После беседы с матерью девочки она предположила, что Альберт вполне мог воспользоваться услугами какой-нибудь женщины. Но в таком случае это была бы не обычная сообщница, а та, которую можно шантажировать. Мать шестой девочки, например.

Мила обнаружила подтверждение этой невероятной версии во время просмотра на своем ноутбуке фотографий, сделанных в луна-парке. На моментальном снимке, отснятом отцом одного семейства, девушка увидела знакомую густую шевелюру и профиль, отчего вновь почувствовала приступ сильнейшей щекотки в основании шеи: никаких сомнений по поводу имени этой женщины не оставалось — Роза Сара!

— А почему Сабина? — спросил Моска.

— Не знаю, — ответила Роза. — Он передал мне фотографию и указал место, где ее найти, вот и все.

— И никто ничего не заметил.

В Мыслительной Бюро Роза когда-то сказала: «Каждый смотрит только за своим ребенком. И людям наплевать на чужих детей, такова жизнь». Мила вспомнила тот эпизод. Женщина прекрасно об этом знала из личного опыта.

Моска продолжал:

— Получается, что он знал о передвижениях семей.

— Думаю, что да. Его инструкции были всегда очень подробными.

— Как он передавал тебе свои указания?

— Исключительно по электронной почте.

— И ты не пыталась установить их происхождение?

На вопрос капитана ответ уже имелся: Роза Сара была экспертом в информационных технологиях. Если она не сумела, значит, это было невозможно.

— Однако я сохранила все сообщения. — Женщина посмотрела на своих коллег. — Знаете, он очень хитер. — Роза произнесла эти слова, словно желая оправдаться. — И у него моя дочь, — добавила она.

Взгляд женщины не коснулся Милы.

Роза с самого начала всячески выражала свою враждебность, поскольку девушка действительно была единственным человеком, способным установить личность шестой девочки, тем самым подвергнув опасности ее жизнь.

— Значит, это он приказал тебе сразу же избавиться от агента Васкес?

— Нет, это была моя инициатива. Она могла все испортить.

Роза еще раз захотела выразить свое презрение. Но Мила ее простила. Мысли девушки теперь занимала Сандра, девочка, страдавшая расстройством органов пищеварения и находившаяся в руках психопата, ампутировавшего ей руку и подвергшего ее невыразимым мучениям. Дни напролет Мила изматывала себя размышлениями о том, кто был этот ребенок. Теперь наконец у него появилось имя.

— Таким образом, ты по меньшей мере два раза преследовала агента Васкес для ее устрашения и для того, чтобы вынудить ее отказаться от расследования.

— Да.

Мила припоминала, что после ночной погони она приехала в Бюро, но никого там не нашла. Борис предупредил ее CMC-посланием, что вся группа находится на вилле Ивон Гресс. Девушка присоединилась к своим коллегам. Там же, рядом с полицейским фургоном, переодевалась и Роза Сара. Тогда Мила не задалась вопросом о том, почему женщина не была вместе с остальными в доме. Ее опоздание не вызвало у девушки никаких подозрений. А может, она просто оказалась более проворной и накинулась на девушку первой, не давая ей одуматься и сея сомнения по поводу их взаимоотношений с Гораном.

«И кстати, он тебя обманул… потому что я голосовала против тебя».

Однако в действительности Роза этого не сделала. Потому что опасалась вызвать подозрения.

Теренс Моска не торопился: он записывал ответы Розы в блокнот и обдумывал их, прежде чем перейти к следующему вопросу.

— И что еще ты сделала для него?

— Я тайком проникла в комнату Дебби Гордон в ее колледже. Я выкрала дневник из жестяной шкатулки, сделав это так, чтобы никто не догадался. Затем сняла со стены фотографии, на которых была и моя дочь. А еще оставила передатчик GPS, который впоследствии и привел вас ко второму трупу в сиротском приюте…

— А ты никогда не задумывалась над тем, что рано или поздно кто-то сможет тебя раскрыть? — заметил Моска.

— А у меня был выбор?

— Значит, именно ты принесла в Бюро труп пятой девочки…

— Да.

— Ты вошла туда со своим ключом, а затем имитировала взлом бронированной двери.

— Чтобы не вызвать ничьих подозрений.

— Да… — Моска долго не сводил с Розы глаз. — Почему он заставил тебя принести этот труп в Бюро?

Этого вопроса ждали все.

— Не знаю.

Капитан глубоко вдохнул через нос. Этот жест означал, что их беседа подошла к концу. Затем он обратился к Горану:

— Полагаю, что этого достаточно. Если только у вас нет никаких вопросов…

— У меня нет, — ответил криминолог.

Моска вновь повернулся к Розе:

— Агент Сара, через десять минут я позвоню прокурору, который выдвинет в отношении тебя официальное обвинение. Как и было условлено, этот разговор останется между нами, но я настоятельно советую тебе открывать рот только в присутствии хорошего адвоката. И последний вопрос: кто еще кроме тебя был вовлечен в эту историю?

— Если вы имеете в виду моего мужа, то ему ничего не известно. Мы собираемся разводиться. Как только Сандра исчезла, я выгнала его из дома с тем, чтобы он не смог ни о чем догадаться. Последнее время у нас были частые стычки из-за того, что он хотел видеться с дочерью и считал, что я ему в этом препятствую.

Мила видела их оживленный спор под окнами Бюро.

— Хорошо, — подытожил Моска, вставая с места.

Затем, указывая в сторону Розы, он обратился к Борису и Стерну:

— Я сейчас же пришлю кого-нибудь, чтобы оформить арест.

Оба агента закивали. Капитан нагнулся, чтобы забрать кожаный портфель. Мила видела, как он положил свой блокнот рядом с желтой папкой, на обложке которой виднелось несколько напечатанных букв: «В…», «он» и «П».

«Вильсон Пикетт», — подумала она про себя.

Теренс Моска в сопровождении Горана медленно направился к выходу. Все четверо: Мила, Стерн, Борис и Роза — остались в архиве. Оба мужчины сидели молча, стараясь не глядеть на свою коллегу, которой больше не доверяли.

— Я сожалею, — произнесла женщина со слезами на глазах. — У меня не было выбора…

Борис ничего не ответил, с трудом сдерживая гнев.

Стерн сказал только одно:

— Хорошо, а теперь возьми себя в руки.

Но эти слова были для нее слабым утешением.

Тогда Роза Сара обратилась к ним с мольбой в глазах:

— Прошу вас, разыщите мою дочь…

Многие считают, и совсем напрасно, что в основе действий серийных убийц лежат исключительно сексуальные побуждения. Мила думала так же до тех пор, пока не оказалась вовлеченной в историю с Альбертом.

На самом деле в зависимости от преследуемых ими целей таких преступников делят на несколько групп.

«Фантазеры» совершают убийства, подчиняясь своему alter ego, с которым у них постоянная связь и от которого они получают инструкции в форме видений или обычных «голосов». Их поведение зачастую выливается в психоз.

«Миссионеры» цель ставят бессознательно; они находятся во власти ими же самими установленной ответственности за улучшение окружающего мира путем неизбежного уничтожения некоторых категорий лиц: гомосексуалистов, проституток, неверных супругов, адвокатов, служащих налоговых органов и так далее.

«Претенденты на власть» обладают заниженной самооценкой. Такая категория убийц получает удовлетворение только при условии обладания полной властью над жизнью и смертью своих жертв. Убийство сопровождается половым актом, используемым ими только в качестве инструмента для унижения.

И наконец, «гедонисты». Они убивают потому, что им этот процесс доставляет удовольствие. К ним же, в качестве подгруппы, относятся и сексуальные маньяки.

Бенджамин Горка относился ко всем четырем категориям.

Этого преступника терзали видения, побуждавшие его к убийству исключительно проституток после совершения над ними акта насилия, поскольку нормальные взаимоотношения с противоположным полом у него не ладились. И это доставляло ему огромное удовольствие.

Официально установленное число его жертв — тридцать шесть человек, хотя доказать его полную виновность удалось только в восьми случаях. Впрочем, были подозрения, что он убил гораздо больше, сумев удачно избавиться от трупов. Он орудовал в течение двадцати лет до тех пор, пока не был схвачен полицией.

Трудности с обнаружением убийцы зависели по большей части от многообразия и удаленности мест, где он совершал свои преступления.

Его обнаружила следственная группа во главе с Гораном Гавилой после трех лет непрерывных поисков. На основе введенных в компьютер данных тех или иных убийств была получена кольцевая схема. Сравнив ее с картой дорог, следователи обратили внимание на то, что линии схемы в точности соответствовали кругообороту грузов.

Отсюда следовало, что Бенджамин Горка — водитель грузовика.

Его задержали в рождественскую ночь на стоянке перед станцией техобслуживания федеральной автотрассы. Но из-за ошибки обвинения, имевшей место в ходе процесса, он добился признания себя психически невменяемым и был помещен в тюремную психиатрическую клинику. Впрочем, выйти на свободу из этого места ему уже не удалось.

И только в момент его ареста вся страна узнала, наконец, имя одного из самых кровавых убийц в своей истории. Но, как бы то ни было, для Горана и его людей он навсегда остался Вильсоном Пикеттом.

После того как Роза была арестована двумя прибывшими на место полицейскими, Мила дождалась, пока и Борис и Стерн покинут помещение: ей захотелось побыть в архиве одной. Затем, изучив картотеку, она обнаружила копию уголовного дела Горки.

Пролистав папку, она не нашла ни единого намека на причину, побудившую криминолога окрестить убийцу именем известного певца. Вместо этого она наткнулась на фотографию красивой девушки, которую прежде уже успела заметить на стене бюро, в тот самый день, когда впервые переступила порог этого места.

Ее звали Ребекка Спрингер. Она стала последней жертвой Горки.

В действительности в этой папке не было ничего нового. Мила, задаваясь вопросом о том, почему этот случай все еще продолжал оставаться больной темой для членов группы, вспомнила слова Бориса, когда пыталась добиться от него объяснений.

«Дело продвигалось с трудом. Было допущено много ошибок, и кто-то сверху уже пригрозил распустить нашу команду, отстранив от работы доктора Гавилу. Именно Роке заступился за нас тогда и потребовал, чтобы мы оставались на своих местах».

Что-то тут было не так. Но в той папке, что девушка держала в руках, об этом ничего не говорилось, наоборот, операция представлялась как «образцовая» и «мастерски выполненная».

Неспроста у Теренса Моски появилась причина ею заинтересоваться.

Мила нашла протокол выступления Горана на суде, который должен был вынести вердикт убийце. Тогда криминолог охарактеризовал Бенджамина Горку как «абсолютного психопата, встречающегося в природе почти так же редко, как и тигры-альбиносы».

Затем он продолжал: «Этих индивидуумов очень сложно распознать. Со стороны они абсолютно похожи на нормальных, обычных людей. Но если отбросить эту поверхностную нормальность, вот тогда-то и проявится их внутреннее „я“. То самое, что многие из вас называют словомзверь.Горка взрастил его в своих мечтах, подпитывая своими желаниями. Иногда он вынужден был считаться с ним. Возможно, какой-то период времени он пытался ему противостоять. Но в конце концов примирился с ним. Он понял, что существует единственный способ заставить его молчать — угождать ему. В противном случае он уничтожит самого индивида изнутри».

Изучая эти страницы, Мила как будто даже слышала голос Горана, зачитывавшего эти строки.

«Затем в один прекрасный день произошел раскол между реальностью и сновидениями. Именно тогда Бенджамин Горка и начал проецировать на реальную жизнь то, о чем до этого только мечтал. Инстинкт убивать заложен в каждом из нас. Но, слава богу, мы обладаем механизмом, позволяющим нам держать его под контролем, подавлять его. И тем не менее всегда есть точка пробоя».

«Точка пробоя». Мила ненадолго задумалась. Продолжив читать дальше, она задержала свое внимание на другом отрывке.

«…Но быстротечный акт должен быть повторен. Поскольку результат исчезает, воспоминаний становится недостаточно, и им на смену приходит неудовлетворенность и отвращение. Фантазий больше не хватает, и нужно повторить ритуал. Потребность должна быть утолена. И так — бесконечно».

Бесконечно.

Она встретила его сидящим на одной из металлических ступеней пожарной лестницы. Он подносил зажженную сигарету к губам, зажав ее между пальцами.

— Не рассказывай об этом моей жене, — обратился к девушке Стерн, увидев ее выходящей из двери запасного выхода.

— Не беспокойся, все останется в тайне, — успокоила его Мила, садясь рядом.

— В таком случае что я могу для тебя сделать?

— Откуда ты знаешь, что я пришла расспросить тебя кое о чем?

Стерн в ответ выгнув бровь.

— Альберт ни за что не позволит себя поймать, и тебе это тоже известно, — продолжила Мила. — Думаю, что он спланировал уже и свою смерть: она тоже — часть его плана.

— Туда ему и дорога. Я знаю, что не по-христиански говорить такие вещи, но это так.

Мила внимательно посмотрела на Стерна и сделалась серьезной.

— Вы его знаете, Стерн. Вам известно о нем очень много, иначе он никогда не подбросил бы пятый труп в Бюро. Должно быть, он идет по следам ваших прошлых расследований. Он знает о ваших перемещениях, поэтому ему и удается всегда опережать нас. И думаю, что прежде всего он знает Гавилу…

— Что натолкнуло тебя на такую мысль?

— Я прочла выступление Горана на суде, относящееся к одному старому делу, и Альберт ведет себя так, словно хочет опровергнуть его теории. Это — серийный убийцаsui generic(вновь созданный). Он не производит впечатления человека, подверженного расстройству личности по типу нарциссизма, поскольку предпочитает привлекать внимание к другим преступлениям, а не к себе самому. Не похоже, чтобы он находился во власти необузданных инстинктов, ему превосходно удается контролировать себя. Ему не доставляет удовольствия то, что он делает, кажется, что его больше привлекает вызов, который он сам и бросает. Как ты можешь это объяснить?

— Очень просто: я никак это не объясняю. Меня это не интересует.

— Как ты можешь наплевательски ко всему относиться?

— Я не сказал, что мне на все наплевать, я сказал, что это меня неинтересует.Это — разные вещи. Что касается нас, то мы никогда не принимали его «вызов». Ему удается держать нас в напряжении только потому, что нужно еще спасти девочку. Неправда, что он не страдает нарциссизмом: он хочет, чтобы только мы обратили на нее внимание, и никто другой, понятно? Журналисты радовались бы как сумасшедшие, подай он им хоть один знак. Но Альберту это не нужно. По крайней мере, сейчас.

— Поэтому мы не знаем, что он задумал напоследок.

— Точно.

— Но я убеждена в том, что Альберт пытается сейчас привлечь внимание к вам. И говорит о Бенджамине Горке.

— А, Вильсон Пикетт.

— Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне о той истории…

— Читай дело.

— Борис признался мне, что тогда у вас были некоторые трудности…

Стерн отбросил в сторону то, что осталось от его сигареты.

— Борис иногда и сам не знает, что говорит.

— Ну, давай, Стерн, расскажи мне, как все было! Я не единственная, кто заинтересовался этим делом…

И Мила поведала ему об увиденной в портфеле Теренса Моски папке.

Стерн задумался.

— Хорошо. Но поверь мне, тебе это не придется по вкусу.

— Я готова ко всему.

— Когда мы поймали Горку, стали детально изучать его жизнь. Этот тип практически и жил в своем грузовике, но нам удалось обнаружить чек на покупку некоторого количества продуктов питания. Мы подумали, что он, почувствовав, как кольцо вокруг него сужается, стал готовиться залечь в каком-нибудь надежном месте, дожидаясь, пока все страсти не улягутся.

— Но это было не так…

— Спустя месяц после его поимки стало известно об исчезновении одной проститутки.

— Ребекка Спрингер.

— Точно. Время ее исчезновения приходилось приблизительно на Рождество…

— То есть когда Горка был арестован.

— Так и есть. И место нападения на женщину находилось как раз на пути следования его грузовика.

Мила сама сделала заключение:

— Горка удерживал ее насильно, и эти продукты были для нее.

— Нам не было известно ни ее местонахождение, ни то, как долго она могла еще продержаться. Тогда мы допросили самого убийцу.

— И конечно, он все отрицал.

Стерн покачал головой:

— Нет, совсем не так. Он со всем согласился. Но прежде, чем выдать место ее пленения, он поставил одно маленькое условие: он расскажет об этом только в присутствии доктора Гавилы.

Мила недоумевала:

— Ну, тогда в чем же, собственно, была проблема?

— А проблема в том, что доктора Гавилы в тот период с нами не было.

— А как Горка об этом узнал?

— А этот садист-ублюдок и не знал об этом! Мы разыскивали криминолога, а для той бедняги оставались считаные дни. И как только Борис не допрашивал Горку.

— И он заставил его говорить?

— Нет, но, прослушивая записи предыдущих допросов, Борис обратил внимание на упомянутую Горкой вскользь старую лавчонку, под которой была вырыта шахта. Именно Борис в одиночку и нашел Ребекку Спрингер.

— Но она уже умерла от истощения.

— Нет, она вскрыла себе вены одним из консервных ножей, оставленных убийцей вместе с запасом провизии. Но большее недовольство вызывало совсем другое… Согласно заключению судмедэксперта, она покончила с собой приблизительно за два часа до появления там Бориса.

Мила почувствовала, как мороз пробежал по коже. И все-таки она спросила:

— А что все это время делал Гавила?

Стерн улыбнулся, скрывая истинные чувства.

— Его обнаружили спустя неделю в туалете на одной из станций техобслуживания. Водители вызвали скорую помощь: он находился в коме от переизбытка спиртного в организме. Горан оставил сына на няню и уехал из дома, чтобы как-то переварить уход своей жены. Когда мы приехали к нему в больницу, он изменился до неузнаваемости.

В этом рассказе, возможно, и заключалась та единственная нить, что связывала полицейских из следственной группы и гражданское лицо Гавилу. Поскольку именно человеческие трагедии в большей степени, чем успехи, связывают между собой людей. Так думала Мила. И ей вспомнилось высказывание Горана, услышанное ею в его доме, после того как он понял, что оказался обманутым Роке относительно Джозефа Б. Рокфорда.

«Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а между тем о них нам совсем ничего не известно…»

«Как это точно подмечено», — подумала девушка. Но сколько бы она ни старалась, так и не смогла вообразить себе Горана в том виде, в котором он предстал перед ее коллегами. Мертвецки пьяный. И только от одной мысли ей стало противно. Мила сменила тему:

— А почему вы прозвали ту историю делом Вильсона Пикетта?

— Хорошее имечко, не правда ли?

— Как я поняла, Горан обычно предпочитал давать разыскиваемым преступникам реальные имена, чтобы они казались менее абстрактными?

— Обычно да, — подтвердил Стерн. — Но на этот раз он сделал исключение.

— Почему?

Спецагент внимательно посмотрел на девушку:

— Уверяю тебя, это вовсе не тот случай, над которым следует ломать себе голову. Я мог бы рассказать тебе об этом. Но если ты действительно хочешь узнать, как все было, тогда тебе нужно сделать кое-что самой…

— Я готова.

— Смотри, в истории с Бенджамином Горкой имел место один редчайший случай… Ты когда-нибудь встречала людей, оставшихся в живых после встречи с серийным убийцей?

36

После нападений серийных убийц шансов на выживание не остается.

Плакать, предаваться отчаянию, умолять — бесполезно. Это, наоборот, только усиливает садистское удовольствие убийцы. Для жертвы единственной возможностью спастись остается бегство. Но страх, паника и неспособность оценить происходящее играют в пользу преступника.

И все-таки в очень редких случаях маньяки не доводят до конца задуманное убийство. Это происходит оттого, что в момент завершения акта насилия какой-либо жест или фраза, оброненная жертвой, неожиданно становятся неким сдерживающим фактором, останавливающим преступника.

Вот почему Синтия Перл осталась в живых.

Мила встретилась с ней в маленькой квартирке, которую девушка снимала в одном из кондоминиумов рядом с аэропортом.

Ее жилище было весьма скромным, но оно являло собой доказательство очень важного успеха в новой жизни Синтии. В старой остались прежний негативный опыт, череда ошибок и неверно сделанный выбор.

— Я занималась проституцией, чтобы покупать себе вещи.

Она сказала об этом без колебаний, словно говорила о ком-то другом. Мила не могла поверить в то, что у сидевшей перед ней молодой девушки за плечами была такая тяжелая жизнь.

Синтия выглядела на свои двадцать четыре года. Она все еще была одета в рабочую униформу: вот уже несколько месяцев девушка работала кассиром в супермаркете. Скромный внешний вид, рыжие, собранные в хвост волосы и ни тени притворства на лице — все это подчеркивало ее первозданную красоту вкупе с абсолютно естественным обаянием.

— Эту квартиру мне помогли найти агент Стерн и его жена, — сказала девушка.

Отдавая ей должное, Мила огляделась. Мебель была разномастная, собранная воедино в этой квартире скорее для заполнения пространства и гарантии проживания в ней, нежели для обустройства помещения как такового. И было видно, что для Синтии это крайне важно. Она следила за своим домом. Вокруг — чистота и порядок. Тут и там стояли разные безделушки, в большинстве своем маленькие фарфоровые зверюшки.

— Это — моя страсть. Знаете, я их коллекционирую.

На стенах висели фотографии ребенка. Синтия была матерью-одиночкой. Ее сына забрали работники социальной службы и отдали на воспитание в другую семью. Чтобы вернуть его обратно, девушка начала проходить курс по дезинтоксикации. К счастью, она приобщилась к церкви, прихожанами которой были Стерн со своей супругой. После стольких жизненных испытаний она, наконец, пришла к Богу. И в качестве демонстрации своей веры Синтия носила медальон с изображением святого Себастьяна. Это было ее единственным украшением, наряду с узеньким колечком с выгравированной на нем молитвой, видневшимся на безымянном пальце.

— Послушайте, Синтия, мне вовсе не хочется вынуждать вас рассказывать о том, как все произошло у вас с Бенджамином Горкой…

— О нет, теперь я говорю об этом открыто. Сначала было очень тяжело вспоминать, но теперь все позади. А вы знаете, я даже написала ему письмо.

Мила определенно не могла знать реакцию Горки на это послание, но, представляя себе этого типа, нисколько не сомневалась, что он воспользовался им для своих ночных мастурбаций.

— И он ответил?

— Нет. Но я не отступлю: этот человек отчаянно нуждается в добром слове.

Девушка сидела напротив Милы, постоянно одергивая правый рукав блузки. Мила догадалась, что она пыталась скрыть татуировку, оставшуюся у нее с прежних пор. Вероятно, она еще не скопила необходимой суммы, чтобы избавиться от нее.

— Как все случилось?

Синтия помрачнела.

— Встреча стала результатом целой серии случайных совпадений. Я не выходила на дорогу в поисках клиентов, а предпочитала сидеть в баре. Так намного надежнее, да еще и в тепле. Мы всегда оставляли бармену чаевые.

Девушка ненадолго замолкла.

— Я родилась в городке, где красота может стать твоим проклятьем. Ты быстро понимаешь, что можешь воспользоваться ею, чтобы уехать, в то время как твои друзья никогда не смогут покинуть это место и, переженившись, останутся там и будут всю жизнь несчастны. Тогда на тебя начинают смотреть как на нечто особенное, связывая с тобой определенные ожидания. Ты становишься их надеждой.

Мила очень хорошо понимала девушку и догадывалась обо всех последующих этапах этой истории. Синтия уехала сразу после лицея и оказалась в большом городе, однако не нашла там того, что искала. Вместо этого познакомилась со множеством девушек, на лице которых была такая же, как и у нее, растерянность и страх в сердце. Ремесло проститутки не стало для них непредвиденной неудачей в жизни, а было естественным следствием каждого их поступка в прошлом.

Больше всего огорчала Милу, когда она слушала подобные истории, мысль о том, что в какие-то двадцать четыре года такая девушка, как Синтия Перл, уже израсходовала всю энергию своей молодости.

Она очень быстро покатилась вниз по наклонной дорожке, а Бенджамин Горка всего лишь поджидал ее в самом конце падения.

— В тот вечер меня снял один тип. У него на пальце было обручальное кольцо, и он казался вполне нормальным. Мы устроились в его машине за городом. В конце концов он отказался платить, избил меня и высадил прямо на дороге. — Девушка тяжело вздохнула. — Автостопом я ехать не могла: никто не повезет проститутку. Тогда у меня появилась надежда, что следующий клиент привезет меня назад.

— И тут подъехал Горка…

— Помню только, как остановился его огромный грузовик. Прежде чем я села в машину, мы договорились о цене. Этот тип показался мне вежливым. Он сказал: «Что ты тут на холоде стоишь? Полезай в кабину, не то замерзнешь!» — Синтия опустила глаза. Она без смущения говорила о том, чем занималась для того, чтобы выжить. Ей было стыдно только оттого, что оказалась тогда такой наивной. — И мы устроились в задней части кабины, где он обычно спал. Знаете, это был настоящий дом. Там было все, даже некое подобие плаката… Это не было для меня новостью, у всех дальнобойщиков такие есть. Но в этих лицах было что-то совсем непонятное…

Мила вспомнила одну деталь, прочитанную ею в деле: Горка фотографировал свои жертвы в непристойных позах, а затем сделал из снимков постер.

Особенность этих снимков заключалась в том, что на них были изображены трупы, но этого Синтия знать не могла.

— Он взобрался на меня, и дело пошло. От него порядком воняло, и я надеялась, что он скоро кончит. Головой он уткнулся мне прямо в шею, так что я могла немного расслабиться. Достаточно было обычных для такого дела стонов. Я лежала с открытыми глазами. — И снова пауза, чуть длиннее, чем первая, чтобы успеть перевести дыхание. — Не знаю, сколько потребовалось времени для моих зрачков, чтобы привыкли к темноте, но, когда я уже могла что-то различать, на потолке кабины передо мной предстала эта надпись…

Она была написана флуоресцентной краской. Мила видела ее изображение в деле.

Она гласила:«Я тебя убью».

— Я начала кричать… А он, наоборот, рассмеялся. Я попыталась бить ногами, чтобы скинуть его, но он был намного больше меня. Он вынул нож и стал колоть меня. Сначала всадил мне нож в предплечье, потом — в бок, третий удар пришелся на брюшную полость. Я почувствовала, как кровь вытекает наружу, и подумала: «Ну вот, я уже мертва».

— Однако он остановился… Почему?

— Потому что в какой-то момент я сказала ему одну вещь… Это пришло мне на ум совершенно спонтанно, быть может, я тогда была просто в панике, не знаю. Я сказала ему: «Прошу тебя, после моей смерти позаботься о моем сыне. Его зовут Рик, и ему пять лет»… — Синтия горько улыбнулась и покачала головой. — Что вы думаете? Я просила убийцу присмотреть за моим малышом… Не знаю, что на меня нашло, но тогда, должно быть, я думала, что это совершенно нормально. Потому что он лишает меня жизни, и я готова отдать ее, но потом он обязан заплатить мне за это. Это абсурд: я думала, что он будет моим должником!

— Странно и то, что это помогло остановить его ярость.

— Я все равно не смогу простить себе этого. — Синтия Перл проглотила выступившие слезы.

— Вильсон Пикетт, — сказала в этот момент Мила.

— Ах да, я припоминаю его… Я полумертвая лежала в той кабине, а тот тип снова сел за руль. Немного погодя он высадил меня на какой-то парковке. Я не знала, что он собирался делать. Я была слаба и ничего не соображала от потери крови. Еще когда мы ехали, по радио предавали эту проклятую песню… In the Midnight Hour… Потом я потеряла сознание и очнулась уже в больнице: я совсем ничего не помнила. Полицейские допрашивали меня о том, кто нанес мне такие раны, а я не знала, что и ответить. Меня выписали, и я на некоторое время поселилась у подруги. Однажды вечером в теленовостях я услышала известие об аресте Горки. Но даже его изображение ни о чем мне не говорило… Это случилось во вторник после полудня: дома я была одна и слушала радио. И только тогда ко мне вернулась память.

Мила поняла, что агенты из следственной группы прозвали Горку этим именем только после его поимки. Оно было выбрано как напоминание и предупреждение обо всех совершенных им ошибках.

— Он был ужасен, — продолжала Синтия. — Это все равно что увидеть все произошедшее во второй раз. И знаете, что я подумала? Если бы я вспомнила его раньше, быть может, смогла бы помочь еще какой-нибудь девушке спастись от него…

Эти слова были высказаны лишь по случаю. Мила догадалась об этом из ее тона. И вовсе не потому, что Синтии была безразлична судьба этих девушек, а потому, что она установила некое подобие барьера между тем, что произошло с ней самой, и участью, коснувшейся всех остальных. Это был один из способов психологической защиты, чтобы жить дальше: его постигают после обретения жизненного опыта, подобного этому.

И в подтверждение мыслей Милы Синтия добавила:

— Месяц назад я встречалась с родителями Ребекки Спрингер, последней убитой им девушки.

«Но она не была убита, — промелькнуло в голове Милы. — Все было намного хуже: он вынудил ее покончить жизнь самоубийством».

— Мы вместе приняли участие в поминальном молебне в память о жертвах Бенджамина Горки. Вы знаете, они принадлежат к той же самой конгрегации, что и я. Они следили за мной на протяжении всей службы, и я чувствовала себя виноватой.

— В чем? — спросила ее Мила, хотя и сама прекрасно знала ответ.

— Думаю, в том, что осталась в живых.

Мила поблагодарила девушку и направилась к выходу. Она заметила странную молчаливость Синтии, когда та провожала ее до двери. Казалось, она хотела о чем-то спросить, но не знала, с чего начать. Тогда Мила, решив дать ей немного времени на раздумья, попросила разрешения воспользоваться туалетом. Синтия показала дорогу.

Комнатка была очень тесной.

Пара колготок сушилась на душевой. И даже там стояли фарфоровые фигурки, и все было в розовом цвете. Мила склонилась над умывальником, чтобы сполоснуть лицо. Она была слишком усталой и измотанной. Девушка заблаговременно купила дезинфицирующее средство и все необходимое для нанесения очередной раны. Ей нужно было почтить память пятой девочки. Мила откладывала эту процедуру, но все же решилась на нее в этот вечер.

Эта боль была ей необходима.

Вытирая руки и лицо салфеткой, она заметила на полочке бутылку с жидкостью для полоскания рта. Цвет жидкости был слишком темный. Мила понюхала ее: это оказалось виски. Значит, у Синтии Перл тоже был свой секрет. Плохая привычка, оставшаяся от прошлой жизни. Девушка-полицейский, запершись в этой крохотной ванной, задумчиво сидела на крышке унитаза и, позволив себе отхлебнуть из бутылки пару глотков, рассеянно смотрела на кафельную плитку. И даже если Синтия Перл сильно изменилась в лучшую сторону, она не могла обойтись без того, чтобы не побаловать темную сторону своей души.

«Такова человеческая природа, — подумала Мила. — А мой секрет еще более давний…»

Когда она была готова уйти окончательно, Синтия, стоя на пороге квартиры, отважилась спросить, не могут ли они встретиться, чтобы сходить вместе в кино или по магазинам. Мила поняла, что у той была отчаянная потребность в дружеском общении, и не смогла отказать ей в этой маленькой иллюзии.

Из желания угодить девушке Мила записала номер ее телефона на свой мобильный, хотя знала, что им никогда больше не встретиться.

Через двадцать минут Мила подъехала к центральному зданию федеральной полиции.

У входа она увидела большое количество офицеров в гражданском с визитками на груди. Одновременно в здание входили несколько полицейских патрулей: похоже, что их кто-то вызвал.

Должно быть, произошло какое-то событие.

Мила поднялась по лестнице, чтобы не терять времени, стоя в очереди перед лифтом. Она быстро добралась до третьего этажа, где после обнаружения в Бюро пятого трупа теперь размещалась их штаб-квартира.

— Моска всех собирает, — услышала девушка слова детектива, разговаривавшего по телефону.

Мила направилась прямо в зал, где должно было состояться совещание. Перед входом скопилась толпа полицейских, пытавшихся занять места. Кто-то великодушно пропустил ее вперед.

В одном из последних рядов Мила отыскала свободное местечко. Впереди нее, чуть в стороне, уже сидели Борис и Стерн. Последний заметил появление девушки и кивнул. Мила издали попыталась рассказать ему о том, как прошла ее встреча с Синтией, но он дал ей понять, что они обо всем поговорят позднее.

Резкий звук, вырвавшийся из динамика, прервал на мгновение шум в зале: один из техников готовил микрофон на сцене и постучал по нему, чтобы удостовериться в его работе.

Для того чтобы поставить дополнительные стулья, были сдвинуты в сторону и блестящая доска, и автомат по продаже кофе. Тем не менее этого оказалось недостаточно, и некоторые полицейские уже выстраивались вдоль стен.

«Это неспроста», — сразу же сообразила Мила, представляя себе нечто грандиозное. А между тем она не видела еще ни Горана, ни Роке. Девушка предположила, что они вместе с Моской, закрывшись в каком-нибудь кабинете, согласовывают версию, выставляемую на суд публики.

Ожидание было очень томительным. Наконец в дверях появился старший инспектор: он вошел в зал, но на сцену подниматься не стал. Роке уселся в первом ряду, в кресле, оставленном для него одним услужливым детективом. Его лицо ничего не выражало. Со стороны он казался совершенно спокойным: закинув ногу на ногу, он, как и все, стал ждать.

Горан и Моска пришли вместе. Стоявшие в дверях полицейские расступились, и оба стремительным шагом направились к сцене. Криминолог прислонился к письменному столу, стоявшему у стены, а капитан снял микрофон со стойки и, высвободив провод, объявил:

— Господа, прошу минуту внимания…

Настала тишина.

— Хорошо… Итак… Мы собрали вас для того, чтобы сделать одно важное сообщение. — Моска говорил во множественном числе, но именно к нему одному было приковано все внимание. — Это касается обнаруженного в Бюро трупа девочки. К сожалению, как мы и предполагали, картина преступления абсолютно чиста. Но от этого типа ничего иного мы и не ожидали. Никаких отпечатков пальцев, никаких телесных жидкостей, никаких посторонних следов…

Было очевидно, что Моска затягивал время. Это заметила не только Мила, поскольку народ вокруг нее тоже начал терять терпение. Единственным человеком, казавшимся абсолютно спокойным, был Горан, который, скрестив на груди руки, безмолвно взирал на аудиторию. Его присутствие было показным. Именно капитан целиком взял ситуацию под свой контроль.

— Но теперь, возможно, нам стала понятна причина, по которой убийца оставил там это тело, — продолжил Моска. — Это связано с историей, которую вы все, безусловно, хорошо помните: дело Бенджамина Горки…

По залу, словно внезапно нахлынувшая волна, пронесся гул недоумения. Моска поднял обе руки, призывая всех к молчанию, для того чтобы ему позволили закончить мысль. Затем он сунул руку в карман, и тон его голоса внезапно переменился.

— Похоже, тогда, несколько месяцев назад, мы совершили оплошность. Была допущена грубейшая ошибка.

Капитан воспользовался общими фразами, без указания фамилий тех, кто допустил эту ошибку, но при этом намеренно сделал упор на последние два слова.

— К счастью, теперь мы в состоянии ее исправить…

В этот момент Мила краем глаза заметила нечто странное. Стерн, не отводя глаз от сцены, медленно завел руку за правый бок и, щелкнув замком кобуры, стал медленно вынимать пистолет.

На мгновение девушке показалось, что она обо всем догадалась, и тогда она испугалась.

Моска продолжал:

— Ребекка Спрингер, последняя жертва Горки, была убита не им, а одним из наших сотрудников.

Гул в зале перерос в невообразимую сумятицу. Мила обратила внимание, что капитан направил взгляд на кого-то, кто сидел в самом центре партера. Это был Стерн. Она отчетливо видела, как спецагент вскочил и выставил вперед свое табельное оружие. Находясь во власти неопределенности, Мила стала делать то же самое. Но вскоре Стерн, повернувшись налево, направил дуло пистолета на Бориса.

— Что тебе взбрело в голову? — спросил ничего не понимающий Борис.

— Я хочу, чтобы ты показал свои руки, парень. И пожалуйста, не заставляй меня повторять дважды.

37

— Будет лучше, если ты сам расскажешь о том, как все обстояло на самом деле.

Для допроса были приглашены трое кадровых военных экспертов в этой области, которые с целью давления на Бориса непрерывно сменяли друг друга в течение всего времени. Он прекрасно знал все имеющиеся техники выбивания признаний, но их расчет основывался на тактике физического изнурения. Они полагали, что лишение сна повлияет на него лучше любой другой стратегии.

— Я сказал, что ничего не знаю.

Мила наблюдала за коллегой, сидя по другую сторону фальшивого зеркала. Она находилась одна в этой маленькой комнатке. Рядом с ней была установлена цифровая камера видеонаблюдения, подключенная к внутренней замкнутой системе таким образом, чтобы начальство отделения — включая Роке — могло напрямую следить за избиением одного из самых лучших своих сотрудников. Они могли делать это напрямую из собственных кабинетов, устроившись с комфортом в своих креслах.

Но Мила изъявила волю лично присутствовать на допросах, поскольку еще была не в состоянии смириться с таким тягчайшим обвинением.

«Именно Борис в одиночку нашел Ребекку Спрингер».

Стерн рассказал ей, что, сидя в одной из комнат для проведения допросов, такой же, как и та, что была у нее перед глазами, Горка невольно указал Борису на старый магазинчик, под которым была вырыта шахта.

Согласно официальной версии, существовавшей до сей поры, спецагент прибыл на место один и обнаружил девушку уже мертвой.

«Она вскрыла себе вены одним из консервных ножей, оставленных убийцей вместе с запасом провизии. Но большее недовольство вызывало совсем другое… Согласно заключению судмедэксперта, она покончила с собой приблизительно за два часа до появления там Бориса».

Два часа.

Но Мила изучила все дело. Уже тогда судмедэксперт, проанализировав остатки пищи в желудке девушки и прерывание процессов переваривания ее вследствие наступившей смерти, установил, что невозможно с абсолютной точностью определить время ее кончины. И что в действительности это событие могло произойти и после этих двух роковых часов.

Теперь эта неопределенность была окончательно аннулирована.

Обвинение заключалось в том, что Борис оказался в месте заточения Ребекки, когда та была еще жива. И что перед лицом сложившейся ситуации у него появился выбор: или спасти девушку и стать героем, или реализовать самую большую утопию каждого убийцы.

Великолепное убийство. То самое, которое навсегда останется безнаказанным, поскольку лишено мотива. Один раз испытать упоение от ощущения власти над жизнью и смертью себе подобного. И одновременная уверенность в свободе действий, поскольку вся вина будет приписана другому. Согласно нынешним утверждениям его обвинителей, Борис подпал под искушение подобных соображений.

Выступая перед судом, выносившим приговор Бенджамину Горке, доктор Гавила заявил, что «инстинкт убивать заложен в каждом из нас. Но, слава богу, мы обладаем механизмом, позволяющим нам держать его под контролем, подавлять его. И тем не менее всегда есть точка пробоя».

Борис дошел до этой точки, когда оказался один на один с этой несчастной беззащитной девушкой. Всего лишь какая-то проститутка. Но Милу это не убеждало.

Однако версия, бывшая первоначально всего лишь одной из гипотез в ходе следствия, впоследствии подтвердилась находкой, сделанной в ходе обыска квартиры Бориса. Это был фетиш, сувенир, который напоминал бы спецагенту о былом «подвиге»: кружевные трусики девушки, выкраденные им из судебных фондов после закрытия дела.

— У тебя нет выбора, Борис. Если потребуется, мы пробудем здесь всю ночь. А еще завтра и послезавтра. — Во время своей тирады дознаватель пренебрежительно сплевывал. Этот жест также служил для морального подавления допрашиваемого.

Дверь открылась, и Мила увидела, как в комнатку вошел Теренс Моска. На вороте его пиджака красовалось яркое жирное пятно, оставшееся от съеденной им на обед какой-то гадости из фастфуда.

— Как проходит допрос? — спросил капитан, как обычно не вынимая рук из карманов.

Мила ответила, не глядя на него:

— Пока ничего.

— Сдастся, — самоуверенно сказал Моска.

— Что вы имеете в виду?

— Все сдаются рано или поздно. И он тоже об этом знает. Вероятно, для этого нам потребуется чуть больше времени, но в итоге из двух зол он выберет меньшее.

— Почему вы арестовали его на глазах у всех?

— Чтобы не дать возможности среагировать.

Мила никогда не смогла бы так просто забыть сверкающие глаза Стерна, надевавшего наручники на того, кого считал своим третьим сыном. Когда ему стало известно об итогах обыска в квартире Бориса, самый старший из всех членов следственной группы изъявил полную готовность лично участвовать в аресте своего коллеги. И он не захотел слышать никаких доводов, когда Роке пытался отговорить его.

— А если Борис действительно ни при чем?

Моска заполнил всей своей массой имевшееся между девушкой и зеркалом пространство и вынул руки из карманов.

— За двадцать пять лет своей карьеры я ни разу не арестовал ни одного невиновного.

Мила иронично усмехнулась:

— Мой бог, да вы самый лучший полицейский в мире.

— В судах мои дела всегда заканчивались вынесением приговора. И не только потому, что я очень хорошо справляюсь со своей работой. Хотите знать настоящую причину?

— Не терпится узнать.

— Мир — это такая мерзость, агент Васкес.

— Это утверждение основывается на каком-то конкретном опыте? Хотелось бы полюбопытствовать…

Моска нисколько не обиделся на слова девушки, ему даже нравился такого рода сарказм.

— Все, что произошло за эти дни, и все, что делается для того, чтобы поймать вашего… Как вы там его назвали?

— Альберт.

— Да, все, что этот маньяк совершил с таким мастерством, очень сильно смахивает на маленький Апокалипсис… Вы ведь знаете, агент Васкес, что такое Апокалипсис. Согласно Библии, это время конца света, в котором оказываются грешники, чтобы предстать перед судом. Этот сукин сын Альберт таким образом делает нас свидетелями всех этих ужасов, и в данный момент весь мир — не только этот народ — должен остановиться и хотя бы задуматься… А вы знаете, что происходит?

Моска замолчал, тогда Мила его спросила:

— И что происходит?

— Ничего. Совсем ничего. Люди продолжают убивать, грабить, угнетать своих ближних как ни в чем не бывало! Думаете, убийцы остановились, а грабителей замучила совесть? Хочу привести вам один конкретный пример: сегодня утром два офицера надзора постучали в дверь одного бывшего заключенного, не так давно выпущенного на свободу за хорошее поведение. Они оказались там потому, что этот господин забыл явиться в полицейский участок по месту жительства для прохождения обычной процедуры постановки на учет. И знаете, что он сделал? Начал стрелять. Просто так, без всякой на то причины. Тяжело ранил одного из агентов, а теперь забаррикадировался в этом проклятом доме и открывает огонь по любому, кто пытается к нему приблизиться. А почему, как по-вашему?

— Я не знаю, — вынуждена была признаться Мила.

— И я тоже. Но один из наших сотрудников находится сейчас между жизнью и смертью в одной из больниц, мне в течение завтрашнего утра нужно придумать какое-нибудь оправдание для бедной вдовы, которая спросит меня, почему ее муж погиб таким глупейшим образом! — Затем он спокойно добавил: — Мир — это мерзость, агент Васкес. А Борис Клаус — виновен. И точка. Будь я на вашем месте, смирился бы с этим.

Теренс Моска повернулся к девушке спиной, сунул руку в карман и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Я ничего не знаю, это какой-то бред, — упорствовал Борис. Но теперь он говорил спокойно. После первой бурной вспышки негодования он начал экономно расходовать силы перед ожидавшими его тяжелыми часами.

Мила устала смотреть на эту сцену. Устала оттого, что ей вновь приходилось менять свое мнение о людях. Это был тот самый Борис, который ухаживал за ней, когда она только появилась в группе. Тот самый, что приносил ей круассаны и кофе, а также подарил куртку, когда она мерзла от холода. По другую сторону зеркала сидел человек, который все еще оставался ее коллегой, с которым она раскрыла большую часть загадок Альберта. Симпатичный парень, немного нескладный, но способный на сочувствие, когда речь заходила о его коллегах.

Команда Горана распадалась на части. А вместе с этим под угрозой развала оказалось следствие. Разбивалась вдребезги и надежда на спасение маленькой Сандры, которая теперь, будучи неизвестно где, тратила последние силы на то, чтобы остаться в живых. В конце концов она погибнет не от рук серийного убийцы с вымышленным именем, а от эгоизма и прегрешений совсем иных мужчин и женщин.

Это самый лучший финал, который Альберт только мог себе представить.

Погруженная в эти мысли, Мила заметила в стекле лицо Горана. Он был у нее за спиной. Но его взгляд был направлен не в сторону комнаты для допросов. В отражении он искал ее глаза.

Мила обернулась. Они долго молча смотрели друг на друга. Их объединяло одинаковое чувство скорби и уныния. Это было так естественно — шагнуть ему навстречу, закрыть глаза и коснуться его губ. Почувствовать его готовый для поцелуя рот и ответить тем же.

Потоки грязной воды обрушились на город. Она заполнила собой улицы и скапливалась у ливневых отводов; водосточные трубы без устали заглатывали и выплевывали ее наружу. Такси высадило их у маленького отеля, неподалеку от вокзала. Фасад здания почернел от смога, ставни на окнах были постоянно закрыты, поскольку у останавливавшихся здесь постояльцев не хватало времени их открывать.

В отеле было очень оживленно. Постельное белье менялось непрерывно. В коридорах неутомимые горничные толкали скрипучие каталки с бельем и туалетным мылом. Подносы с завтраком доставлялись каждый час. Здесь были такие, кто останавливался только для того, чтобы слегка освежиться и переодеться. А кто-то приходил сюда, чтобы заняться любовью.

Портье вручил им ключи с номером двадцать три.

Они, держась за руки, без единого слова поднялись на лифте. Но не как любовники. Как два человека, боявшиеся потерять друг друга.

В комнате стояла разрозненная мебель, дезодорант-спрей и застоявшийся запах никотина. Они снова поцеловались. Но на этот раз их поцелуй был более страстным. Словно им не терпелось избавиться от одолевавших их мыслей прежде, чем они успеют раздеться.

Он положил свою ладонь на ее маленькую грудь. Девушка закрыла глаза.

Проникавший с улицы свет от рекламной вывески китайского ресторана, сверкая от дождя, очертил в темноте их тени.

Горан начал снимать с нее одежду.

Мила, не сопротивляясь, ждала его реакции.

Сначала он обнажил ее плоский живот. Затем, покрывая тело девушки поцелуями, дошел до груди.

Первый шрам показался на уровне бока.

Горан с бесконечной любовью снял с нее свитер. И увидел все остальные шрамы.

Но его взгляд не задержался на них. Это была работа для губ.

К большому удивлению Милы, он стал покрывать эти застарелые порезы на ее коже долгими поцелуями, словно хотел излечить их.

Когда Горан снял с Милы джинсы, он повторил ласки уже на ее ногах. Там, где кровь в ране была еще свежа либо едва подсохла. Там, где еще совсем недавно, врезаясь в живую плоть, медленно скользило острие лезвия.

Мила вновь смогла ощутить страдания, испытываемые ею всякий раз, когда через собственное тело она подвергала наказанию свою душу. Но наряду со старой болью она почувствовала что-то невыразимо сладостное.

Нечто похожее на щекотку в зарубцовывавшейся ране, такое резкое и одновременно приятное.

Затем настал черед Милы. Она снимала с него одежду, словно обрывала лепестки с цветка. Его тело также несло на себе признаки страданий. Его слишком тощая и впалая от отчаяния грудь. Выступающие ребра с высохшей от тоски плотью.

Они слились друг с другом в любовном экстазе с неизъяснимым порывом, полным ярости, раздражения и спешки. Словно каждый из них хотел заполнить собою тело другого. И на мгновение им удалось забыть обо всем.

Когда все было кончено, они, лежа друг возле друга — врозь и одновременно все еще как единое целое — считали ритм собственного дыхания. Тогда под маской тишины снова возник вопрос. Но Мила не могла спокойно взирать на то, как он парил над ними черной птицей.

Это касалось первопричины боли, ее боли.

Той самой, что сначала отпечатывалась на ее плоти, а потом пыталась скрыться под одеждой.

И этот вопрос фатальным образом пересекся с участью девочкиСандры.В то время как они оба обменивались этим чувством, она — где-то совсем близко или далеко — расставалась с жизнью.

Предвосхищая слова Горана, Мила сама все объяснила:

— Моя работа заключается в поиске пропавших людей. В первую очередь детей. Некоторые из них пропадают годами, потом ничего не помнят. Не знаю, хорошо это или нет. А может, именно это ожидание доставляет мне больше всего хлопот в профессии…

— Почему? — сочувственно спросил Горан.

— Потому что, когда я спускаюсь во мрак, чтобы вытащить кого-либо наружу, мне всегда очень важно найти причину, очень серьезное основание для того, чтобы вернуться обратно в мир. Это что-то вроде страховочной веревки для пути назад. Есть одна вещь, которую я твердо уяснила и которая заключается в том, что мрак притягивает к себе, соблазняет своим головокружением. И очень сложно противиться соблазну… Когда я возвращаюсь назад со спасенным мной человеком, то замечаю, что мы далеко не одни. И всегда что-то тянется за нами из этой тьмы, оставаясь приклеенным на ботинках. Очень сложно от него избавиться.

Горан посмотрел девушке прямо в глаза.

— Почему ты рассказываешь мне об этом?

— Потому что я вышла из тьмы. И именно во тьму мне иногда нужно возвращаться.

38

Прислонясь к стене, она стоит в тени и прячет руки за спиной. Сколько же времени она оттуда смотрит на нее?

Тогда она решает позвать девочку:

— Глория…

Девочка подходит.

Все то же привычное любопытство в глазах, но на этот раз есть небольшое отличие. Сомнение.

— Я вспомнила… У меня был кот.

— И у меня тоже есть кот по кличке Гудини.

— Он красивый?

— Ужасный.

Но тут она понимает, что это вовсе не тот ответ, который девочка хочет от нее услышать, и поправляет себя:

— Да. У него белая с бурыми подпалинами шерсть, он вечно спит и вечно голоден.

Глория задумывается на мгновение, а потом снова спрашивает:

— Как по-твоему, почему я забыла про своего кота?

— Я не знаю.

— Я думаю… если я забыла про него, тогда, быть может, я не вспомню и все остальное. Может, даже свое настоящее имя.

— А мне имя Глория даже нравится. — Она пытается подбодрить девочку и вспоминает ее реакцию, когда та узнала, что ее в действительности зовут Линда Браун.

— Глория…

— Да?

— Может, ты хочешь рассказать мне о Стиве?

— Стив нам желает добра. И скоро ты сама ему того же пожелаешь.

— Почему ты говоришь, что он нас спас?

— Потому что это — правда. Он это сделал.

— Но мне не нужно, чтобы он меня спасал.

— Ты этого не знала, но ты в опасности.

— Опасность — это Фрэнки?

Глория боится этого имени. Она в нерешительности. Не знает, рассказывать ей или нет. Хорошенько взвесив ситуацию, она еще ближе подходит к кровати и шепотом говорит:

— Фрэнки хочет причинить нам зло. Он разыскивает нас. Поэтому нам нужно от него здесь прятаться.

— Я не знаю, кто такой Фрэнки и почему он должен иметь что-то против меня.

— Мы здесь ни при чем, это все из-за наших родителей.

— Моих родителей? А по какой причине?

Она никак не может в это поверить, ей эта история кажется полным бредом. Однако Глория в этом твердо убеждена.

— Наши родители его надули, дело касается денег.

Снова она произносит фразу, которую, похоже, позаимствовала у кого-то и ненароком выучила наизусть.

— Мои родители никому ничего не должны.

— А мои отец и мать умерли. Фрэнки их уже убил. Теперь он разыскивает меня, чтобы довершить дело. Но Стив уверен, что он никогда меня не найдет, если я здесь останусь.

— Глория, послушай меня…

Время от времени Глория погружается в себя, и нужно снова тормошить ее, чтобы закончить свою мысль.

— Глория, я с тобой говорю…

— Да, что такое?

— Твои родители живы. Я вспомнила, как видела их по телевизору совсем недавно: они участвовали в ток-шоу и рассказывали о тебе. Они поздравляли тебя с днем рождения.

Но девочку, кажется, не сильно трогает это открытие. Однако теперь она начинает задумываться над вероятностью того, что все эти слова — правда.

— Я не могу смотреть телевизор. Только кассеты Стива.

— Стив. Глория, именно Стив и есть тот самый плохой человек. Фрэнки не существует. Это всего лишь его выдумки, чтобы держать тебя здесь как пленницу.

— Он существует.

— Ну, подумай сама: ты когда-нибудь видела его?

Девочка задумалась.

— Нет.

— Тогда почему ты в это веришь?

И хотя Глория ее ровесница, выглядит она явно моложе своих двенадцати лет. Как будто ее мозг перестал расти и остался на уровне девятилетнего ребенка. Тогда Стив и похитил Линду Браун. По этой причине ей требуется чуть больше времени на раздумья.

— Стив желает мне добра, — повторяет девочка, но теперь уже для того, чтобы убедить в этом саму себя.

— Нет, Глория. Он тебе этого совсем не желает.

— Значит, ты говоришь, что если я попробую уйти отсюда, то Фрэнки не убьет меня?

— Никогда. Мы уйдем вместе, ты не останешься здесь одна.

— Ты будешь со мной?

— Да. Но нам нужно найти способ сбежать от Стива.

— Но ведь тебе плохо.

— Я знаю. Я не могу даже пошевелить рукой.

— Она сломана.

— Как это случилось? Я ничего не помню…

— Вы оба упали на лестнице, когда Стив привез тебя сюда. Он очень рассердился из-за этого: он не хочет, чтобы ты умерла. В таком случае он не сможет объяснить тебе, насколько ты должна быть ему благодарна. Знаешь, это очень важно.

— Я никогда не буду ему благодарна.

Глория немного замешкалась.

— Мне нравится имя Линда.

— Я рада, что тебе нравится, потому что это твое настоящее имя.

— Тогда ты можешь называть меня так…

— Хорошо, Линда. — Она отчетливо произнесла это имя, и девочка улыбнулась. — Теперь мы подружились.

— Правда?

— Когда называют друг другу свои имена, то становятся друзьями, разве тебе никто об этом не говорил?

— А я уже знаю, как тебя зовут… Ты — Мария Елена.

— Да, но все мои друзья зовут меня Мила.

39

— Этого сукиного сына звали Стив,Стив Смитти.

Мила с презрением произнесла это имя, а в это время Горан, лежа рядом с девушкой на полуторной кровати отеля, держал ее за руку.

— Это был всего лишь неудачник, который ничего путного не сделал в жизни. Он менял одну дурацкую работу на другую, не в состоянии продержаться там и одного месяца. Большую часть времени он был безработным. После смерти родителей унаследовал дом, в котором и удерживал нас, а также деньги за страхование жизни. Не слишком много, но достаточно для того, чтобы позволить себе, наконец, претворить в жизнь свой «великий план».

Мила рассказывала об этом с чрезмерной высокопарностью. Затем она опустила голову на подушку, размышляя над абсурдностью этой истории.

— Стиву нравились девушки, но он не осмеливался подойти к ним, потому что у него был очень маленький член, не больше мизинца, и он опасался, что над ним будут насмехаться. — Черты ее лица на мгновение озарились насмешливой и мстительной улыбкой. — Тогда он начал интересоваться девочками, уверенный в том, что среди них будет пользоваться гораздо большим успехом.

— Я припоминаю дело Линды Браун, — отозвался Горан. — Я тогда только получил свою первую кафедру в университете. Мне думается, что в то время полиция допустила много ошибок.

— Ошибки? Да они такого натворили! Стив был дилетантом и оставил после себя кучу следов и свидетелей! Но они оказались не в состоянии найти его по горячим следам, а затем заявили, что он очень хитер. А он на самом деле был просто идиот! Идиот, которому очень повезло…

— Но он сумел убедить Линду…

— Он удерживал Линду, воспользовавшись ее же страхами. Он выдумал этого злобного типа Фрэнки, наделив его ролью негодяя, только для того, чтобы самому прослыть добрым «спасителем». У этого придурка не было никакой фантазии: он дал тому типу имя черепахи, которая была у него в детстве!

— Но это сработало.

Мила немного успокоилась.

— Да, с запуганной и растерянной девочкой. Очень просто потерять чувство реальности в таких условиях. Если вспомнить о том, каково мне было находиться в том проклятом подвале, то даже я называла его «брюхом монстра». Надо мной был дом, и этот самый дом находился в квартале на окраине города в окружении множества других, совершенно одинаковых и вполне нормальных домов. Люди проходили мимо и не знали, что я нахожусь в подвале. Но самое ужасное было то, что Линда — или Глория, названная им так по имени девушки, которая его отвергла, — могла вполне свободно передвигаться. Но она даже и не думала выходить на улицу, несмотря на то что входная дверь практически всегда была открыта! Этот тип не запирал ее на ключ, даже тогда, когда отправлялся по своим делам, — настолько он был уверен в убедительности истории про Фрэнки!

— Тебе повезло, что ты выбралась оттуда живой.

— Я чуть было не лишилась руки. Долгое время врачи и не надеялись спасти ее. А еще я была очень истощена. Этот ублюдок кормил меня детским питанием и лечил просроченными медикаментами, которые находил в мусорных баках возле аптек. У него не было особой нужды забивать мне мозги всякой дурью: моя кровь была настолько пропитана всей этой гадостью, что это просто чудо, что я оставалась в сознании!

На улице дождь смывал с дорог остатки снега. Неожиданные сильные порывы ветра били по ставням.

— Однажды я пришла в себя от этой своего рода комы, потому что услышала, как кто-то зовет меня по имени. Я тоже попыталась привлечь внимание, но в этот момент появилась Линда и убедила меня остановиться. Так я променяла свое спасение на маленькую радость не быть в одиночестве. Но я не ошиблась: там наверху действительно находились двое полицейских, обследовавших участок. Меня все еще разыскивали! Если бы я закричала еще сильнее, может быть, и была бы услышана. Ведь нас разделяло всего лишь тонкое деревянное перекрытие. С ними была одна женщина, и это именно она звала меня по имени. Но она обращалась ко мне не голосом, а в мыслях.

— Это была Никла Папакидис, верно? Вот так вы и познакомились…

— Да, это случилось в то время. И хотя я не ответила, она все равно что-то смогла почувствовать. Через несколько дней она вернулась, походила немного вокруг дома, в надежде снова меня услышать…

— Получается, что тебя спасла не Линда…

Мила усмехнулась:

— Эта? Да она всегда обо всем докладывала Стиву. С тех пор она стала его невольной маленькой сообщницей. Три года подряд он заменял ей собою целый мир. Насколько Линде было известно, Стив был последним из взрослых, оставшихся на земле. А дети всегда верят взрослым. Но в отличие от Линды Стив уже надумал отделаться от меня: он был убежден, что скоро я умру, и даже выкопал для меня яму в сарае для садового инструмента, находившегося за домом.

Газетные фотографии этой ямы больше всего запомнились девушке.

— Когда меня обнаружили, я была скорее мертва, чем жива. Санитары, выносившие меня на носилках по той же самой лестнице, спускаясь по которой этот неуклюжий Стив обронил меня, почти не ощущали моего веса. Тогда я не могла видеть ни десятков полицейских, оцепивших дом, ни собравшейся толпы, радостными аплодисментами встречавшей мое освобождение. Но меня сопровождал голос Никлы, которая мысленно продолжала описывать все происходящее и просила меня не идти к свету…

— Какому свету? — удивленно спросил Горан.

Мила улыбнулась.

— Она убеждена в том, что он есть. Наверное, это из-за своей веры в Бога. Думаю, что она где-то прочла о том, что когда мы умираем, то наша душа отделяется от тела и после быстрого прохождения через темный туннель предстает перед невероятной красоты светом… Однако я никогда не рассказывала ей о том, что ничего тогда не видела. Был только мрак. Мне не хотелось ее разочаровывать.

Горан наклонился к ней и поцеловал в плечо.

— Должно быть, это было очень страшно.

— Мне повезло, — сказала девушка. И ее мысли быстро обратились кСандре,девочке под номером шесть. — Я должна была ее спасти. Но не сделала этого. Сколько у нее еще шансов, чтобы выжить?

— Это — не твоя вина.

— Как раз наоборот, именно моя.

Мила, продолжая сидеть на краю кровати, немного пришла в себя. Горан снова протянул к ней руку. Но теперь его рука замерла на полпути, так и не приблизившись к ее коже, потому что Мила снова стала чужой.

Мужчина, заметив это, опустил руку.

— Я в душ, — сказал он. — Мне нужно возвращаться домой. Меня ждет Томми.

Мила, все еще голая, неподвижно сидела на кровати до тех пор, пока не услышала шуршание воды в ванной. Ей очень хотелось, чтобы ее память, освободившись от этих жутких воспоминаний, вновь стала чистым листом и наполнилась бы легкими мыслями, какие бывают у детей, — привилегия, которой она силой была лишена.

Яма в сарае для инвентаря, бывшего позади дома Стива, не осталась пустой. Там на дне прекратила свое существование ее способность к сопереживанию.

Девушка протянула руку к прикроватной тумбочке и взяла пульт дистанционного управления. Она включила телевизор в надежде, что, как и вода в душе, его болтовня и бессмысленное изображение смоют с ее головы всю оставшуюся боль.

Показавшаяся на экране женщина крепко сжимала в руках микрофон, а в это время сильный ветер и дождь пытались его вырвать. Справа от нее находился логотип журнала теленовостей. Под ней на бегущей строке передавалось сообщение о специальном выпуске. За ее спиной, вдалеке виднелся дом в окружении десятка полицейских машин с рассекавшими ночную тьму включенными проблесковыми маяками.

«…Через час старший инспектор Роке сделает официальное заявление. А тем временем мы можем заверить вас в том, что эта новость из первых рук: личность маньяка, терроризировавшего и потрясшего всю страну похищением и убийством невинных девочек, установлена…»

Мила смотрела, не отрывая глаз от экрана.

«…Речь идет о бывшем заключенном, выпущенном на свободу под надзор полиции, который сегодня утром открыл огонь по двум тюремным надзирателям, прибывшим к нему в рамках обычного контроля».

Это была та самая история, рассказанная ей Теренсом Моской в крошечном помещении, находившемся по соседству с комнатой, где проходил допрос Бориса. Девушка не верила своим ушам.

«…Вследствие смерти одного из тяжелораненых надзирателей группа из специального подразделения, посланная на место преступления, приняла решение о штурме дома. После того как бывший заключенный был убит и полицейские проникли внутрь, ими было сделано неожиданное и ошеломляющее открытие…»

«Девочка, ну скажи — девочка!»

«…Напоминаем для тех, кто только что начал смотреть новости: имя бывшего заключенного —Винсент Клариссо…»

«Альберт», — мысленно поправила Мила.

«…Источников в отделении ФБР сообщаем, что шестая девочка найдена в доме за моей спиной: она все еще находится под наблюдением бригады медиков из службы экстренной поддержки, продолжающих оказывать ей необходимую помощь. У нас нет пока официального подтверждения, но похоже, что маленькая Сандра все еще жива».

Запись, полученная с прослушивающего устройства камеры № 7

От 23 декабря сего года

3 часа 25 минут

Продолжительность: 1 минута и 35 секунд

Задержанный RK-357/9:

«…знать, быть готовыми, готовиться (далее следует слово, непонятное для переписчика)… заслуживающее нашего гнева… сделать что-нибудь… вера прежде всего… (далее неразборчиво) слишком хорошо, снисходительно… не следует позволять себя дурачить… знать, быть готовыми, готовиться

(неразборчиво), всегда есть некто, кто пользуется нами… должное наказание… отбыть наказание… недостаточно просто понять суть вещей, иногда необходимо действовать исходя… знать, быть готовыми, готовиться

(неразборчиво)… даже убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать, убивать».

40

Отделение Федерального бюро расследований

25 февраля

Винсент КлариссобылАльбертом.

Этот человек вышел из тюрьмы меньше двух месяцев тому назад, после отбывания срока за вооруженное ограбление.

Оказавшись на свободе, он начал претворять в жизнь свой план.

Отсутствие подобного прецедента среди особо тяжких преступлений. Отсутствие симптомов психического расстройства. Ничто не указывает на него как на потенциального серийного убийцу.

Совершенное Винсентом вооруженное ограбление, по словам адвокатов, защищавших его на процессе, было «случайным происшествием». Глупость, совершенная молодым человеком, страдающим тяжелой кодеиновой зависимостью. Клариссо родом из благополучной семьи, его отец — адвокат, мать — преподаватель. Он получил медицинское образование и диплом медбрата. Некоторое время работал в клинике как ассистент хирурга в операционной. Там, по всей вероятности, приобрел необходимые знания и навыки по поддержанию жизни Сандры после проведенной у нее ампутации руки.

Версия команды Гавилы о том, что Альберт мог быть медиком, оказалась недалека от истины.

Винсент Клариссо позволил всему этому опыту осесть в некий эмбриональный пласт своего сознания, чтобы затем превратиться в монстра.

Но Мила в это не верила.

«Это — не он», — непрестанно повторяла девушка, направляясь в такси в Управление федеральной полиции.

После телевизионного сообщения Горан в течение двадцати минут разговаривал по телефону со Стерном, который и рассказал ему о ходе последних событий. Он взад-вперед ходил по комнате под пристальным взглядом встревоженной Милы. Затем они расстались. Криминолог вызвал госпожу Руну посидеть с Томми этой ночью и сразу же поторопился на место обнаружения Сандры. Мила хотела поехать вместе с ним, но теперь ее присутствие больше не имело под собой оснований. Тогда они условились встретиться позднее в отделении ФБР.

На улице было уже за полночь, однако весь город бурлил.

Народ, не обращая внимания на дождь, высыпал на улицы, чтобы отпраздновать конец этого кошмара. Это было похоже на разгар новогодних празднеств: повсюду гудели клаксоны автомобилей и люди приветствовали друг друга, сжимая в крепких объятьях. На дорогах были установлены усложнявшие движение блокпосты с целью пресечения бегства вероятных сообщников Клариссо, а также для сдерживания потока всех любопытных от проникновения в район, где развернулись заключительные события этой истории.

Такси еле-еле двигалось вперед, и Мила смогла услышать новое сообщение по радио. Теренс Моска был человеком дня. Развязка этой истории стала делом удачного стечения обстоятельств. И как часто бывает в таких случаях, непосредственную выгоду получает тот, кто возглавляет проведение операции.

Устав ждать, когда рассеется вереница машин, Мила решила выйти из такси навстречу хлеставшему в лицо дождю. Здание управления находилось всего в двух кварталах: девушка накинула на голову капюшон куртки и пошла пешком, погрузившись в свои раздумья.

Образ Винсента Клариссо совершенно не совпадал с фигурой Альберта, очерченной Гавилой.

Согласно позиции криминолога, их человек использовал трупы девочек в качестве указателей. Он оставлял их в особых местах с целью разоблачения нераскрытых злодеяний, свидетелем которых он был лично. Гавила предположил, что этот тип стал тайным сообщником этих преступников, однажды оказавшись на жизненном пути у каждого из них.

«Они — волки. А волки зачастую действуют стаей. В каждой стае есть вожак. И Альберт как раз и указывает нам на это: именно он — их вожак», — утверждал Горан.

Убежденность Милы в том, что Винсент не мог быть Альбертом, созрела уже тогда, когда ей стал известен возраст серийного убийцы: тридцать лет. Он слишком молод, чтобы знать Рональда Дермиса, когда тот был еще малолетним воспитанником в сиротском приюте, а также Джозефа Б. Рокфорда — следственная группа действительно пришла к выводу, что ему должно быть от пятидесяти до шестидесяти лет. Кроме того, он не подпадал под описание, составленное Никлой, после того как она увидела Альберта, погрузившись в память покойного миллионера.

Шагая под проливным дождем, Мила нашла еще один довод, усиливавший ее скептицизм: Клариссо еще находился в тюрьме, когда Фелдер зверски расправлялся с Ивонн Гресс и ее детьми на вилле в Капо-Альто, поэтому не мог лично присутствовать во время этой резни и оставить свой очерченный кровью силуэт на стене дома!

«Это — не Альберт. Они совершают ошибку. Но Горан догадается об этом и все им объяснит».

Оказавшись в здании федеральной полиции, Мила заметила некоторое возбуждение в коридорах. Полицейские хлопали друг друга по плечу, многие только что прибыли с места преступления, все еще расхаживали в форме подразделения по проведению спецопераций и делились последними новостями. Это сообщение передавалось из уст в уста и дополнялось новыми подробностями.

Милу остановила девушка в полицейской форме и сообщила ей о том, что ее срочно вызывает к себе старший инспектор.

— Меня? — удивленно переспросила она.

— Да, он ждет вас в своем кабинете.

Поднимаясь по лестнице, Мила думала, что Роке вызвал ее к себе, потому что обратил внимание на некоторую нестыковку при проверке имеющихся фактов. Быть может, все это волнение, которое она видела вокруг себя, вскоре затихнет или вовсе сойдет на нет.

В отделении ФБР девушка заметила всего нескольких агентов в штатском, у которых было далеко не праздничное настроение. Царившая здесь атмосфера была такой же, как и в рабочие дни, с тем только отличием, что, несмотря на ночь, весь персонал был на своих местах.

Миле пришлось довольно долго прождать в приемной, прежде чем секретарша Роке предложила ей войти в кабинет. Еще за дверью Мила услышала несколько слов, произнесенных Роке, разговаривавшим, по всей вероятности, с кем-то по телефону. Но, едва переступив порог, к своему большому удивлению, она обнаружила, что старший инспектор был не один. Помимо него в кабинете находился еще и Горан Гавила.

— Агент Васкес, входите, пожалуйста.

Роке жестом пригласил ее войти. Оба, и хозяин кабинета, и Горан, стояли друг напротив друга по обе стороны от письменного стола.

Мила сделала шаг вперед и подошла к Гавиле. Криминолог кивнул девушке, слегка развернувшись в ее сторону. И ни намека на физическую близость, что была между ними чуть больше часа назад.

— Я только что сказал Горану, что мне бы очень хотелось видеть вас обоих на пресс-конференции, которая состоится завтра утром. Капитан Моска в курсе и полностью разделяет мое мнение. Нам ни за что не удалось бы поймать его без вашей помощи. Мы обязательно должны выразить вам свою благодарность.

Мила не смогла сдержать недоумения. Она увидела, что Роке также находился в некотором замешательстве от ее реакции.

— Господа, при всем моем уважении… Я думаю, что мы совершаем ошибку.

Роке обратился к Горану:

— Что за глупости несет эта девица?

— Мила, все в порядке, — спокойно обратился к ней Горан.

— Нет, это далеко не так. Этот тип — не Альберт, здесь слишком много неувязок, я…

— Вы, случайно, не собираетесь заявить об этом на пресс-конференции? — возмутился старший инспектор. — Если это так, то ваше участие исключено.

— Стерн тоже с этим согласен.

Роке схватил со стола документ.

— Агент Стерн подал рапорт об отставке, причем в самое ближайшее время.

— Что такое? Что происходит? — Мила непонимающе смотрела на Роке. — Да этот Винсент вовсе не совпадает с имеющимся контуром тела.

Горан попытался объяснить ей, и Мила увидела, как в его глазах промелькнула та же нежность, с которой он целовал шрамы на ее теле.

— Обнаружены десятки совпадений, свидетельствующих о том, что это тот самый тип, которого мы искали. Тетради, в которых полным-полно записей о том, как он похищал девочек и как подбрасывал один за другим их трупы, копии схем систем безопасности Капо-Альто, план колледжа Дебби Гордон, учебники по электронике и информатике, которые Клариссо начал изучать еще в тюрьме…

— И вы установили его связь с Александром Берманом, Рональдом Дермисом, Фелдером, Рокфордом и Борисом? — вне себя от недовольства, спросила Мила.

— В этом доме работает целая бригада следователей, и они продолжают находить все новые доказательства. Вот увидишь, что и в отношении этих связей что-нибудь прояснится.

— Этого недостаточно, я полагаю, что…

— Сандра его опознала, — перебил ее Горан. — Она подтвердила, что это именно он ее похитил.

Мила, казалось, успокоилась на мгновение.

— Как она?

— Медики дают оптимистичные прогнозы.

— Ну что, довольны? — вмешался Роке. — Если вы намерены устроить мне скандал, тогда вам будет лучше сразу же отправиться домой.

В это время секретарша по внутренней связи проинформировала Роке о том, что мэр срочно вызывал его к себе и было бы лучше поскорее закончить этот разговор. Роке снял пиджак со спинки кресла и направился к выходу, но прежде он обратился к Горану с предостережением:

— Объясни ей, что такова официальная версия: и либо она ее подписывает, либо скатертью дорожка.

Затем он вышел из кабинета, хлопнув дверью.

Мила надеялась, что, оставшись наедине, Горан скажет ей нечто совсем противоположное. Но вместо этого он продолжал:

— К сожалению, мы ошибались.

— Как ты можешь так говорить?

— Мила, это полный провал. Мы выбрали ложный путь и слепо шли по нему. И я — первый, кто за это в ответе: это были всего лишь мои догадки.

— Почему ты не задумаешься над тем, как Винсент Клариссо смог узнать обо всех этих преступлениях? Ведь это именно он указал нам на них!

— Не в этом заключается вопрос… А в том, почему мы так долго не замечали их.

— Я не думаю, что сейчас ты до конца объективен, и догадываюсь почему. В истории с Вильсоном Пикеттом Роке спас твою репутацию и помог сохранить команду, когда его начальство вздумало ее распустить. Теперь ты возвращаешь ему долг чести: принимая эту версию, ты лишаешь Теренса Моску части его заслуг в этом деле и сохраняешь за Роке кресло старшего инспектора!

— Это не обсуждается! — обрушился на девушку Горан.

В течение нескольких секунд оба не проронили ни слова. Затем криминолог направился к двери.

— Скажи… Борис уже признался? — едва успел спросить он.

— Еще нет, — ответила девушка не оборачиваясь.

И Мила одна осталась в кабинете. Сжав кулаки, она в этот момент проклинала себя саму. Ее взгляд случайно упал на прошение Стерна об отставке. Девушка взяла его в руки. В этих немногочисленных формальных строчках ни единого намека на истинные мотивы его решения. Но для нее был вполне очевиден тот факт, что спецагент чувствовал себя до некоторой степени обманутым сначала Борисом, а теперь еще и Гораном.

Когда она собиралась положить бумагу обратно, заметила лежавшую на столе распечатку телефонных звонков, а вверху над списком — имя Винсент Клариссо. Вероятно, Роке сделал соответствующий запрос с целью убедиться в том, не входила ли в круг интересов маньяка какая-нибудь очень большая шишка. Учитывая, что в этой истории уже было замешано такое видное лицо, как Джозеф Б. Рокфорд, ни в чем нельзя быть заранее уверенным.

Но, должно быть, серийный убийца не вел столь активный образ жизни, поэтому в списке значился всего один звонок, сделанный им днем раньше.

Мила прочла номер, и он показался ей удивительно знакомым.

Девушка достала из кармана свой мобильный, нажала на клавиши, и на дисплее ее телефона появился тот же самый номер вместе с именем и фамилией его хозяина.

41

Гудки шли, но никто не брал трубку.

— Ну, давай же, проснись, черт тебя подери!

Брызги скопившейся на асфальте воды летели из-под колес такси в разные стороны, но, к счастью, дождь уже успел кончиться. Улицы сверкали, словно сцена какого-нибудь мюзикла, и казалось, что вот-вот появятся танцовщицы в смокингах, с приглаженными бриолином волосами.

Связь прекратилась, и Мила снова набрала номер. Это была уже третья ее попытка. После пятнадцатого по счету гудка наконец кто-то ответил.

— Какого черта в такую рань? — пробормотала Синтия Перл спросонок.

— Это Мила Васкес, вы помните меня? Я приезжала к вам позавчера…

— Да, я вас помню… Но мы не можем поговорить завтра? Знаете, я выпила снотворное.

Ничего удивительного в том, что человек, переживший нападение серийного убийцы, кроме алкоголя прибегал еще и к помощи лекарств, чтобы суметь заснуть. Но Мила не могла ждать: ей срочно нужно было переговорить с девушкой.

— Сожалею, но нет, Синтия, вы нужны мне прямо сейчас. Это совсем недолго…

— Ладно, хорошо.

— Вчера в восемь утра вам позвонили…

— Да, я как раз собиралась на работу. Из-за этого типа я получила нагоняй от своего начальника, потому что пришла с опозданием.

— Кто вам звонил?

— Он представился сотрудником страховой компании. Знаете, я подала иск о предоставлении мне компенсации за все, что со мной случилось…

— Он назвал вам свое имя?

— Полагаю, его звали Спенсер. Я должна была себе это пометить.

Это бесполезно: Винсент Клариссо представился вымышленным именем и воспользовался подходящим предлогом, чтобы не вызвать подозрений девушки. Мила продолжала:

— Ладно, оставим. Чего хотел от вас этот человек?

— Чтобы я рассказала ему по телефону о том, что со мной произошло. А еще про Бенджамина Горку.

Мила недоумевала: для чего Винсент Клариссо интересовался делом Вильсона Пикетта. Ведь он уже и так оставил пятый труп в Бюро, чтобы показать всем, что именно Борис, а не Бенджамин Горка был настоящим убийцей Ребекки Спрингер…

— А для чего ему нужна была ваша история?

— Он сказал, для составления рапорта. Эти работники страховых компаний такие щепетильные.

— А больше он ни о чем не спрашивал?

Синтия ответила не сразу. Мила боялась, что она снова уснула. Но девушка всего лишь пыталась вспомнить:

— Нет, больше ничего. Но он был очень вежлив. В конце он сказал по секрету, что мое дело продвигается. А знаете, может, они и в самом деле выплатят мне эти деньги?

— Я очень рада за вас, и извините, что потревожила в столь ранний час.

— Если то, о чем я рассказала, поможет разыскать девочку, которую вы ищете, тогда это вовсе никакое не беспокойство для меня.

— По правде сказать, ее уже нашли.

— Что? Это — правда?

— Вы не смотрели телевизор?

— Вечером я в девять часов легла спать.

Синтия хотела расспросить поподробнее, но у Милы не было времени. Она сделала вид, будто ей еще кто-то позвонил, и отключила телефон.

Еще до разговора с Синтией в ее голове начала пробивать себе дорогу новая мысль.

А может, Бориса уже успели припереть к стенке?

— Смотрите, отсюда дальше не проехать, — сказал таксист, обращаясь к Миле.

— Ничего, я уже приехала.

Она заплатила и вышла из машины.

Впереди нее — кордон из полицейских и десятков машин со включенными проблесковыми маяками. Фургоны разных телестанций выстроились вдоль дороги. Операторы установили аппаратуру таким образом, чтобы на заднем плане в кадре всегда был виден дом.

Мила добралась до места, откуда все и началось. Картина преступления шла под названием место зеро.

Дом Винсента Клариссо.

Мила все еще не знала, как ей миновать оцепление и проникнуть внутрь дома. Она ограничилась только тем, что вытащила из кармана удостоверение личности и повесила его на шею в надежде, что никто не заметит, что она не относится к данному юридическому округу.

Проходя постепенно вперед, она узнавала лица коллег, встречавшихся ей в коридорах отделения ФБР. Некоторые из них устраивали импровизированные собрания вокруг капота какого-нибудь автомобиля. Другие делали перерыв, перекусывая сандвичами и запивая кофе. Мила узнала стоявший неподалеку фургон судебно-медицинской экспертизы: Чанг, сидя на подножке, писал рапорт и даже не поднял головы, когда девушка прошла мимо.

— Эй, а вы куда направляетесь?

Мила повернулась и увидела грузного полицейского, который, тяжело дыша, бежал вслед за нею. Она не сразу нашлась что ответить; девушке следовало бы подумать об этом загодя, но она этого не сделала, и теперь, вероятно, ей за это здорово влетит.

— Это со мной.

Прямо к ним направлялся Крепп. На шее у эксперта-криминалиста был пластырь, из-под которого торчала голова и шипы крылатого дракона: можно было с полной уверенностью утверждать, что эта татуировка была из числа его последних.

Крепп обратился к полицейскому:

— Пропустите ее, у нее есть разрешение.

Полицейскому оказалось достаточно заверений криминалиста, и он, повернувшись к ним спиной, ушел туда, откуда явился.

Мила посмотрела на Креппа, не зная, что и сказать. Мужчина подмигнул ей, а потом пошел своей дорогой. Впрочем, то, что он пришел Миле на выручку, не выглядело так уж и странно. Они оба — хотя и каждый на свой лад — несли на собственной коже и плоти часть собственной истории.

К дому вела покатая дорожка. На ней все еще валялись стреляные гильзы, стоившие жизни Винсенту Клариссо. Дверь была снята с петель, чтобы не затруднять движение.

Едва Мила переступила порог, как в нос ей ударил сильнейший запах дезинфицирующего средства.

В гостиной стояла мебель, облицованная пластиком в стиле шестидесятых годов. Диван с узорчатой обивкой, покрытый к тому же еще и защитной пленкой. Маленький камин с нарисованным пламенем. Передвижной мини-бар, сочетавшийся по цвету с желтым ковровым покрытием. Обои в огромных стилизованных коричневых цветах, чем-то напоминающих львиный зев.

Во всех комнатах вместо галогеновых ламп горели светильники с абажурами. Даже эти детали несли на себе признаки нового курса, проводимого Теренсом Моской. Для капитана не существовало никаких «картин». Все должно было быть предельно просто. Та еще старая добрая ментовская школа. Мила заметила и самого Моску, устроившего на кухне маленький саммит со своими особо приближенными сотрудниками. Девушка туда не пошла: ей следовало оставаться незамеченной как можно дольше.

Мила оделась так же, как и весь остальной народ, — бахилы и латексные перчатки — и стала озираться по сторонам, смешиваясь с толпой.

Какой-то детектив вытаскивал из библиотеки книжные тома. Он по очереди брал их в руки, быстро перелистывал и складывал на пол. Другой шарил между кассетами в серванте. Третий сортировал безделушки, стоявшие на мебели. В той части комнаты, где предметы еще не были переставлены и проверены, все находилось, как казалось, в идеальном порядке.

Нигде ни пылинки, и одним только взглядом можно было перечесть все имевшиеся предметы, словно предназначенное для каждой вещи место в «точности» соответствовало именно ей. Складывалось впечатление, будто находишься внутри собранного пазла.

Мила не знала, что ей следовало искать. Она пришла в этот дом только потому, что он был естественной отправной точкой в ее поисках. Девушкой двигало сомнение, связанное с единственным телефонным звонком, сделанным Винсентом Клариссо Синтии Перл.

Если он захотел услышать эту историю из уст единственной выжившей жертвы, тогда Клариссо наверняка не знал, кто такой Бенджамин Горка. А если он не знал этого, тогда пятый, найденный в Бюро, труп оказался там вовсе не из-за Бориса.

Этого логического умозаключения оказалось бы явно не достаточно для того, чтобы оправдать коллегу, кроме того, имелась еще и тяжкая улика, указывающая на то, что Борис убил Ребекку Спрингер: трусики жертвы, выкраденные из судебного хранилища и обнаруженные при обыске в его квартире.

И тем не менее что-то здесь не клеилось.

Мила поняла причину такого сильного запаха дезинфицирующего средства, когда увидела комнату в конце маленького коридора.

Это было стерильное помещение, с больничной койкой посредине и с натянутой поверх нее кислородной палаткой. Здесь же находились разные медикаменты в огромных количествах, стерильные рубашки и медицинское оборудование. Поначалу эта комната служила в качестве операционной, в которой Винсент проводил ампутации своим маленьким пациенткам, а затем она превратилась в больничную палату для Сандры.

Проходя мимо следующей комнаты, девушка заметила полицейского, стоявшего возле плазменного телевизора, к которому была подключена цифровая видеокамера. Прямо перед экраном стояло кресло, по обе стороны от которого стояли динамики стереосистемы. Вся стена вокруг телевизора была заставлена мини-дисками с проставленными на них датами. Детектив вставлял их по очереди в видеокамеру для воспроизведения записей.

В этот момент на экране показался парк развлечений. Радостные детские улыбки заполнили собой солнечный зимний день. Мила узнала Каролину, последнюю похищенную и убитую Альбертом девочку.

Винсент Клариссо очень скрупулезно изучал своих будущих жертв.

— Эй, вы не поможете мне разобраться с этой штуковиной? С электроникой у меня проблемы! — обратился к Миле агент, пытаясь остановить запись. Когда он заметил ее, стоявшую на пороге, на мгновение его охватило радостное ощущение, но позднее пришло осознание того, что он никогда раньше не видел этой девушки. И прежде, чем он успел хорошо ее разглядеть, Мила пошла дальше.

Третья комната была самой важной.

В центре стоял металлический стол, а на стенах висели стенды с записями и разноцветными самоклеящимися листочками. Миле показалось, будто она вновь очутилась в Мыслительной. Повсюду сделанные рукой Винсента подробные планы. Схемы, карты дорог, расписания. План колледжа Дебби Гордон и сиротского приюта. Номерной знак машины Александра Бермана и места назначения его служебных командировок. Снимки Ивонн Гресс с детьми, свалки Фелдера. Здесь же находились вырезки из газет и глянцевых журналов с рассказами о богатствах Джозефа Б. Рокфорда. И, само собой разумеется, мгновенные фото похищенных девочек.

На столе лежали диаграммы с непонятными пометками на полях. Складывалось впечатление, что вся эта работа была неожиданно прервана. Наверняка где-то посреди этих бумаг был скрыт — быть может, уже навсегда — эпилог, задуманный киллером в рамках завершающего этапа его плана.

Мила обернулась и застыла от удивления. Стена за ее спиной была полностью обклеена фотографиями сотрудников группы по расследованию особо тяжких преступлений в процессе работы. И ее снимок тоже был там.

«Вот это настоящее брюхо монстра…»

Винсент очень внимательно следил за всеми их передвижениями. Но в этом месте не было ни единого намека на дело Вильсона Пикетта или Бориса.

— Черт подери! Кто-нибудь соизволит мне помочь? — послышался возмущенный голос из соседней комнаты.

— Что такое, Фред?

Наконец кто-то направился помогать своему коллеге.

— Откуда мне знать, что я сейчас смотрю? Но самое главное, как мне отсортировать все увиденное, если я не знаю, что это такое?

— Дай-ка посмотреть…

Мила отскочила от стены с фотографиями и поспешила покинуть этот дом. Она осталась вполне довольна не столько тем, что сумела там обнаружить, сколько тем, чего там не было.

А не было там ни Бенджамина Горки, ни Бориса. Этого ей оказалось вполне достаточно. С пятой девочкой они допустили серьезный промах. А может, речь шла о полномасштабном обмане. И доказательство этому поведение Винсента Клариссо, понявшего, что расследование принимает отличное от задуманного направление, и позвонившего Синтии Перл для получения более подробной информации.

Мила думала сообщить о своих открытиях Роке и нисколько не сомневалась в том, что старший инспектор найдет способ воспользоваться полученными сведениями, чтобы оправдать Бориса и несколько поубавить величия Теренса Моски.

Проходя мимо комнаты с телевизором, девушка заметила на экране нечто подозрительно знакомое. То самое место, которое ни агент по имени Фред, ни его коллега не сумели опознать.

— Это — квартира, что еще я могу тебе сказать?

— Да, но что мне написать в рапорте?

— Так и напиши — «местонахождение неизвестно».

— Ты думаешь?

— Ну да. Пусть кто-нибудь другой поломает себе голову над тем, где же оно находится.

Но Миле это место было очень знакомо.

И только тогда оба полицейских заметили присутствие девушки и разом посмотрели в ее сторону. А она в это время была не в состоянии оторвать глаз от увиденного ею на экране телевизора.

— Вам что-то нужно?

Мила ничего не ответила и спешно удалилась. Проходя мимо гостиной, она достала из кармана мобильник. В адресной книге нашла номер телефона Горана и позвонила ему.

Криминолог ответил Миле, когда она выходила из дому.

— Что случилось?

— Где ты сейчас? — Голос девушки звучал встревоженно.

Но Горан не обратил на это внимания.

— Я все еще в отделении ФБР и пытаюсь организовать свидание Розы Сара с ее дочерью в больнице.

— Кто сейчас у тебя дома?

Горан забеспокоился.

— Госпожа Руна и Томми, а что?

— Тебе нужно срочно туда поехать!

— Но почему? — снова с волнением спросил он.

Мила прошла мимо группы полицейских.

— Винсент отснял на видео твою квартиру!

— Что это значит — отснял на видео?

— Он видел твою квартиру… А если у него есть сообщник?

Горан замолчал на мгновение.

— Ты все еще на месте преступления?

— Да.

— Тогда ты гораздо ближе, чем я. Попроси у Теренса Моски пару человек, и поезжайте ко мне. А я позвоню госпоже Руне и скажу, чтобы она закрылась изнутри.

— Хорошо.

Мила отключила телефон, затем повернула и снова направилась в сторону дома Винсента Клариссо, чтобы переговорить с капитаном.

«Надеюсь, что он не будет задавать слишком много вопросов».

42

— Мила, госпожа Руна не берет трубку!

Светало.

— Не беспокойся, мы почти приехали, осталось совсем немного.

— Я уже к вам еду. Буду через несколько минут.

Полицейская машина со скрипом притормозила на спокойной улице этого милого квартала. Жильцы близлежащих домов еще спали. И только птицы принялись приветствовать наступающий день, усевшись на ветках деревьев и карнизах.

Мила подбежала к подъезду. Несколько раз позвонила по домофону. Никто не отвечал. Позвонила в другую квартиру.

— Да, кто это?

— Мы из полиции, откройте нам, пожалуйста.

Блокирующее устройство открылось автоматически.

Мила толкнула дверь и поспешила на третий этаж в сопровождении двух детективов, сопровождавших ее. Они не стали дожидаться грузоподъемника, служившего в качестве лифта, а поднялись по лестнице, чтобы не терять времени.

«Сделай так, чтобы ничего не случилось… Так, чтобы с ребенком все было хорошо…»

Мила молила Бога, в Которого уже так давно не верила. Впрочем, благодаря дарованию Никлы Папакидис, именно Бог помог ей освободиться из лап своего мучителя. Но слишком часто к ней в руки попадали дети, которым повезло гораздо меньше, чем ей самой, чтобы потом вновь не разувериться в высших силах.

«Сделай так, чтобы это не повторилось снова…»

Оказавшись на лестничной площадке, Мила забарабанила в закрытую дверь.

«Дай бог, чтобы госпожа Руна просто очень крепко спала, — думала Мила. — Сейчас она подойдет, откроет дверь, и все окажется в порядке».

Однако все оставалось без изменений.

Один из детективов подошел к девушке:

— Хотите, мы выбьем дверь?

У Милы перехватило дыхание, и, вместо ответа, она просто кивнула. Девушка видела, как оба мужчины, немного разбежавшись, разом ударили по двери. И та распахнулась.

Тишина. Но это было не простая тишина. Гнетущая тишина пустоты. Безжизненная тишина.

Мила выхватила пистолет и первой вошла в квартиру.

— Госпожа Руна!

Голос девушки разлетелся по комнатам, но ответа не последовало. Мила подала офицерам знак разойтись по квартире. Она сама направилась в спальню.

Медленно проходя по коридору, Мила чувствовала дрожь в правой руке, сжимавшей пистолет. Ее ноги онемели, мышцы лица сжались от напряжения, в глазах защипало.

Мила приблизилась к комнате Томми. Дверь была прикрыта. Девушка толкнула ее свободной рукой, и та отворилась. Ставни были закрыты, а на прикроватной тумбочке стоял вращавшийся ночник в форме клоуна, отбрасывавший на стены фигурки цирковых животных.

На стоявшей у стены кровати сквозь покрывало угадывались очертания детского тельца, сжавшегося в позе эмбриона. Мила на цыпочках подошла ближе.

— Томми… — позвала она шепотом. — Томми, проснись…

Но тельце не шелохнулось.

Приблизившись к кровати, Мила положила пистолет рядом со светильником. Ей было плохо. Она не хотела снимать покрывало, не хотела лицезреть то, о чем и так уже догадывалась. Наоборот, ей хотелось бросить все как есть и поскорее выйти из комнаты. Только бы снова не видеть своими глазами это, будь оно все проклято! И так слишком часто она становилась свидетелем и теперь боялась, что так будет продолжаться вечно.

И все же Мила заставила себя поднять руку и потянуться к кровати. Она схватила край покрывала и одним рывком сдернула с места.

Несколько секунд она стояла с поднятым вверх покрывалом и смотрела в глаза старого плюшевого медвежонка, улыбавшегося ей с выражением неизменного блаженства на мордочке.

— Мы извиняемся…

Мила вздрогнула. Оба детектива стояли в дверях и смотрели на нее.

— Там дальше — запертая на ключ дверь.

Мила собралась было отдать приказ выломать ее, когда услышала голос Горана, входившего в дом и звавшего сына:

— Томми! Томми!

Мила пошла ему навстречу.

— В спальне его нет.

Горан был в отчаянии.

— Как это нет? А где же он?

— Есть еще одна комната, дверь которой заперта изнутри, ты знаешь об этом?

Растерянный и встревоженный Горан ничего не понимал.

— Что?

— Комната, которая закрыта на ключ…

Криминолог застыл на месте.

— Ты слышала?

— Что?

— Это — он…

Мила непонимающе на него посмотрела. Горан отстранил ее и поспешил в кабинет.

Когда Горан увидел своего сына, сидевшего под письменным столом из красного дерева, он не смог сдержать слез. Опустился на колени, обнял сына и крепко прижал его к себе.

— Папа, я испугался…

— Да, я знаю, душа моя. Но теперь все кончено.

— Госпожа Руна ушла. Я проснулся, а ее не было…

— Но ведь я уже здесь, разве не так?

Мила осталась стоять на пороге комнаты. Успокоенная словами Горана, забравшегося под стол, она убрала пистолет в кобуру.

— Сейчас я принесу тебе завтрак. Чего бы тебе хотелось съесть? Как насчет блинчиков?

Мила улыбнулась. Ее испуг прошел.

Горан продолжал:

— Ну, иди, я возьму тебя на руки…

Мила видела, как мужчина вылезал из-под стола, с трудом вставал на ноги.

Но у него на руках никакого ребенка не было.

— Хочу познакомить тебя с моей подругой. Ее зовут Мила…

Горан надеялся, что она понравится его сыну. Обычно с незнакомыми людьми ребенок вел себя не очень дружелюбно. Томми ничего не ответил, просто указал ему на лицо девушки. Тогда Горан пригляделся к Миле получше: у нее в глазах стояли слезы.

Слезы появились совсем неожиданно, непонятно откуда. На этот раз вызывавшая их появление боль возникла не вследствие механического воздействия. Открывшаяся рана была отнюдь не телесная.

— Что? Что такое? — спросил Горан. Он двигался так, словно действительно держал на руках человека.

Девушка не знала, что ответить. Не похоже, чтобы он притворялся.Горан на самом деле верил в то, что держит на руках сына.

Лица двух детективов, неожиданно появившихся возле них, выражали полное недоумение. Они в любую минуту были готовы вмешаться. Но Мила подала им знак оставаться на своих местах.

— Подождите меня внизу.

— Но мы не…

— Спуститесь вниз и позвоните в управление. Скажите, чтобы сюда направили агента Стерна. Если услышите выстрел, можете не беспокоиться: это я.

Оба офицера с неохотой повиновались.

— Мила, что происходит? — В голосе Горана уже не звучало прежней уверенности. Он казался настолько напуганным реальностью происходящего, что не мог никак среагировать. — Зачем тебе нужен Стерн?

Мила приложила палец к губам, подавая ему знак хранить молчание. Затем она повернулась спиной и вышла в коридор. Девушка направилась к закрытой комнате. Она выстрелила в замок, разбив его вдребезги, а затем толкнула дверь рукой. В комнате было темно, но в воздухе чувствовался запах разложившихся тел. На большой супружеской кровати лежали два трупа.

Один побольше, другой совсем маленький.

Два почерневших скелета, покрытые еще остатками кожи, сползавшей, словно куски ткани, лежали, обняв друг друга.

Горан вошел в комнату. Он почувствовал запах и увидел тела.

— О господи… — произнес он, еще не понимая, кому могут принадлежать эти два трупа, лежавшие в его спальне. Он повернулся к двери, чтобы не позволить Томми войти в комнату…но не увидел его.

Мужчина снова посмотрел на кровать. Это маленькое тельце. Суровая реальность обрушилась на него с безжалостной силой. И тогда он все вспомнил.

Мила нашла его стоящим у окна. Он смотрел на улицу. После многодневного снегопада с дождем вновь засияло солнце.

— Именно об этом хотел рассказать нам Альберт, подбросив тело пятой девочки.

Горан ничего не ответил.

— Это ты развернул следствие в сторону Бориса. Тебе достаточно было просто намекнуть Теренсу Моске, в каком направлении копать: папку с делом Вильсона Пикетта, что я увидела в портфеле капитана, дал ему именно ты… И только у тебя был свободный доступ к уликам по делу Горки: ты выкрал трусики Ребекки Спрингер из судебного хранилища и подбросил их в квартиру Бориса во время обыска.

Горан кивнул.

Ее вздохи, хрупкие как стекло, разбивались всякий раз, когда она пыталась извлечь их из легких.

— Но почему? — спросила Мила с надрывом в голосе.

— Да потому, что она, после того как покинула нас, снова вернулась в этот дом. Но не для того, чтобы остаться. Она хотела забрать у меня то единственное, что еще было. А он хотел уйти вместе с ней…

— Почему? — снова спросила Мила, не в силах больше сдерживать слезы, катившиеся из ее глаз.

— Однажды утром я проснулся и услышал голос Томми, доносившийся из кухни. Пошел туда и увидел его сидящим на своем привычном месте. Он просил приготовить ему завтрак. И я был так счастлив, чтозабыл,что на самом деле его не было…

— Почему? — взмолилась девушка.

На этот раз он хорошо подумал, прежде чем ответить.

— Потому что я любил их.

И, не давая девушке опомниться, открыл окно и выбросился в пустоту.

43

Ей всегда хотелось иметь пони.

Мила помнила, как изводила своих родителей настойчивыми просьбами купить ей пони. Совершенно не задумываясь над тем, что там, где они жили, для этого животного совсем не было подходящего места. Задний двор был слишком тесен, а рядом с гаражом имелась всего одна полоска земли, на которой ее дед разбил огород.

Тем не менее она не отступала. Близкие девочки полагали, что рано или поздно ей надоест этот абсурдный каприз, но, как бы то ни было, ежегодно в день рождения и в каждом письме Деду Морозу звучала одна и та же просьба.

Когда Мила после двадцати одного дня заключения, проведенного ею в брюхе монстра, и трех месяцев больницы вернулась домой, она увидела ожидавшего ее во дворе прекрасного пони, белого с коричневыми подпалинами.

Просьба Милы была удовлетворена. Но девочка так и не смогла в полной мере насладиться этим.

Ее отец, воспользовавшись своими скромными знакомствами, просил об одолжении максимально снизить цену этого приобретения. Семья девочки не купалась в золоте, ее домочадцы ограничивали себя во всем: она оставалась единственным ребенком в семье прежде всего исходя из материальных соображений.

Ее родители не могли позволить себе подарить ей еще брата или сестру, а вместо этого купили пони. Но девочка не стала от этого счастливее.

Сколько раз Мила мечтала о том, что у нее, наконец, появится этот подарок. Она твердила о нем не переставая. Представляла себе, как будет о нем заботиться, вплетать разноцветные бантики в его гриву, тщательно чистить его щеткой. Она часто подвергала подобной экзекуции своего кота. Может, именно поэтому Гудини ненавидел ее всей душой и держался от нее на расстоянии.

Есть одна причина, по которой пони так нравятся детям. Они больше не вырастают, навечно оставаясь в этом волшебном мире детства. Завидное качество.

Но после освобождения из плена Мила хотела скорее повзрослеть, чтобы оказаться как можно дальше от того, что с ней произошло. А если еще и повезет, даже забыть об этом.

А этот пони, при всей своей абсолютной невозможности роста, олицетворял для нее невыносимую сделку со временем.

После того как девочку чуть живую извлекли из зловонного подвала дома Стива, для нее началась новая жизнь. Вслед за трехмесячным пребыванием в больнице, связанным с восстановлением функций левой руки, ей предстояло заново освоить для себя окружающий мир, не только в смысле ежедневных домашних дел, но также и в отношении своих привязанностей.

Грачиела, ее самая близкая подруга, бывшая до похищения Милы ее сестрой по крови, теперь вела себя как-то непонятно. Она уже больше не была такой, как прежде, когда делилась с ней последней жвачкой из пачки, без смущения писала в ее присутствии, обменивалась «французским» поцелуем, чтобы потренироваться перед тем, как наступит пора встречаться с мальчиками. Нет, Грачиела совершенно изменилась.

Она разговаривала с неизменной улыбкой на лице, и Мила опасалась, что если так пойдет и дальше, то в скором времени у той просто заболят щеки. Она изо всех сил пыталась быть приятной и вежливой и даже перестала сквернословить в ее присутствии, хотя совсем недавно даже не называла Милу по имени: «вонючая корова» и «конопатая хрюшка» — с такими прозвищами они чаще всего обращались друг к другу.

А еще были точки на подушечках указательных пальцев, следы от маленьких ранок, проделанных ржавым гвоздем для того, чтобы навсегда остаться подругами и чтобы ни за что ни свете ни один парень не смог бы их разлучить. Но всего через несколько недель между ними выросла непреодолимая стена.

Если подумать хорошенько, то это пятнышко на пальце стало, по существу, первой раной на теле Милы. Однако ее заживление принесло девочке гораздо больше боли.

«Да прекратите же обращаться со мной, словно я с луны свалилась!» — так хотелось Миле крикнуть всем, кто ее окружал. А это выражение на лицах людей! Девочка просто не выносила его. Склоненная набок голова и сморщенные губы. Даже в школе, где она никогда не была в числе самых первых, теперь на ее ошибки великодушно закрывали глаза.

Мила устала от снисходительного отношения к ней окружающих. Ей казалось, что она попала в черно-белый фильм из числа тех, что показывают по телевизору поздно ночью, в котором люди были уничтожены марсианскими клонами, в то время как она спаслась только потому, что оказалась в горячем чреве этого логова.

У Милы оставался только один выбор. Либо мир и в самом деле изменился, либо после трехнедельной беременности монстр породил иного человека.

Никто вокруг Милы больше не заикался о том, что с нею случилось. Она жила словно в стеклянном пузыре, который не сегодня завтра мог лопнуть и разлететься вдребезги. И никому не приходило в голову, что ей, наоборот, хотелось всего лишь немного правды после того обмана, который ей пришлось вынести.

Через одиннадцать месяцев начался суд над Стивом. Она очень долго ждала этого момента. Об этом твердили во всех газетах и выпусках теленовостей. Но родственники Милы запрещали ей смотреть репортажи: они говорили, что делали это, чтобы не травмировать свою дочь. Но Мила смотрела их втайне от родителей.

Обе девочки, и она, и Линда, должны были выступать на процессе в качестве свидетелей. Государственный обвинитель больше рассчитывал на Милу, поскольку ее подруга по несчастью продолжала отчаянно заступаться за своего мучителя. Она снова настаивала на том, чтобы ее называли Глорией. Врачи утверждали, что Линда страдала целым комплексом психических расстройств. Следовательно, именно на Милу возлагалась задача давать свидетельские показания против Стива.

В течение всего последующего после ареста времени Стив изо всех сил старался показать, что у него не все в порядке с головой. Он выдумывал нелепые истории про воображаемых сообщников и говорил, что выполнял всего лишь их волю. Он пытался запудрить мозги историей про того самого злобного кредитора Фрэнки, которой одурманил Линду. Но его ложь была тут же опровергнута, едва стало известно, что это — всего-навсего кличка черепахи, жившей у него, когда он был еще ребенком.

Тем не менее люди жаждали сполна насладиться этим зрелищем. Стив был слишком «нормален» для того, чтобы быть монстром. Слишком похож на них самих.

Это парадоксально, но мысль о том, что за его спиной скрывается еще более таинственное существо, настоящее чудовище, действовала на них успокаивающе.

Мила приехала на процесс преисполненная решимости обвинить Стива во всех совершенных им прегрешениях, не утаивая ни малейшей подробности из принесенных ей этим преступником страданий. Она сгноила бы его в тюрьме, а посему была готова сыграть даже роль несчастной жертвы, от которой до последнего момента так упорно отказывалась.

Мила заняла место на скамье свидетелей, напротив клетки, в которой сидел закованный в наручники Стив. Девочка имела твердое намерение рассказать о том, как все обстояло, ни на мгновение не отрывая глаз от его затылка.

Но когда Мила увидела Стива, сильно исхудавшего, в не по размеру большой, наглухо застегнутой зеленой рубашке, с волосами, подстриженными им же самим, отчего они казались длиннее с одного бока, пытавшегося дрожащими руками записать что-то в своем блокноте, она испытала к этому бедолаге неожиданное чувство жалости, но вместе с тем и злости оттого, что именно он вызвал у нее это чувство.

В тот день Мила Васкес в последний раз сопереживала другому человеку.

Когда Мила узнала про секрет Горана, она заплакала.

Почему?

Затерявшиеся в глубинах сознания девушки воспоминания говорили ей, что это были слезы сопереживания.

Вдруг рухнула невидимая преграда, высвобождая целую гамму изумительных по своему разнообразию эмоций. В эту минуту Миле показалось, что она сможет ощутить даже то, что скрыто в душах других людей.

Когда Роке прибыл на квартиру Горана, девушка почувствовала весь ужас старшего инспектора, осознавшего, что отныне его часы сочтены, поскольку лучший специалист, его «алмазный резец», стал самой ядовитой приманкой.

Теренс Моска, напротив, был раздираем, с одной стороны, ликованием по поводу гарантированного повышения по службе, а с другой — чувством некоторой неловкости от осознания причин, повлекших за собой такие изменения.

Как только все трое появились на пороге, Мила отчетливо увидела на лице Стерна замешательство и тоску. И сразу поняла, что ей следует быстро засучить рукава и наводить порядок в этих скверных делах.

Сопереживание.

Единственный человек, к которому она ничего не испытывала, был Горан.

Мила, в отличие от Линды, не попалась на крючок Стива: она никогда не верила в существование Фрэнки. Тем не менее она поддалась на обман, поверив в то, что в этом доме живет ребенок по имени Томми. Она много слышала о нем. Была свидетелем того, как его отец звонил его няне, чтобы убедиться в том, что с ним все в порядке, и попросить приглядывать за ним получше. Девушка поверила даже в то, что видела Томми, когда Горан укладывал его спать. Мила никогда не смогла бы простить ему всю эту ложь, потому что по его милости она чувствовала себя полной дурой.

После падения с высоты двенадцати метров Горан Гавила остался жив, но находился в крайне тяжелом состоянии, балансируя между жизнью и смертью в палате интенсивной терапии.

Его квартира была взята под охрану, но только снаружи. Внутри бродили всего два человека: спецагент Стерн, на время приостановивший свою отставку, и Мила.

Они ничего не искали, а просто пытались восстановить хронологический порядок событий, чтобы суметь найти ответы на единственные возможные в такой ситуации вопросы. В какой момент у такого уравновешенного и спокойного человека, как Горан Гавила, созрел этот смертоносный замысел? Когда в нем сработала пружина мести? Когда его ярость начала обретать черты продуманного плана?

Мила находилась в кабинете и слышала, как Стерн обследовал соседнюю комнату. За свою карьеру он провел множество обысков. Просто невероятно, насколько разоблачительными могут оказаться подробности чьей-нибудь жизни. Девушка, изучая прибежище Горана, в котором обретали свою окончательную форму его умозаключения, старалась абстрагироваться от них и обращать внимание только на детали и маленькие привычки, которые могли случайно навести на нечто более значимое.

Горан хранил скрепки в стеклянной пепельнице. А карандаши точил прямо в корзину для бумаг. На его письменном столе стояла пустая рамка для фотографий.

Эта пустота была окном в мрачную бездну души человека, которого, как Мила считала, она смогла бы полюбить.

Девушка отвела в сторону взгляд из страха угодить в ее сети. Она открыла ящик стола. Внутри него лежала папка. Мила взяла ее в руки и положила поверх документов, ранее уже просмотренных ею. Эта папка отличалась от остальных, поскольку, судя по дате, была одним из последних дел Гавилы перед тем, как стало известно об исчезновении пропавших девочек.

Помимо документов в ней имелось несколько аудиокассет.

Мила погрузилась в чтение; она непременно прослушает еще и кассеты, если возникнет необходимость.

В папке содержалась переписка между директором одного исправительного учреждения, неким Альфонсом Веренджером, и прокуратурой. Речь шла о необычном поведении одного задержанного, вместо персональных данных которого имелся всего лишь его регистрационный номер.

RK-357/9.

Данный субъект в голом виде расхаживал ночью один по проселочной дороге, вследствие чего и был задержан полицейским патрулем. Этот тип сразу же отказался предоставлять правоохранительным органам свои анкетные данные. Дактилоскопический анализ отпечатков его пальцев результатов не дал. Но судья приговорил его к лишению свободы сроком на несколько месяцев за учинение препятствий правосудию.

В данное время задержанный отбывал наказание.

Мила взяла в руки одну из кассет и внимательно на нее посмотрела, стараясь представить, о чем же могла идти в них речь. На ярлычке проставлены только время и дата. Затем девушка позвала Стерна и вкратце пересказала ему содержание прочитанных документов.

— Послушай, что пишет начальник тюрьмы…

«С момента появления в стенах исправительного учреждения заключенный ни разу не был уличен в недисциплинированности, проявляя свою полную лояльность по отношению к тюремным правилам. Между тем этот человек очень замкнут, нелюдим и плохо идет на контакт.

Возможно, благодаря этому обстоятельству никто никогда ранее не замечал никаких странностей в его поведении, за исключением одного из наших вновь прибывших сотрудников охраны.

Заключенный при помощи куска фетровой ткани полностью обрабатывает поверхность каждого предмета, с которым контактирует, тщательно собирает все щетинки и волосы, ежедневно выпадающие с его головы, после каждого использования до блеска чистит столовые приборы и унитаз»… Ну как тебе это?

— Даже не знаю. Моя жена тоже повернута на чистоте.

— Послушай, что он говорит дальше: «Отсюда следует, что перед нами либо человек с маниакальной чистоплотностью, либо, что более правдоподобно, субъект, который любой ценой стремится избежать оставленного после себя „органического материала“.

Вследствие этого у нас возникли серьезные подозрения по поводу того, что заключенный под номером RK-357/9 совершил какое-либо особо тяжкое преступление и хочет воспрепятствовать нам в получении своего ДНК для его идентификации…» Ну что теперь скажешь?

Стерн взял в руки документ и прочел его.

— Это было в ноябре… Но здесь не написано, удалось ли им в конце концов что-либо выяснить.

— Насколько мне известно, мы не в состоянии заставить его ни пройти этот тест, ни даже силой взять у него необходимый материал, поскольку это ущемляет его конституционные свободы…

— Ну и как они поступили?

— Они попытались добыть его волосы или щетину, устраивая внеочередные осмотры камеры.

— Он сидел в одиночке?

Мила пробежалась глазами по документу, чтобы разыскать то место, где прочла имеющуюся в этой связи информацию.

— Вот здесь начальник тюрьмы пишет:

«Вплоть до сегодняшнего дна арестованный имел возможность находиться в камере вместе с другим заключенным, который совершенно определенно способствовал его намерениям скрыть свои биологические следы. Ставлю вас в известность о том, что с сегодняшнего дня мы, в качестве первоочередной меры, лишили этого человека условий совместного пребывания, поместив его в одиночную камеру».

— Ну так что, им удалось взять его ДНК или нет?

— Похоже, заключенный оказался хитрее их и всегда содержал свою камеру в идеальной чистоте. Затем надзиратели обратили внимание на то, что этот тип разговаривал сам собой, и установили записывающее устройство с тем, чтобы понять смысл его слов…

— А при чем тут доктор Гавила?

— Похоже, что они интересовались его мнением как эксперта, точно сказать не могу…

Стерн на мгновение задумался.

— Наверное, нам следует прослушать эти кассеты.

На одном из шкафов кабинета стоял старый магнитофон: вероятно, именно его Горан использовал для записи своих устных замечаний. Мила передала кассету Стерну, и мужчина, подойдя к магнитофону и вставив в него кассету, приготовился нажать на кнопку пуска.

— Постой!

Стерн с удивлением посмотрел на побледневшую в одно мгновение девушку.

— Черт возьми!

— Что такое?

— Имя.

— Какое имя?

— Имя того заключенного, с которым этот тип сидел в одной камере до тех пор, пока его не поместили в одиночку…

— Ну и?..

— Его звали Винсент…Это был Винсент Клариссо.

44

Альфонс Беренджер — шестидесятилетний мужчиной с лицом ребенка.

Его красное лицо было все сплошь покрыто густой сетью капилляров. Улыбаясь, он щурил глаза так, что они становились похожими на две узкие щелки. Он на протяжении двадцати пяти лет возглавлял это исправительное учреждение, и до выхода на пенсию ему оставалось всего несколько месяцев. Еще он был страстным почитателем рыбной ловли, о чем свидетельствовали стоявшие в углу его кабинета удочка и коробка с рыболовными крючками и блеснами. В скором времени это станет его главным повседневным занятием.

Беренджер считался порядочным человеком. За годы его руководства тюрьмой не было зафиксировано ни единого факта грубого нарушения правопорядка. Он гуманно обращался с заключенными, а его подчиненные лишь изредка применяли физическую силу.

Альфонс Беренджер читал Библию и был атеистом. Но он свято верил в иные возможности и постоянно говорил о том, что любой человек, если он того захочет, имеет право заслужить прощение. Независимо от совершенного им проступка.

Начальник тюрьмы был известен своей неподкупностью и ладил со всем миром. Но с некоторых пор он больше не мог спать по ночам. Его жена считала, что это связано с предстоящим выходом на пенсию, однако все было далеко не так. Причиной его бессонницы стала мысль о необходимости скорого освобождения заключенного RK-357/9, установить личность которого, а также какое ужасное преступление он совершил — не удалось.

— Этот тип… полный абсурд, — говорил он, обращаясь к Миле, когда они, минуя очередную дверь тюремной системы безопасности, направлялись в крыло с камерами-одиночками.

— В каком смысле?

— Он совершенно невозмутим. Мы лишили его проточной воды, надеясь, что он перестанет за собой убирать. Но он принялся чистить все тряпьем. Мы лишили его и этого. А он стал пользоваться тюремной робой. Мы вынуждали его пользоваться тюремными приборами. Тогда он перестал есть.

— А что вы?

— Но не можем же мы морить его голодом! На любую нашу попытку он отвечает обезоруживающим упорством… либо решимостью, преисполненной кротости, как вам будет угодно.

— А что дал анализ его ДНК?

— Мои люди провели три дня в этой камере, но так и не обнаружили достаточного органического материала, чтобы получить его ДНК. И я спрашиваю себя: как вообще такое возможно? Мы все ежедневно теряем миллионы клеток, будь то под видом крошечных ресничек либо отмерших чешуек кожи…

Беренджер прилагал все усилия, проявляя недюжинное терпение опытного рыбака, в надежде, что этого хватит. Но этого было явно недостаточно. Он получил последний шанс в лице девушки — офицера полиции, нежданно появившейся на пороге его кабинета в то самое утро и поведавшей ему об истории слишком нелепой, чтобы в нее поверить.

Миновав длинный коридор, они подошли к выкрашенной в белый цвет двери. Это была одиночная камера под номером пятнадцать.

Начальник тюрьмы посмотрел на Милу.

— Вы действительно в этом уверены?

— Через три дня этот человек выйдет на свободу, и у меня есть предчувствие, что мы никогда его больше не увидим. Поэтому я нисколько не сомневаюсь.

Тяжелая дверь открылась и тут же захлопнулась за ее спиной. Мила сделала первый шаг в маленькую вселенную заключенного RK-357/9.

Этот тип сильно отличался от того, каким она себе его представляла. Равно как и от составленного Никлой Папакидис словесного портрета после увиденного ею в воспоминаниях Джозефа Б. Рокфорда. Он отличался во всем, кроме одной-единственной детали. Серые глаза. Мужчина был невысокого роста, узкоплечий, с выступающими ключицами. Оранжевая тюремная роба была ему велика, и он был вынужден подворачивать рукава и штанины брюк. Немногие имевшиеся у него волосы сохранились лишь по бокам головы.

Заключенный сидел на тюремной койке с миской из нержавейки на коленях и чистил ее куском желтого войлока. Рядом с ним на кровати лежали разложенные по порядку его столовые принадлежности, зубная щетка и пластиковая расческа. Похоже, что он уже успел их отполировать.

Заключенный, ни на секунду не отрываясь от своего занятия, едва поднял голову при виде Милы.

Девушка была убеждена в том, что этот тип знал, с какой целью она пришла.

— Здравствуйте, не возражаете, если я присяду? — обратилась к нему Мила.

Заключенный вежливо кивнул, указывая на стоявший у стены табурет. Девушка взяла его и села.

Непрестанное мерное трение ветоши по металлу было единственным звуком, раздававшимся в этом убогом помещении. Для того чтобы сделать пребывание в камере более тягостным, даже характерные тюремные шумы благодаря особой изоляции не проникали внутрь. Но похоже, заключенному RK-357/9 это не доставляло особого беспокойства.

— Здесь всех интересует, кто же вы такой, — начала Мила. — Полагаю, что это стало своего рода наваждением. По крайней мере для начальника этой тюрьмы. А также для работников прокуратуры. Другие заключенные на этот счет выдумывают самые разные небылицы.

Мужчина продолжал смотреть на девушку совершенно невозмутимо.

— А для меня все предельно ясно. Ибо я знаю ответ. Вы — тот самый человек, которого мы прозвали Альбертом и которого до сих пор разыскиваем.

Мужчина никак не отреагировал на слова девушки.

— Ведь это вы сидели в кресле педофила Александра Бермана в его тайном логове. И вы встречались с Рональдом Дермисом в сиротском приюте, когда тот был еще ребенком. Вы находились на вилле Ивон Гресс, когда Фелдер жестоко расправлялся с телами несчастной женщины и ее детей: контуры вашего тела остались запечатленными на стене под краской. Это вы были рядом с Джозефом Б. Рокфордом, когда он совершил свое первое убийство в том самом заброшенном доме… Все они — вашиученики.Вы, будучи всегда в тени, подпитывали их ненависть и вдохновляли их на преступления…

Заключенный, ни на мгновение не снижая темпа, продолжал тереть свою миску.

— Затем, чуть более четырех месяцев назад, вы решили сдаться властям. Я нисколько не сомневаюсь, что это было сделано с особым умыслом. В тюрьме вашим сокамерником оказался Винсент Клариссо. В вашем распоряжении был почти месяц на то, чтобы перед его выходом на свободу дать ему наставления. После чего, едва оказавшись за пределами тюрьмы, Клариссо начал претворять в жизнь ваш план… А именно похищать девочек, отрезать им левую руку, подбрасывать трупы, тем самым указывая на все те злодеяния, которые никто никогда не был бы в состоянии раскрыть… В то время как Винсент доводил дело до конца, вы находились здесь, чтобы никто не мог вас ни в чем обвинить. Эти четыре стены — ваше великолепное алиби… Но кульминацией вашего плана остается Горан Гавила.

Мила достала из кармана одну из аудиокассет, обнаруженных ею в кабинете криминолога, и бросила ее на кровать. Мужчина проследил взглядом траекторию падения кассеты, прежде чем она успела приземлиться в нескольких сантиметрах от его левой ноги. Он не шелохнулся, даже не уклонился от нее.

— Доктор Гавила никогда вас не видел и не был с вами знаком.Зато вы его знали.

Мила почувствовала, как учащенно забилось ее сердце. Это был гнев, возмущение и что-то еще.

— Вы нашли способ связаться с ним, оставаясь все это время в камере. Просто гениально: когда вас поместили в одиночку, вы стали разговаривать с самим собой, словно какой-то умалишенный, при этом вы знали, что вас будут прослушивать, а затем полученные записи отдут эксперту. И не какому-нибудь заурядному. А самому лучшему в своем деле…

Мила указала на кассету.

— А вы знаете, я их все прослушала, многочасовые записи ваших слов. Но эти послания не остались без адресата. Они предназначались для Горана…Убивать, убивать, убивать…Он послушал вас и убил жену и сына. Вы воздействовали на его психику. А скажите: как вы умудрились? Как вам это удалось? Вы просто молодчина.

Мужчина не понял сарказма Милы, а может, просто не обратил на него внимание. По тому, как он, не отводя глаз, смотрел на Милу, складывалось впечатление, что ему был небезынтересен конец этой истории.

— Но вы далеко не единственный человек, кто умеет проникать в подсознание людей… В последнее время я многое узнала про серийных убийц. Теперь мне известно, что они делятся на четыре категории: фантазеры, миссионеры, гедонисты и претенденты на власть… Но есть еще и пятый тип: убийцы, действующие через подсознание.

Мила пошарила в кармане, достала сложенный лист бумаги и развернула его.

— Самый знаменитый из них — Чарльз Менсон, тот самый, что подтолкнул членов своей знаменитой «Семьи» к совершению массовой бойни в Сьело-Драйв. Однако я полагаю, что еще более символичными в этой связи выступают два других случая. — Мила зачитала вслух: — «В 2005 году японец по фамилии Фуджимацу сумел убедить восемнадцать человек, с которыми познакомился на одном интернет-чате, совершить самоубийство в День святого Валентина. Разные по возрасту, полу, материальному положению и социальному происхождению, эти люди были обычными мужчинами и женщинами, без видимых проблем».

Мила подняла глаза на заключенного:

— До сих пор остается загадкой, как ему удалось заставить их пойти на такой шаг… А вот, послушайте, это — мое самое любимое. «В 1999 году Роджер Блеет из города Акрон, штат Огайо, убил шесть женщин. Когда его поймали, он заявил следователям, что ему „посоветовал“ это сделать некий Рудольф Мигби. Суд и присяжные заседатели решили, что он пытается выдать себя за душевнобольного, и приговорили его к смертельной инъекции. В 2002 году в Новой Зеландии неграмотный рабочий по имени Джерри Хувер убил четырех женщин, а потом заявил полиции, что ему это „подсказал“ некий Рудольф Мигби. Психиатр обвинения, припоминая обстоятельства дела 1999 года — маловероятно, что Хуверу была известна эта история, — обнаружил, что одного из напарников обвиняемого действительно звали Рудольфом Мигби и что в 1999 году он проживал в Акроне, штат Огайо».

Мила снова посмотрела на мужчину:

— Ну, что вы на это скажете? Не находите ничего общего?

Тот не произнес ни слова. Его миска сверкала, но он все еще не был доволен результатом.

— Убийца, действующий через подсознание, не совершает преступлений в прямом смысле этого слова. Его нельзя ни обвинить, ни наказать. Чтобы возбудить дело против Чарльза Менсона, пришлось прибегнуть к юридическим уловкам, и все равно смертный приговор был заменен на несколько пожизненных сроков… Некоторые психиатры называют васшептунами,за вашу способность влиять на психически более слабых людей. А я предпочитаю называть вас волками… Волки охотятся стаей. В каждой стае есть вожак. А зачастую бывает, что остальные волки вынуждены охотиться из-за него.

Заключенный RK-357/9 закончил тереть миску и положил ее рядом с собой. Затем он опустил руки на колени и приготовился слушать дальше.

— Но вы превзошли всех… — Мила рассмеялась. — Нет абсолютно ничего, что напрямую указывало бы на ваше участие в преступлениях, совершенных вашими же учениками. За отсутствием обличающих вас доказательств, вас в скором времени отпустят на свободу… И ничего нельзя с этим поделать.

Мила глубоко вздохнула. Они внимательно посмотрели друг на друга.

— Как жаль: если бы мы только могли установить вашу личность, то вы стали бы знаменитым и вошли бы в историю, это я вам говорю.

Девушка немного подалась вперед, тихо, с угрозой в голосе, произнесла:

— Все равно я узнаю, кто ты.

Встав на ноги, она стерла с рук несуществующую пыль и собралась покинуть камеру. Но прежде позволила себе задержаться на несколько секунд возле своего молчаливого собеседника.

— Твой последний ученик допустил промах: Винсент Клариссо не смог довести до конца твой план, поскольку девочка под номером шесть все еще жива… А это значит, чтои ты потерпел крах.

Мила проследила за его реакцией, и на мгновение ей показалось, как что-то промелькнуло в его лице, остававшемся все это время совершенно безразличным.

— Увидимся на свободе.

Девушка протянула мужчине руку. Он застыл от удивления, словно это было для него полной неожиданностью. Заключенный RK-357/9 сначала долго смотрел на Милу, потом вяло протянул свою руку и пожал ее. Касаясь этих мягких на ощупь ладоней, она почувствовала отвращение.

Рука мужчины выскользнула из руки Милы.

Она повернулась к нему спиной и направилась к железной двери. Девушка стукнула три раза и стала ждать, ощущая на себе его долгий взгляд, остановившийся где-то на уровне ее лопаток. Кто-то снаружи начал поворачивать ключ в замке. Но прежде, чем дверь успела открыться, заключенный RK-357/9 впервые за все время произнес:

— Сука.

Мила в недоумении посмотрела на него. Заключенный принялся скрупулезно натирать тряпкой следующую тарелку.

Как только Мила вышла из камеры, железная дверь захлопнулась за ее спиной, и ей навстречу вышел начальник тюрьмы. Рядом с ним был Крепп.

— Ну что… получилось?

Мила кивнула. Она протянула ему руку, которой сжимала ладонь заключенного. Эксперт-криминалист, вооружившись пинцетом, осторожно снял с ее поверхности тонкий прозрачный налет, в котором содержались клетки эпидермиса заключенного. Чтобы сохранить их, Крепп тут же поместил их в емкость со щелочным раствором.

— А теперь мы посмотрим, кто из нас сука.

5 сентября

По небу плыли одинокие облака, своей белизной только подчеркивавшие его необыкновенную синеву. Все вместе они непременно затмили бы солнце, однако ветер уносил их прочь.

Это время года слишком затянулось: на смену зиме сразу пришло лето. Было нестерпимо жарко.

Мила ехала в своей машине, открыв настежь оба окна, и наслаждалась легким ветерком, ласкавшим ее волосы. Они заметно подросли, но это были далеко не все изменения, произошедшие с девушкой за последнее время. Прежде всего они коснулись одежды Милы. Она распрощалась с джинсами и теперь носила цветастую юбку.

На соседнем сиденье лежала коробка с большим красным бантом. Мила недолго думая выбрала именно этот подарок: отныне она все делала, полагаясь исключительно на собственную интуицию.

Она открыла для себя, насколько насыщенной, оказывается, может быть непредсказуемость существования.

Этот новый порядок вещей пришелся Миле по вкусу. Проблема теперь заключалась в неуравновешенности ее эмоционального состояния. Иногда она неожиданно замолкала в самый разгар беседы или, не успев закончить какое-нибудь дело, безо всякой на то причины вдруг начинала плакать. В этот момент ею овладевала странная и приятная ностальгия.

Очень долго она задавалась вопросом, откуда берутся эти эмоции, регулярно, то в виде волн, то в виде спазмов, переполнявшие ее.

Теперь она знала ответ. Но как бы то ни было, она все равно не желала знать пол будущего ребенка.

Девочка.

Отныне Мила старалась не вспоминать про ту историю и даже забыть о ней. У нее появились иные приоритеты. Именно чувство голода, часто и довольно неожиданно настигавшее ее, подарило немного женственности ее формам. Затем внезапная и срочная необходимость мочиться. И наконец, эти маленькие толчки в животе, которые она начала ощущать совсем недавно.

Благодаря им Мила училась смотреть только вперед.

И все же изредка ее сознание неумолимо погружалось в воспоминания о прошедших событиях.

Заключенный RK-357/9 покинул тюрьму в один из мартовских дней, так и оставшись безымянным.

Однако фокус Милы удался.

Крепп выделил ДНК из эпителиальных клеток и тут же разместил полученные результаты во всех банках данных. Их сравнивали с уже имевшимся, но не опознанным до сих пор органическим материалом, из-за которого расследование некоторых преступлений продолжало оставаться в подвешенном состоянии.

Однако это не прояснило ситуацию.

«Возможно, что мы не до конца раскрыли его замысел», — думала Мила. Она очень боялась, что это предположение может подтвердиться.

После того как человек без имени вышел на свободу, полицейские поначалу еще держали его в поле зрения. Он проживал в квартире, предоставленной ему органами социальной опеки, и по иронии судьбы работал уборщиком в одном универмаге. Никакой иной информации, за исключением уже известных фактов о нем, так и не появилось. Со временем полицейский надзор за ним стал ослабевать. Полицейское начальство больше не собиралось оплачивать сверхурочные своим подчиненным, а патрулирование добровольцами продлилось всего несколько недель. В конце концов все тихо сошло на нет.

Мила некоторое время еще присматривала за ним, но потом и для нее это занятие стало утомительным. Узнав о своей беременности, она почти совсем перестала к нему наведываться.

А в один из майских дней этот человек и вовсе пропал.

Он бесследно исчез, и невозможно было даже предположить, куда он направился на этот раз. Мила поначалу очень разозлилась, а потом и она почувствовала необычайное облегчение.

Офицер полиции, которая по роду своей деятельности занималась розыском пропавших людей, по сути дела, и сама хотела, чтобы этот человек исчез.

Согласно дорожному указателю, промелькнувшему с правой стороны, далее следовал поворот в сторону жилого квартала. Девушка повернула в том направлении.

Это было милое местечко. Обсаженные деревьями аллеи, где все растения отбрасывали одинаковую тень, словно не желая никого обижать. Дома стояли один возле другого, и возле каждого из них имелись совершенно одинаковые и довольно приличные участки земли.

На листочке, что дал ей Стерн, составленная им схема проезда заканчивалась как раз на том перекрестке, что был у нее перед глазами. Мила притормозила и огляделась.

— Стерн, черт побери, где вы? — спросила она в телефон.

И прежде, чем тот успел ответить, Мила увидела его, издали размахивавшего ей поднятой рукой.

Девушка припарковалась, где указал Стерн, и вылезла из машины.

— Как дела?

— Если не считать тошноты, отекших ног и непрерывной беготни в туалет, я бы сказала, что все хорошо.

Мужчина обнял ее за плечи.

— Ну, пойдем, все собрались на заднем дворе.

Было как-то непривычно видеть его без пиджака и галстука, в голубых шортах и цветастой рубашке с расстегнутым до самой груди воротом. Если бы не мятные леденцы, то она бы его и не узнала.

Стерн отвел Милу в сад, где жена бывшего спецагента полиции уже накрывала на стол. Женщина выбежала навстречу девушке и обняла ее.

— Привет, Мари, ты прекрасно выглядишь.

— Еще бы! Сегодня она весь день не выпускает меня из дома! — воскликнул, рассмеявшись, Стерн.

Мария шлепнула мужа по плечу:

— Лучше шел бы готовить!

Пока Стерн направлялся к барбекю, чтобы пожарить на нем сосиски и початки кукурузы, к Миле подошел Борис с полупустой бутылкой пива в руке. Он сжал девушку в могучих объятиях и поднял ее вверх.

— Как ты растолстела!

— Поговори мне!

— А сколько времени у тебя ушло на дорогу?

— Ты переживал за меня?

— Нет, просто очень хотелось есть.

Оба расхохотались. Борис всегда был очень внимателен к ней, и не только потому, что она спасла его от тюрьмы. В последнее время из-за сидячего образа жизни и присвоения очередного звания, полученного из рук Теренса Моски, он сильно прибавил в весе. Новый старший инспектор сразу же изъявил желание исправить тот маленький «промах» на его счет и сделал ему предложение, от которого нельзя было отказаться. Роке подал в отставку вскоре после закрытия дела, но прежде согласовал с отделением ФБР процедуру этого мероприятия, предусматривающую особую церемонию с вручением медали за заслуги в труде и торжественную благодарность. Поговаривали, что он рассматривал вероятность своего ухода в политику.

— Какая я дура: забыла коробку в машине! — неожиданно вспомнила Мила. — Сходи за ней, пожалуйста.

— Конечно, уже иду.

Как только Борис сдвинул с места свое массивное тело, Мила увидела перед собой остальных собравшихся в саду гостей.

Под вишневым деревом в инвалидной коляске сидела Сандра. Она не могла ходить. Это случилось спустя месяц после ее выписки из больницы. Врачи говорили, что неврологический стопор ее двигательной активности наступил вследствие перенесенного девочкой шока. Теперь она проходила серьезную программу реабилитации.

На месте отсутствующей левой руки появился протез.

Рядом с девочкой находился ее отец, Майк. Мила познакомилась с ним во время посещений Сандры в больнице, и он показался ей очень симпатичным человеком. Несмотря на разлуку с женой, он продолжал с любовью и самозабвением заботиться об обеих. Роза Сара тоже была вместе с ними. Она очень изменилась. В тюрьме женщина сбросила несколько килограммов и за довольно короткий срок полностью поседела. Приговор был очень суров: семь лет заключения, а еще позорное увольнение, с лишением права на получение пенсии по выслуге. В доме Стернов она оказалась по специальному разрешению. Стоявшая поодаль Дорис, офицер надзора, сопровождавшая Розу, приветствовала Милу кивком.

Роза, улыбаясь сквозь силу, поднялась Миле навстречу:

— Как твои дела? Беременность протекает нормально?

— Больше всего неудобств доставляет одежда: талия то и дело меняется, а доходы не позволяют мне так часто менять свой гардероб. Дойдет до того, что в ближайшее время я выйду на улицу прямо в халате!

— Послушай меня: наслаждайся моментом, потому что худшее у тебя впереди. Первые три года Сандра не давала нам сомкнуть глаз, правда, Майк?

Майк согласно кивнул.

Прежде они уже не раз встречались в таком составе. Но никто никогда не задавал Миле вопросов об отце будущего ребенка. Как знать, какова была бы их реакция, если они узнали, что она вынашивала в себе дитя Горана.

А криминолог все еще лежал в коме.

Мила только однажды пришла к нему в больницу. Она увидела его сквозь стеклянную стену, но не смогла долго вынести это зрелище и уже через несколько секунд поспешила уйти.

Последнее, что он сказал ей перед тем, как выброситься в пустоту, — то, что он убил своих жену и сына,потому что любил их.Железная логика тех, кто любовью оправдывает насилие. А Мила не могла этого принять.

Когда-то Горан заявил:

«Мы живем рядом с людьми, о которых, как нам думается, знаем абсолютно все, а в действительности нам ничего о них не известно…»

Мила думала, что он говорил о своей жене и приводил это высказывание просто как банальную констатацию фактов, а не для того, чтобы продемонстрировать остроту ума. До тех пор, пока она не оказалась вовлечена в ту ситуацию, о которой он говорил. Именно она должна была его понять. Она, которая обращалась к Горану со словами:«Я выхожу из тьмы. И во тьму всякий раз я должна возвращаться…»

Горан также неоднократно погружался в этот мрак. Но однажды, когда он вышел оттуда, должно быть, что-то еще шло за ним по пятам. Что-то, от чего он так и не смог избавиться.

Борис догнал ее с подарком в руках.

— Почему так долго?

— Не смог закрыть эту рухлядь. Тебе нужна новая машина.

Мила взяла у него коробку и отнесла ее Сандре.

— Эй, с днем рождения тебя!

И наклонилась к девочке, чтобы поцеловать ее. Сандра всегда радовалась их встречам.

— Мама и папа подарили мне МР3-плеер, — похвасталась девчушка.

И показала его Миле.

— Фантастика. А теперь нам нужно наполнить его здоровым и приличным роком.

Майк возразил:

— А я предпочитаю Моцарта.

— Лучше Coldplay, — заявила Сандра.

Они вместе развернули подарок Милы. Это была вельветовая куртка, украшенная разной мишурой и металлическими заклепками.

— Bay! — воскликнула именинница, когда увидела марку знаменитого дизайнера.

— Это «вау!» значит, что тебе нравится?

Сандра, не отрывая глаз от куртки, с улыбкой кивнула.

— К столу! — объявил Стерн.

Все уселись за стол в тени беседки. Мила обратила внимание на то, что Стерн и его жена довольно часто прикасались друг к другу и ворковали, словно парочка влюбленных. Она отчасти позавидовала им. Роза Сара и Майк исполняли роль примерных родителей для своей дочери. При этом Майк был очень внимателен и к своей жене. Борис рассказывал множество анекдотов, и вся компания так много смеялась, что агент Дорис даже подавилась. Это был прекрасный денек, не омраченный никакими мыслями. Вероятно, и Сандра смогла ненадолго забыть про свое состояние. Она получила много подарков и задула тринадцать свечей на своем шоколадно-кокосовом торте.

Застолье продлилось до трех часов. От налетевшего ветерка захотелось растянуться на травке и уснуть. Женщины принялись убирать со стола, но жена Стерна избавила беременную Милу от необходимости помогать им. Девушка воспользовалась этим обстоятельством, чтобы посидеть вместе с Сандрой в тени вишневого дерева. Немного попотев, она смогла усесться на землю рядом с коляской девочки.

— Как здесь хорошо, — заметила Сандра. Затем она посмотрела в сторону своей матери, относившей в дом грязную посуду и улыбавшейся ей. — Хотелось бы, чтобы этот день никогда не кончался. Мне очень не хватало мамы…

Использование глагольной формы прошедшего времени было весьма показательно: девочка воскрешала в памяти тоску, никак не связанную с возвращением ее матери в тюрьму. Она говорила о том, что с ней произошло.

Мила прекрасно понимала, что эти упомянутые вскользь детали были частью усилий девочки, прилагаемых для того, чтобы суметь разобраться в своем прошлом. Ей нужно было успокоиться и свести счеты со своими страхами, ведь, несмотря на то что все уже осталось позади, они еще очень долго будут расставлять ей свои ловушки.

Когда-нибудь они обе снова вспомнят о том, что тогда произошло. Мила собиралась рассказать девочке свою историю. Быть может, ей чем-нибудь это поможет. У них ведь так много общего.

«Сначала найди подходящие слова, дитя мое, у нас все еще впереди…»

Мила относилась к Сандре с безграничной нежностью. Через час Роза Сара будет вынуждена вернуться в тюрьму. И с каждым разом эта разлука и для матери, и для дочери становилась все более мучительной.

— Я решила раскрыть тебе один секрет, — сказала Мила, чтобы отвлечь Сандру от этих печальных мыслей. — Но я говорю это только тебе одной… Хочу открыть тебе, кто отец моего ребенка.

Девочка дерзко улыбнулась:

— Подумать только, да об этом все и так уже знают.

Мила сначала застыла от удивления, а потом они обе громко расхохотались.

Борис посмотрел на них издали в полном недоумении.

— Женщины! — воскликнул он, обращаясь к Стерну.

Когда Мила и Сандра наконец отсмеялись, девушке стало гораздо легче. В очередной раз, создавая ненужные проблемы, она недооценила усилия того, кто относился к ней с любовью. В действительности все зачастую оказывалось значительно проще.

— Онкого-то ждал… — уже серьезно сказала Сандра. И Мила поняла, что она говорила о Винсенте Клариссо.

— Я знаю, — ответила девушка.

— Он должен был присоединиться к нам.

— Этот человек тогда сидел в тюрьме, но об этом нам не было известно. А знаешь, мы придумали ему имя. Мы назвали его Альбертом.

— Нет, Винсент называл его по-другому…

От порыва горячего ветра зашелестела листва дерева, тем не менее это не помешало Миле почувствовать внезапный холод, пробежавший по ее спине. Она медленно повернулась к Сандре и заглянула в ее огромные глаза, в которых сквозило абсолютное непонимание сути сказанных слов.

— Нет… — спокойно повторила девочка. — Он называл егоФрэнки.

В этот прекрасный день светило солнце. На деревьях пели птицы, а воздух был наполнен пыльцой и цветочными ароматами. Мила никогда не забудет тот день и час, когда она неожиданно узнала, что между ней и Сандрой значительно больше общего, чем она могла себе представить. Эти соответствия всегда были у нее перед глазами.

Он похищал только девочек, а не мальчиков.

И Стиву нравились девочки.

Он выбирал семьи.

Она, так же как и Сандра, была единственным ребенком в семье.

Он лишал своих жертв левой руки.

Она сломала левую руку, упав вместе со Стивом с лестницы.

Первые две девочки были сестрами по крови.

Сандра и Дебби, так же как она и Грачиела много лет тому назад.

«Серийные убийцы своим поведением пытаются рассказать нам какую-то историю», — сказал однажды Горан.

Но ведь эта история о ней самой.

Каждая деталь толкала Милу в ее прошлое, вынуждая смотреть в глаза ужасающей правде.

«Твой последний ученик допустил промах: Винсент Клариссо не смог довести до конца твой план, поскольку девочка под номером шесть все еще жива… А это значит, что и ты потерпел крах».

Ничто не происходит просто так. Это — настоящий конец Фрэнки.

Все это было только для нее.

Шевеление плода вернуло ее в реальный мир. Мила посмотрела на свой огромный живот. Она с трудом сдерживалась, чтобы не спросить себя, а не является ли и это частью плана Фрэнки.

«Бог хранит молчание, — подумала Мила. —Лишь дьявол нашептывает…»

И действительно, в этот прекрасный день продолжало светить солнце. На деревьях без устали щебетали птицы, а воздух все так же был полон пыльцы и цветочных ароматов. И трава на лугу снова манила к себе.

Неизменным оставалось послание, которое нес в себе окружавший ее мир.

Все осталось точно таким, как прежде.

Все.

И Фрэнки, который вернулся, чтобы вновь раствориться в бескрайних просторах тьмы.

Послесловие автора

Криминологическая литература обратила внимание на подсказчиков в связи с развитием феномена сектантства. Довольно неприятная тема, вскрывающая множество проблем. Самая большая сложность заключается в том, какое определение дать подсказчику, чтобы оно было приемлемо с процессуальной точки зрения и вмещало напрямую категории ненаказуемости и наказуемости.

В действительности там, где не существует никакой причинной связи между деятельностью обвиняемого и подсказчика, невозможно предусмотреть тип преступления, под который подпадали бы действия последнего. Обращение к преступным действиям подстрекателя во многих ситуациях оказывается недостаточным для того, чтобы вынести приговор. Поскольку деятельность подсказчиков касается подсознательного уровня акта коммуникации и заключается нев прибавлениик психике действующего лица преступных намерений, ав выявленииее темной стороны — в той или иной мере подспудно присутствующей в каждом из нас, — которая позднее и приводит субъекта к совершению одного или более преступления.

В этой связи очень показательно дело Оффенбека от 1986 года: домохозяйка, прежде получавшая звонки от анонима, вдруг ни с того ни с сего отправила на тот свет всю свою семью, добавив в первое блюдо яд для кротов.

К этому следует добавить, что тот, кто совершает жестокие убийства, очень часто стремится свалить моральную ответственность за содеянное на голоса, видения или вымышленных лиц. Поэтому особенно сложно разобраться, когда подобные проявления бывают результатом психотического поведения, а когда, наоборот, указывают на скрытую деятельность подсказчика.

Среди использованных для написания романа источников, помимо учебников по криминологии, судебной психиатрии и тестов по судебной медицине, были упомянуты исследовательские работы сотрудников ФБР, к числу заслуг которых относится и создание наиболее ценного банка данных на основе материалов расследований о серийных убийцах и других особо тяжких преступлений.

Многие из упомянутых на этих страницах преступлений совершены в реальной жизни. Имена людей и названия населенных пунктов надлежащим образом изменены, поскольку проводимые в этой связи судебные и следственные разбирательства еще не могут считаться завершенными в полной мере.

Описанные в романе следственные технологии и принципы работы криминальной полиции имеют под собой вполне реальную основу. Впрочем, ввиду некоторых обстоятельств автор оставил за собой право видоизменять их в целях повествования.

Благодарственное слово

Многие считают, что написание книги — это приключение для одиночек. Однако в создании романа принимает участие, пусть порой и совершенно неосознанно, огромное количество людей. Среди них те, кто подпитывал меня своей любовью, поддерживал и воодушевлял на протяжении всех месяцев моей работы над романом и кто так или иначе является частью моей жизни.

В надежде на то, что они останутся со мной еще очень долго, хочу от всей души поблагодарить:

Луиджи и Даниелу Бернабо, за их преданность и время, потраченное на эту книгу и ее автора. За их ценные советы, позволившие созреть мне как писателю, за их помощь в выработке стиля и за убедительность содержания этих страниц. А также за их сердечное тепло. То, что эти страницы у вас перед глазами, — целиком ваша заслуга. Трижды огромное вам спасибо.

Стефано и Кристину Маури, за все вложенное в меня и безграничную веру.

Фабрицио, моего «подсказчика», за его беспощадные советы, за вежливую твердость, за его сильную любовь к каждой странице, к каждому слову.

Оттавио, моего друга, который, как я надеюсь, всегда будет рядом. Валентину, за то, что она на самом деле необыкновенная. Отдельная благодарность малышкам Кларе и Гайе за любовь, которой они наполняют меня.

Массимо и Роберту за поддержку, помощь и искреннюю дружбу.

Микеле, моего самого лучшего друга. Это так здорово осознавать, что он, если потребуется, всегда окажется рядом. А еще здорово то, что ради него и я готов сделать то же самое.

Луизу, за ее заразительный смех и за песни, распеваемые ею по ночам в машине по дороге в Рим.

Дарию и судьбу за то, что она подарила мне встречу с ней. За ее видение мира и за то, что она научила меня смотреть на него своими глазами.

Марию Де Беллис, которая хранила мои детские мечты. В том, что я стал писателем, есть и ее заслуга.

Уски, мою несравненную «компаньонку».

Альфредо, моего неутомимого спутника, пережившего вместе со мной тысячу приключений.

Ахилла, которого уже нет… но тем не менее он всегда с нами.

Пьетро Валсекки и Камиллу Несбит, а также весь Таодуе.

Отдельное спасибо всем сотрудникам литературного агентства Бернабо, которые помогали роману делать первые шаги. А также всем друзьям, предварительно прочитавшим эту книгу и своими ценными советами еще больше обогатившим ее.

Спешу высказать слова благодарности всей моей большой семье. Тому, кто есть, кто был… и кто будет.

Моему брату Вито. Он всегда был первым читателем как этого романа, так и многих других. И хотя вы не можете слышать музыку, которой проникнуты все эти страницы, все равно она принадлежит только ему. А еще Барбаре, которая делает его жизнь счастливой.

Моим родителям, за то, чему научили меня, а также за то, чему они позволили мне научиться самостоятельно. За то, кто я есть и кем я стану в будущем.

Мою сестру Кьяру, за то, что она верила в свои и мои мечты. Без нее моя жизнь была бы ужасно пустой.

И тем, кто прочел до конца эти строки. Надеюсь, что мой роман не оставил вас равнодушными.

С уважением,Донато Карризи

Донато Карризи

Теория зла

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Зал номер 13 муниципального морга – Дантов круг, где пребывают «спящие».

Он располагается на четвертом, и последнем, подземном уровне, в ледяном аду холодильных установок. Этот этаж предназначен для неопознанных трупов. В редких случаях кто-либо запрашивает позволения посетить его.

Но в ту ночь туда пришел посетитель.

Сторож ждал его у лифта, запрокинув голову. Смотрел, как цифры одна за другой, сверху вниз, загораются на табло, и гадал, кем может оказаться неожиданный гость. Еще больше его интересовало, что именно подтолкнуло посетителя к пределу, столь далекому от мира живых.

Зажглась последняя цифра, последовал долгий миг ожидания, затем двери кабинки раскрылись. Сторож оглядел посетителя, мужчину за сорок, в темно-синем костюме. На лице гостя отразилось удивление: он, как и все, кто впервые попадал сюда, вниз, ожидал увидеть белый кафель, освещенный жестким, стерильным неоновым светом, но стены оказались зелеными, а точечные лампы распространяли оранжевое сияние.

– Такая цветовая гамма успокаивает, помогает предотвратить паническую атаку, – ответил сторож на невысказанный вопрос, подавая гостю голубой халат.

Посетитель промолчал, надел халат, и оба пустились в путь.

– На этом уровне в основном трупы бродяг или нелегалов. Ни документов, ни родни: отбросят копыта и оказываются здесь, внизу. Их размещают в залах от первого до девятого, – объяснял сторож. – Десятый и одиннадцатый – для людей, которые, как и мы с вами, платят налоги и смотрят матчи по телевизору, но в одно прекрасное утро помирают в метро от инфаркта. Какой-нибудь пассажир притворится, будто оказывает помощь, а на деле свистнет бумажник, и привет, фокус удался: дяденька или тетенька исчезают навсегда. Иногда, правда, всему виной бюрократы: девчонка в конторе перепутает бумажки, и вот родным, приглашенным на опознание, предъявляют чужой труп. Человек как будто бы и не умер, его продолжают искать. – Своей импровизированной экскурсией сторож пытался поразить гостя, но тот никак не реагировал. – Дальше – самоубийцы и жертвы ДТП: зал двенадцать. Ведь, может статься, труп в таком состоянии, что сомневаешься даже, человек ли то был, – добавил сторож, испытывая, насколько крепкие у гостя нервы, но тот и бровью не повел. – Так или иначе, закон предписывает с ними всеми обходиться одинаково: держать в холодильной камере не менее восемнадцати месяцев. По истечении срока, если никто не опознал или не востребовал останки, и в случае если тело уже не представляет интереса для следствия, отдается распоряжение о его уничтожении путем кремации. – Сторож на память цитировал инструкцию. И, понизив голос, произнес заговорщицким тоном, ведь с минуты на минуту объяснится причина ночного визита: – Дальше – эти, из тринадцатого зала. Анонимные жертвы нераскрытых убийств.

В случае убийства закон гласит, что тело входит в число улик до тех пор, пока не будет установлена личность потерпевшего, – разъяснял сторож. – Нельзя осудить убийцу, если не доказать, что человек, которого он убил, на самом деле существовал. Если нет имени, тело – единственное тому доказательство. Поэтому оно хранится бессрочно. Один из вывертов судебного крючкотворства: адвокатам такие очень по душе.

Пока не будет выявлено преступное действие, послужившее причиной смерти, останки не могут быть уничтожены или преданы естественному разложению, говорилось в инструкции.

– Мы называем их «спящими».

Неизвестные мужчины, женщины, дети, виновного в убийстве которых так и не нашли. Годами ждут они, когда кто-нибудь придет и снимет с них проклятие быть похожими на живых. И, как в страшных сказках, чтобы это свершилось, надо произнести волшебное слово.

Назвать имя.

Помещение, приютившее их, – зал номер 13 был последним, в самой глубине коридора.

Они остановились перед металлической дверью, и сторож стал возиться со связкой ключей, пока не отыскал нужный. Открыл дверь, отступил в сторону, пропуская гостя. Едва тот шагнул в темноту, как на потолке засветился ряд желтых лампочек: сработали датчики движения. В центре зала стоял стол для вскрытий, вокруг высились холодильные камеры с десятками отсеков.

Стальные соты.

– Вы должны расписаться здесь, таковы правила. – Сторож показал на регистрационную книгу. – Который вас интересует? – осведомился он, явно взбудораженный ночным визитом.

Гость наконец заговорил:

– Тот, что находится здесь дольше всех.

AHF-93-K999.

Сторож знал шифр наизусть, тайна давно его томила. Сразу нашел выдвижной отсек с этикеткой, приделанной к ручке. По левую сторону, третий снизу.

– Среди всех, хранящихся здесь, внизу, история этого тела даже не самая оригинальная, – не мог не уточнить сторож. – Однажды субботним днем мальчишки играли в футбол в парке, и мяч залетел в кусты: так его и обнаружили. Выстрел в голову. Ни документов, ни даже ключей от дома. Лицо до сих пор вполне поддается опознанию, но никто не обрывал телефон чрезвычайной службы, никуда не поступало заявление об исчезновении. За отсутствием преступника, которого, возможно, никогда и не найдут, единственным доказательством того, что совершено преступление, является тело. Поэтому суд постановил, что оно должно храниться до тех пор, пока преступление не раскроют и правосудие не восторжествует. – Он помолчал. – С тех пор прошли годы, а труп все еще здесь.

Сторож давно недоумевал – зачем хранить доказательство преступления, о котором уже никто не помнит. Он был уверен, что мир совсем забыл о безымянном обитателе зала номер 13. Но, услышав следующее требование посетителя, заподозрил, что тайна, скрытая за несколькими сантиметрами стали, касается отнюдь не только личности покойного.

– Откройте, хочу на него взглянуть.

AHF-93-K999.Так его звали долгие годы. Но этой ночью все, возможно, изменится. Страж мертвых повернул задвижку и потянул на себя отсек.

Похоже, «спящий» вот-вот пробудится.

Мила

ПРОТОКОЛ 397-Н / 5

Расшифровка записи телефонного разговора

21 сентября

Время: 6:40

Звонок произведен на номер экстренной службы

Оператор: Экстренная служба. Откуда вы звоните?

Х:…

Оператор: Сэр, я вас не слышу. Откуда вы звоните?

Х: Я Джес.

Оператор: Вы должны назвать полное имя, сэр.

Х: Джес Белман.

Оператор: Сколько тебе лет, Джес?

Х: Десять.

Оператор: Откуда ты звонишь?

Х: Из дома.

Оператор: Ты можешь назвать мне адрес?

Х:…

Оператор: Джес, пожалуйста, назови мне адрес.

Х: Я живу на

Оператор: Ладно. Что случилось? Ты ведь знаешь, что это номер полиции, правда? Почему ты позвонил?

Х: Знаю. Они умерли.

Оператор: Ты сказал «умерли», Джес?

Х:…

Оператор: Джес, ты на линии? Кто умер?

Х: Да. Все. Умерли все.

Оператор: Ты ведь не шутишь, правда, Джес?

Х: Нет, мэм.

Оператор: Тогда, может, расскажешь, что случилось? Не торопясь, понемногу.

Х: Он пришел вчера вечером. Мы ужинали.

Оператор: Кто пришел?

Х:…

Оператор: Кто, Джес?

Х: Он стрелял.

Оператор: Ладно, Джес. Я хочу тебе помочь, но и ты должен помочь мне сейчас. О’кей?

Х: О’кей.

Оператор: Ты говоришь, что во время ужина какой-то мужчина вошел в дом и начал стрелять?

Х: Да.

Оператор: Потом ушел и в тебя не выстрелил. Ты в порядке, верно?

Х: Нет.

Оператор: Ты хочешь сказать, что ты ранен, Джес?

Х: Нет. Он не ушел.

Оператор: Мужчина, который стрелял, все еще там?

Х:…

Оператор: Джес, пожалуйста, ответь мне.

Х: Он говорит, что вы должны приехать. Должны приехать немедленно.

Связь прервалась. Конец записи.

1

За несколько минут до шести утра движение на улице оживилось.

Работники муниципальной службы по уборке города собирали в грузовики мусор из контейнеров, которые выстроились перед коттеджами, словно солдаты на посту. Потом проехала машина, которая чистит асфальт крутящимися щетками. Сразу после подоспели фургончики с озеленителями. Английские газоны и дорожки были очищены от опавших листьев и сорняков, живые изгороди подстрижены. Закончив работу, люди ушли, оставив за собой упорядоченный мир и ненарушимый покой.

Счастливое место готово предстать перед глазами своих счастливых обитателей, подумала Мила.

Ночь прошла спокойно, как и все ночи в таких кварталах. Часам к семи дома начали пробуждаться, не спеша, с ленцой. За окнами отцы, матери и дети поднимали веселую возню, предвкушая новый день, полный радостных забот.

Еще один день счастливой жизни.

Глядя на все это из своего «хендая», припаркованного в начале квартала, Мила вовсе не завидовала, поскольку знала: стоит слегка поскрести позолоту, и обнаружится нечто совсем другое. Иногда – истинная картина, сотканная из света и тени, как тому и следует быть. Но иногда – черная дыра. Тогда зловонное дыхание голодной бездны обволакивает тебя, и тебе кажется, будто оттуда, из глубины, кто-то шепчет твое имя.

Миле Васкес был хорошо знаком этот зов темноты. Она танцевала с тенями с самого дня своего рождения.

Она похрустела пальцами, особенно напирая на указательный на левой руке. Боль помогала сосредоточиться. Еще немного, и двери коттеджей начали открываться. Семьи покидали свои жилища, чтобы ответить на вызов окружающего мира, – для таких, как они, ответ на вызов дается слишком просто, подумала Мила.

Она увидела, как Коннеры выходят из дому. Отец, адвокат Коннер, сорока лет, подтянутый, в безупречном сером костюме; легкая седина только подчеркивает загар на лице. Мать – блондинка, фигура и лицо девушки, чуть-чуть постаревшей. Время всегда будет милостиво к ней, в этом Мила была уверена. Следом – девочки. Старшая ходит в школу. Младшая – каскад кудряшек – еще в детский сад. Обе – живые портреты своих родителей. Любые сомнения в правильности теории эволюции Мила рассеяла бы, указав на семью Коннер. Красивые, совершенные во всем, они могли обитать только в таком счастливом месте.

Поцеловав жену и дочек, адвокат сел в синюю «Ауди-А6» и отправился вершить свою блестящую карьеру. Женщина на зеленом «ниссане» повезла девочек в школу и в садик. Тут Мила и вылезла из своей видавшей виды машины, чтобы вторгнуться в особняк – и в жизнь – Коннеров. Несмотря на жару, она выбрала для маскировки спортивный костюм для пробежек. Лето кончилось только вчера, но, если бы она надела майку и шорты, шрамы привлекли бы гораздо больше внимания. Согласно расчетам, сделанным на основании наблюдений в предыдущие дни слежки, минут через сорок миссис Коннер должна была вернуться домой.

Сорок минут, чтобы проверить, не завелось ли привидение в этом счастливом жилище.

Коннеры попали в поле зрения Милы несколько недель назад. Все началось случайно.

Полицейские, работающие над делами о пропавших без вести людях, не могут сидеть за письменным столом и ждать, когда поступит заявление, ведь порой у исчезнувшего нет семьи, которая может такое заявление подать. Он иностранец или обрубил все связи, или попросту у него никого в целом мире нет.

Таких Мила называла «потенциальными жертвами».

Люди, живущие в окружении пустоты и даже не представляющие, что в один прекрасный день эта пустота их поглотит. Поэтому нужно вначале искать казус, а уж потом пропавшего человека. Мила разъезжала по городу, посещала места отчаяния, где тень впивается в каждый твой шаг и никогда не оставляет в покое. Но случалось, люди исчезали даже в любящих семьях, в атмосфере здоровой и безопасной.

Чаще всего дети.

Могло случиться – и, к сожалению, случалось, – что родители, погруженные в свой налаженный быт, не замечали каких-то мелких, но существенных перемен. Бывало так, что кто-то вне дома сближался с их детьми без ведома родных. Дети испытывают чувство вины, когда взрослые им оказывают знаки внимания, тут вступает в силу неразрешимое противоречие между двумя правилами, которые внушают им папа и мама: трудно, в самом деле, выбрать, как поступить, если, с одной стороны, ты не должен грубить старшим, а с другой – не разговаривать с посторонними. Как бы ты себя ни повел, о чем-то все равно придется умолчать. Мила, однако, обнаружила: существует отличный источник сведений о том, что происходит в жизни ребенка.

Поэтому каждый месяц она посещала какую-нибудь школу или детский сад.

Просила позволения пройтись по классам, когда малышей там не было. Рассматривала развешенные по стенам рисунки. Эти фантастические миры часто служили лишь маской для реальной жизни. Но главное – они вбирали весь комплекс тайных, часто бессознательных эмоций, какие ребенок впитывает словно губка и так же легко изливает. Миле нравилось ходить по школам. Особенно нравились запахи: восковые мелки и канцелярский клей, новые книги и жевательная резинка. Все это навевало какой-то таинственный покой, создавало впечатление, что здесь никогда не случается ничего дурного.

Потому что для взрослого самыми надежными кажутся места, где находятся дети.

В ходе одного из таких исследований среди десятков детских работ на стене Мила обнаружила рисунок младшей дочери Коннеров. Этот детский сад она выбрала случайно в начале учебного года и бродила по комнатам в час отдыха, когда дети резвились во дворе. Замкнулась в их крохотном мирке, наслаждаясь веселым гомоном.

На рисунке маленькой Коннер ее поразило изображенное там счастливое семейство. Сама малышка, мама, папа и сестренка на лужайке перед домом. Погожий день, солнышко смеется. Все четверо держатся за руки. Но чуть поодаль от основной группы обозначился некий диссонанс. Пятая персона. Эта фигура сразу вызвала у Милы странное беспокойство. Она как будто парила над землей, и у нее не было лица.

Привидение, мелькнула у нее мысль.

Она уже собиралась двигаться дальше, но все-таки поискала на стене другие рисунки девочки и обнаружила, что там неизменно присутствует темный силуэт.

Такая повторяющаяся деталь вряд ли могла быть случайной. Чутье подсказывало, что следует копнуть поглубже.

Мила переговорила с воспитательницей, та оказалась очень любезной и подтвердила, что история с привидениями длится уже довольно давно. Она по опыту знает, объясняла воспитательница, что волноваться не из-за чего: такое обычно бывает сразу после смерти родственника или знакомого, таким образом малыши приобщаются к трауру. Для очистки совести воспитательница расспросила миссис Коннер. Хотя в семье в последнее время никто не умирал, младшей дочери недавно приснился страшный сон. Это могло стать причиной.

Но Мила, изучая детскую психологию, усвоила, что дети придают реальным людям черты фантастических персонажей, причем герои эти не всегда отрицательные. Так, чужой дядя может превратиться в вампира, а может – в симпатичного клоуна или даже в Спайдермена. И все же всегда присутствует деталь, разоблачающая двойника, переводящая его снова в реальный, человеческий план. На памяти было дело Саманты Эрнандес, которая изображала седобородого старика, который каждый день подходил к ней в парке, как Санта-Клауса. Только вот на рисунке, как и в действительности, у него была татуировка на предплечье. Но никто не обратил на это внимания. И подонку, который похитил и убил девочку, было достаточно пообещать ей подарок.

В случае малышки Коннер разоблачающей деталью было неизменное присутствие призрака.

Мила всерьез полагала, что девочка чем-то напугана. Нужно было выяснить, в самом ли деле чье-то присутствие реально, а главное, безобидно.

Как всегда, Мила решила не ставить родителей в известность. Не стоит из-за смутного подозрения поднимать переполох и вселять беспочвенные подозрения. Она начала наблюдать за маленькой Коннер, чтобы выявить людей, с которыми девочка общалась вне дома или в те недолгие промежутки времени, когда родные не присматривали за ней, то есть когда она находилась в детском саду или на занятиях танцами.

Никто из посторонних не проявлял к девочке особого интереса.

Подозрения оказались безосновательными. Такое случалось не раз, но Миле не жаль было долгих дней напрасного труда, чувство облегчения служило ей наградой.

Но ради очистки совести она все-таки решила посетить также и школу, где училась старшая дочь Коннеров. В ее рисунках не нашлось никаких двусмысленных деталей. Но аномалия таилась в домашнем задании: учительница велела детям выбрать и записать какую-нибудь сказку.

Девочка выбрала страшную историю с привидением.

Возможно, старшая сестра повлияла на младшую, напугала ее своими фантазиями. Или это окончательно доказывало, что речь идет не о воображаемом персонаже. Может быть, то, что Мила не обнаружила постороннего, внушающего подозрение, означало угрозу гораздо более близкую, чем можно было предположить.

Не посторонний, а кто-то из домашних.

Поэтому Мила решила устроить слежку за домом Коннеров. И взяла на себя другую роль.

Вместо розыска детей занялась охотой за привидениями.

Незадолго до восьми утра Мила надела наушники плеера – невключенного – и, притворяясь, будто совершает утреннюю пробежку, быстро преодолела квартал, отделявший ее от особняка Коннеров. Подбежав к самому дому, свернула направо, к задней двери. Подергала ее, проверила окна. Все заперто. Если бы она вошла в открытую дверь или залезла в незапертое окно и кто-нибудь застиг бы ее на месте, можно было бы оправдаться тем, что ей показалось, будто в доме грабители. Это не уберегло бы ее от обвинения в нарушении неприкосновенности жилища, но было больше шансов легко отделаться. А вот взломать замок означало подвергнуть себя бесполезному, а главное, глупому риску.

Мила еще раз продумала доводы, приведшие ее сюда. Чутье объяснить нельзя, все полицейские хорошо это знают. Но Милу в таких случаях всегда охватывал неудержимый порыв, побуждающий переступить черту. К тому же она ведь не могла постучаться в дверь Коннеров и сказать: «Привет, что-то мне подсказывает, что ваши дочери в опасности, им угрожает привидение, которое может оказаться человеком из плоти и крови». И, как часто случалось, тревожное ощущение возобладало над здравым смыслом: Мила вернулась к задней двери и вскрыла ее.

Створка тут же стукнулась о встроенный в стену кондиционер. На кухонном столе все еще стояли тарелки, оставшиеся от завтрака, к холодильнику были прикреплены фотографии, сделанные на каникулах, и домашние работы, на которых красовались отличные оценки.

Мила достала из кармана спортивной куртки черный пластиковый футляр. Там лежала камера видеонаблюдения величиной с пуговицу. Благодаря системе беспроводной связи и Интернету можно было на расстоянии следить за тем, что происходит в доме. Оставалось найти самое подходящее место, где поставить ее. Мила взглянула на часы и пошла осматривать другие комнаты. Времени немного, значит следует сосредоточиться на тех, где семья проводит большую часть времени.

В гостиной, кроме диванов и телевизора, был книжный шкаф, занимавший целую стену. Но на полках вместо книг красовались дипломы и почетные грамоты, которые адвокат Коннер получил за успехи в своей профессии или в результате общественной деятельности. Образцовый, всеми уважаемый гражданин. Но на самом видном месте стоял кубок, который получила старшая дочь за победу в беге на коньках. Неплохая идея – разделить пространство, предназначенное для знаков почета, с другим членом семьи, подумала Мила.

Фотография на камине являла миру Коннеров, улыбающихся, пребывающих в полной гармонии, одетых в уютные красные свитеры, у всех одинаковые. Вероятнее всего, это семейный ритуал, который соблюдается каждое Рождество. Мила никогда не смогла бы позировать для такого семейного портрета, ее жизнь была слишком другой. Она сама была слишком другой. Глядеть на эту идиллию вдруг стало невыносимо, и Мила поспешно отвела взгляд.

Она решила по-быстрому осмотреть верхний этаж.

В спальнях неприбранные постели ожидали возвращения миссис Коннер, которая оставила карьеру, чтобы посвятить себя заботам о доме и дочерях. В комнаты девочек Мила едва заглянула. В спальне родителей шкаф был открыт. Мила задержалась перед ним, рассматривая наряды миссис Коннер. Любопытно, как живет эта счастливая мать. В самой Миле имелось что-то вроде антитела, отторгавшего всякие чувства, так что судить о том, что испытывает любящая женщина, она не могла. Вообразить – это пожалуйста.

Муж, две дочери, уютное, безопасное гнездышко.

На мгновение забыв о цели досмотра, Мила подметила, что некоторые из платьев, висящих на плечиках, слишком большого размера. Даже самые красивые женщины могут располнеть, посочувствовала она. С ней такого не случится, она худющая. Во всяком случае, судя по широким платьям, под которыми скрывались лишние килограммы, женушке Коннер было ох как нелегко восстановить идеальную фигуру. Мила вдруг осознала, чем она занята. Совсем распустилась. Вместо того чтобы выявить опасность, сама становится опасной для этой семьи.

Посторонняя, которая вторглась в их жизненное пространство.

К тому же потеряла ощущение времени, и миссис Коннер, наверное, уже едет домой. И Мила решила без долгих раздумий, что идеальным местом для камеры будет гостиная.

Самым подходящим ей показался шкаф с семейными трофеями. Двусторонним скотчем прикрепила приборчик так, чтобы никто не заметил его среди всякой всячины. Пока она этим занималась, в поле ее зрения, справа, на высоте камина, попало красное пятно, яркое, бликующее.

Прервав свое занятие, Мила обернулась и снова уставилась на фотографию семейства в рождественских свитерах, которой прежде из-за нелепой зависти пренебрегла. Но стоило пристальнее взглянуть, как идиллическая картинка дала трещины. В частности, в глазах миссис Коннер стояла великая тишь, словно то были окна заброшенного дома. Адвокат Коннер казался сияющим, но явно прилагал к тому усилия и обнимал жену и дочек скорее не для того, чтобы защитить, а для того, чтобы показать свою власть. Что-то еще было на изображении, но Миле никак не удавалось это уловить. В поддельном счастье, окружавшем Коннеров, было что-то не так. И тут она увидела.

Девочки оказались правы. Призрак жил среди них.

В глубине фотографии, на месте книжного шкафа, полного трофеев, открывалась дверь.

2

Где обычно прячется привидение?

В темном месте, куда редко заходят. На чердаке. Или, как в данном случае, в кладовке. Мне выпала неблагодарная задача вызвать его, подумала Мила.

Она опустила взгляд и только теперь заметила царапины на паркете – знак того, что мебель часто сдвигали. Она взялась за край книжного шкафа, чуть подтолкнула и разглядела дверь. Просунула пальцы в зазор, потянула. Реликвии на полках задребезжали, шкаф накренился под опасным углом, но в конце концов Миле удалось пролезть.

Она распахнула створку двери, и дневной свет тотчас же проник в застенок. Но у Милы сложилось впечатление, будто скопившаяся внутри тьма бросилась на нее. Дверь была обита звуконепроницаемым материалом, чтобы не пропускать шум извне или чтобы держать звуки в заточении.

Прямо под ней лестница, заключенная между двумя голыми бетонными стенами, вела в подвал.

Мила нащупала фонарик в кармане спортивной куртки и начала спускаться.

Она была настороже, мускулы напряжены до предела. Чуть ниже лестница сворачивала направо, где, вероятнее всего, и располагалась кладовка. Спустившись, Мила очутилась в просторном помещении, погруженном в темноту. Задвигала фонариком, пытаясь что-то разглядеть. Луч высветил предметы, каких здесь, внизу, не должно было быть. Пеленальный столик, кроватка и детский манеж. Из последнего доносились размеренные звуки.

Живое дыхание.

Мила подошла медленно, тихими шагами, чтобы не разбудить заснувшую девочку. Она была завернута в простыню – как и полагается привидению – и лежала к Миле спиной. Одна ножка выпросталась. Худая: все признаки недостаточного питания. Отсутствие света также не способствовало развитию. Кожа бледная. Ребенку на вид год с небольшим.

Мила должна была к ней прикоснуться, убедиться, что она настоящая.

Существовала связь между тем, что предстало перед ее глазами, и перееданием госпожи Коннер с ее принужденной улыбкой. Эта женщина не растолстела. Она забеременела.

Сверточек зашевелился, луч фонарика разбудил крошку. Девочка повернулась к Миле, сжимая в руках тряпичную куклу. Мила ожидала, что малышка расплачется. Но та всего лишь стала ее разглядывать. Потом улыбнулась ей.

У привидения были огромные глаза.

Девочка потянулась к Миле, хотела, чтобы ее взяли на ручки. Мила исполнила ее желание. Малышка крепко, изо всех сил, обняла ее за шею. Чувствовала, наверное, что Мила пришла ее спасти. Мила заметила, что, несмотря на истощение, девочка чистенькая. Такая забота говорила о противоречии между ненавистью и любовью – добром и злом.

– Она любит, когда ее берут на ручки.

Девочка узнала голос и, довольная, захлопала в ладошки. Мила обернулась. У подножия лестницы стояла госпожа Коннер.

– Он не такой, как другие. Он хочет все держать под контролем, а я не должна обманывать его ожиданий. И он, когда обнаружил, что я беременна, потерял голову. – Женщина говорила о муже, не называя его по имени. – Он даже не спросил, кто отец. Наша жизнь должна быть безупречной, а я разрушила его проект. Вот что взбесило его, а отнюдь не измена.

Мила смотрела на нее, не двигаясь с места, не произнося ни слова. Не знала, что и думать. Похоже, женщина не разозлилась и не удивилась, застав постороннюю в доме. Как будто давно уже этого ждала. Наверное, и сама хотела освободиться.

– Я умоляла его позволить мне сделать аборт, но он не захотел. Заставил меня скрывать от всех беременность, и девять месяцев я верила, что он в самом деле хочет сохранить девочку. Но однажды он повел меня вниз и показал, как переоборудовал помещение, и тогда я поняла. Ему было недостаточно выказать презрение. Он хотел меня наказать.

Мила ощутила, как ярость подступает к горлу.

– Он принудил меня родить в кладовке и бросить ребенка здесь. Я до сих пор твержу ему, что мы могли бы оставить девочку рядом с отделением полиции или больницей. Никто бы никогда не узнал – но он мне даже не отвечает.

Девочка улыбалась на руках у Милы, и ничто, казалось, не волновало ее.

– Время от времени, по ночам, когда его нет дома, я отношу ее наверх и показываю сестренок, пока те спят. Скорее всего, они замечали нас, но думали, что это им снится.

В кошмарном сне, добавила про себя Мила, вспомнив о привидении на рисунках и в сказке. Она решила, что выслушала достаточно. Повернулась к манежику, чтобы забрать тряпичную куклу и поскорее подняться наверх.

– Ее зовутНа, – проговорила женщина. – То есть она ее так зовет. – Помолчав, добавила: – Что я была бы за мать, если бы не знала, как зовут любимую куклу моей дочери?..

А дочь свою ты как-нибудь назвала? Мила была в ярости, но спрашивать не стала. Мир за стенами дома ничего не знал об этой малышке. Мила могла себе представить, чем бы все кончилось, не приди она сюда.

Никто не ищет девочку, которой не существует.

Женщина, прочтя в ее взгляде отвращение, возмутилась:

– Знаю, о чем вы думаете, но мы не убийцы. Мы не лишили бы ее жизни.

– Верно, – согласилась Мила. – Вы просто подождали бы, пока она умрет.

3

Что я была бы за мать, если бы не знала, как зовут любимую куклу моей дочери?

Она ехала на машине и всю дорогу без конца повторяла этот вопрос. Ответ всегда был один и тот же.

Я ничем не лучше.

Всякий раз, осознавая это, она все бередила и бередила одну и ту же рану.

Без двадцати двенадцать она переступила порог Лимба.

Так в Управлении федеральной полиции называли отдел по розыску без вести пропавших. Он был расположен на цокольном этаже западного крыла, в самой отдаленной его части. Прозвание подразумевало также, что в этом месте уже никого ничто не волнует.

Ее встретил непрекращающийся рокот старого кондиционера вкупе с застарелым запахом табака – наследием тех далеких времен, когда можно было курить в кабинетах; из подвала к тому же тянуло сыростью.

Лимб состоял из нескольких комнат плюс внизу старый архив бумажных документов и склад вещественных доказательств. Кабинетов было три, в каждом по четыре стола, кроме того, что предназначался для начальника отдела. Но самое обширное помещение располагалось сразу за входом.

Зал Затерянных Шагов.

Здесь пресекались пути многих. Любой, входя сюда, замечал три вещи. Первая – пустота: мебели не было, и эхо свободно гуляло по залу, отдаваясь от стены к стене. Второе – ощущение замкнутого пространства: несмотря на высокий потолок, угнетало отсутствие окон, зал освещался одним только серым неоновым светом. Третьим, что каждый замечал неизменно, были сотни глаз.

Стены сплошным ковром покрывали фотографии без вести пропавших.

Мужчины, женщины. Молодые, старые. И дети: они сразу бросались в глаза. Мила долго раздумывала почему. Потом поняла. Дети выделялись из общей массы, поскольку их присутствие здесь вызывало тягостное чувство несправедливости. Ребенок не может исчезнуть добровольно, стало быть, само собой разумеется, что рука взрослого схватила его и уволокла в иное, невидимое измерение. Но в этом зале не наблюдалось особого отношения к ним, детские лица были выставлены среди прочих, в строго хронологическом порядке.

Все обитатели стен молчания были равны между собой. Никаких различий: ни расовых, ни религиозных, ни по признаку пола, ни по возрасту. Фотографии, запечатлевшие любого из них, были попросту самым близким по времени доказательством присутствия пропавшего человека в этой жизни. Это мог быть снимок на дне рождения, перед тортом со свечами, или фотограмма, извлеченная из записи на камеру слежения. Человек мог беззаботно улыбаться или даже не знать, что попал в кадр. Главное – никто из них не подозревал, что позирует для последней фотографии.

С того момента мир двигался дальше уже без них. Но их не оставили за бортом, в Лимбе никто ни о ком не забывал.

– Это не люди, – твердил Стеф, начальник Милы. – Это – поле нашей деятельности. Если ты думаешь иначе, долго здесь не продержишься. Я держусь уже двадцать лет.

Но у нее не получалось относиться к этим людям как к «полю деятельности». В других отделах Управления было в ходу иное название: «потерпевшие». Обобщенный термин, означающий только то, что человек пострадал от какого-либо преступления. И все же коллеги Милы, не работающие в Лимбе, даже не догадывались, как им повезло, что в запасе у них имеется хотя бы это слово.

В случае с пропавшими без вести невозможно сразу определить, является ли тот, кто пропал, потерпевшим, или же он сам решил исчезнуть.

Работающий в Лимбе на самом деле не знает, что он расследует: похищение, или убийство, или добровольный уход. Ему не светит награда в виде торжества справедливости. Его не согревает мысль, что рано или поздно удастся поймать злодея. Работающий в Лимбе должен довольствоваться тем, что, возможно, узнает правду. И впрямь, неведение может обернуться наваждением не только для тех, кто там, снаружи, любил пропавшего и хочет знать во что бы то ни стало, что с ним случилось.

Мила хорошо усвоила урок. В первые четыре года, проведенные ею здесь, рядом работал коллега, Эрик Винченти, спокойный, вежливый, который однажды признался, что девушки всегда бросают его по одной и той же причине. Пригласив какую-нибудь поужинать или выпить, он оглядывал всех, кто сидел за столиками или проходил к стойке бара. «Девушка говорила, а я все время отвлекался. Пытался слушать, но у меня не получалось. Одна так и сказала: перестань глазеть на других, когда я с тобой».

Мила помнила, как Эрик Винченти слегка улыбался, рассказывая об этом. Помнила его голос, хрипловатый, негромкий, его манеру кивать. Будто он уже смирился с происходящим и передает случившееся с ним как забавный анекдот. Но в конце изрек совершенно серьезно:

– Я ищу их везде. Ищу всегда.

От этих слов она вдруг похолодела, и холод больше не отпускал ее.

Эрик Винченти пропал однажды в воскресенье, в марте. В его однокомнатной квартире постель была застелена, ключи лежали на тумбочке в прихожей, одежда висела в шкафу. На единственной фотографии, которую они нашли, Эрик был изображен улыбающимся, в компании старых друзей, в тот момент, когда с гордостью показывал только что выловленную зубатку. Его лицо обрело место среди других, на восточной стене.

– Не выдержал, – изрек Стеф свой приговор.

Его захватила тьма, подумала Мила.

Идя к своему столу, она взглянула на стол Эрика Винченти, на котором за два года, прошедшие со дня его исчезновения, никто ничего не тронул. Последний след его существования.

Итак, на службе Лимба их осталось только двое.

В других отделах Управления полицейских было так много, что им приходилось работать в тесноте, да к тому же начальники постоянно требовали результатов. Зато у них с капитаном Стефом места осталось немерено, они никому не должны были давать отчет в своей деятельности, которая не гарантировала сиюминутных успехов. Тем не менее ни один полицейский с толикой амбиций не хотел бы работать здесь – надежды на быстрый карьерный рост быстро тают, когда нераскрытые дела взирают на тебя со стены.

Зато Мила нарочно выбрала такую должность, когда семь лет назад ей предложили повышение за раскрытие самого громкого дела последних лет. Высшее начальство недоумевало, большинство не видело никакого смысла в том, чтобы похоронить себя в этакой дыре. Но Мила не передумала.

Сняв спортивный костюм, который утром ей служил прикрытием, она переоделась в обычную одежду – простую футболку с длинными рукавами, темные джинсы и кроссовки – и собралась сесть за компьютер, чтобы составить рапорт о том, что обнаружилось в доме Коннеров. Девочку-привидение, которой никто не озаботился дать имя, препоручили социальным службам. Две женщины-психолога в патрульной машине отправились за сестренками в школу и в детский сад. Госпожу Коннер арестовали, и, насколько было известно Миле, мужу грозила та же участь, как только его найдут на рабочем месте.

Пока она ждала, когда старый компьютер запустится, вернулся голос, который преследовал ее все утро.

Я ничем не лучше.

Тут она взглянула на дверь в кабинет Стефа. Начальник затворил ее, хотя обычно всегда держал открытой. Пока Мила гадала, в чем дело, капитан заглянул в ее кабинет.

– А, ты здесь, – проговорил он. – Зайди, пожалуйста.

Тон был ровный, но от Милы не укрылось некоторое напряжение. Стеф исчез прежде, чем она могла о чем-то спросить, но оставил дверь приоткрытой. Мила встала и послушно направилась, куда ей велели. Подойдя ближе, расслышала обрывки разговора. Два разных голоса.

Никто не спускался в Лимб.

Но, по всей вероятности, у Стефа был собеседник.

4

Кто-то мог забрести сюда только по особой причине.

Коллеги с верхних этажей сторонились Лимба, будто на нем лежало проклятие или он приносил несчастье. Высшие чины не занимались им. Предпочитали забыть, словно об укорах нечистой совести. Или боялись, что и их всосут в себя стены Зала Затерянных Шагов и они тоже застрянут в этом существовании, на полдороге между жизнью и смертью.

Когда Мила переступила порог, Стеф уже сидел за столом. Напротив него расположился мужчина, на чьих могучих плечах едва не лопался пиджак от коричневого костюма. Несмотря на набранные лишние килограммы, залысины и галстук, который не добавлял ему элегантности, а скорее удушал, Мила сразу узнала добродушную улыбку Клауса Бориса.

Он встал и пошел ей навстречу:

– Как ты, Васкес? – Борис хотел было обнять ее, но вдруг вспомнил, что Мила не любит, когда к ней прикасаются, и застыл в неловкой позе.

– Я – хорошо, а ты совсем отощал, – пошутила она, чтобы сгладить неловкость.

Борис звонко расхохотался:

– Чего ты хочешь, я – человек действия. – Он похлопал себя по выпирающему животу.

Он уже не тот, что прежде, старина Борис, подумала Мила. Женился, обзавелся парой детишек, дослужился до инспектора, то есть теперь он по званию выше ее. Нет, конечно, это явно не визит вежливости.

– Судья тебя поздравляет с сегодняшней находкой.

И Судья вдобавок, подумала Мила. Раз начальник Управления интересуется полицейским из Лимба, за этим что-то кроется. Разговор обычно бывал короткий: если выяснялось, что исчезновение связано с убийством, дело автоматически передавалось в убойный отдел, ему же приписывались и все заслуги в случае раскрытия преступления.

Сотрудникам Лимба медалей не причиталось.

Дело Коннеров пошло по той же дорожке. Зато наверху посмотрели сквозь пальцы на несколько неортодоксальные методы, к каким прибегла Мила. В отделе предотвращения преступлений были счастливы взять на себя руководство расследованием. В конце концов, это ведь было не что иное, как похищение человека.

– Судья тебя послала, чтобы ты мне это передал? Могла бы позвонить.

Борис снова рассмеялся, на этот раз принужденно:

– Почему бы нам не устроиться поудобнее…

Мила бросила взгляд на Стефа, желая понять, что происходит, но капитан отвел глаза. Говорить надлежало не ему. Борис снова уселся, указав Миле на стул перед собой. Но Мила садиться не стала, а вернулась к двери и закрыла ее.

– Давай, Борис, выкладывай, что стряслось, – сказала она, не поворачиваясь. Обернувшись, увидела, что на лбу у Бориса обозначилась морщина. И свет в кабинете тотчас же едва заметно поблек. Все, приехали, церемонии позади, сказала себе Мила.

– То, что я вам сейчас сообщу, строго конфиденциально. Мы стараемся не допустить прессу.

– С чем связаны такие предосторожности? – проворчал Стеф.

– Судья задала режим строжайшей тайны, все, посвященные в подробности дела, будут взяты на учет, чтобы в случае утечки информации определить возможный источник.

Это не просто рекомендация, а скрытая угроза.

– Вы хотите сказать, что с этого момента мы двое тоже в списке, – подытожил капитан. – Так можно ли наконец узнать, в чем дело?

Помедлив секунду, Борис заговорил:

– Этим утром, в шесть часов сорок минут, в полицейский участок, расположенный за городом, поступил звонок.

– Где именно за городом? – спросила Мила.

Борис поднял руки:

– Погоди, не все сразу.

Мила подошла, уселась напротив него.

Борис обхватил руками колени: было видно, что ему тяжело рассказывать.

– Мальчик десяти лет, Джес Белман, сообщил, что кто-то ворвался к ним в дом во время ужина и начал стрелять. И что все умерли.

Миле показалось, что лампы в кабинете потускнели еще больше, будто понизилось напряжение в сети.

– По названному адресу расположен домик в горах, в пятнадцати километрах от ближайшего жилья. Он принадлежит некоему Томасу Белману, основателю и президенту одноименной фармацевтической компании.

– Знаю такую, – вмешался Стеф. – Она выпускает мои таблетки от давления.

– Джес – младший. У Белманов было еще двое детей, сын и дочка, Крис и Лиза.

Осторожно, глагол в прошедшем времени: где-то в глубине сознания засветился тревожный красный огонек. Засим последует самая скорбная часть рассказа.

– Шестнадцати и девятнадцати лет, – уточнил Борис. – Жену Белмана звали Синтия, ей было сорок семь. Когда агенты из местного участка приехали по вызову… – Борис умолк, его глаза потемнели от гнева. – Ладно, хватит ходить вокруг да около… Мальчик сказал правду: все они собрались в горном домике тем вечером. Произошла настоящая бойня. Все мертвы. Кроме Джеса.

– Почему? – Мила сама удивилась, что задает такой бессердечный вопрос.

– Мы считаем, что убийца имел зуб на главу семьи.

– Что заставляет вас так думать? – нахмурился Стеф.

– Он был убит последним.

Очевидный выбор садиста. Томас Белман должен был сознавать, что его близкие умирают, и страдать еще больше.

– Младший сынишка сбежал или ему удалось спрятаться? – Мила старалась казаться спокойной, но краткий отчет о происшествии потряс ее.

Губы Бориса искривила горькая усмешка, он как будто не верил в то, что говорит.

– Убийца пощадил мальчика, чтобы тот позвонил в полицию и рассказал, что произошло.

– Ты хочешь сказать, что ублюдок присутствовал при телефонном разговоре? – поразился Стеф.

– Он хотел быть уверен.

Крайняя степень насилия и самореклама, подумала Мила. Поведение, типичное для особого разряда убийц,mass murderer[47].

Эти более непредсказуемы и летальны, чем серийные, хотя и публика, и СМИ часто путают их. «Серийники» совершают убийства через более или менее длительные интервалы, «массовик» весь сосредоточен на одной-единственной, хладнокровно задуманной, тщательно подготовленной бойне. В данную категорию входит парень, уволенный с работы, который возвращается в офис и убивает своих коллег, или ученик, который является в лицей с боевой винтовкой и расстреливает преподавателей и одноклассников, словно в видеоигре.

Их мотив – обида, злость. На правительство, на общество, на существующую власть или на весь человеческий род.

Существенное различие между серийными и массовыми убийцами в том, что первых, если повезет, можно остановить – надеть наручники, с наслаждением заглянуть в глаза, прямо в лицо отчеканить: «Все, тебе конец»; в то время как вторые останавливаются сами, достигнув идеального итога в тайном подсчете мертвецов. Себе они предназначают последний выстрел, отпускающий на волю, почти безболезненный, из того же оружия, какое использовалось для бойни. Или осознанно подставляют грудь под пули полицейских, бросая последний вызов. Но у блюстителей закона всегда остается тягостное ощущение, что они не поспели вовремя, ведь убийца уже достиг своей цели.

Захватить с собой в ад как можно больше жизней.

Если не остается виновного, которого можно задержать и осудить, жертвы вместе с ним пропадают в забвении, оставляя лишь бессильный гнев неосуществленного возмездия. Таким образом, сотворивший резню отнимает у полиции последнее утешение: сделать что-то доброе для погибших.

Но здесь не тот случай, спохватилась Мила. Если бы эпилогом рассказу послужило самоубийство злодея, Борис не преминул бы об этом сообщить.

– Он на свободе, понимаете? Вооруженный. И может быть, он не довершил начатое.

– Известно, кто этот психопат? – спросил Стеф.

Но Борис ушел от ответа:

– Известно, что он явился из леса и ушел туда же. Известно, что он стрелял из полуавтоматической винтовки «Бушмастер .223» и из револьвера.

Вроде бы все, но у Милы сложилось впечатление, что в рассказе Бориса чего-то не хватает. Что-то он утаил, что-то такое, из-за чего взял на себя труд спуститься в Лимб.

– Судья хочет, чтобы ты поехала и посмотрела.

– Нет.

Отказ вырвался так непроизвольно, что Мила сама удивилась. Как при вспышке, перед ее глазами возникли четыре тела, кровь, разбрызганная по стенам и липкой лужей скопившаяся на полу. И она ощутила запах. Миазмы, шибающие в нос, как будто узнающие тебя и предвещающие со смехом, что и твоя смерть однажды будет так же смердеть.

– Нет, – повторила она с новой решимостью. – Не поеду, не обессудьте.

– Погодите, я не понял, – вмешался Стеф. – Почему должна ехать она? Она не криминолог и не профайлер.

Проигнорировав капитана, Борис вновь обратился к Миле:

– У убийцы есть план, вскоре он снова вступит в игру, погибнут невинные люди. Знаю, что мы слишком многого от тебя требуем.

Вот уже семь лет, как ноги ее не было на сцене преступления.Ты – его. Ты ему принадлежишь. Сама знаешь: то, что ты увидишь…

– Нет, – произнесла Мила в третий раз, чтобы заглушить голос тьмы.

– Я все объясню тебе на месте. Это займет не больше часа, обещаю. Мы подумали, что…

Стеф презрительно расхохотался:

– С первой минуты, как ты вошел ко мне в кабинет, это «мы» не сходит у тебя с языка. Мы решили, мы подумали… Боже правый, все прекрасно знают, что Судья и подумала, и решила, а ты здесь только для того, чтобы передать ее слова. Так что за всем этим стоит?

Гас Стефанопулос – для удобства и краткости все и всегда его называли Стефом – был опытный полицейский, настолько уже близкий к пенсии, что мог наплевать на последствия своих выпадов. Миле он нравился: все время, сколько она его знала, Стеф играл в открытую, не наступал никому на больную мозоль, всегда старался говорить прямо, поступать по справедливости и блюсти честь мундира. Но вдруг, в самый неожиданный момент, давала о себе знать натура старого грека. Мила и раньше видела изумление, теперь написанное на лице Бориса: он, казалось, не верит своим ушам. Стеф, откровенно забавляясь, повернулся к ней:

– Как, по-твоему, мне следует поступить? Дать инспектору пинка под зад и отправить его на верхние этажи?

Мила ему не ответила. Она медленно перевела взгляд на Бориса:

– Сцена преступления у вас отличная, лучше не бывает. Кроме того, у вас есть свидетель, очевидец, сын Белмана, и вы, полагаю, уже составили фоторобот. Может быть, для полной картины вам недостает мотива, но отыскать его не составит труда, в подобных случаях он обычно связан с какой-то давней обидой. Насколько мне известно, там никто не пропал, так каким боком нас, в Лимбе, это касается? Как это касается меня? – Мила помолчала. – Значит, ты здесь потому, что возникла проблема с установлением личности убийцы…

Она прервалась, чтобы все прониклись сказанным. Борис, все время молчавший, даже не шевельнулся.

Стеф подстегнул его:

– Это правда? Вы не можете установить его личность? – Порой случалось, что другие отделы просили, чтобы сотрудники Лимба на основании внешности установили личность: взамен пропавшего человека оставалось имя. – Вот зачем вам понадобилась Мила. Если вы не сумеете выяснить, кто убийца, прежде чем он устроит очередную бойню, можно будет свалить вину на Лимб. Грязная работа – по нашей части, так?

– Ошибаешься, капитан, – нарушил молчание Борис. – Нам известно, кто он.

И Стефа, и Милу ошеломило это утверждение.

– Его зовут Роджер Валин.

При звуках этого имени в голове у Милы беспорядочно замелькали различные сведения. Счетовод. Тридцать лет. Больная мать. Вынужден был ухаживать за ней до самой ее смерти. Ни семьи, ни друзей. Есть хобби – коллекционирует часы. Кроткий. Незаметный. Всем чужой.

Мысленно Мила выбежала из кабинета, пробежала по коридорам Лимба до Зала Затерянных Шагов. Встала перед левой стеной, подняла глаза. Увидела.

Роджер Валин. Впалые щеки, отсутствующий взгляд. Ранняя седина. Единственная фотография, которую удалось отыскать, была на бедже, служившем пропуском в офис:светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску, зеленый галстук.

Необъяснимым образом исчез.

Как-то утром. В октябре. Семнадцать лет назад.

5

Дорога вторила контуру гор.

Машина поднималась все выше и выше, оставляя позади панораму города, сплющенную под тяжелым покровом смога. Потом пейзаж внезапно изменился. Воздух стал чище, в тени высоченных елей легче переносилась затянувшаяся летняя жара.

За окнами автомобиля солнце играло в прятки среди крон, отбрасывая скользящие тени на раскрытую папку, что лежала у Милы на коленях. Вся история Роджера Валина излагалась там. Миле до сих пор не верилось, что грустный бухгалтер с фотографии, висевшей в Лимбе, мог учинить такую жестокую расправу. Как и у других массовых убийц, в его прошлом не отмечалось тяги к насилию. Ярость вспыхнула сразу, вся, сколько ее накопилось, без каких-либо знаков и предвестий. Но именно потому, что у Валина никогда не было проблем с законом, он не числился в базе данных.

Как же удалось выяснить личность преступника?

Когда Мила спросила об этом Бориса, тот всего лишь посоветовал немного потерпеть, мол, скоро она все узнает.

Сейчас инспектор вел «седан» без номерных знаков, и Мила задавалась вопросом, к чему такие меры предосторожности. То, что она воображала себе, пытаясь объяснить действия полиции, только усиливало ее тревогу.

Если причина в самом деле настолько ужасна, лучше ее и не знать.

Семь лет Мила потратила, чтобы пережить случившееся с ней во время расследования дела Подсказчика. Кошмары продолжались, но приходили не по ночам. Во сне все исчезало, а вот при свете солнца ее порой охватывал внезапный страх. Как кошка шестым чувством чует опасность, так и она ощущала чье-то присутствие рядом с собой. Поняв, что ей не отделаться от воспоминаний, Мила пошла на компромисс с собой. План предусматривал ряд соглашений, личную «линию обороны». Мила все хорошо продумала, выработала для себя четкие правила. Первое – самое важное.

Никогда не называть монстра по имени.

Но один из бастионов этим утром вот-вот будет сметен. Она поклялась себе, что больше никогда не взглянет на сцену преступления. Мила боялась того, что могла испытать, оказавшись лицом к лицу с картиной насилия и крови. То же, что и все, уговаривала она себя. Но темный голос в глубине твердил совсем другое.

Ты – его. Ты ему принадлежишь. Сама знаешь, то, что ты увидишь…

– Почти приехали. – Это Борис обратился к ней, заставив умолкнуть мантру.

Приняв его слова к сведению, Мила кивнула, стараясь скрыть беспокойство. Потом скосила взгляд в окошко, и страх поднялся вверх по шкале еще на одну отметку: двое полицейских у камеры видеонаблюдения контролировали скорость проходящих автомобилей. Чистая мизансцена: истинная цель – не пропустить никого к месту массового расстрела. Когда их машина прошла под камерой, агенты проводили ее взглядом. Через несколько метров Борис свернул.

Автомобиль подпрыгивал на выбоинах узкой грунтовой дороги. Казалось, они едут по туннелю из ветвей, которые вот-вот сомкнутся. Лес придвигался ближе, чтобы одарить беглой лаской; под такой обольстительной оболочкой обычно таится дурное намерение. Но вот за аркой из ветвей открылась залитая солнцем поляна. Вынырнув из тени, они неожиданно очутились перед самым особняком.

То было трехэтажное строение, разбитое на несколько уровней. Классические приметы горного шале: покатая крыша, деревянная облицовка – дополнялись высокой застекленной верандой – последним словом современной архитектуры.

Дом богачей, сразу подумала Мила.

Выйдя из машины, она огляделась. Перед домом стояли четыре «седана» и фургон криминалистической лаборатории, все без номеров. Заметно, что задействованы немалые силы.

Двое агентов ввели Бориса в курс дела. Мила не слышала, о чем они говорили, она поднималась по каменной лестнице, ведущей к входной двери, отстав на несколько шагов.

По пути Борис рассказал, что владелец дома Томас Белман, врач, превратившийся в бизнесмена, основал процветающую фармацевтическую компанию. Пятьдесят лет, давно женат, трое детей. Страстно увлекался самолетами и мотоциклами прошлых лет. Человеку, которому в жизни всегда везло, выпала скверная смерть: он погиб последним, увидев истребление всей своей семьи.

– Ну же, идем, – подтолкнул ее Борис.

Только теперь Мила отдала себе отчет в том, что застыла на пороге, не в силах сдвинуться с места. В просторной комнате с большим камином в центре сновали по меньшей мере двадцать коллег, и все они как по команде обернулись. Узнали ее. Можно себе представить, о чем они думают. Мила смутилась, неловкая вышла ситуация, но ноги упорно отказывались идти дальше. Она опустила взгляд, рассматривая как будто со стороны ступни, словно принадлежащие кому-то другому. Если я это сделаю, нельзя будет передумать. Если шагну вперед, уже не будет возврата. И вновь зазвучала мантра, вселяющая страх.

Ты – его. Ты ему принадлежишь. Сама знаешь, то, что ты увидишь… понравится тебе, – повторила Мила, мысленно дополняя фразу.

Она наконец шагнула вперед. С левой ноги.

Среди массовых убийц есть разновидность, с представителем которой ни один полицейский не желал бы столкнуться. «Спрей-киллер» совершает целый ряд расправ за очень короткое время. Вероятно, случай Роджера Валина именно таков. Значит, чем больше прошло минут и часов, тем меньше шансов благополучно завершить расследование. Поэтому в особняке явственно ощущались ярость и бессилие. Мила смотрела, как работают коллеги. Это единственное, что можно сделать для мертвых, заруби это себе на носу.

Ненависть, какую Роджер Валин принес в этот дом, оставила по себе темное свечение, невидимую радиацию, влияющую на тех, кто пришел на место бойни.

Полицейские впитывали в себя его злобу и заболевали ею.

То же чувство, по всей вероятности, направляло массового убийцу, питало его паранойю, вложило ему в руки боевое оружие, чтобы автоматная очередь, размеренная и четкая, заглушила в его голове голоса, которые его преследовали, подталкивая поквитаться за несправедливость, за пережитые унижения.

То, что следовало увидеть, было сосредоточено на верхнем этаже, но, прежде чем допустить туда, Милу заставили надеть бахилы, латексные перчатки и спрятать волосы под шапочку. Мила заметила, что один из коллег передал Борису мобильник.

– Да, приехала, она здесь, – услышала Мила.

Она была готова побиться об заклад на любую сумму, что друг-инспектор говорил с Судьей. На самом деле новый руководитель отдела не имел ничего общего с судебным ведомством и процессами. Прозвище, намекавшее на суровый, неприступный вид, прилипло много лет назад. Вместо того чтобы вызвать обиду, эта насмешливая кличка была воспринята как почетное звание. По мере восхождения Судьи по иерархической лестнице издевка улетучилась, сменившись боязливым почтением. И тот, кто пустил в ход это прозвище, наверное, жил в постоянном страхе, что рано или поздно придется платить по счетам. Но Судья не таила зла на врагов, предпочитая держать их на коротком поводке.

Мила и Судья пересеклись всего единожды, когда четыре года назад инфаркт положил конец пребыванию Теренса Моски на посту начальника Управления. Последовал стремительный визит нового руководителя в Лимб, знакомство с сотрудниками, приветствие, воодушевляющая речь. Далее – ничего. Вплоть до этого утра.

Борис сбросил звонок, привел себя в надлежащий вид и подошел к Миле:

– Готова?

Они втиснулись в кабинку лифта, который ходил между тремя этажами дома, – скорее роскошь, нежели необходимость. Инспектор надел наушники и, ожидая, пока сверху по рации дадут разрешение подняться, снова обратился к Миле:

– Спасибо, что приехала.

Но ей надоели эти ужимки.

– Рассказывай, что произошло вчера вечером.

– Все сидели за столом, около девяти, во всяком случае, как запомнил Джес, наш маленький свидетель. Столовая на втором этаже, одна из дверей ведет на веранду. Валин пришел из леса, поэтому никто не видел, как он поднялся по внешней лестнице. Мальчик говорит, что они заметили, как человек стоит не шевелясь за дверью на веранду, но вначале никто не понял, что он там делает.

Вначале – никакой паники, подумала Мила. Они просто прервали разговор и повернулись к незнакомцу. В опасных ситуациях самая обычная реакция – не страх, а недоумение: люди не верят, что с ними происходит нечто чрезвычайное.

– Тогда Белман встал из-за стола и открыл дверь, выяснить, в чем дело.

– Сам открыл? Разве он не заметил ружья?

– Заметил, конечно, но думал, что держит ситуацию под контролем.

Властный человек, одно слово, раздумывала Мила. Такие уверены, что всегда одержат верх. Томас Белман не мог смириться с тем, что кто-то пытается заставить его играть по своим правилам, тем более в его собственном доме. Особенно если этот кто-то держит в руках полуавтоматическую винтовку «Бушмастер .223». Как истинный делец, он тут же вступил в переговоры, будто мог предложить что-то такое, от чего нельзя отказаться.

Но Роджер Валин на переговоры не пошел.

Тут Мила заметила, как Борис прижимает наушник пальцем. Кажется, их пропускают. И правда, он повернулся к панели и нажал кнопку третьего этажа.

– По телефону мальчик сказал только, что Валин начал стрелять, – продолжал инспектор, пока они поднимались. – В действительности события развивались немного не так. Вначале хозяин и гость немного поспорили, потом убийца запер Джеса в кладовке, а всех прочих загнал наверх.

Между этажами кабина замедлила ход. Эти несколько секунд Мила использовала, чтобы перевести дух.

Начинается, подумала она.

6

Двери лифта растворились.

Бориса и Милу сразу ослепили галогенные лампы, расставленные на штативах по всему коридору: на месте преступления работают при закрытых ставнях или задернутых шторах, ибо при дневном свете эксперты могут чего-то не заметить. Миле было памятно ощущение: будто входишь в ледяную пещеру. Здесь оно еще усиливалось оттого, что кондиционер работал на полную мощность. Тепло сентябрьского утра не должно было проникнуть в помещение, на то существовала особая причина.

Тела все еще здесь, осознала Мила. Близко.

В коридоре и в комнатах хлопотали криминологи, изучая сцену преступления: в своих белых комбинезонах они походили на молчаливых расторопных инопланетян. Мила переступила границу между миром живых и миром мертвых. Двери затворились за ее спиной, и лифт поехал вниз, создавая ощущение, что все пути к отступлению отрезаны.

Борис пошел впереди, показывая дорогу.

– Убийца не расстрелял всех сразу. Он разделил их и уничтожил одного за другим.

Мила насчитала на этаже четыре двери.

– Привет, – поздоровался судмедэксперт Леонард Вросс, которого за восточные черты лица все называли Чаном.

– Здорово, доктор, – отозвался Борис.

– Готовы посетить волшебный мир Роджера Валина? – Эксперт, хотя и шутил не к месту, был надежным, проверенным специалистом. Он протянул коллегам баночку с камфарной мазью, потереть под носом, чтобы перебить смрад. – У нас тут на третьем этаже четыре первичные сцены. Плюс внизу еще одна вторичная. Как видите, полный комплект.

Различие между первичными и вторичными сценами заключалось в способе, каким было совершено преступление. Во вторичных не так четко проявлялась динамика действий, но они могли оказаться важными для определения мотива преступления.

Поскольку Борис не упоминал о вторичных сценах, Мила задумалась, что же такое ждет их на нижнем этаже.

Тем временем судмедэксперт провел их в комнату Криса, шестнадцатилетнего сына Белманов.

Постеры тяжелого рока. Несколько пар кроссовок. Спортивная сумка, брошенная в углу. Компьютер, телевизор с плазменным экраном, игровая приставка. На спинке стула футболка с принтом, чествующим Сатану. Но дьявол на футболке не настоящий. Настоящий явился в эту комнату под видом безобидного бухгалтера.

Баллистик замерял расстояние между вращающимся креслом и трупом, распростертым на простынях, пропитанных кровью.

– На теле жертвы обширное огнестрельное ранение в брюшную полость.

Мила разглядела насквозь промокшую, заскорузлую одежду: парень истек кровью.

– Убийца не стал стрелять в голову или в сердце, – заметила она. – Выстрелил в живот, чтобы продлить агонию.

– Валин хотел насладиться сценой. – Борис указал на стул перед кроватью.

– Но спектакль он поставил не для себя, – поправила его Мила. – Для отца, который из своей комнаты слышал, как сын плачет и кричит.

Она вообразила весь ход бесконечно длящегося страдания. Жертвы заперты, каждая в собственной комнате, превращенной в тюрьму, в месте, с которым связаны самые дорогие воспоминания; они слышат, что происходит с родными людьми, и содрогаются, зная, что скоро наступит и их черед.

– Роджер Валин – поганый садист, – заключил Чан. – Скорее всего, он не спешил, разговаривал с ними, переходил из комнаты в комнату. Наверное, даже позволял им надеяться, что возможно спасение. Если они найдут правильные слова и будут себя хорошо вести, их участь переменится.

– Что-то вроде суда, – вставила Мила.

– Скорее, пытки, – поправил ее Чан.

Выстрел – и Валин идет дальше. Так же поступили и они. Следующая – комната девушки. Лиза, девятнадцать лет. Розовые занавески и обои с лиловыми маргаритками. Хотя Лиза и выросла, она не захотела слишком многое менять в своей комнате. Куклы и плюшевые зверюшки уживались с косметичками и тюбиками губной помады. Школьные похвальные грамоты и фотография из Диснейленда между псом Плуто и Русалочкой соседствовали на стенах с постерами разных рок-групп.

Тело девушки на светлом паласе приняло какую-то странную позу. Перед роковым выстрелом ей удалось разбить окно, она пыталась бежать, но мужества, какое в нее вселило отчаяние, все-таки не хватило, чтобы отважиться на прыжок с четырехметровой высоты. Она отказалась от своего намерения, она тщетно молила о милосердии: тело так и осталось коленопреклоненным.

– Рана в области правого легкого. – Чан показал выходное отверстие на спине.

– Валин не имел при себе холодного оружия, так ведь? – У Милы были особые причины задать этот вопрос.

– Никаких физических контактов, – подтвердил Чан, улавливая ее сомнения. – Он не соприкасался с жертвами, все время сохранял дистанцию.

Речь шла о важной детали. Тот факт, что убийца не хотел пачкать руки в крови, исключал психопатическую составляющую. Миле на ум пришло слово, в совершенстве описывающее то, что произошло в этих стенах.

Казнь.

Они прошли в третью комнату, ванную. Госпожа Белман лежала, привалившись к двери.

Судмедэксперт указал на окно:

– Оно выходит на насыпь. В отличие от других комнат этого этажа, здесь высота до земли – пара метров, не больше. Женщина могла бы выпрыгнуть. Может, сломала бы ногу, а может, и нет, и тогда добралась бы до шоссе, остановила машину и попросила помощи.

Мила, однако, знала, почему госпожа Белман не сделала этого. И то, что труп лежал у двери, было тому доказательством. Она и не отходила отсюда, представляла себе Мила: плакала и умоляла убийцу или звала детей, говорила с ними, чтобы они знали, что мама здесь. Она ни за что бы их не покинула, даже ради того, чтобы попытаться их же спасти. Материнский инстинкт оказался сильней инстинкта самосохранения.

Убийца обошелся с ней безжалостно: несколько раз выстрелил в ноги. И опять из винтовки. Зачем тогда он принес с собой револьвер? Мила не могла этого объяснить.

– Уверен, конец экскурсии не разочарует вас, господа, – заявил Чан. – Ибо самое лучшее Валин приберег напоследок.

7

Супружеская спальня располагалась в конце коридора.

Сейчас ею завладел лучший эксперт-криминалист Управления. Стерильный комбинезон полностью скрывал его, из-под капюшона виднелся только овал лица. Но старика Креппа сразу можно было узнать по пирсингам в носу и над бровью. На Милу всегда производил впечатление этот человек с изысканными манерами, с видом знатока, но весь покрытый татуировками и гвоздиками. Правда, экстравагантность Креппа не уступала его талантам и компетентности.

В комнате все было вверх дном. Очевидно, Томас Белман, пытаясь освободиться, в ярости колотил по двери чем попало.

Труп лежал на кровати, опираясь спиной о мягкое изголовье. Вытаращенные глаза, раскинутые руки: он как будто ждал выстрела, несущего избавление. Входное отверстие располагалось в области сердца.

В комнате, кроме команды экспертов, присутствовал человек в обычной одежде: как Мила и Борис, он надел только бахилы, перчатки и шапочку. Темный костюм, маленькие глазки, орлиный нос. Сунув руки в карманы, он наблюдал за работой криминалистов. Потом обернулся, и Мила его узнала.

Гуревич был в том же звании, что и Борис, но все знали: только он облечен полным доверием Судьи. Гуревича считали серым кардиналом Управления благодаря влиянию, какое инспектор оказывал на его главу. Карьерист, но не коррумпированный. Суровый и безжалостный. Настолько неумолимый, что заслужил репутацию последней сволочи. Немногие его достоинства, доведенные до крайности, обратились в недостатки.

Доктору Чану, похоже, претило само присутствие инспектора, и он распрощался:

– Приятно позабавиться, извините, но мне еще нужно вывозить трупы.

Борис просто проигнорировал Гуревича, получив в ответ то же равнодушие, и обратился к Креппу:

– Ну что, твоя версия подтвердилась?

Эксперт на секунду задумался.

– Я бы сказал, да. Вот, глядите. – Он заметил Милу и, не тратя время на любезности, поднял в знак приветствия бровь.

Мила увидела, что на постели лежит револьвер: странно, почему убийца решил оставить оружие? Или это часть какой-то заранее продуманной мизансцены? Валин хотел, чтобы полиция во всех деталях восстановила то, что произошло в этой комнате.

Крепп положил револьвер в прозрачный пакет, а потом снова поместил туда, где его нашли. Место было помечено табличкой с литерой «А». Другие две таблички отмечали патрон на тумбочке, чудом уцелевшей среди неистовых попыток взломать дверь, и правую руку покойного: пальцы были сложены в знак «виктории».

Крепп покрутился по комнате, дабы удостовериться, что все на месте, и приступил к реконструкции.

– Ладно, – начал он, подтягивая перчатки. – Когда мы пришли, сцена в общих чертах выглядела так. Оружие, «Смит-вессон-686», лежало на кровати. В барабане шесть патронов, двух не хватает. Пуля из одного находится в сердце новопреставленного Томаса Белмана. Второй, нетронутый, лежит на прикроватной тумбочке.

Все повернулись туда, где находился патрон «357 Магнум».

– Так вот, объяснение, на мой взгляд, чрезвычайно простое, – продолжал эксперт. – Валин предоставил хозяину дома шанс. Сыграл в русскую рулетку, только наоборот: вынул из барабана один патрон – тот самый, что на тумбочке, – и велел Белману выбрать число.

Мила вновь посмотрела на правую руку убитого. То, что ей показалось знаком «виктории», на самом деле показывало выбранное жертвой число.

Два.

– У Белмана был один шанс из шести остаться в живых. Ему не повезло, – заключил Крепп.

– Валин желал также испытать волю Белмана: захочет ли он оставаться в живых после гибели всех, кого он любил, – вмешалась Мила, к полному изумлению присутствующих. – Заставить надеяться, что однажды он отомстит извергу, уничтожившему его семью. Но также и осознать шаткость своего положения, между жизнью и смертью. Но это совсем не выявляет мотива…

Тут инспектор Гуревич вышел из угла, где до тех пор стоял, и негромко похлопал в ладоши.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал он, подходя ближе. – Рад, что вы смогли приехать, агент Васкес, – добавил Гуревич слащавым тоном.

Кажется, мне ничего другого не оставалось, подумала Мила.

– Это мой долг.

Возможно, Гуревич уловил фальшивую ноту в ее голосе. Он придвинулся совсем близко, так что Мила лучше смогла разглядеть его лицо, на котором выделялся нос, тонкий, словно клинок. Лысеющие виски запали, и костистый лоб стал похож на панцирь.

– Скажите-ка, агент Васкес, в свете того, что вы только что сказали, могли бы вы составить профиль убийцы?

Мила, которая сделала для себя копию досье, чтобы ознакомиться с ним по дороге, решила попытаться:

– Всю жизнь Роджер Валин заботился о больной матери. У него больше не было никого на свете. Женщина страдала редкой дегенеративной патологией и требовала постоянного ухода. Валина приняли бухгалтером в аудиторскую фирму, поэтому днем, пока он был на работе, за матерью смотрела квалифицированная сиделка, и оплата ее услуг почти полностью поглощала его жалованье. Когда опрашивали коллег Валина, никто не смог в точности описать его привычки. Некоторые даже не знали его имени, только фамилию. Валин ни с кем не разговаривал, ни с кем в офисе не поддерживал отношений, его даже нет на фотографиях, сделанных во время рождественских корпоративов.

– Это, сдается мне, портрет совершенного психопата, который всю жизнь копит обиду, а в один прекрасный день приходит в офис с автоматом Калашникова, – заключил Гуревич.

– Думаю, все гораздо сложнее, – возразила Мила.

– Что вас наводит на такие мысли?

– Мы смотрим на жизнь Валина с нашей точки зрения. Но то, что нам кажется жалким прозябанием человека, оказавшегося заложником болезни матери, на самом деле нечто совсем иное.

– И что именно?

– Не сомневаюсь, что вначале такое положение вещей тяготило его, но со временем Роджер Валин преобразил трудности в своего рода миссию. Заботиться о матери, ухаживать за ней стало смыслом его жизни. Иными словами, это и было настоящей его работой. Все остальное – офис, отношения с людьми – его обременяло. Со смертью матери его мир рухнул, он себя почувствовал никому не нужным.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что совсем недавно наткнулась на одну деталь, которая многое объясняет. Когда мать скончалась, Валин сидел рядом с телом четыре дня. Соседи почувствовали запах и вызвали пожарных. Через три месяца после похорон бухгалтер пропал без следа. Очевидно, что перед нами человек с сильно ограниченной эмотивной сферой, не способный преодолевать боль. В таких случаях субъект задумывается не о том, чтобы убить кого-то, а о том, чтобы покончить с собой.

– И вы полагаете, что в конце концов он это сделает, агент Васкес? – задал Гуревич провокационный вопрос.

– Не знаю, – растерянно произнесла Мила. Крепп посмотрел на нее, взглядом выражая поддержку. Но тут Мила поняла. – Вам это было известно, да?

– Должен признаться, мы обошлись с вами немного некорректно, – согласился Гуревич.

Такой поворот дела выбил Милу из колеи. Инспектор вручил ей прозрачную папочку со страницами из научного журнала. Рядом со статьей красовалась фотография Томаса Белмана.

– Избавлю вас от чтения: в общем, там написано, что фирма Белмана издавна владеет патентом на производство единственного лекарства, способного поддерживать жизнь больных с одной редкой патологией. – Гуревич скандировал слово за словом, явно наслаждаясь моментом. – Чудесное средство, способное улучшить качество жизни пациентов, порой надолго отсрочивая конец. Жаль только, что оно стоит кучу денег. Догадываетесь, о каком редком заболевании идет речь?

– Зарплаты Роджера Валина больше не хватало на лечение матери, – вступил Борис. – Он потратил все, что имел, а потом, когда средства иссякли, был вынужден смотреть, как мать умирает.

Вот откуда такая обида, подумала Мила и сразу поняла скрытый смысл русской рулетки наоборот, странного ритуала, который Валин совершил над Белманом:

– В барабане не хватает одного патрона: он предоставил жертве шанс спастись, чего не было дано его матери.

– Именно так, – подтвердил Борис. – И теперь нам нужен полный отчет об исчезновении Валина, включая его психологический профиль.

– Почему вы просите меня? Разве криминолог не сделал бы лучше? – Мила по-прежнему ничего не понимала.

Гуревич снова вмешался в разговор:

– Кто заявил об исчезновении Валина семнадцать лет назад?

Вопрос никак не был связан с колебаниями Милы, но она все равно ответила:

– Фирма, на которую он работал, после недельного отсутствия без уважительной причины. Его нигде не могли найти.

– Когда его видели в последний раз?

– Никто не помнит.

Потом инспектор повернулся к Борису:

– Ты ведь не сказал ей, правда?

– Нет, пока не говорил, – признался тот вполголоса.

Мила переводила взгляд с одного на другого:

– Чего мне не говорили?

8

Местом, где произошло то, что послужило прологом к бойне, была кухня.

Сюда явился Валин, выйдя из сада и замаячив перед застекленной дверью. Но это место было признано «вторичной сценой преступления» совсем по другой причине.

Здесь был разыгран также и эпилог этой неимоверно долгой ночи.

Вот почему Гуревич, Борис и Мила спустились этажом ниже. Мила следовала за старшими по званию, не задавая вопросов: была уверена, что вскоре все разрешится. Они прошли по лестнице, облицованной деревом, и очутились в просторном помещении, скорее похожем на гостиную, чем на кухню. Его окружала выходившая в сад застекленная веранда, которую, однако, криминалисты не завесили темными полотнищами.

Трупов здесь нет, поняла Мила. Но не испытала облегчения, предчувствуя, что встретит кое-что еще хуже.

Гуревич повернулся к ней:

– Какую фотографию вы использовали для поисков Валина после того, как он пропал?

– С беджа, который служил пропуском на работу, он как раз ее обновил.

– И как он выглядел на той фотографии?

Мила восстановила в памяти снимок, висевший на стене в Зале Затерянных Шагов в Лимбе.

– Седеющий, лицо исхудалое. На нем светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску и зеленый галстук.

– Светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску и зеленый галстук, – размеренно повторил Гуревич.

Мила недоумевала: к чему эти странные вопросы, ведь инспектору наверняка известны все подробности.

Но Гуревич не стал ничего объяснять. Он прошел на середину кухни, где находилась зона готовки, прекрасно оборудованная, накрытая вытяжкой в виде массивного купола из камня, обрамленного медью. Чуть дальше располагался обеденный стол из цельного дерева, на котором еще стояли оставшиеся от ужина грязные тарелки; среди них, однако, можно было заметить следы другой трапезы.

Завтрака.

Гуревич понял, что эта странность не прошла мимо внимания Милы, и встал перед ней:

– Вам рассказали, как нам удалось установить личность Роджера Валина?

– Еще нет.

– Около шести утра, на заре, Валин выпустил маленького Джеса из кладовки, привел его сюда и подал ему овсяные хлопья, апельсиновый сок и шоколадный кекс.

Обыденность ворвалась в повествование ужасов. Такие вот неожиданные отклонения и будоражили Милу по-настоящему. Покой посреди безумия обычно не сулит ничего доброго.

– Валин присел рядом с ребенком и подождал, пока тот поест, – продолжал Гуревич. – Как вы и сказали, семнадцать лет назад Валин четыре дня провел рядом с трупом матери. Может быть, этим утром он оставил мальчика Джеса в живых, чтобы и тот пережил нечто подобное. Факт тот, что время завтрака Валин использовал, чтобы в точности поведать, кто он такой. И дабы удостовериться, что мальчик все правильно запомнил, даже заставил его записать услышанное.

– Но с какой целью? – не понимала Мила.

Гуревич дал знак потерпеть, скоро все станет ясно.

– Джес – храбрый мальчик, правда, Борис?

– Очень храбрый, – согласился инспектор.

– Несмотря на происшедшее, он до недавнего времени сохранял спокойствие. Потом сломался и отчаянно зарыдал. Но до того успел ответить на все вопросы.

– Когда ему показали фотографию Валина – ту, где на счетоводе светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску и зеленый галстук, – Джес его сразу узнал, – включился Борис, помрачнев. – Но когда мы попросили описать его во всех подробностях, например, как он был одет, мальчик снова показал на фотографию… «Так» – вот и все, что он сказал.

Мила опешила.

– Это невозможно, – вырвалось у нее: перед глазами снова всплыла фотография из Зала Затерянных Шагов.

– Именно, – кивнул Гуревич. – Мужик пропадает в возрасте тридцати лет. Потом выползает на свет божий в сорок семь, в той же одежде, что и семнадцать лет назад.

У Милы слова не шли с языка.

Гуревич продолжал.

– Где он был все это время? Его похитили инопланетяне? – сыпал инспектор ироническими вопросами. – Он вылез из леса. Его что, летающая тарелка доставила к дверям дома Белманов?

– И вот еще что. – Борис указал на телефонный аппарат, висевший на стене. – С этого телефона Джес по приказу Валина вызвал полицию. Но, согласно данным телефонной компании, ночью, где-то около трех, убийца прервал расправу, чтобы совершить еще один звонок.

– Номер принадлежит круглосуточной прачечной самообслуживания, расположенной в центре, – подхватил Гуревич. – Туда ходят в основном старики и приезжие, поэтому там установлен телефон-автомат.

– Ночью – ни персонала, ни охранника, только система видеонаблюдения, чтобы отпугнуть вандалов и злоумышленников. – Борис со значением посмотрел на нее.

– Тогда вы знаете, кто ответил на звонок, – убежденно проговорила Мила.

– В том-то все и дело, – вздохнул Борис. – На звонок не ответил никто. Какое-то время Валин слушал длинные гудки, потом повесил трубку и больше не пытался перезвонить.

– В этом нет смысла, не так ли, агент Васкес? – отметил Гуревич.

Мила поняла, почему оба инспектора так обеспокоены, но так и не уяснила себе, чем она может помочь.

– Что нужно сделать мне?

– Нам пригодится любая деталь из прошлой жизни Валина, которая может подсказать, куда он мог теперь направиться: у него, несомненно, что-то есть на уме, – заявил Гуревич. – Кому он пытался позвонить ночью? Почему сделал только одну попытку? У него имеется сообщник? Каков будет его следующий шаг? Куда отправился он с винтовкой «Бушмастер .223»?

– И ответы на эти вопросы нельзя получить, не разрешив главную загадку, – заключил Борис. – Где был Роджер Валин последние семнадцать лет?

9

Тяга к насилию у «спрей-киллера» носит циклический характер.

Каждый цикл длится примерно двенадцать часов и делится на три стадии: покой, инкубация и взрыв. Первая наступает после первичного нападения. Но следом за кратким ощущением удовлетворения, довольства идет новая фаза высиживания: ненависть смешивается с яростью. Эти два чувства ведут себя как химические реагенты. По отдельности они не обязательно причиняют вред, но в сочетании образуют крайне нестойкую смесь. И третья стадия уже неизбежна. Смерть – вот единственное возможное завершение процесса.

Но Мила надеялась успеть вовремя.

В качестве эпилога своего действа массовый убийца кончает с собой, а раз Валин этого еще не сделал, значит у него есть план и он собирается осуществить задуманное.

Где же будет нанесен удар и на кого он в этот раз обрушится?

День клонился к вечеру, и небо окрасилось в цвета угасающего лета. «Хендай» медленно продвигался по улице, и Мила, склонившись над рулем, вытягивала голову, пытаясь разглядеть номера домов.

Дома были все одинаковые, трехэтажные, с покатой крышей и садиком перед фасадом. Только выкрасили их в разные цвета: белый, бежевый, зеленый и коричневый, – теперь одинаково поблекшие. В былые времена, уже далекие, здесь жили молодые семьи, на лужайках играли дети и из каждого окна лился теплый, приветный свет.

Теперь здесь остались одни старики.

На смену белым деревянным заборчикам, разделявшим участки, пришли металлические сетки. Среди высокой травы можно было разглядеть кучи мусора и всякий металлолом. Подъехав к дому номер сорок два, Мила сбавила ход и вскоре остановилась. На другой стороне улицы находился дом, в котором с самого рождения жил Роджер Валин.

Прошло семнадцать лет, дом уже принадлежал другой семье, и все-таки именно здесь убийца вырос. Здесь делал первые шаги, играл на лужайке, учился ездить на велосипеде. Из этой двери выходил каждый день в школу, а потом на работу. Театр обыденности. И здесь Роджеру пришлось ухаживать за больной матерью, вместе с ней ожидая медленно наступающего, неизбежного конца.

Занимаясь поиском пропавших людей, Мила хорошо усвоила следующее. Как бы далеко мы ни убежали, дом всюду с нами. Сколь часто мы бы ни меняли жилища, только с одним мы связаны навсегда. Как будто это мы ему принадлежим, а не наоборот. Словно мы сделаны из того же материала: земля – это кровь, дерево – связки, бетон – кости.

Для Милы единственная надежда выйти на след Роджера Валина заключалась в том, что, несмотря на ярость и стремление убивать, после стольких лет, проведенных неизвестно где, на него могут нахлынуть воспоминания и он окажется в их власти.

Она припарковала «хендай» у обочины. Вышла, огляделась. Ветер шелестел листвой, и его порывы приносили отдаленное завывание противоугонного устройства, которое звучало то громче, то тише, а то и вовсе пропадало в прочих уличных шумах. В саду бывшего дома Валинов стоял остов бордового многоместного «седана», без колес, на четырех столбиках из кирпичей. В окнах мелькали тени новых жильцов. Вряд ли Роджер стал бы подходить ближе. Дабы удостовериться, что он здесь был, следовало обратиться к кому-то еще. Мила осмотрелась и наметила себе дом напротив.

Пожилая дама снимала белье, вывешенное сушиться на веревке, натянутой между двумя столбами. Собрав его в охапку, она направилась к крыльцу. Мила быстро пошла наперерез, чтобы не дать ей войти в дом:

– Простите…

Женщина обернулась, с подозрением оглядела ее. Еще на ходу Мила, чтобы ее успокоить, достала полицейское удостоверение:

– Добрый день, простите за вторжение, но мне необходимо с вами поговорить.

– Хорошо, милая, никаких проблем, – отвечала дама с легкой улыбкой. На ней были гольфы из махровой ткани, один сполз до самой щиколотки; халат весь в пятнах и протерт на локтях.

– Вы давно здесь живете?

Женщину, казалось, позабавил вопрос, но во взгляде, которым она окинула окрестности, мелькнула грусть.

– Сорок три года.

– Вы-то мне и нужны, – сердечно сказала Мила. Зачем пугать женщину, спрашивая напрямую, не видела ли она в последнее время своего бывшего соседа Роджера Валина, пропавшего семнадцать лет назад. К тому же она опасалась, что старуха, в силу возраста, может что-нибудь напутать.

– Может, войдем в дом?

– Хорошо, – тотчас же согласилась Мила, которая очень рассчитывала на приглашение.

Старуха повела ее на крыльцо, и непочтительный ветер взъерошил легкое облачко ее редких волос.

Мелкими шажками, шаркая по коврикам и ветхому паркету вязаными тапочками, госпожа Уолкотт двигалась по тропке, протоптанной между мебелью, загромождавшей дом, среди обилия предметов разного рода: стеклянных безделушек, надколотых фарфоровых сервизов и фотографий в рамках, где запечатлелись мгновения далекой жизни. Она несла поднос с двумя чашками и чайником. Мила поднялась с дивана, помогла поставить его на столик.

– Спасибо, милая.

– Не стоило утруждать себя.

– Никакого труда. – Женщина разлила чай. – У меня так редко бывают гости.

Глядя на нее, Мила задумалась, не грозит ли и ей со временем такое же одиночество. Похоже, компанию госпоже Уолкотт составлял только рыжий кот, клубком свернувшийся в кресле: время от времени он приоткрывал глаза, чтобы оценить обстановку, потом засыпал снова.

– Сатчмо не идет к чужим, но, вообще-то, он ласковый.

Мила подождала, пока пожилая женщина усядется напротив, потом взяла чашку и начала разговор:

– Вам покажутся странными мои вопросы, ведь столько лет прошло. Вы, случайно, не помните семью Валин – они жили там, напротив? – Мила указала дом на другой стороне улицы и тут же заметила, что госпожа Уолкотт помрачнела.

– Несчастные люди, – прошептала она, значит точно вспомнила. – Когда мы с моим мужем Артуром купили этот дом, они тоже сюда переехали. Все мы были молодые, и квартал новый, недавно построенный. Идеальное место, чтобы жить счастливо и растить детей. Это сказал агент по недвижимости, и так оно и было. Особенно в первые годы. Многие перебрались сюда из центра. В основном служащие, коммерсанты. Ни рабочих, ни иммигрантов.

Госпожа Уолкотт принадлежала к поколению, для которого такие неполиткорректные высказывания были в порядке вещей. Милу это немного покоробило, но она продолжала тем же задушевным тоном:

– Расскажите мне о Валинах. Что это были за люди?

– Приличные. Жена домохозяйка, муж – торговый представитель, работа хорошая. Она была красавица, – казалось, у них счастливая семья. Мы скоро сдружились. Каждое воскресенье устраивали барбекю, отмечали все праздники. Мы с Артуром только что поженились, а у них уже был сын.

– Роджер – вы его помните?

– Как же его забыть, сорванца такого. В пять лет уже гонял на велосипеде взад-вперед по улице. Артур ужасно любил мальчонку, даже построил ему домик на дереве. Вскоре стало ясно, что у нас с мужем не будет детей, но ни один не делал из этого трагедии, чтобы не расстроить другого. Знаете, Артур был прекрасный человек. Из него получился бы превосходный отец, будь на то воля Господа.

Мила закивала. Как многие старики, госпожа Уолкотт любила поболтать, время от времени нужно было ее возвращать к первоначальной теме.

– Что же случилось с родителями Роджера?

– Госпожа Валин серьезно заболела. – Женщина покачала головой. – Врачи сразу объявили, что она не поправится. Еще говорили, что Господь приберет ее к себе не так скоро. До того ей уготовано много боли и страдания. Может быть, поэтому муж решил оставить семью.

– Отец Роджера бросил семью? – Мила удивилась: в деле об этом не было информации.

– Да, милочка, и больше не показывался, даже не интересовался, как они тут справляются одни, – укоризненно проговорила госпожа Уолкотт. – И Роджер, который раньше был живым, бойким мальчиком, мало-помалу сник. Мы с Артуром видели, как он все больше сторонится людей, хотя раньше у него друзей было хоть отбавляй. Часами сидел один или рядом с матерью. Ответственный маленький мужчина.

В голосе госпожи Уолкотт звучала неподдельная горечь, ей, наверное, было бы больно, узнай она, какой ужас сотворил Роджер Валин этой ночью.

– Мой муж сильно переживал из-за мальчика и злился на его отца, даже ругал последними словами. А ведь такими друзьями были. Но перед Роджером – никогда. С ним у Артура сложились особые отношения, только мужу и удавалось выманить мальчика из дому.

– И чем же?

– Часами, – проговорила госпожа Уолкотт, ставя на поднос пустую чашку, между тем как Мила только сейчас обнаружила, что едва прикоснулась к чаю. – Артур коллекционировал часы. Покупал их и на блошиных рынках, и на аукционах. Целыми днями сидел за столиком, разбирал их, чинил. Когда он уже вышел на пенсию, приходилось напоминать ему, что пора поесть или пойти спать. Просто невероятно: жить в окружении часов и не замечать хода времени.

– И он привил эту страсть Роджеру. – Мила уже знала о хобби убийцы.

– Научил его всему, что знал сам. Мальчик до безумия увлекся этим миром неукоснительной точности, где вечно слышится «тик-так». Артур говорил, что он прямо создан для этого дела.

Стать бесконечно малым – завидное состояние для того, кто несчастлив, подумала Мила. Ты вроде бы исчезаешь из поля зрения других, но выполняешь для мира какую-то важную задачу, например считаешь секунды. Но Роджер Валин в конце концов решил просто исчезнуть, и баста.

– Там, наверху, у нас мансарда, – сообщила госпожа Уолкотт. – Вначале мы приберегали ее для детей, но дети у нас так и не появились. Мы все время собирались ее сдать, но потом Артур устроил там мастерскую. Они с Роджером затворялись наверху и, бывало, не показывались до вечера. После муж заболел, и мальчик тотчас же перестал к нам ходить – как отрезало. Артур оправдывал его, говорил, мол, все подростки немного бессердечные и Роджер это не со зла. И потом, он и так каждый день видит, как угасает мать, от него ли требовать, чтобы он посещал еще одного умирающего, пусть даже единственного друга, который у него остался. – Женщина вынула из кармана халата замусоленный платок и вытерла слезу, появившуюся у краешка глаза. Потом скомкала платок и зажала в кулаке, на случай если опять понадобится. – Но я уверена, что Артур очень переживал. Думаю, в глубине души он все надеялся, что Роджер снова переступит этот порог.

– Значит, ваши отношения на этом прервались, – заключила Мила.

– Нет, – возразила госпожа Уолкотт, даже как-то удивившись. – Минуло полгода после смерти мужа, Роджер даже на похороны не пришел. И вдруг однажды утром, совершенно неожиданно, появляется у меня в дверях. Спрашивает, можно ли подняться в мансарду, завести часы. С того дня у него вошло в привычку туда являться без спроса.

Мила невольно посмотрела наверх:

– Туда, в мансарду?

– Конечно, – подтвердила старуха. – Приходил со школы, сразу бежал к матери, обихаживал ее и, если ей больше ничего не требовалось, поднимался ко мне в мансарду и часами там сидел. Продолжал это делать, даже когда устроился на работу счетоводом, но с какого-то момента я больше ничего не слышала о нем.

Мила поняла, что речь идет о моменте исчезновения.

– Из вашего рассказа следует, что, если не считать матери, вы видели его чаще всех в нерабочее время. Но к властям обратились не вы. Простите, но вас не удивило, что Роджер больше не приходит?

– Он входил и выходил сам по себе. В мансарду можно подняться только по внешней лестнице, так что мы порою даже и не пересекались, – отвечала женщина. – Он был тихий, молчаливый, но, странное дело, я всегда знала, когда он наверху. Трудно это объяснить… Чувствовала, и все. Ощущала его присутствие в доме.

Мила подметила какое-то смятение во взгляде и на лице пожилой дамы. Боится, что ей не верят, думают, что выжила из ума. Нет, что-то еще. Неприкрытый страх. Мила наклонилась к ней, взяла ее за руку:

– Госпожа Уолкотт, признайтесь честно: в последние семнадцать лет у вас возникало чувство, что Роджер здесь, с вами?

Глаза женщины наполнились слезами, но она, выпрямившись и крепко сжав губы, пыталась их сдержать. Потом кивнула энергично, решительно.

– Если вы не возражаете, я хотела бы осмотреть мансарду.

10

Противоугонная сигнализация, которую Мила слышала, когда заезжала в квартал, все еще орала вдалеке.

Поднимаясь по ступенькам внешней лестницы, ведущей в мансарду, Мила инстинктивно потянулась к рукоятке пистолета. Не то чтобы она верила, будто перед ней предстанет Роджер Валин собственной персоной, но реакция старой госпожи Уолкотт на ее последний вопрос заронила некоторые опасения. Конечно, это могли быть бредовые измышления одинокой пожилой женщины, но опыт подсказывал Миле, что страхи никогда не бывают беспочвенными.

Очень может быть, что в дом и правда заходил гость, молчаливый, а главное, нежеланный.

Второй раз за день Миле довелось обыскивать чужое жилище. Рано утром – дом Коннеров, где в кладовке обнаружилась девочка-привидение. Теория вероятности подсказывала, что на этот раз вряд ли так повезет, хотя кто его знает.

Дверь мансарды была заперта, но госпожа Уолкотт дала ей ключ. Пока Мила возилась с замком, сирена противоугонного устройства все вопила и вопила: то ли назойливое предупреждение, то ли наглая насмешка.

Мила взялась за ручку двери и повернула ее, все же на что-то надеясь. Помимо ожиданий, дверь не заскрипела, а отворилась с легким вздохом. Квартирка, открывшаяся ей, простиралась между скатами крыши. Ларь, ветхая кровать, матрас с которой был снят и стоял, свернутый, в углу; кухонька с двумя газовыми конфорками и крохотный туалет, встроенный в стенной шкаф. В отдалении луч света из слухового окна падал на рабочий столик, стоящий у стены, а над ним на стене виднелась небольшая витрина, вся покрытая пылью. Мила сняла руку с пистолета и медленно вошла, чуть ли не кожей ощущая, что вторгается в чье-то личное пространство.

Скорее, убежище, поправила она себя.

Никаких признаков того, что Роджер Валин заходил сюда. Все здесь казалось неподвижным, нетронутым на протяжении лет. Мила присела за рабочий столик. К одному из углов был привинчен зажим, над столиком – круглая лампа на гибком штативе, под ней – увеличительное стекло. Мила окинула взглядом миниатюрные инструменты, разложенные в безупречном порядке. Узнала отвертки и пинцетики, маленький ножик, чтобы вскрывать корпус часов, и лупу часовщика. Коробочки, полные винтиков и шестеренок. Подушечка для монтажа, деревянный молоток, масленка. И другие высокоточные инструменты, которых она не знала.

Если бы не проклятая сирена, которая никак не утихала, Милу охватил бы покой, исходящий от этих предметов. Она подняла глаза на витрину прямо перед собой. Там, на двух полочках, была выставлена коллекция часов господина Уолкотта.

Все остановлены магией единственной силы, способной побороть власть времени: смертью.

Так, навскидку, их было около полусотни, наручных и карманных. Мила стала рассматривать их через стекло. Заметила несколько фирмы «Лонжин», одни – «Тиссо», еще одни – «Ревью Томмен», на синем ремешке и в посеребренном корпусе, и очень красивые «Жерар Перрего», из стали. Мила в этом не разбиралась, но складывалось впечатление, что муж оставил госпоже Уолкотт маленькое сокровище, о котором женщина, кажется, и не подозревает. А ведь достаточно продать какие-то экземпляры, чтобы обеспечить себе более вольготную жизнь. Но нет, одумалась Мила. Чего желать женщине, которая осталась одна на целом свете? Ей хватает кота, который к ней лениво ластится, и воспоминаний, которые мириадами приходят к ней, приняв косную форму безделушек и старых фотографий.

В обрамлении слухового окна виднелся особнячок на другой стороне улицы. Мила попыталась прочесть мысли Роджера Валина. Твой дом был у тебя перед глазами, и складывалось впечатление, будто ты никогда не оставляешь мать одну. Но в то же самое время пребывание здесь позволяло тебе от нее бежать. Почему ты исчез через несколько дней после ее смерти? Где ты был? И почему сейчас вернулся? Какой смысл в этой твоей запоздалой мести? И что ты намерен теперь предпринять?

В мысли Милы вторгалась сирена противоугонного устройства, которая ревела все громче и назойливей. Почему Роджер Валин, прежде чем устроить бойню в доме Белманов, надел тот же костюм, в котором пропал? Почему той ночью звонил в прачечную самообслуживания? Почему никто ему не ответил? Роджер, подай мне какой-нибудь знак, доказательство, что ты здесь был! Что в глубине души ты тосковал по миру, из которого бежал, и захотел совершить прыжок в прошлое, в твое былое убежище.

Внезапно противоугонное устройство смолкло. Вой сирены, однако, все еще отдавался у Милы в ушах. Лишь через какое-то время тишина воцарилась повсюду: и в ней самой, и вокруг нее.

Тогда она и услышала тиканье.

Размеренное, как закодированное послание, настойчивое, как тайный зов; Миле слышалось даже, будто часы твердят ее имя. Она открыла витрину, чтобы определить, откуда доносится этот смутный сигнал.

Тикали старые часы «Ланко», недорогие, на ремешке из поддельной крокодиловой кожи, в тронутом ржавчиной корпусе, с трещинами на стекле и циферблатом цвета слоновой кости, пожелтевшим от времени.

Бывает, что часы начинают идти сами по себе, используя завод, накопленный годами. Но, взяв эти в руки, Мила поняла, что они пробудились от долгой спячки не по воле случая.

Кто-то недавно завел их: часы показывали точное время.

11

– Он здесь побывал, сомнений нет.

Мила сидела в машине перед домом госпожи Уолкотт. Только сейчас, в одиннадцатом часу вечера, ей удалось связаться с Борисом, который весь день был на разных совещаниях, где спорили, стоит ли сообщить прессе о массовом убийстве, а заодно раскрыть личность преступника и опубликовать его фотографию. Борис считал, что тем самым вступит в силу тактика выжженной земли, а еще выяснится, сможет ли кто-нибудь, узнав Роджера Валина по фотографии, раскрыть, хотя бы частично, тайну семнадцати лет, проведенных в небытии. Но Гуревич оставался непреклонен. Он полагал, что, если новость распространится, это только польстит массовому убийце и подтолкнет его на то, чтобы повторить единожды осуществленное. И в конце концов серый кардинал Управления настоял на своем.

– Отличная работа, – похвалил ее Борис. – Но на данный момент у нас другие приоритеты.

Совершив расправу, Роджер Валин замел за собой все следы. У них не было ни единой зацепки. А преступник вполне мог ночью начать все заново. В чей дом он вторгнется на этот раз? На ком выместит обиду?

– Проблема в том, что мотив, побудивший убийцу истребить семью Белман, вполне реален, но в то же самое время на редкость расплывчат. Уничтожить семью главы фармацевтической фирмы, которая производит чудодейственное, но слишком дорогое лекарство, – это не очень похоже на часть определенного плана, тебе не кажется? На кого теперь ополчится Валин? На главу ассоциации мужей, которые бросают больных жен, обремененных детьми?

Мила понимала, насколько Борис обескуражен.

– Извини, – спохватился он. – День выдался тяжелый. А ты молодец, добилась хороших результатов. Возможно, мы установим слежку за домом Уолкотт – вдруг наш человек там покажется.

Мила обернулась, посмотрела через дорогу на дом старушки:

– Не думаю, что он вернется: Валин оставил нам часы как своего рода сигнал.

– Мы можем быть уверены, что старая дама не завела их сама? След слишком сомнительный, не знаю, получится ли по нему добраться до Валина.

Борис был по-своему прав, но Мила догадывалась, что существуют еще какие-то осложнения. Тем не менее ныне, в момент конкретной опасности, рассуждать не время, ведь убийца может вот-вот нанести новый удар.

– Ладно, этим мы займемся завтра, – заключила Мила и, попрощавшись с другом, поехала домой.

В это вечернее время она смогла припарковать «хендай» только в трех кварталах от своего многоквартирного дома. Солнце село, и почти летняя жара, стоявшая целый день, резко сменилась сырой прохладой. Мила, в одной футболке и джинсах, ускорила шаг.

Район, застроенный лет сто тому назад, был недавно заново открыт преуспевающей молодежью и именитыми архитекторами, которые не замедлят превратить его в эпицентр новомодных веяний. Такое случалось все чаще. Столица представляла собой море магмы в состоянии непрекращающейся метаморфозы. Только грехи горожан не менялись. Кварталы перестраивались, улицы переименовывались, так что их обитатели могли считать, будто идут в ногу со временем, не отдавая себе отчета в том, что они ведут точно такую жизнь, как и их предшественники, повторяют те же жесты, те же ошибки.

Жертвы, предназначенные своим палачам.

Возможно, Валин, устроив резню, сделал попытку выйти из порочного круга. Белман – важный человек, он, как языческий бог, обладал властью исцелять и даровать жизнь, однако пользовался ею по собственной прихоти. Но Мила по-прежнему не понимала, почему Роджер заставил жену и детей главы семейства расплатиться за его вину.

Об этом она раздумывала, идя к дому. Еще раньше, на пути, сделала остановку у забегаловки, купить пару гамбургеров. Один съела в машине, другой, в пакете, захватила с собой. Дойдя до переулка, Мила оставила его на крышке мусорного контейнера – не выбросила, а положила. Потом поднялась по ступенькам, ведущим к подъезду пятиэтажного дома. Открывая входную дверь, она заметила, как грязные руки протянулись из темноты, чтобы схватить драгоценный пакетик с едой. Скоро бродяге придется покинуть этот квартал. Он не впишется в новый ландшафт, во всей красе изображенный на огромном рекламном щите, полностью закрывавшем дом напротив, который как раз перестраивают: там также представлены во весь гигантский рост будущие счастливые обитатели зоны.

Мила помедлила, вгляделась в радостную пару великанов, которые улыбались ей со щита, – она это делала всякий раз. Но почему-то ни разу им не позавидовала.

Войдя в квартиру и закрыв за собой дверь, она пару секунд постояла, прежде чем зажечь свет. Выбилась из сил. Наслаждалась тишиной, царящей в мыслях. Но это длилось недолго.

Ты – его. Ты принадлежишь ему. Сама знаешь: то, что ты увидишь, тебе понравится.

И это была правда. Она испытала знакомое чувство, ступив на сцену преступления, входя в прямой контакт со знаками зла. Люди смотрят новости и полагают, будто знают все, но они и понятия не имеют о том, что значит в действительности оказаться перед трупом убитого человека. С полицейскими всегда происходит странная вещь. Вначале испытываешь отвращение. Потом привыкаешь. В конце концов это превращается в своего рода зависимость. Сперва смерть ассоциируется со страхом – быть убитым, убить, увидеть убитого. Но потом идея проникает, словно вредоносный ген в цепочку ДНК. Беспрерывно делясь, врастает в тебя, становится тобой. И тогда смерть – единственное, что заставляет чувствовать себя живым. Миле такое наследие осталось от дела Подсказчика. Но не оно одно.

Наконец она протянула руку к выключателю. В ответ засветился абажур на другом конце комнаты. Стопки книг громоздились в гостиной, так же как и в спальне, ванной и даже на крохотной кухне. Романы, эссе, труды по философии, истории. Новые и подержанные. Мила их покупала и в книжных магазинах, и на развалах.

Она начала их накапливать после того, как исчез в небытии ее коллега по Лимбу Эрик Винченти. Боялась, что кончит, как он, что ее пожрет неотвязная мысль о пропавших.

Я ищу их везде. Ищу всегда.

Или поглотит та тьма, исследовать которую она пыталась. В каком-то смысле книги – спасительный балласт, помогающий не сорваться с якоря в этой жизни, и все потому, что они имеют конец. Не важно, счастливый или нет: все равно это преимущество, которого часто лишены истории, проходящие перед нею каждый день. И потом, книги служили противоядием тишине, питали ее ум словами, необходимыми для того, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после жертв. Но главное – то был ее способ бегства. Ее манера исчезать. Она погружалась в чтение, и все остальное – даже она сама – переставало существовать. В книгах она могла быть кем угодно. Что означало не быть никем.

Каждый раз, когда Мила входила в квартиру, только книги и встречали ее.

Она подошла к стойке, отделявшей гостиную от крохотной кухни. Отстегнула кобуру, выложила ее вместе с удостоверением и кварцевыми часами. Сняла футболку и в оконном стекле увидела свое тощее тело, покрытое шрамами. Хорошо, что у нее нет пышных форм, иначе возникло бы искушение вонзиться в них бритвой. Раны, которые она годами наносила себе, говорили о том, что ей не удается испытывать боль при виде пострадавших от зла. Резать себя – единственный известный ей способ не дать себе забыть, что и она принадлежит к человеческому роду.

Скоро она отметит годовщину последней раны. Не давая себе никаких обещаний, она пробовала этого не делать. Отказ от такой привычки входил в курс самосовершенствования, которому Мила пыталась следовать. Триста шестьдесят дней без порезов, подумать только. Но отражение в зеркале все еще манило, нагое тело искушало ее. Поэтому Мила отвела взгляд. Но перед тем как укрыться в ванной, включила ноутбук, стоявший на столе.

В скором времени ее ждет свидание.

12

Это уже превратилось в ритуал.

В халате на голое тело, с полотенцем на голове, Мила взяла со стола ноутбук и отнесла к себе в постель. Положила на колени, активировала программу. Выключив свет, подождала, пока установится связь через Интернет. Из какого-то места родственная система ответила, и на экране открылось темное окно. Мила сразу узнала звук. Негромкий, размеренный. Он происходил из темноты, но не был враждебным.

Дыхание.

Она сидела и слушала, убаюканная спокойным ритмом. Потом ударила по клавишам, и на черном экране появилось изображение.

Комната, озаренная мягким зеленым светом.

Микрокамера наблюдения – вроде той, какую она чуть было не поставила в доме Коннеров, – сканировала темноту в инфракрасном диапазоне. Можно было различить шкаф у правой стены, на полу мягкий, ворсистый ковер, усеянный игрушками, постер с героями мультфильмов, кукольный домик, узкую кроватку слева.

Укрытая одеялами, в ней спала девочка.

Мила не заметила ничего странного, все тихо-мирно. Она еще какое-то время вглядывалась в экран, завороженная безмятежной сценой. Естественно, вспомнила о другом ребенке – запертой в кладовке девочке-привидении, которую она спасла несколько часов назад. Сосредоточившись, Мила воссоздала момент, когда выносила ее из дома, чувствовала на руках вес ее тельца. Но не испытывала ни сострадания, ни нежности. Только и осталось что тактильная память, данная в ощущениях, дополнительная кара к основному проклятию: не быть способной на какое бы то ни было сочувствие. Но столкновение с госпожой Коннер оставило горький осадок.

Что я была бы за мать, если бы не знала, как зовут любимую куклу моей дочери?

В комнатке что-то происходило. Из коридора в открытую дверь просочился отдаленный свет, вскоре перекрытый тенью человека, ступавшего на цыпочках. Потом на пороге возникла фигура. Женщина, однако лица не разглядеть. Она подошла к кроватке, поправила одеяло. Потом прислонилась к дверному косяку и долго смотрела, как девочка спит.

«А ты знаешь, как зовут ее любимую куклу?» – хотела бы Мила спросить у женщины с экрана.

Она вдруг почувствовала себя лишней. Не прерывая связи, щелкнула по клавиатуре, и рядом с окном, куда напрямую передавалось изображение, открылся файл с материалами по делу Роджера Валина. Она собиралась еще раз просмотреть их перед сном. Один важный пункт оставался непроясненным.

Телефонный звонок в прачечную самообслуживания.

Мила не могла уяснить себе причину, по которой убийце понадобилось бы позвонить. Предположим, что у него есть сообщник, – почему тогда никто не ответил на звонок?

Что-то тут не складывалось. Этому обязательно должно быть объяснение. Такой поступок не имеет смысла, так же как и то, что Валин решил явиться в той же одежде, что и на фотографии, сделанной семнадцать лет назад.

Светло-серый костюм, рубашка в тонкую полоску, зеленый галстук.

После бойни массовый убийца позавтракал с сыном Белмана и заодно открыл мальчику, кто он такой. Даже заставил Джеса записать имя на листочке, чтобы мальчик не переврал чего-нибудь, давая показания агентам. Но главное, хотел, чтобы Джес хорошенько запомнил его лицо и одежду.

Гуревич иронизировал по поводу костюма: дескать, массового убийцу семнадцать лет держали в плену инопланетяне. Но, посетив дом Уолкоттов и обнаружив часы, Мила скорее сравнила бы Валина с путешественником во времени, способным через черную дыру попадать из одной эпохи в другую. Обе гипотезы невероятны, но разница между ними указывает на различные подходы к расследованию. Гуревич, сотрудник убойного отдела, привык концентрироваться на настоящем, на «здесь и сейчас», согласно критерию причины и следствия. В Лимбе, наоборот, работали с прошлым.

Это различие ей объяснил Эрик Винченти. Мила помнила разговоры, какие вела с коллегой по отделу пропавших без вести прежде, чем он сам разделил судьбу тех, кого искал.

«Убийство свершается в момент смерти, – рассуждал Винченти. – Но в „деле о пропавшем“ недостаточно, чтобы человек исчез, нужно, чтобы прошло время. Не те полагающиеся по закону тридцать шесть часов, по истечении которых начинается расследование, а гораздо больше. Исчезновение сгущается, обретает форму, когда то, что человек оставил после себя, начинает портиться, разрушаться: ему отключают электричество за неуплату, цветы на балконе вянут, поскольку никто не поливает их, одежда в шкафу выходит из моды. Причины такого распада, такого небрежения собой следует искать в прошлом». Эрик Винченти слегка преувеличивал, но Мила знала, что в целом он прав.

Человек начинает исчезать гораздо раньше, чем в самом деле пропадает без вести.

В случаях похищения бывает, что человек, который тебя увез, когда-то впервые тебя увидал, а потом следил за тобой, заражая твою жизнь своим невидимым присутствием. В случаях добровольного самоустранения все начинается в тот день, когда ты впервые чувствуешь необъяснимую тоску. Она растет в тебе как некое неутоленное желание, невысказанное стремление, ты сам не знаешь к чему. Это как рана, которая свербит, которую хочется почесать, и ты знаешь, что, если поддаться импульсу, будет только хуже, но удержаться не можешь. Единственное, что остается, – это пойти на зов. Шагнуть во тьму. Должно быть, это и случилось с Роджером Валином, а также с бедным Эриком Винченти.

Причина исчезновения кроется в прошлом, повторила Мила.

Она снова сосредоточилась на личности убийцы. Ни письма, ни записки, чтобы объяснить, зачем он это сделал. Массовый убийца действует из ненависти, обиды или мести. Массовый убийца выражает себя через свои преступные деяния и не заботится, поймут его или нет, припомнила Мила.

А что, если одежда, звонок в прачечную и заведенные часы в доме госпожи Уолкотт, показывающие точное время, составляют части одного и того же послания?

Разгадка простая: «время».

Валин хочет, чтобы обратили внимание на время его исчезновения.

Мила открыла поисковик. Надев такую одежду, Валин хотел сказать, что мы должны вернуться в прошлое, на семнадцать лет. Поэтому, совершая из дома Белманов ночной телефонный звонок, он не ошибся номером.

Он имел в виду совершенно конкретный адрес.

Мила нашла в Сети сайт телефонной компании. Там был и раздел, содержащий архивные данные, список абонентов по годам. В соответствующую графу Мила вставила номер прачечной самообслуживания, чтобы выйти на имя и адрес абонента, которому принадлежал этот номер во время исчезновения Валина, и запустила поиск.

На экране, отмеряя секунды, появилась иконка в форме песочных часов. Мила неотрывно глядела на нее и, сама того не замечая, кусала губы от нетерпения. Вскоре пришел ответ. Она не ошиблась. Семнадцать лет назад этот номер существовал.

Он принадлежал Храму Любви, расположенному у магистрали, ведущей к озеру.

Мила тут же принялась искать новый номер телефона, но обнаружила, что Храм Любви прекратил свою деятельность много лет назад. Она задумалась. Что теперь делать? Можно сразу сообщить Борису или подождать до завтра. Похоже, и этот след слишком слабый, все могло совпасть по чистой случайности.

Она еще раз заглянула в окно на экране, которое показывало темную комнату, где спокойно спала девочка. Мила не следит за ней, а защищает. И она снова вспомнила то, что произошло в доме Коннеров. Я вторгаюсь в чужие дома, чтобы поставить скрытую камеру, сказала себе Мила. У меня нет совести, но благодаря мне сегодня утром девочка-привидение была освобождена из темницы.

Мила знала, что не вынесет ожидания.

Она закрыла ноутбук, вылезла из постели и стала одеваться.

13

Яркая белая луна словно подмигивала ей с чистого, безоблачного неба.

Дорога, ведущая к озеру, была пустынна. Не только из-за ночной поры. Днем ситуация не менялась. Одно время эти места были раем для отдыхающих. Отели, рестораны, благоустроенный пляж. Но лет двенадцать назад случился необъяснимый мор среди озерной рыбы и животных, обитающих близ берегов. Во властных структурах не смогли объяснить причину; многие утверждали, что виной всему загрязнение воды. Начался массовый психоз, и люди перестали туда ездить. Вскоре проблема исчезла: фауна снова размножилась и экосистема пришла в равновесие. Но было уже поздно, отдыхающие не вернулись. Предприятия, поколениями обслуживавшие их, закрылись и, заброшенные, начали разрушаться, что привело к неуклонному запустению зоны.

Вероятно, Храм Любви постигла та же участь.

То было одно из мест, куда люди обращались, чтобы вступить в брак. Здесь устраивались светские церемонии для тех, кто не принадлежал ни к одной религиозной конфессии и притом не желал довольствоваться простой регистрацией брака в мэрии.

Поднимаясь по склону холма, Мила увидела перед ветровым стеклом «хендая» арку, выложенную из камня, которая одновременно служила и въездом, и вывеской. Посредине красовались вложенные друг в друга сердца из неоновых трубок, давно погасших. Над ними высился жестяной амурчик: лицо его, изъеденное ржавчиной, приобрело какое-то зловещее выражение. Он стал похож на карающего ангела, стоящего на страже обманчивых райских кущ.

Комплекс размещался вокруг парковочной площадки: ряд низких строений и что-то вроде постмодернистской церкви в центре. Лунный свет выхватывал ее из тьмы забвения, но безжалостно подчеркивал заброшенность.

Мила остановилась перед коттеджем, где некогда располагалась регистрация. Выключила мотор, вышла. Ее встретила дикая, недружелюбная тишина места, привыкшего обходиться без человеческого присутствия.

Храм Любви был выстроен на холме, откуда открывался вид на озеро. Не самый, правда, живописный – но можно было различить заброшенные отели, рассыпанные по всему побережью.

Мила поднялась на крыльцо коттеджа, где некогда производилась регистрация, и убедилась, что дверь в офис накрепко заколочена. Попасть туда не было никакой возможности. Рядом с дверью виднелось окно, тоже заколоченное досками разного размера. Оставались щели, через которые можно было заглянуть внутрь. Мила вынула фонарик из кармана кожаной куртки, приникла лицом к неровным доскам и посветила в темный зал.

Из темноты вынырнуло улыбающееся лицо.

Мила отпрянула. Придя в себя, поняла, что перед ней – тот же амурчик, что и над въездом. На мгновение ей показалось, будто он переместился сюда специально, чтобы напугать ее, но это был всего лишь картонный силуэт. Мила снова подошла к окну и через собственное отражение в стекле различила стойку, покрытую пылью, и стеллаж с буклетами, которые частично посыпались на пол. На стене висел плакат: под логотипом Храма Любви был приведен перечень услуг, оказываемых клиентам. Из текста следовало, что влюбленные пары могли осуществить свою мечту и сочетаться браком в какой угодно атмосфере, на выбор. Помещение в самом деле могли обставить по-разному, и предложения звучали экзотически, заманчиво. Можно было выбрать Венецию или Париж, но также и обрамление, вдохновленное фильмами, такими, например, как «Унесенные ветром» или даже «Звездные войны». В самом низу плаката были перечислены цены за каждую церемонию; маленькая бутылочка французского шампанского прилагалась за счет заведения.

Ветер задул в спину, заставив Милу вздрогнуть и обернуться. Внезапный порыв ветра долетел до входа в храм, и дверь заскрипела.

Похоже, ее оставили открытой.

Лунного света было вполне достаточно, чтобы не сбиться с пути, и Мила выключила фонарь. Вышла на площадку. Асфальт, источенный долгими зимами, скрипел под подошвами. Ветер, полный теней, гнался за ней, в дикой пляске путался под ногами. По пути Мила достала пистолет, стиснула рукоятку. Низкие строения вокруг напоминали руины, оставшиеся после ядерной катастрофы. Двери и окна – словно разверстые входы в сумрачные пещеры, скрывающие тьму тайных миров или всего лишь пустоту, из которой сочится страх. Мила шла вперед, оставляя их за спиной. Черные очи тьмы глядели ей вслед.

Надо было кого-нибудь вызвать, лучше всего Бориса. Я себя веду как героини фильмов ужаса, которые прямо напрашиваются на то, чтобы их убили, подумала Мила. Но она знала, почему так поступает. Это – очередная партия в бесконечном турнире. Идти вперед ей велит монстр, который живет внутри ее и только притворяется спящим. Он же направлял ее руку всякий раз, когда она вонзала лезвие в собственную плоть. Она питала монстра своей болью и страхом в надежде утолить его голод. А иначе – кто знает, что она способна сотворить. Или позволить сотворить с собой.

Дойдя до входа, Мила на мгновение остановилась. Потом по ступенькам начала подниматься к крыльцу. Шагнув внутрь, ощутила, как тьма ей дышит в лицо. И узнала запах. Ведь что хорошо в смерти, так это то, что она не прячется, а сразу заявляет о себе живым. Потом услышала звук. Тихий, как многоголосый шепот, исступленный, как стрекот станка.

Она посветила фонариком, и колышущаяся кишащая масса зверьков рассеялась в мгновение ока. Но не вся: некоторые особи, не обращая на нее внимания, продолжали свое дело.

В центре сцены, вызывающей в памяти Средневековье, лежал заскорузлый матрас, а на нем – человек, связанный по рукам и ногам.

Мила выстрелила в воздух, эхо раскатилось по площадке до самого озера, и крысы наконец отбежали от тела. Только одна медлила и, повернувшись, долгую-долгую секунду смотрела на нее красными глазками, полными ненависти к нахалке, которая вторглась на чужую территорию и не дает спокойно поесть. Потом и она растворилась в потемках.

Мила долго вглядывалась в мертвеца. Мужчина, неопределенного возраста. В майке и синих боксерских трусах.

Ему на голову был надет пластиковый мешок, закрепленный на горле изолентой.

Мила отступила назад, стала шарить по карманам в поисках сотового, и луч фонаря сместился, но на матрасе осталось светлое пятно. Это лунный свет пробрался в капеллу следом за ней, и под его лучом на руке мертвеца что-то блеснуло. Мила подошла ближе, пригляделась.

На безымянном пальце левой руки, обглоданном крысами, сверкнуло обручальное кольцо.

14

Всю зону закрыли.

На шоссе поставили временные ограждения и, чтобы окончательно отвадить тех, кто желал бы пробиться к озеру, светящийся знак, предупреждающий об оползне. Только полицейские агенты съезжались в эти заброшенные края.

Ожидая, пока коллеги доберутся до Храма Любви, Мила уселась на ступеньки перед церковью, которая церковью не была. Неся караул возле трупа, она наблюдала, как заря взламывает грань горизонта и изливается в долину. Зеркало воды окрасилось огненно-алым цветом, чуть приглушенным тенью листвы, еще густой и зеленой в эту раннюю осеннюю пору.

Бледный дневной свет безжалостно высветил сцену, которую Мила оставила у себя за спиной. Странное ощущение покоя овладело ею. Будто бы она, устав бояться, перестала вообще что-либо замечать. Не двигаясь с места, слушала вой полицейских сирен, потом смотрела, как из ложбинки выныривают проблесковые маячки: войско освободителей на марше.

В тот момент, когда над сценой преступления загорелись галогенные лампы, ужас съежился и пропал, уступив место холодному анализу.

Эксперты-криминалисты уже огородили периметр и принялись собирать вещдоки, фотографировать все подряд и воссоздавать картину преступления. В обычном балете, который исполняется вокруг трупа, настал черед выйти на сцену судмедэксперту и команде санитаров, которые затем вынесут мертвое тело.

– Вроде бы все ясно, но ничего не ясно. – Чан, склонившись над потерпевшим, выдал такое загадочное заключение.

Снаружи сновали агенты, но внутри капеллы, кроме криминалистов, присутствовали только Мила и Гуревич, которого не совсем удовлетворила брошенная доктором фраза.

– Можно поточнее?

Чан еще раз приподнял с матраса, пропитанного всякой органикой, обмякшее тело мужчины, в одном белье и с пластиковым пакетом на голове.

– Честно говоря, нет. – Чан отвечал уклончиво потому, что побаивался инспектора.

Эта нерешимость выводила Гуревича из себя.

– Нам нужно как можно скорее узнать, когда наступила смерть.

Проблема была связана с крысами, которые сильно повредили труп. Особенно пострадали кисти и ступни, почти полностью обглоданные. Под мышками и в паху зияли глубокие раны. При таком состоянии тела определить время наступления смерти при визуальном осмотре было затруднительно, поэтому приписать преступление Роджеру Валину пока не представлялось возможным.

Но, размышляла Мила, даже если бы массовый убийца и мог его совершить, это означало бы радикальную, неслыханную смену способа действия, того, что зовется в криминалистике modus operandi. Было невозможно объяснить переход от полуавтоматической винтовки «Бушмастер .223», стрельба из которой не предполагала никакого физического контакта с жертвами, к тому, что имели они сейчас перед глазами. Вот почему в воздухе витало такое напряжение.

В капеллу вошел Борис и встал в уголке, прислушиваясь к разговору.

– Предположить с большей долей вероятности, сколько времени тело пролежало здесь, можно только после вскрытия, – упорствовал судмедэксперт.

Раздражение Гуревича нарастало.

– Я не требую от вас отчета, а лишь прошу высказать мнение.

Чан задумался: он уже наверняка держал в уме ответ, но боялся сболтнуть лишнее, ведь в случае грубой ошибки на него же и повесят всех собак.

– Я бы сказал, что смерть наступила около суток назад.

Из такого ответа следовало два вывода. Первый, менее значимый, заключался в том, что, если бы даже кто-то и разгадал чуть раньше загадку телефонного номера прачечной самообслуживания, человека, которому надели на голову пластиковый пакет, уже нельзя было спасти. Но более важным следствием было то, что убийство никак не мог совершить Роджер Валин.

Разумеется, Гуревич не был от этого в восторге.

– Второй убийца. Другой почерк. – Он скорбно покачал головой, видя, как усложняется расследование. – Ладно, давайте поглядим, кто убитый.

Теперь наконец они могли открыть лицо потерпевшего. Может быть, подумала Мила, это приблизит их к разгадке новой тайны.

– Приступаю к снятию пакета с головы покойного, – объявил Чан.

Он надел свежие латексные перчатки и налобный фонарь. Вооружившись скальпелем, подошел к телу. Двумя пальцами приподнял край жуткого савана, прилипшего к лицу, в то время как другой рукой сделал точный разрез по пластику, начиная с уровня теменной кости.

Все присутствующие сосредоточились на операции и с нетерпением ждали ее результата, только Мила не могла отвести взгляд от обручального кольца, блестевшего на безымянном пальце левой руки покойного. Думала о женщине, которая еще не знает, что осталась вдовой.

Чан продолжил разрез до горла и аккуратно отлепил и развел в стороны два получившихся лоскута.

Наконец обнажил лицо.

– Вот дерьмо! – скривился Гуревич.

Все сразу поняли, что инспектор узнал убитого.

– Это Рэнди Филипс, – подтвердил Клаус Борис. Тут же вспомнил, что в кармане пиджака лежит утренняя газета, и протянул ее коллеге. – Третья страница.

Там красовалась фотография мужчины, элегантно одетого, с надменной улыбкой. Хотя сомнений и так не возникло, Гуревич сравнил фотографию с лицом покойного, потом прочел заголовки:

– «Филипс проваливает дело»… «Судья выносит обвиняемому приговор из-за неявки адвоката на заседание».

Пока Чан осматривал голову, Борис просветил присутствующих:

– Рэндалл, Рэнди Филипс, тридцать шесть лет, специализировался на делах о домашнем насилии. Обычно выступал на стороне плохих мужей. Стратегия его защиты заключалась в том, чтобы накопать побольше гадостей о женах и невестах. Если компромата не находилось, он что-нибудь сочинял. Как никто, умел облить несчастных женщин грязью, выставить их в самом дурном свете. Невероятно, но, даже если бедняжка являлась в зал суда, покрытая синяками, или с фонарем под глазом, или даже в инвалидном кресле, Филипс своими россказнями был способен убедить присяжных в том, что она сама напросилась.

Мила заметила, как мужчины из команды Чана обменялись насмешливым взглядом. Привычный дух мужской солидарности, допускающей любые мерзкие домыслы по отношению к женщинам, привел ей на память выступления Рэнди Филипса по телевидению. Девизом адвоката было: «Женщину осудить ничего не стоит… Даже если судят другие женщины». В большинстве случаев он добивался оправдания своих клиентов, а в остальных ему удавалось существенно скостить срок. Он заслужил прозвище Гроза Жен и другое, неласковое, Рэнди Поганец.

– Наверное, уже можно восстановить картину преступления, – объявил Чан после первичного осмотра. – Сначала его вырубили электрошоковым пистолетом, тазером или стрекалом для крупного рогатого скота. – Он указал на горло, где была видна метка от электрического разряда, пусть несильного и кратковременного. – Потом связали ремнями по рукам и ногам. И наконец, надели на голову пакет. Смерть произошла в результате задержки дыхания.

За этим отчетом последовало глубокомысленное молчание.

– Рэнди Филипс был женат?

Все повернулись к Миле, ошеломленные неожиданным вопросом. Гуревич покосился на нее с подозрением.

– Я, конечно, могу ошибаться, но что-то не припомню, чтобы у него была супруга, – проговорил Борис.

Без лишних слов Мила приподняла левую руку покойника и предъявила обручальное кольцо, которое заметила благодаря лунному лучу в тот самый момент, когда обнаружила тело.

Все онемели.

Что-то вроде возмездия.

– Рэнди принужден обручиться со смертью в Храме Любви, подумать только! – иронически заметил Чан, покидая сцену преступления, стараясь, правда, чтобы Гуревич не услышал. Этого ему показалось мало, и он добавил в том же ключе: – Приперт к стенке, втиснут в брак, который уже не расторгнешь.

Так и женщины увязают в мечтах о любви, которые оборачиваются кошмаром, подумала Мила. Не имея ренты, не работая, они не могут требовать развода и принуждены терпеть дурное обращение, ибо не так их страшат тумаки, как перспектива потерять все. А если какая-нибудь бедняжка единожды и находит в себе мужество заявить о насилии, то видит, как ее мучитель благодаря Рэнди выходит на свободу.

– Надо установить, действовал ли убийца один или имел сообщников, – заметил Гуревич, а тем временем Крепп и его команда вновь завладели местом преступления, чтобы завершить работу, которую прервали, чтобы предоставить судмедэксперту свободу действий.

– Убийца был один, – заявил эксперт своим обычным безапелляционным тоном, устраняя тем самым всякие сомнения.

– Ты уверен? – спросил Борис.

– Когда мы только что пришли и начали работать над сценой преступления, я велел моим людям снять отпечатки следов с пола – пыль, копившаяся годами, нам в этом очень помогла. Исключая следы агента Васкес, все прочие принадлежат потерпевшему и еще одному человеку, который носит обувь тридцать восьмого размера.

– Продолжайте. – Гуревич с интересом слушал реконструкцию событий.

– На площадке мы не обнаружили отчетливых отпечатков шин. Еще предстоит разобраться, как Филипс и его убийца добрались сюда. Я бы сказал, не лишне будет направить водолазов обследовать дно озера.

Убийца не хотел, чтобы тот, кто нашел тело, был бы к этому подготовлен, – вот единственная причина, заставившая его избавиться от машины Рэнди Филипса. Ему был важен театральный эффект.

– Наверное, стоит поближе взглянуть на это кольцо. – Крепп указал на палец Филипса.

– Если там остался отпечаток, не пропусти его, – напутствовал Гуревич.

Эксперт-криминалист проворчал что-то, встал на колени перед матрасом и приподнял обглоданную руку покойника грациозным, чуть ли не романтическим жестом. Снял кольцо и понес его в фургон с аппаратурой, припаркованный у входа.

На площадке агент принес два стаканчика кофе, для Гуревича и Бориса. На Милу не обратил никакого внимания. Та держалась на должном расстоянии от старших по званию, но прислушивалась к разговору.

– Об исчезновении Рэнди никто не заявлял.

– Ничего удивительного, коль скоро он жил один. Случалось, наверное, что он подолгу не являлся в контору и не сообщал секретарше, где находится. Скользкий тип, вечно что-то затевал, скрытничал. – Борис взмахнул руками и опустил их в безутешном жесте. – Но если мы исключаем Роджера Валина еще и потому, что, как я понимаю, у него нет мотива, кто же тогда убил адвоката?

У Милы складывалось впечатление, что все происходящее составляет часть какого-то более сложного замысла. Она бы и хотела принять участие в обсуждении, но не стала навязываться. Гуревич сам обратился к ней:

– Что вы об этом думаете, Васкес? Кто-то похитил адвоката, привез его сюда и убил. Как вы это объясните?

Инспектор все время смотрел на нее как на пустое место и вдруг предоставил слово. Она отвечала, начисто забыв про дистанцию:

– Не думаю, что убийца похитил Филипса, это слишком сложно и рискованно. Полагаю, он обманом завлек свою жертву. Потом вырубил, связал и прикончил.

– Но почему Рэнди, человек неглупый, согласился приехать в такое пустынное место? – Своим вопросом Гуревич не пытался опровергнуть слова Милы. Инспектор не отвергал ее версию, скорее пытался лучше понять.

– Мне приходят на ум разные предположения о том, почему адвокат мог поехать сюда: убийца располагал – или делал вид, что располагает, – чем-то таким, что Филипсу было нужно позарез, возможно компрометирующей информацией о жене или подруге одного из своих клиентов. Или они уже были знакомы, и у жертвы не было причин чего-либо опасаться.

Гуревич скривился:

– Смелее, агент Васкес, выкладывайте все.

Гуревич догадался, что Мила пришла к какому-то заключению, но не решается говорить.

– По-моему, это была женщина.

Борис удивленно поднял брови:

– Почему ты так решила?

– Филипс нас считал низшими существами, ergo[48], был уверен, что не выпустит ситуацию из-под контроля: слишком понадеялся на себя. И потом, только у женщины могли быть причины для возмездия.

– Думаешь, она мстила, так же как Валин? – спросил Борис.

– Я пока ничего не думаю, для этого слишком рано. Но то, что Филипс так легко попал впросак, да еще размеры кольца, такого броского – явно модель, предназначенная для женской руки, – все это подкрепляет данную версию.

– Здесь что-то есть.

Голос Креппа донесся из фургона криминалистов, стоявшего неподалеку. Все трое насторожились и как по команде бросились туда.

Эксперт сидел у стойки с различными приборами. Он рассматривал через увеличительную линзу кольцо, снятое с пальца жертвы.

– Отпечатков нет, – сообщил он. – Но на внутренней стороне кольца имеется надпись, и она мне кажется небезынтересной. – Он протянул руку и включил монитор, подсоединенный к прибору. На экране показалось гигантское изображение кольца. – Это число, возможно дата свадьбы…двадцать второе сентября.

– Сегодня! – воскликнул Борис.

– Да, но гравировку явно сделали несколько лет назад, – уточнил Крепп. – Ее покрывает патина.

– С годовщиной вас, – съязвил Гуревич.

– Кроме даты, есть кое-что еще. – Эксперт повернул кольцо под линзой, обнаруживая еще одну надпись, добавленную позже.

В самом деле, она разительно отличалась от предыдущей гравировки: та была аккуратная, эта – топорная. Очевидно, что делал ее не ювелир. В бороздках, скорее, в царапинах металл блестел ярче.

– Ее сделали недавно, – заключил Крепп.

Этот последний факт делал смысл надписи угрожающим.

21 ч.

Гуревич обменялся с Борисом встревоженным взглядом:

– Двадцать второе сентября, двадцать один час. Похоже, кроме двоих убийц, которых еще предстоит поймать, у нас есть ультиматум.

15

Никто и представить себе не мог, что должно случиться в двадцать один час.

Тем временем, однако, выяснилось, что Рэнди Филипс приехал в Храм Любви на своем «мерседесе». Машину нашли на дне озера, как и предвидел Крепп. Следовательно, у убийцы был собственный автомобиль, на котором он и уехал, совершив преступление.

Исключив возможность похищения, оставалось понять, почему адвокат оказался настолько наивен, чтобы в одиночку отправиться в заброшенное место, где легко попасть в ловушку. Догадка Милы насчет того, что в деле замешана женщина, привилась и нашла много сторонников.

Группа полицейских все еще просеивала архив в адвокатской конторе Рэндалла Филипса, ища совпадение с датой, обозначенной на обручальном кольце.

Оставалось много, даже слишком много темных мест, и 22 сентября было единственной зацепкой, какую они имели.

Во-первых, невозможно объяснить, что общего между бойней на вилле и убийством в Храме Любви. То, что эти два преступления как-то связаны, было обнаружено только благодаря догадке Милы относительно старого телефонного номера. Непохоже, чтобы жертвы были хотя бы знакомы, стало быть что-то объединяло преступников.

Роджер Валин, давно бежавший от всего и от всех, мог за эти годы познакомиться с кем-то – с женщиной? – и они задумали общий план мести.

К такому выводу пришла Мила, пока болталась по коридорам Управления с толпой других статистов. На вопросы о том, что уже случилось, предстояло ответить коллегам со второго этажа, равно как и на вопросы, касающиеся того, что еще может случиться.

Самая неотложная из проблем – ультиматум.

По мере того как проходили часы, предпринимались различные шаги, чтобы предотвратить преступление или запугать преступника. Многих полицейских вызвали на дежурство, все патрули были усилены. Убийца или убийцы должны были уяснить себе, что город охраняется, с этой целью во многих местах были расставлены посты и увеличено количество патрульных машин. Информаторов, которые обычно сотрудничали с федеральной полицией, предупредили, чтобы они были начеку и хорошенько смотрели и слушали. Массовое присутствие в городе сил правопорядка могло склонить к сотрудничеству и некоторые криминальные структуры, просто чтобы поскорее закончились проверки на дорогах, сильно вредившие нелегальному трафику.

Чтобы СМИ ничего не заподозрили, было объявлено, что проводится широкомасштабная акция по борьбе с организованной преступностью. Газеты, телевидение, Интернет без конца повторяли очередную бездарную пропагандистскую утку, какую выдало Управление, впустую тратя средства налогоплательщиков.

Тем временем в Главном штабе следовали одно за другим совещания в более или менее узком кругу, и на них определялась стратегия действий полиции. Совещания на самом высшем уровне возглавлялись Судьей. Прочие шли по нисходящей, согласно установленной иерархии. Несмотря на вклад, какой Мила внесла в расследование, ее оттеснили на самый край. Складывалось четкое впечатление, что ее роль намеренно преуменьшается, будто кто-то хочет отстранить ее от дела.

К пяти вечера она покинула верхние этажи Управления и вернулась в Лимб. Вечер приближался, и страх перед тем, что должно случиться, возрастал, но Мила слишком долго обходилась без сна и теперь чувствовала, что ей необходимо отдохнуть, иначе потеряется ясность мысли.

Она укрылась в бывшей кладовке, куда поставила раскладушку для тех случаев, когда приходилось задерживаться в Управлении сверхурочно. Сняла кроссовки, укрылась кожаной курткой как одеялом. Тесная каморка, уютная, как тайное убежище, куда никому нет доступа, была погружена во тьму, только желтоватый свет просачивался из-под двери. Этой полоски хватало, чтобы чувствовать себя в безопасности, будто кто-то снаружи бодрствует и стережет ее, пока она здесь, в темноте. Мила улеглась на бок, обхватив руками колени; сон вначале не шел, но потом уровень адреналина упал, и усталость одолела.

– Нашли.

Мила приоткрыла глаза, не разобрав, прозвучало ли это слово в реальности или выплыло из сна. Произнесли его спокойным тоном, чтобы не напугать спящую. Мила пригляделась: дверь едва приоткрыта, чтобы свет не бил в глаза. В ногах раскладушки сидел капитан Стеф, держа в руках дымящуюся чашку. Протянул ее Миле, но та, не глядя на кофе, тут же стала искать глазами часы.

– Успокойся, всего семь, срок ультиматума еще не истек.

Мила села на постели, приняла наконец чашку, подула на кофе.

– Кого нашли?

– Поиски в адвокатской конторе Филипса принесли ожидаемые плоды: теперь у нас есть имя… Надя Ниверман.

Хотя она первая высказала такое предположение, Мила изумилась, услышав от капитана, что речь идет о женщине.

– Надя Ниверман, – повторила она, так и не поднеся чашку ко рту и даже напрочь забыв о ней.

– Последнее дело об исчезновении, которое вел Эрик Винченти, – напомнил Стеф. – Нам недавно звонили, – похоже, важным шишкам опять что-то нужно от тебя.

Следующие десять минут Мила говорила по телефону с Борисом. Первым делом отправила ему с компьютера Эрика Винченти файл, содержащий материалы расследования по делу об исчезновении женщины, проводившегося пару лет назад.

Надя Ниверман, домохозяйка, тридцать пять лет, рост – метр семьдесят, блондинка. Вышла замуж 22 сентября. Через три года получила развод по причине того, что муж систематически ее избивал.

– Излишне говорить, что супруг был клиентом Рэнди Филипса, – сообщил Борис по телефону. – Вот и прекрасный мотив для мести.

Что-то не складывалось.

– Мила, что же это такое творится? Что, черт возьми, за история с пропавшими без вести, которые возвращаются?

– Понятия не имею, – только и сказала она. И правда, невозможно понять. Тут была какая-то тайна, и это ее пугало.

Роджер Валин и Надя Ниверман исчезли в слишком разное время.

– Если бы СМИ об этом пронюхали, они бы их окрестили «убийственной парой». Тут все с ума посходили. Судья собирает чрезвычайное совещание.

– Знаю, Стеф только что поднялся к вам.

– Не могу понять, почему Надя убила не мужа, а адвоката, – признался Борис. – Но, может быть, ультиматум относится к нему, – спохватился он.

– Его предупредили?

– Джона Нивермана отправили в надежное место. Он сейчас под охраной, но видела бы ты его: чуть не обделался со страху.

Как и в случае Валина, фотографию Нади не стали распространять в СМИ. В отличие от счетовода, женщина пропала относительно недавно, было больше шансов выяснить, где она находилась все это время.

– Борис, что я должна сделать? Подняться к вам?

– Нет необходимости. Сейчас мы надавим на этого засранца и постараемся выжать из него все подробности о жизни супруги, какие он утаил в то время, когда она исчезла. Потом, прошерстив ее дело, постараемся понять, могла ли она два года назад, чтобы замести следы, рассчитывать на чью-то помощь – знакомого, подруги. Я хочу, чтобы ты тоже этим занялась. Выясни, пожалуйста, не остались ли у Эрика Винченти какие-то записи, не попавшие в официальный файл.

Повесив трубку, Мила сразу принялась за работу.

Быстро прокрутила документы дела на мониторе компьютера. Коллега по Лимбу расположил их в строго хронологическом порядке. Такой метод применялся только в расследовании дел об исчезновении. В убойном отделе, например, события всегда восстанавливались с конца, то есть со смерти потерпевшего.

Эрик Винченти вкладывал много труда в составление отчетов: они выходили у него похожими на рассказы.

– Чтобы подпитывать память, нужно передавать эмоциональное воздействие, какое оказывают некоторые истории, – всегда говорил он. – Тот, кто будет потом читать материалы дела, должен сочувствовать пропавшему человеку.

Винченти полагал, что только в таком случае сотрудник, который придет ему на смену, станет упорно доискиваться правды. Так же, как делал он сам, подумала Мила.

Я ищу их везде. Ищу всегда.

Мила просмотрела ряд фотографий, приложенных к документам. Они свидетельствовали о том, какой след оставляли годы на лице Нади Ниверман, но глаза поблекли прежде всего остального. Только одно могло оказать такое воздействие.

Кому, как не Миле, знать разъедающие свойства боли.

16

Когда-то Надя Ниверман была красивой девушкой. Все парни в лицее ухаживали за ней и были бы не прочь жениться. Чемпионка по легкой атлетике, отличница, актриса на первых ролях в школьном любительском театре. На философском факультете университета ей даже на первых курсах прочили блестящую научную карьеру. В двадцать четыре года Надя была уже зрелой, самостоятельной женщиной. Получив диплом, прошла мастер-класс по журналистике, и ее приняли на неполную ставку в редакцию одного телеканала. Она пробила бы себе дорогу. Но однажды встретила на своем пути не того мужчину.

Джон Ниверман по сравнению с ней был никем. Лицей не закончил, в армии не дослужил, первый брак закончился разрывом. Он унаследовал от отца небольшое, но процветающее транспортное предприятие, но и его умудрился угробить.

Деструктивный тип, оценила Мила.

Надя познакомилась с Джоном на вечеринке. Высокий красивый парень с манерами обаятельного плута нравился всем. И Надя тоже купилась. Ухаживание длилось недолго, через пару месяцев они поженились.

Мила могла представить себе, как дальше развивались события. Надя с самого начала знала, что Джон не дурак выпить, но была уверена, что он знает меру, и надеялась, что со временем семейная жизнь его изменит к лучшему.

В этом заключалась самая большая ее ошибка.

Согласно показаниям сотрудницы социальной службы, проблемы начались через несколько месяцев после свадьбы. Ругались они по тем же причинам, что и до брака, но теперь в ходе ссор выявлялось что-то такое, чему Надя не находила определения. Она сама не знала, в чем дело, не могла это выразить в словах. Скорее впечатление, какое производили некоторые черточки в поведении Джона. Например, он стал надвигаться на нее, с каждым разом все ближе. Сантиметр, еще сантиметр. Но в последний момент отступал.

Потом однажды ее ударил.

Но, сказал он впоследствии, нечаянно, сгоряча. И она поверила. Но подметила новый блеск в его глазах, прежде невиданный.

Огонек злобы.

Эрик Винченти собрал массу информации личного, даже интимного характера, ознакомившись с заявлениями, какие Надя подавала в полицию на протяжении лет. И все неукоснительно забирала через несколько дней. Может, ей было неудобно перед друзьями и родными или стыдно доводить дело до суда и давать показания. А может, потому, что, когда Джон приходил трезвым и просил прощения, его слова звучали так убедительно, что Надя ему предоставляла второй шанс. Шансов было предоставлено немало. Их можно было бы подсчитать, заодно с синяками. Вначале ими все и ограничивалось, а их легко удавалось скрыть под свитером с высоким воротом или наложить побольше тонального крема. Не о чем беспокоиться, считала Надя, пока он бьет не до крови. Мила знала, как это работает в подобных случаях: достаточно женщине чуть выше поднять планку того, что она согласна терпеть, и процесс пойдет дальше, растянется на целую жизнь. Настанет черед ссадин – это еще ничего, хорошо, что не переломы. А когда он переломает ей пару костей, она убедит себя, что могло быть и хуже.

Но куда больнее, чем тумаки, было другое. Чувство беспомощности и страха, никогда не покидавшее Надю Ниверман. Знать, что насилие всегда рядом, притаилось, будто в засаде, и готово вспыхнуть из-за пустяка. Джон не замедлит наказать ее, стоит только сказать или сделать что-то не так. К примеру, если она спросит невпопад, когда он вернется к ужину. Или муж попросту сочтет, что жена обратилась к нему неподобающим образом или даже заговорила не тем тоном. Поводом может стать любая безделица.

Мила отдавала себе отчет, что любой человек, не испытавший такое на себе, прочитав историю этой жизни, изумится, почему Надя сразу не сбежала. И возможно, придет к выводу, что все шло не так уж плохо, раз она соглашалась терпеть. Но Миле известен был механизм насилия в семье, где роли четко очерчены и неизменны. Именно страх привязывал жертву к притеснителю, приводя к парадоксальному результату.

Единственным, кто мог защитить ее от Джона, был сам Джон, уверилась Надя в глубине своей израненной психики.

Только в одном Надя не покорилась мужу. Он хотел сына, она же тайком принимала таблетки.

Хотя она и была убеждена, что секс, к которому время от времени по пьяни, походя, принуждал ее Джон, не таит в себе никакой опасности, решение было осознанным и неизменным. Она не станет обрекать новое человеческое существо на те муки, которые сама согласна терпеть.

Но однажды мартовским утром она вернулась из супермаркета со странным ощущением внутри. Ее гинеколог говорила, что, несмотря на таблетки, существует самая незначительная, в доли процента, вероятность забеременеть. Инстинкт сразу подсказал Наде, что она ждет ребенка.

Тест подтвердил то, что она уже и так знала.

Выбрав подходящий момент, она сообщила Джону и, к великому своему изумлению, увидела, что после этой новости он вдруг унялся. Она боялась, что злоба, скопившись, вдруг обрушится на нее вся сразу. Однако, хотя пьяные ссоры и продолжались, Джон, даже в самом пылу скандала, больше не трогал ее. Раздувшийся живот стал броней. Она в это никак не могла поверить. Мало-помалу снова училась быть счастливой.

Однажды утром Надя собралась к гинекологу, сделать экографию, и Джон предложил проводить ее, потому что пошел снег. У него был отсутствующий, немного грустный вид, как у всех алкоголиков сразу после пробуждения. Ни следа злости или гнева. Надя надела пальто, взяла сумку, вышла на лестничную площадку и стала натягивать перчатки. Все свершилось в единый миг. Неожиданный, неистовый толчок в спину, твердая почва исчезает из-под ног, и весь мир летит кувырком. Первый удар о деревянную ступеньку, руки инстинктивно прижаты к животу, защищают плод. Второй кувырок, с еще большим ускорением. Стена впечатывается в лицо, край перил бьет по скуле, руки, подчиняясь центробежной силе, разжимаются. Второй удар, третий, один сильнее другого согласно закону всемирного тяготения. Живот смягчает падение. Все, лететь дальше некуда. Нет ни боли, ни малейшего звука и, что самое страшное, никакой реакции. Все внутри тихо, слишком тихо. Надя помнит, какое лицо было у Джона, когда он стоял наверху. Бесстрастное. Потом он развернулся и ушел, оставив ее лежать.

Что испытала при этом Надя, Мила не могла понять, поскольку не умела сочувствовать. Единственная доступная ей эмоция – гнев. Ей, конечно, жаль женщину, но, как ни прискорбно, у нее самой больше общего с Джоном.

После падения с лестницы в полиции не могли закрыть глаза на очередной акт агрессии, вне зависимости от того, поступит заявление от потерпевшей или же нет. То, что произошло, было слишком похоже на попытку убийства. Агенты доходчиво объяснили Наде, что, если она расскажет какую-нибудь небылицу, чтобы выгородить Джона, к примеру заявит, будто сама споткнулась, он наверняка предпримет еще одну попытку. И тогда уже погибнет не ребенок, а она сама.

Так Надя набралась храбрости. Подав заявление, сделала все, как надо: поселилась в общежитии семейного типа для женщин, подвергавшихся дурному обращению, где муж не мог до нее добраться. Джона задержали и, поскольку он оказал сопротивление полиции, не отпустили под подписку о невыезде. Самой большой победой Нади было не то, что она год за годом терпела рядом с собой этого монстра, а то, что она быстро получила развод.

Но потом явился Рэнди Филипс.

Адвокату оказалось достаточно предъявить в зале суда пару туфель на шпильках. Никаких свидетелей, никаких других доказательств, чтобы продемонстрировать, какая из нее будущая мать. Даже беременная, она не в силах отказаться от кокетства, не понимая, насколько опасно выходить в такой неустойчивой обуви в зимний день, да еще со снегом. Такая женщина не способна позаботиться о безопасности младенца, которого носит в чреве.

В тот день Джон был освобожден в зале суда. А Надя исчезла.

Она не взяла с собой ни единого платья, ничего из своей прошлой жизни, возможно, чтобы все поверили, будто это бывший муж разделался с женушкой. Джону и правда пришлось нелегко. Но, по мнению Рэнди Филипса, доказательств было недостаточно, чтобы его засадить. Так Надя проиграла очередную партию.

Дочитав материалы дела, Мила принялась размышлять. Трезво, без гнева. После всего, что она перенесла, Надя не заслужила, чтобы за ней охотились как за обыкновенной преступницей. Валин, наверное, заслужил. Хотя отчаяние, охватившее его после смерти матери, было непритворным и вполне понятным, он мог бы его преодолеть и жить дальше. У Роджера, черт его побери, было для этого семнадцать лет.

Убийственную пару на самом деле составляли очень разные люди. В какой-то момент своей жизни, жизни беглянки – а какую еще жизнь могла вести жена, удравшая от склонного к насилию мужа, – Надя встретила Роджера, они рассказали друг другу о себе и обнаружили, что их объединяет хранимая каждым тайна и, может быть, общая ненависть к миру. Слив воедино накопившуюся обиду, они создали убийственный союз.

«Не могу понять, почему Надя убила не мужа, а адвоката», – сказал недавно Борис, когда они говорили по телефону. «Но может быть, ультиматум относится к нему», – спохватился он потом.

Мила не была в этом уверена. Если бы Надя хотела убить мужа, она поступила бы наоборот. Какой смысл убивать Рэнди, да еще так нарочито работая на публику, если потом бывший муж непременно попадет под защиту полиции? Если бы она поступила наоборот, никто бы и не заподозрил, что она хочет устранить также и Филипса.

Ультиматум объявлен не Джону Ниверману, окончательно уверилась Мила. Борис говорил, что мужик чуть не обделался со страху. Возмездие адвокату – обручальное кольцо на палец и мучительная смерть в капелле, предназначенной для молодоженов. Месть бывшему мужу – страх. Надя не хотела, чтобы он так легко отделался: мучитель не заслужил быстрого конца. Он должен испытать то, что испытывала она, постоянно ощущать нависшую над ним угрозу, знать, что с минуты на минуту настанет его черед, жить в невыносимом ожидании неминуемого конца.

Зазвонил телефон, стоявший на столе Эрика Винченти. Вздрогнув от неожиданности, Мила помедлила, прежде чем снять трубку.

– Что ты там делаешь до сих пор? – Голос Стефа. – Уже двенадцатый час, срок ультиматума давно истек.

Мила взглянула на часы, висевшие на стене: она и не заметила, как прошло время.

– И что? – спросила она с трепетом.

– Ничего, пусто. Двое парней устроили поножовщину в баре, и один тип выбрал именно сегодняшний вечер, чтобы попытаться устранить делового партнера.

– Ты видел Судью?

– Нас распустили четверть часа назад, и я подумал: надо позвонить тебе, знал ведь, что ты до сих пор там сидишь. Ступай домой, Васкес. Понятно?

– Так точно, капитан.

17

Тонкий холодный туман растекался по улицам, точно волны призрачной реки.

Около полуночи Мила пошла за машиной на внешнюю парковку, принадлежавшую Управлению. Но, подойдя к «хендаю», заметила, что две шины спустили. Она удивилась и насторожилась: такая неожиданность могла означать, что ей грозит опасность. Не иначе как кто-то, проколов шины, собирается напасть на нее по дороге. Но Мила быстро избавилась от паранойи: побочный эффект расследования, что тут скажешь. И впрямь, достаточно было бросить взгляд вокруг, чтобы убедиться: со всеми машинами на стоянке обошлись точно так же. Определенно, дело рук мстительных хулиганов, которым как-то насолили полицейские из Управления. Такое уже бывало, в последний раз не далее как в начале месяца.

Так Мила решила ехать на метро и направилась к ближайшей станции.

На улице не было ни души, подошвы кроссовок скрипели на влажном асфальте, и звук этот отдавался от стен домов. Когда Мила очутилась у входа в метро, ее обдало ветерком: приближался поезд. Она побежала вниз по ступенькам, надеясь успеть. Приложила купон к турникету, но механизм не сработал. Попробовала еще раз, с тем же результатом. Услышала, как состав отходит, и махнула рукой.

Чуть позже она стояла у автомата, дожидаясь, пока тот выдаст новый купон.

– Найдется что-нибудь для меня?

Голос застал Милу врасплох, и она резко обернулась. За ее спиной стоял мальчишка в фуфайке с капюшоном и протягивал руку за мелочью. Она охотно врезала бы ему по физиономии, но вместо этого сунула в руку сдачу и проследила, как парнишка, довольный, уходит восвояси.

Наконец ей удалось преодолеть преграду турникетов. Она спустилась на эскалаторе, который включался автоматически, стоило кому-то встать на верхнюю ступеньку. Подошла к путям в тот самый момент, когда с противоположной стороны подъехал поезд и выгрузил на перрон небольшую кучку пассажиров. Через несколько секунд полупустой состав снова двинулся в путь.

Мила подняла взгляд на дисплей: ждать оставалось четыре минуты.

Она осталась на станции одна. Но ненадолго. Раздался резкий металлический звук, Мила обернулась и увидела, что эскалатор включился. С минуты на минуту покажется второй пассажир. Но Мила так его и не увидала. Ступеньки стальным водопадом скользили и скользили вниз, и на них никого не было. Что-то слишком он долго, сказала она себе. И в этот миг в памяти всплыл урок, усвоенный во время расследования дела Подсказчика.

Враг никогда не появляется внезапно, он прибегает к отвлекающему маневру.

Мила потянулась за пистолетом и, чуя опасность, повернулась к противоположной платформе. И тогда увидела ее.

На перроне за полосой рельсов, точно напротив Милы, Надя Ниверман, с лицом, поблекшим от долгих странствий, стояла и смотрела на нее пустыми глазами. Усталая, руки бессильно повисли. Широкая куртка с капюшоном, военного образца, явно была ей велика.

Минуту, казавшуюся бесконечной, они стояли неподвижно. Потом Надя подняла правую руку. Приложила палец к губам, призывая к молчанию.

Какие-то бумажки поднялись над рельсами, словно марионетки на невидимых нитях, и исполнили для них двоих короткий танец. Мила вначале не поняла, что ветерок, разметавший мусор, на самом деле предвещал мощную струю холодного воздуха, но, когда пришла в себя, осознала, что с противоположной стороны приближается состав.

Он был уже совсем близко: вот-вот встанет преградой между двумя перронами.

– Надя, – окликнула Мила. Но, увидев, что женщина шагнула вперед, испугалась. Скорее сердцем, нежели умом, уловила ее намерение. Не рассуждая, собиралась уже прыгнуть на рельсы, вброд перейти эту невидимую реку ветра, несущего пыль. В туннеле показались огни приближающегося поезда. Он мчался быстро, слишком быстро. Никак не успеть. – Погоди, – крикнула Мила женщине, которая все стояла как вкопанная и смотрела на нее.

Поезд был уже метрах в пятидесяти. Ветер хлестал Милу по щекам.

– Пожалуйста, нет, – взмолилась она, но дробный перестук колес, словно табун, несущийся галопом, перекрывал ее голос.

Надя улыбнулась. Сделала еще шаг.

Когда машинист начал торможение, женщина бросилась на рельсы с такой грацией, какую Мила никогда не забудет: Надя словно собиралась взлететь. Тут же раздался глухой стук, сразу заглушенный визгом тормозов.

Какое-то мгновение Мила стояла и смотрела на занавес из жести, отгородивший от нее разыгравшуюся сцену. Потом двинулась с места, сбежала вниз по лестнице. Вскоре перешла на другую сторону, на перрон, где совсем недавно стояла Надя.

Небольшая толпа пассажиров, сошедших с поезда, скопилась на рельсах, у самого туннеля. Мила пробилась вперед.

– Полиция, – объявила она, показывая удостоверение.

Машинист был вне себя от злости.

– Вот хрень, уже второй раз за год со мной случается такое. Почему бы им не сигать под колеса где-нибудь еще? Вот хрень, – твердил он без всякой жалости.

Мила осмотрела пути. Она не ожидала увидеть кровь и ошметки человеческого тела. Все происходит совсем не так, подумала она: всегда кажется, будто поезд буквально поглотил человека.

Между колесами застряла только женская туфелька.

Неизвестно почему, она вспомнила свою мать, как та споткнулась, когда провожала ее в школу. Мать, всегда такая собранная, так пекущаяся о приличиях, покатилась по земле, а виной всему – сломанный каблук. И вот она валяется растрепанная, босая на одну ногу, и блестящий чулок телесного цвета порван на коленке. Скромную красоту, всегда привлекавшую взгляды мужчин, осквернил нахальным смешком какой-то тип, который даже не остановился, чтобы помочь. Мила разозлилась на грубияна и от души пожалела мать – и это было чуть ли не в последний раз, когда она испытывала что-то в душе, до того как нахлынула пустота.

Воспоминание заставило ее повернуться к группе пассажиров, столпившихся за ее спиной.

– Разойдитесь, – приказала она.

Тогда и заметила, что чуть поодаль стоит парнишка в фуфайке с капюшоном, тот самый, с которым она столкнулась при входе. Его, наверное, привлек гомон толпы, и он спустился посмотреть, хотя и не стал отходить далеко от лестницы. Но Мила обратила внимание на предмет, который парень держал в руках, с недоумением на него глядя.

– Эй, ты, – позвала Мила.

Парень вздрогнул и обернулся.

– Дай-ка сюда, – велела Мила, надвигаясь на него.

Юнец в страхе отступил на шаг. Сразу же протянул то, что сжимал в кулаке.

– Я это нашел здесь. – Он указал на перрон. – Я не собирался ничего красть, честное слово.

И показал Миле бархатный футляр для кольца.

Мила вырвала коробочку у него из рук.

– Убирайся, – только и сказала она.

Парень не замедлил исполнить приказ. А Мила стала рассматривать футляр, сразу же подумав о том, как он может быть связан со смертью Рэнди Филипса. Если обручальное кольцо – на пальце убитого, что же хранится в ларчике?

Мила заколебалась. Потом все же открыла футляр, страшась того, что там обнаружит. Она сразу поняла, что это такое, и долго изучала, не постигая смысла находки.

То был зуб, весь в потеках крови. Человеческий зуб.

18

– Уж я, поверьте, навидался изувеченных трупов.

Молодого сержанта озадачило, куда подевался малый коренной зуб жертвы: неужто убийца решил прихватить с собой сувенир?

– Бывает, что уносят ухо или палец. Однажды под кроватью одного толкача мы нашли голову наркомана, которого тот убил несколько часов назад. И додумался же притащить ее домой.

Такие истории не были внове для Милы и Бориса. Не появись они, эпизод с зубом тоже попал бы в число курьезов, какими забавляют коллег в обеденный перерыв. У Милы в особенности не было настроения слушать страшилки в тот самый момент, когда за несколько километров отсюда санитары поднимают тело Нади Ниверман с рельсов, по которым проехал проклятый поезд.

К счастью, сержантик умолк, и их троица проследовала через кухню в деревенском стиле, спальню в серых тонах, викторианскую гостиную и еще через одну кухню, на этот раз современную. Пока они проходили по выставочным помещениям большого магазина подержанной мебели, Мила припоминала все, что случилось с ней этим вечером, начиная с проткнутых шин «хендая»: определенно к такой уловке прибегла Надя, чтобы заманить ее в метро. Прежде чем покончить с собой, женщина подала ей знак молчать. И подарила новую подсказку. Милу до сих пор удивляло, как легко они вышли на очередное преступление. Достаточно было ввести в поисковую систему Управления слово «зуб», и выскочила ссылка на странное убийство, произошедшее на рассвете, как раз тогда, когда лучшие умы федеральной полиции толпились в Храме Любви.

– Следов убийцы мы не нашли, – заявил сержант. – Ни единого отпечатка, хотя крови – море. Говорю вам, работал профессионал.

Жертву звали Хараш: мужчина сорока пяти лет, арабского происхождения.

– Его прозвали Могильщик, его бизнес состоял в том, чтобы опустошать дома умерших, – наскоро давал сержант характеристику убитому. – Стоило кому-то окочуриться, как он являлся к родственникам и предлагал скупить все вещи. Оптом. Многие ведь живут одни, знаете? Наследники, дети либо племянники, понятия не имеют, куда девать мебель и всякую технику. Хараш решал проблему, а им даже не верилось, что можно выручить деньги за такой хлам. Могильщику было достаточно прочесть некролог: он нюхом чуял, где можно поживиться. Но все знают, что начинал он с того, что давал деньги в рост под грабительские проценты. В отличие от других ростовщиков, когда должники не могли платить, Хараш не бросался тотчас же ломать им кости. Нет, он забирал у них имущество, а потом перепродавал, оставляя выручку себе в счет долга.

Мила разглядывала вещи, которые ее окружали. Они происходили из другого времени, других жизней. Каждая могла о многом поведать. Кто сидел на этом диване? Спал в этой кровати, смотрел этот телевизор? Остатки чьего-то существования, пустая оболочка, годная для переработки.

– Так Хараш и открыл вот эту лавочку, – продолжал сержант, пока они проходили через очередной безликий салон. – Пришло время, когда ему уже стало не нужно заниматься ростовщичеством. Бизнес у него законный, все прозрачно, никаких темных делишек. Ему еще повезло, ведь он таки заслужил пару лет отсидки. Мог бы вести себя примерно, а он исподтишка нет-нет да и возвращался к старому ремеслу. Как говорится, горбатого могила исправит. Хараш, конечно, был скупердяй, но я думаю, что прежде всего ему до чертиков нравилось держать в своих руках жизни бедолаг, которым позарез нужны деньги.

Сержант остановился перед дверью, подключенной к сигнализации. Распахнул ее, и все трое оказались на складе, битком набитом мебелью качеством ниже, чем выставленная в залах. Полицейский повел их в конец помещения, где располагалась небольшая контора.

– Это произошло здесь.

Он указал место на полу, где обнаружили труп. Теперь там остались лишь контуры тела, отмеченные желтым скотчем.

– Убийца вырывал ему зубы, один за другим, щипцами. Хотел убедить его назвать комбинацию… – Сержант показал на сейф, вделанный в стену. – Старая модель, с двойным кодом.

На стене кто-то записал последовательность цифр и букв. Почерк корявый. Надпись сделана черным маркером.

6-7-д-5-6-ф-8-9-т

Мила и Борис бросили взгляд на сейф: дверца закрыта.

– Не вышло, – заключил сержант, догадавшись, о чем они подумали. – Могильщик, этот скряга, был упрямый ублюдок, терпел до последнего. Вор выпытывал у него комбинацию цифра за цифрой, буква за буквой, но Хараш помер, так и не назвав последней части. Судмедэксперт говорит, что сердце у толстяка не выдержало: болевой шок. Вы знаете, что вырвать зуб без анестезии – все равно что получить пулю? – Сержант покачал головой, то ли недоверчиво, то ли с насмешкой. – Грабитель выдрал ему восемь штук. Семь мы нашли, последний у вас. Кто знает, зачем было его уносить…

– Затем, что не вы должны были обнаружить истинную причину, по которой убийца пришел сюда, – с уверенностью отвечала Мила.

– Что? – Сержант ничего не понимал.

– Вы должны были подумать, будто речь идет о неудавшемся ограблении. – Мила вынула из кармана куртки пару латексных перчаток. Надела их, подошла к сейфу.

– Что она собирается делать? – спросил сержант у Бориса, но тот вместо ответа жестом велел ему молчать и внимательно следить за тем, что сейчас произойдет перед его глазами.

Мила принялась крутить рукоятки, одну на цифровой шкале, другую на буквенной. Переводя взгляд с сейфа на стену, набирала комбинацию, записанную черным маркером.

– Неверно, что убийце Хараша не удалось выпытать у него всю комбинацию. Только конец ее записан в другом месте.

И она набрала последние три знака: 2-1-ч.

Дернув за ручку, убедилась, что гравировка внутри кольца, снятого с пальца Рэнди Филипса, вовсе не обозначала срок ультиматума.

– Ну и дела! – восхитился сержант.

Сейф был битком набит пачками денег, лежал там и пистолет. По всей видимости, никто ничего не тронул.

– Сейчас же вызываю Креппа, – захлопотал Борис. – Пусть классный специалист перевернет здесь все вверх дном, но найдет отпечатки.

– Наши местные криминалисты хорошо поработали, – обиделся сержант: кому приятно, когда тебе не доверяет начальство.

По сути, Мила и Борис были для него не коллегами, а чужаками, которых Управление прислало, чтобы поставить под сомнение компетенцию местных полицейских.

– Ничего личного, сержант, – отрезал инспектор. – Можете поблагодарить своих людей от нашего имени, но мы и без того много времени потеряли. Теперь нам здесь нужен лучший в своем деле. – И он стал звонить по сотовому.

Мила все еще разглядывала содержимое сейфа. Она была разочарована, поскольку рассчитывала найти здесь решающую подсказку. Неужели на этом все и закончится? Она почти желала, чтобы серия убийств продолжилась. Невозможно, не верится, чтобы все завершилось тут.

Тем временем за ее спиной сержант и инспектор продолжали препираться.

– Поступайте как знаете, но вы совершаете ошибку. – Сержант разозлился не на шутку. – Если бы вы мне уделили еще минуту внимания, я бы вам сказал, что убийца…

– Вот именно: убийца, – перебил Борис, тоже не пытаясь скрыть раздражения. – Вы все время твердите об одном преступнике, но разве их не могло быть двое или даже трое? Вам не кажется, что преждевременно бросаться такими заявлениями?

– Нет, мне ничего не кажется. Преступник был один, – стоял на своем сержант, даже как будто бросая вызов.

– Почему вы так уверены в этом?

– У нас есть видео.

19

Видеозапись могла сильно продвинуть расследование.

Сержант организовал просмотр у себя в кабинете, упиваясь популярностью, которую нежданно-негаданно принесло ему последнее заявление.

Шел уже третий час ночи, и на Миле сказывался недостаток сна и глюкозы. Прежде чем смотреть отснятые материалы, она купила шоколадку в автомате около лифта.

– Признаюсь честно: уж не знаю, чего и ждать от этой истории, – сказал ей Борис вполголоса, когда они рассаживались перед экраном.

Мила промолчала.

Сержант откашлялся:

– Мы почти уверены, что убийца вошел на мебельный склад через главный вход. Может, явился перед закрытием, а может, смешался с другими клиентами, а потом спрятался, дожидаясь благоприятного момента, чтобы начать действовать, – этого мы не знаем. Но сбежал он через служебный выход. Судьбе было угодно, что в нескольких метрах оттуда, над аптекой, расположена камера видеонаблюдения.

Местная полиция быстро изъяла запись, которую они собирались смотреть.

Видеопроектор был подключен к компьютеру, за которым сидел полицейский, разбирающийся в информатике.

– Все происходит довольно быстро, – объявил он. – Смотрите внимательно.

Появилась пустынная улица в широкоугольном формате. У тротуара припарковано несколько автомобилей. Сверху на записи обозначено время – пять сорок пять утра. Качество не ахти какое, крупное зерно, то и дело остановки. Мила и Борис молча ждали. Вдруг какая-то тень мелькнула прямо под камерой. И в тот же миг исчезла.

– Вот наш фигурант удаляется с места преступления, – объявил сержант.

– Это все? – осведомился Борис.

– Сейчас будет кое-что получше, – успокоил его сержант и подал знак полицейскому, который сидел за компьютером.

Изображение на экране изменилось: другой участок улицы, заснятой вдоль. Дата и время те же.

– Вычислив подозреваемого, мы проследили за ним по записям с камер видеонаблюдения, расположенных по всему району, и восстановили таким образом его передвижения: вот, например, запись с телекамеры в супермаркете.

В этот момент убийца прошел под объективом. Можно было отчетливо разглядеть, что на нем плащ и бейсболка.

– Жаль только, что козырек скрывает лицо, – заметил сержант.

Изображения следовали одно за другим. Камера у банкомата, у спортивного зала; камера, установленная над перекрестком для контроля за дорожным движением. Но лицо подозреваемого так и не попало ни в один объектив.

– Он знает, где камеры, – вдруг сказала Мила. Все посмотрели на нее. – Движется так, чтобы лицо не попало в кадр. Хитрая бестия.

– Не думаю, – тут же вскочил сержант. – В этом районе штук сорок камер, и не все на виду. Вычислить каждую никак невозможно.

– Но у него получилось. – Мила твердо стояла на своем.

Они продолжали смотреть на экран, в надежде, что убийца все-таки совершит оплошность. Монтаж продлился еще пять минут. Потом подозреваемый вдруг завернул за угол и скрылся из виду.

– Что случилось? – вскрикнул Борис, которому все это надоело.

– Мы его потеряли, – не замедлил сообщить сержант.

– Что значит – потеряли?

– Вам никто и не обещал показать лицо, я хотел, чтобы вы убедились: преступник действовал один.

– Тогда зачем вы десять минут пичкали нас этой мурой?

Инспектор был вне себя. Сержант не нашелся что ответить. В явном замешательстве он сделал технику знак:

– Сейчас посмотрим в замедленном темпе.

– Надеюсь, ради вашего блага, что на этот раз всплывет что-нибудь.

– Погодите, – остановила их Мила. – У вас есть записи, сделанные в день перед убийством?

Сержант не уловил связи:

– Да, мы изъяли записи за целые сутки. А зачем они вам?

– Он знал, где расположены видеокамеры. Он провел рекогносцировку.

– Не факт, что он этим занимался накануне убийства, – возразил полицейский.

В голове у Милы вызревала некая мысль. Онхочет, чтобы его опознали, но только не эти дилетанты. Это как одежда Роджера Валина или обручальное кольцо Нади Ниверман. Он подвергает нас испытанию. Убийца хотел быть уверен, что перед экраном окажутся нужные люди: в данном случае те, которые уже занимаются этим расследованием. Зачем это ему?

– Все равно давайте попробуем, – попросила Мила. – Вдруг нам повезет. – Хотя она была уверена, что везение тут ни при чем.

Борис повернулся к ней:

– Если ты права, достаточно просмотреть записи с одной камеры. Какую выбираем?

– Ту, которая над перекрестком: обзор широкий и изображение четкое.

Сержант отдал распоряжение технику, и просмотр продолжился.

На экране показалась та же улица, которую они видели недавно, но при дневном свете. Бесконечный поток машин и пешеходов.

– Прокрутите в убыстренном темпе, – попросила Мила.

Люди убыстрили шаг, машины помчались стремительней. Казалось, будто полицейские смотрят комедию времен немого кино. Но никому было не до смеха, напряжение буквально висело в воздухе. Только бы я не ошиблась, молилась про себя Мила. У них оставался единственный шанс, и Мила отдавала себе отчет в том, что интуиция могла ее подвести.

– Вот он! – триумфально провозгласил сержант, ткнув пальцем в угол экрана.

Техник перевел изображение в нормальный режим скорости. Они увидели в глубине кадра, как человек в бейсболке идет по тротуару. Он шел, нагнув голову, сунув руки в карманы плаща. Остановился у перекрестка, присоединившись к другим пешеходам, которые ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу.

Ты обязательно должен посмотреть наверх, твердила Мила про себя. Иначе как ты определишь, где камера? Ну, давай же, давай, подбадривала она человека на записи.

Пешеходы двинулись с места, значит зажегся зеленый свет. Но человек, за которым они следили, остался стоять.

– Что это он, а? – недоумевал сержант.

Действительно, подозреваемый вел себя странно. Мила начинала понимать. Он выбрал камеру на перекрестке по той же причине, что и мы: обзор широкий, изображение четкое, повторила она про себя. Он определенно хочет что-то нам показать.

Подозреваемый поставил ногу на кромку канализационного люка и склонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Сделав это, поднял голову точно в направлении камеры. Потом – совершенно невозмутимо – снял с головы бейсболку и помахал ею.

Приветствие предназначалось именно им.

– Это не Роджер Валин, – заметил Борис.

– Экий ублюдок! – разозлился сержант.

Ни тот ни другой его не узнали.

Только один человек в этой комнате вспомнил, кто это. Мила. Не только потому, что лицо подозреваемого красовалось на стене в Зале Затерянных Шагов. Истинная причина заключалась в том, что этот человек много лет ежедневно представал во плоти перед ее глазами, сидя напротив нее за рабочим столом, в Лимбе.

Я ищу их везде. Ищу всегда.

Так говорил до того, как исчезнуть, Эрик Винченти.

Бериш

ПРОТОКОЛ 511-GJ/8

Текст СМС-сообщения, отправленного убийцей Виктора Мустака – утонувшего в19 сентября 2012 г. – с сотового телефона жертвы:

«Длинная ночь наступает. Армия теней уже в городе. Они готовят его пришествие, ибо он скоро прибудет сюда. Маг, Заклинатель душ, Господин доброй ночи: больше тысячи имен у Кайруса».

20

Всем хотелось поговорить с Саймоном Беришем.

Было в нем что-то такое, что заставляло людей раскрываться, рассказывать все, вплоть до самых личных, интимных подробностей. И это началось не вчера, ведь он – задним умом – понял, что всегда обладал таким талантом. Вот, например, учительница, непонятно почему, ему одному поведала о своей связи с замдиректора школы. То есть не открытым текстом, но смысл был тот самый: «Саймон, господин Джордан вчера прочел твое сочинение у меня дома. Он сказал, что ты неплохо пишешь».

В другой раз Венди, первая красавица школы, ему одному призналась, что поцеловала свою соседку по парте. И поделилась впечатлением: «Это было вау-лшебно». Венди придумала новое слово, чтобы открыть ему свою самую жгучую тайну. Но почему ему, самому невезучему мальчишке в школе?

В сущности, за несколько лет до Венди и учительницы его родной отец проделал более или менее то же самое. «Если в какой-то из ближайших дней ты не услышишь, как я заезжаю в переулок и как мотор моей машины рокочет на подъеме, не беспокойся обо мне, но позаботься о матери». По правде говоря, не слишком подходящая фраза для ушей восьмилетнего мальчика. И сказал ее отец не для того, чтобы сын почувствовал ответственность, а для того, чтобы самому облегчить совесть.

Воспоминания вдруг нахлынули все вместе, а с ними и всякие мысли. Не то чтобы они были грустными или неприятными. Просто по прошествии времени Бериш не знал, куда от них деваться.

– …а Джулиус так напился, что вошел не в то стойло, и вместо коровы там стоял бык весом в тонну и пялился на него. – Закончив байку, Фонтейн от души расхохотался, и Бериш вслед за ним, хотя половину анекдота прослушал.

Последние полчаса были заняты сельскими похождениями Фонтейна. Добрый знак: фермер начинает расслабляться.

– Сколько у тебя выходит овса? – спросил Бериш.

– Пару силосов[49]за сезон. Я бы сказал, немало.

– Черт, я и не думал, что так много! – восхитился Бериш. – А на этот год какие прогнозы? Я слышал, были проблемы с осадками.

Фонтейн пожал плечами:

– Если случится неурожай, затяну потуже ремень, больше земли оставлю под паром, на следующий год посажу кукурузу, и все окупится.

– Я думал, у тебя непрерывный цикл и тебе не обязательно давать земле отдых.

Чтобы поддерживать беседу, Бериш прибегал к тому, что мог вспомнить из уроков по сельскому хозяйству в средней школе. Но запас его знаний иссякал. Он не мог позволить себе потерять контакт с Фонтейном, ведь за последний час они сильно продвинулись. И все-таки было необходимо сменить тему, причем не слишком резко.

– Пари держу: половину того, что ты зарабатываешь, съедают налоги.

– Еще бы, эти ублюдки вечно запускают руки в чужой карман.

Налоги – прекрасная тема, чтобы поддержать разговор. Всегда срабатывает. Притом создает некую близость, превращает собеседников в сообщников. Поэтому Бериш поднял планку:

– Только в двух случаях я покрываюсь холодным потом: если звонят из налогового управления или бывшая жена передает привет.

Оба рассмеялись. Но Бериш никогда не был женат. Выдумка была ему нужна, чтобы ввести в разговор запретное слово.

Жена.

Шел уже пятый час утра, а этой темы они еще не коснулись. Хотя в ней и заключалась истинная причина того, что оба сидели здесь, а Саймон Бериш к тому же отмахал добрых семьдесят километров, чтобы доехать до места. Если бы кто-нибудь взглянул на них теперь, то и не заметил бы разницы между ними и какими-нибудь парнями, которые свели случайное знакомство у стойки бара и коротают время за кружечкой пивка. Только вот место, где они сидели, менее всего походило на бар.

Тесная комната для допросов в сельском полицейском участке насквозь пропиталась застарелым табачным духом.

Такие места, наверное, последние в государственных учреждениях, где до сих пор разрешается курить. Бериш позволил Фонтейну взять с собой табак и бумагу, чтобы сворачивать цигарки. Его коллеги давали сигареты в награду. По закону они не могли не отпустить допрашиваемого в туалет и должны были предоставить еду и питье по первому требованию. Они, конечно, отпускали в туалет не сразу и приносили бутылочки со степлившейся водой, больше похожей на мочу, но в таких случаях всегда рисковали нарваться на обвинение в превышении полномочий и использовании незаконных методов давления. Табак, однако, не значился в перечне гражданских прав, и, если допрашиваемый, к своему несчастью, был курильщиком, воздержание могло стать весьма действенным методом выколачивания показаний. Бериш в это не верил. Не верил он и в угрозы, и в тактику «хороший полицейский / плохой полицейский». Может, потому, что сам всегда обходился без этих приемчиков, или потому, что был убежден: показания, данные под давлением, не могут считаться полностью достоверными. Некоторые полицейские ими довольствовались. Но Бериш полагал, что чистосердечное признание делается один раз, в одном-единственном месте и в одно время и что в некоторых грехах нельзя исповедоваться частями.

Это относится и к непреднамеренному убийству.

Все, что делается потом, – показания, направляемые прокурору, повторяемые затем для присяжных на всех стадиях процесса, – сплошная туфта, вызванная необходимостью примириться с собой, как-то сжиться с совершенным преступлением. Ведь настоящая трудность заключается не в том, чтобы предстать перед судом других, а в том, чтобы каждый проклятый день и каждую пропащую ночь жить с мыслью, что ты вовсе не похож на того отличного парня, каким всегда себя считал.

Поэтому, чтобы очистить совесть, существовал единственный, магический миг.

Для Фонтейна этот миг приближался, Бериш чувствовал это. И окончательно в этом уверился, увидев реакцию фермера на слово «жена».

– От женщин одна только головная боль, – бросил спецагент весьма банальную фразу. Но отворил тем самым дверь для призрака Бернадетты Фонтейн, который вошел в комнату для допросов и молча уселся между двумя мужчинами.

То был четвертый раз, когда мужа вызывали на допрос, чтобы он объяснил, почему от женщины уже почти месяц нет вестей. Речь еще не шла об исчезновении, тем более об убийстве, поскольку не хватало данных, чтобы подкрепить ту или иную версию.

Согласно закону, Бернадетта была «недоступна для связи».

Такое положение сложилось из-за того, что Бернадетта имела привычку покидать супружеский кров всякий раз, когда кто-то обещал увезти ее прочь от придурка-мужа, воняющего навозом. Обычно то были дальнобойщики или коммивояжеры; подметив, насколько женщина падка на лесть, ее подкупали сладкими речами: она, мол, слишком красива, слишком умна, чтобы прозябать в паршивой деревушке. Она всегда попадалась, запрыгивала в грузовик или в легковую машину, но ни разу не уехала дальше первого придорожного мотеля. Там очередной любовник останавливался на несколько дней, а позабавившись, отвешивал даме пару оплеух и отправлял обратно к тому простофиле, который ухитрился жениться на ней. Фонтейн принимал ее, не задавая вопросов, даже чуть ли ни слова не говоря. И наверное, Бернадетта его еще больше презирала за такое великодушие, думал Бериш. Может быть, иногда женщине даже хотелось, чтобы муж ее как следует отлупил. Между тем все, что ей досталось в жизни, – этот слабак, неудачник, который, в чем она была уверена, никогда ее не любил.

Ведь тот, кто любит по-настоящему, способен и ненавидеть.

Муж был ее тюремщиком. Держал ее на коротком поводке самой своей пассивностью, своей уступчивостью, проистекавшими из убеждения, что она все равно не найдет никого лучше. Своим видом он напоминал ей каждый день – каждый злополучный, проклятый миг, – что хотя она красивее и умнее других, но все же не получила от жизни ничего, кроме такого мужа.

Но обычно Бернадетта убегала максимум на неделю, тогда как нынешнее ее отсутствие длилось дольше обычного.

Никто бы ничего не заподозрил, если бы после побега с представителем фирмы, продающей удобрения, два свидетеля не утверждали, будто видели, как она вернулась домой, на ферму. Но больше не ходила ни в деревню за покупками, ни в церковь на воскресную службу. Так разнесся слух, что Фонтейн, устав от роли придурковатого мужа, наконец избавился от нее.

Местные полицейские поверили сплетням, потому что подруга Бернадетты, которая пошла выяснить, почему та не отвечает на звонки и нигде не показывается, поведала, что в доме остались все вещи пропавшей. И когда на ферму отправилась патрульная машина, муж подтвердил, что Бернадетта ушла посреди ночи, в одной пижаме и халате. Босая, без денег.

Очевидно, что в такую историю никто не поверил. Но, имея в виду предыдущие выходки Бернадетты, у полицейских не было доказательств, чтобы обвинить Фонтейна.

Если он и правда убил жену, самый простой способ избавиться от тела – похоронить его на каком-то из полей фермы.

Агенты прочесали часть земель Фонтейна с собаками, натасканными на поиски трупов, но владения его были настолько обширны, что понадобились бы сотни людей, месяцы поисков.

Так, Фонтейна трижды вызывали в полицейский участок. Давили на него часами, по очереди. Напрасный труд. Фермер настаивал на своей версии. И каждый раз приходилось отпускать его. Для четвертого допроса был вызван специалист из города. По мнению многих, дока в своем деле.

Всем хотелось поговорить с Саймоном Беришем.

Спецагент знал, что коллеги опростоволосились. Ведь труднее всего добиться от человека признания не в убийстве, а в том, куда он спрятал тело.

Именно поэтому в четырех процентах расследований по факту убийства тело так и не находят. И даже если бы Фонтейна заставили признаться в том, что он расправился с молодой женой, из него не вытянули бы ни слова по поводу того, куда он девал труп. В этом Бериш был абсолютно уверен.

Такое поведение – в порядке вещей. При таком раскладе убийца не сталкивается лицом к лицу с тем, что он совершил. Признание представляет собой компромисс: я скажу вам – да, это был я, а вы позволите мне навсегда вычеркнуть жертву из моего существования, оставив ее там, где она сейчас находится.

Конечно, такое соглашение немыслимо с точки зрения закона. Но Бериш отлично знал, что полицейскому, который проводит допрос, достаточно создать у виновного соответствующую иллюзию.

– Я был женат только один раз, ровно на один раз больше, чем нужно, – проговорил с иронией спецагент, выстраивая свою мизансцену. – Три года в преисподней, хорошо еще, что детей нет. Хотя сейчас приходится платить за содержание ее и собачки чихуа-хуа. Ты не представляешь, во что мне обходится проклятая шавка, которая к тому же меня терпеть не может.

– У меня пара дворняг, отличные сторожа.

Он сменил тему, и это нехорошо, подумал Бериш. Нужно вернуть его обратно, пока нить беседы не прервалась.

– Несколько лет назад я завел ховаварта.

– Что за порода такая?

– Ее название означает «сторож при дворе». Крупный, красивый пес с длинной светлой шерстью. – Спецагент не врал, его собаку звали Хич. – Эта шавка моей жены ни на что не годна, жалкое насекомое, вроде комара. Мой отец всегда говорил: если берешь женщину в жены, ты в ответе за нее и за все, что она любит. – Это неправда: его отец, ублюдок, от ответственности уклонился, возложив ее груз на плечи восьмилетнего сына. Но в данный момент Беришу нужен был почтеннейший родитель, способный преподать урок на всю жизнь.

– Мой отец научил меня тяжелому труду, – вымолвил Фонтейн, помрачнев. – Я добился всего только благодаря ему. От него унаследовал ремесло хлебороба, научился переносить лишения, которыми оно сопровождается. У меня нелегкая жизнь, поверьте. Вовсе нет. – Он склонил голову и медленно качал ею, погружаясь в странную печаль.

Замыкаясь.

Бериш поймал на себе взгляд призрака Бернадетты – женщина глядела с укором: как он мог позволить ее мужу отстраниться? Нужно быстро наверстать упущенное, иначе все пойдет прахом. Оставалась единственная попытка, но если он не попадет в цель, тогда уж точно всему конец. Если Бериш правильно понял, отец Фонтейна был таким же куском дерьма, как и его собственный, поэтому он сказал:

– В том, какие мы есть, не наша вина. Мы зависим от тех, кто привел нас в этот говенный мир.

Бериш ввел еще один важный смысловой акцент: «вина». Если Фонтейн – человек мнительный или считает, что его родитель – лучший на свете, он обидится, сведя на нет шестичасовую «болтовню». Если же он досадует на то, что всегда вел себя как слабак, тогда Бериш предоставил ему возможность возложить на кого-то другого вину за свои ошибки.

– Отец у меня был строгий, – признался фермер. – Мне приходилось вставать в пять утра и делать всю работу, какая мне поручалась, и только потом идти в школу. И все должно быть сделано так, как он хотел. Если я допускал малейший промах – беда.

– И у меня в ушах звенело от оплеух, – подыграл ему Бериш.

– Да нет, он ремнем орудовал. – Фермер это сказал без обиды, с каким-то даже одобрением. – И правильно делал. Я не всегда с головой дружил, вечно фантазировал.

– Я в детстве только и мечтал что о межпланетных путешествиях, меня от фантастических комиксов было не оторвать.

– А я сам даже не знаю, о чем думал. Пытался сосредоточиться, но то и дело отвлекался, и все у меня валилось из рук. Учителя в школе тоже говорили, что я тугодум. Но отец слышать ничего не хотел: ведь когда на земле работаешь, зевать нельзя. Так, стоило мне в чем-то сплоховать, он меня наказывал. И я учился делать как надо.

– Могу поспорить: с тех пор ты больше не совершал ошибок.

Мужчина немного помолчал.

– Есть участок земли на краю болота, и на нем в этом году ничего не вырастет, – проговорил он потом вполголоса.

На какой-то момент Бериш даже усомнился, в самом ли деле фермер произнес эту фразу. Не стал отвечать, и молчание повисло между ними, словно занавес. Если фермеру это неприятно, сам Фонтейн должен раздвинуть занавес и показать, что за ним ужасный финал истории.

И в самом деле, фермер добавил:

– Возможно, это моя вина: сыпанул слишком много гербицида.

Он сам соединил в одной фразе себя самого и слово «вина».

– Не отвезешь меня на этот участок рядом с болотом? Знаешь, так хочется на него посмотреть… – совершенно спокойно предложил Бериш.

Фонтейн кивнул и поднял голову. На лице его мелькнула тень улыбки. Теперь он расставил все по местам. Утомительно было держать такое внутри, но теперь он освободился, теперь можно жить без забот, не притворяясь.

Спецагент обернулся. Призрак Бернадетты исчез.

Чуть позже патрульные машины стрелой полетели в поля. Всю дорогу убийца сидел спокойно. Он заслужил покой, подумал Бериш. Фонтейн исполнил свой долг, позаботился о жене, и теперь у Бернадетты будут похороны и более достойная могила.

Всем хотелось поговорить с Саймоном Беришем.

Но, по сути, правильней будет сказать, что всем хотелось признаться Саймону Беришу в чем-то плохом.

21

Эрик Винченти хранил в ящике рабочего стола экземпляр «Моби Дика».

Мила с трудом могла себе представить, чтобы человек, нашедший смысл собственной жизни в книге Мелвилла, оказался убийцей, который вырывает жертве зубы с единственной целью: замучить до смерти.

Коллега по Лимбу полагал, будто в романе заключено все, что следует знать об их профессии, ведь Ахав ищет белого кита точно так же, как они ищут тех, кто сгинул в океане небытия. «Но не всегда понятно, кто в этой истории злодей, истинный монстр, – говорил он, – Моби Дик или капитан? Почему Ахав упорно ищет того, кто не желает быть найденным?»

В этом простом вопросе соединились все сомнения Эрика Винченти: он уже не знал, имеет ли их работа какой-то смысл.

Убийца Хараша Могильщика был человеком невероятно глубоким и подкупающе любезным – например, никогда не забывал приносить Миле кофе по утрам, если они дежурили в Лимбе в одну смену. Когда работал, настраивал портативный радиоприемник на волну, передающую оперную музыку, регулировал звук так, что ему самому было еле слышно, и вполголоса подпевал ариям. Убийца – тот самый Эрик Винченти, который, направляясь к родителям пропавших без вести, запасался чистым носовым платком, на случай если кто-то зальется слезами. Тот самый Эрик Винченти, который всех угощал мятными леденцами. Эрик Винченти, который никогда не выходил из себя. Эрик Винченти, менее всех полицейских, каких встречала Мила, похожий на полицейского.

– Эрик пил, – тихо поведал ей Стеф. В его кабинете царила мирная, словно в церкви, тишина. – У него была зависимость.

– Я этого никогда не замечала.

– Он ведь не муж Нади Ниверман, который допивался до чертиков и срывал злобу на жене. Таких, как Эрик, я бы назвал профессионалами бутылки. Они пьют только крепкое и умеют растянуть пьянку на целый день: это никому не бросается в глаза, потому что они никогда не пьянеют по-настоящему. Он тебе казался безупречным, но ведь каждый отдает дань своей темной стороне. Все мы носим маску, скрывая наши худшие черты. Эрик маскировал свой порок мятными леденцами.

Тем временем агенты из отдела по борьбе с преступностью выгребли все из стола Эрика Винченти – кроме экземпляра «Моби Дика», пропавшего несколько лет назад вместе с ним, – в надежде найти след, который мог бы вывести на следующий этап этого запутанного дела.

Но на сей раз не обнаружилось знака, оповещающего о следующем преступлении.

Ничего такого не имелось ни в сейфе Хараша Могильщика, ни на его трупе. Такая новость могла показаться утешительной: на этом, стало быть, все закончилось, но полицейские подозрительны по своей природе. И это правильно, думала Мила. К примеру, она доверяла Эрику, а теперь расплачивалась за это.

– Надя покончила с собой на моих глазах в метро, чтобы оставить для меня подсказку в виде зуба… потому что только я могла опознать Эрика на видеозаписи, – с горечью проговорила Мила: слова буквально не шли у нее с языка. – Но почему Хараш? Какое отношение ростовщик имеет к Винченти и его пьянству?

Мотив личной мести, который работал в случае Роджера Валина и Нади Ниверман, здесь провисал. Кроме того, женщина выбрала добровольную смерть, а Эрик Винченти и массовый убийца объявились после долгого отсутствия и снова растворились в небытии. Все окончательно смешалось и запуталось.

– Проклятием Эрика стало это место, – продолжал Стеф. – Его лицо уже попало на стены Зала Затерянных Шагов, только он этого не заметил, да и я тоже, – добавил он с сожалением. – Я должен был догадаться, что он дошел до ручки и не в силах больше выносить бремя ответственности за все эти неразгаданные жизни. Каждый полицейский вынужден как-то мириться со своим ремеслом, с грязью, которая ему сопутствует. Но мы в Лимбе не охотимся за ворами и убийцами, наш враг – пустота, составленная из ветра и тени. Чем дольше в нее вглядываешься, тем более подлинной кажется она тебе. Она поглощает людей и не возвращает обратно – по крайней мере, такими, какие они были прежде. Нашим коллегам из других отделов и в голову не приходит, будто то, что они расследуют, может их заразить. А пустота однажды начинает говорить с тобой и некоторых даже может завлечь. Подает тебе знак, обещая, что будут и другие. Ты тем временем понемногу уступаешь ей, по частям даришь себя. Но с пустотой нельзя сосуществовать, с ней не вступают в переговоры. В конце концов, ты сам откроешь ей дверь как другу, который просто желает помочь. Она войдет и вынесет из дома все, до последней вещицы.

– Точно как ростовщик, – заметила Мила.

Стеф осекся: об этом он и не подумал.

– Ну да, как Хараш. – Взгляд капитана затерялся в пространстве и в каких-то неведомых размышлениях. – Думаю, Винченти выбрал его, чтобы убить, потому что Могильщик был паразитом, наживался на тех же несчастьях, которые заставляют людей исчезать.

Лицо капитана расслабилось.

– Откровенно говоря, я бы не осудил Эрика за то, что он сделал с тем ублюдком.

Смелое утверждение, компромисс в отношении тьмы. Полагалось бы совсем не так: «мы по одну сторону, он по другую». Но тень всегда пытается распространиться, подумала Мила. И стражи правосудия, в свою очередь, не могут устоять перед искушением исподтишка заглянуть в запретную зону: что там? В конечном итоге всем нужен белый кит, чтобы делать вид, будто гонишься за ним.

Капитан встал со стула, пристально взглянул на Милу.

– Сейчас начнется совещание на самом верху. Но чего бы ни наговорили об Эрике, мы не изменим своего мнения о нем. – Потом добавил серьезным тоном: – Грехи Лимба останутся в Лимбе.

Мила кивнула. Будто отпустила грехи.

22

В Управлении был срочно организован общий сбор.

Присутствовали все шишки, их заместители и аналитики из отдела по борьбе с преступностью. Всего человек пятьдесят. По поводу этого дела все еще соблюдался режим строгой секретности.

Мила вошла в зал вместе с капитаном Стефанопулосом. Обычно простым агентам не дозволялось принимать участие в совещаниях на высшем уровне, поэтому она себя чувствовала не в своей тарелке. Стеф подмигнул ей: сейчас они должны выступать заодно – поскольку в деле замешан Эрик Винченти, все сотрудники Лимба находятся под подозрением просто потому, что работали вместе с ним. Мила чувствовала себя неловко еще и оттого, что была единственной женщиной в собрании.

В этом сборище альфа-самцов бросалось в глаза отсутствие Судьи.

Но хотя высшее начальство не почтило брифинг своим присутствием, дух его витал над собранием. И Мила была уверена, что камера видеонаблюдения, помещенная наверху, вовсе не так неподвижна, как кажется на первый взгляд.

– Господа, если вы займете места, мы сможем начать, – объявил Борис, пытаясь перекрыть гомон у столика с двумя большими термосами кофе, где скопилось порядком народу.

В несколько секунд все расселись по местам.

Пока гасили свет перед показом видеозаписи, Мила испытала странное ощущение. Что-то вроде щекотки в ямке над ключицей, у самой шеи; это, как правило, предвещало всегда одно и то же: что-то вот-вот изменится, и изменится необратимо.

Уже семь лет Мила не испытывала ничего подобного.

Щекотка не обязательно предупреждала об опасности. Возможно, тьма, затаившаяся внутри, оживала и требовала к себе внимания.

Пропыленный луч пересек зал и опустился на экран за спиной Бориса. Показались выложенные в ряд фотографии Роджера Валина, Нади Ниверман и Эрика Винченти.

– Шесть жертв меньше чем за двое суток, – начал инспектор с места в карьер. – А у нас по поводу преступников пока одни вопросы. Почему эти люди в свое время решили исчезнуть? Где были все эти годы? Почему именно сейчас вернулись, чтобы убивать? Что за всем этим кроется, какой замысел, какой план? – Он позволил себе эффектную паузу. – Как видите, темных пятен много, связь между преступниками не всегда прослеживается. Но одно можно сказать наверняка: что бы за всем этим ни крылось, мы это остановим.

На жаргоне полицейских такие фразы передают уверенность в себе и решимость. Но в подобной демонстрации мускулов Миле всегда удавалось уловить скорее ощущение бессилия и смятения.

Когда противник одолевает, мы, вместо того чтобы дать ему отпор, больше озабочены тем, чтобы замаскировать свою слабость. Так думала агент полиции.

Но ведь и она совершила ошибку. Зациклилась на версии, что Валин и Ниверман, бежав от мира, встретились, соединили пережитые драмы и накопившиеся обиды и привели в действие план, чреватый смертью. Но прибавление третьего фигуранта опрокинуло версию убийственной пары. Появление Эрика Винченти показывало, что они имеют дело с феноменом более многообразным и непредсказуемым. Поэтому ей было страшно, и она надеялась, что на совещании прозвучит нечто утешительное, будут приняты какие-то действенные меры.

– После длительных переговоров с Судьей мы выработали стратегию. Но чтобы положить конец происходящему, мы прежде всего должны уяснить себе его смысл. – Борис сделал знак Гуревичу, тот поднялся с места, вышел на сцену.

– Нам противостоит военизированная организация экстремистского толка, – тут же заявил он собранию.

На мгновение Мила усомнилась, правильно ли она поняла. Но тут же осознала, что Гуревич говорит совершенно серьезно. Терроризм? Чистое безумие.

– В целом характер преступлений очевиден, – продолжал инспектор, подкрепляя свой тезис. – Третье убийство серии нам открыло глаза: поскольку мотив мести исключается, а связь между преступником и жертвой пока не прослеживается, остается только одно объяснение. – Гуревич обвел присутствующих взглядом, словно ожидая от них ответа. Потом произнес с пафосом: – Подрывная деятельность.

Инспектор поднял руки, и тревожный ропот, раздавшийся было в зале, будто разбился об эту преграду.

– Прошу вас, господа, – успокоил он присутствующих. – Удар наносят ячейки, состоящие из одного человека, и действует он, на первый взгляд, из мести, но в действительности их единственная цель – посеять панику, спровоцировать дестабилизацию установленного порядка. Нам хорошо известно, что страх сильнее тысячи бомб, – заявил он с апломбом. – Им нужна широкая огласка, но мы этому воспрепятствовали, установив режим абсолютной секретности.

Эта версия – сплошное безумие, подумала Мила. Но в принципе у полицейских отлично получается искажать реальность: когда их припирают к стенке, они, вместо того чтобы признать встающие перед ними трудности, перетасовывают факты – пусть все видят, что они всегда на шаг опережают противника. К тому же они считают, что мотив преступления – головная боль для судей и адвокатов. Полицейских занимают два вопроса:ктоикак, почему – вопрос праздный или заранее решенный.

В этот миг за спиной Гуревича пошла запись с камеры над перекрестком, на которой видно, как Эрик Винченти идет по тротуару, останавливается на перекрестке вместе с другими пешеходами, но потом наклоняется к люку завязать шнурок на ботинке, наконец, снимает бейсболку и внаглую приветствует тех, кто на него смотрит.

Миле стало смешно при одной мысли о том, что коллегу по Лимбу можно представить в роли фанатика, ведущего борьбу с обществом и его символами. Но и она не могла не заметить, что Эрик на этих записях кажется совсем другим.

– Бесполезно игнорировать тот факт, что будет трудно предвидеть, какой окажется следующая цель, – продолжал Гуревич, заложив руки за чуть сутулую спину. – К этому нужно добавить, что три преступника, вступившие в игру, до настоящего момента никогда прежде не задерживались полицией, а значит, не числятся в базе данных. Личность Роджера Валина установили потому, что он открыл свое имя единственному, кто выжил в бойне, и благодаря описанию одежды, которая на нем была; на Ниверман вышли по обручальному кольцу на пальце жертвы. Эрика Винченти опознала коллега.

Хорошо еще, подумала Мила с благодарностью, что инспектор не назвал ее имя.

– Все это подкрепляет предположение, что речь не идет о профессиональных преступниках, так что и в будущем мы не должны рассчитывать на то, что в архиве вдруг всплывет совпадение с отпечатками пальцев, кровью или ДНК. Да нам это и не нужно, – уверенно провозгласил он. – С этого момента вступают в силу антитеррористические меры. Приоритетная задача – поимка преступников: мы должны схватить Роджера Валина и Эрика Винченти, узнать, кто их сообщники, кто поддерживает их и предоставляет укрытие. – Инспектор поднял руку и стал считать по пальцам. – Первое: Валин использовал полуавтоматическую винтовку «Бушмастер .223», чтобы расстрелять семью: где он ее достал? Простому счетоводу неоткуда взять такую игрушку. Второе: прочешем Интернет в поисках бредовых воззваний, проанализируем сайты, куда фанатики выходят, чтобы плести заговоры и обмениваться инвективами в адрес правительства либо практическими советами, как воплотить в жизнь свои безумные планы. Третье: я хочу, чтобы вы как следует прижали политических лидеров, торговцев оружием – всех, кого хотя бы смутно можно заподозрить в намерении нанести удар по существующему строю. Наш девиз: «Твердая рука и никаких поблажек». Мы поймаем этих ублюдков, будьте уверены!

Зал взорвался аплодисментами. Но не убежденность в правоте оратора вызвала их, а неуверенность: хлопая в ладоши, люди пытались отогнать ее, но это все равно что пытаться положить ковер над пропастью. Мила прекрасно отдавала себе отчет: все присутствующие боятся оказаться в западне, накачать себе на шею расследование, в котором концов не найдешь. Гуревич показал им простой выход, и, хотя данных было недостаточно, чтобы окончательно принять его версию, сейчас коллеги чувствовали, что выбора у них нет. Но инспектор совершал грубейшую ошибку: если навесить на убийц ярлык «террористов», то это придавало уверенности только потому, что при таком раскладе уже никто не станет задавать лишних вопросов, а значит, и не попытается выяснить, вдруг происходит что-то другое.

– Если земля будет гореть под их ногами, если мы поставим заслон любой их инициативе, у них не хватит духу нанести новый удар, – заключил Гуревич, вполне довольный собой.

Сама того не осознавая, Мила замотала головой, да так энергично, что инспектор это заметил:

– Вы не согласны, агент?

Все повернулись к ней, и только тогда Мила поняла, что инспектор ее имеет в виду. Единственная женщина в зале, она вспыхнула, ощущая равномерный жар по всему телу, как будто попала в гигантскую микроволновку.

– Да, сэр, но… – отвечала она, запинаясь.

– Хорошо, Васкес. Может быть, вы можете что-то предложить?

– Я не думаю, что это террористы. – Она сама удивилась своим словам, но отступать было поздно. – Роджер Валин всегда проявлял себя человеком слабым. Может, вместо того, чтобы задаваться вопросом,какон изменился за годы, прошедшие со времени его исчезновения, следовало спросить,чтовызвало в нем такие изменения, довело до того, что он взял в руки боевое оружие и устроил бойню. Честно говоря, не верится, чтобы его месть можно было как-то связать с подрывной идеологией. Тут должно быть более личное, даже интимное объяснение.

– Мне как раз кажется, что это типичный случай человека, затаившего зло и мстящего обществу, которое его отвергло, оставило на произвол судьбы.

– Что до Нади Ниверман, – невозмутимо продолжала Мила, – то она даже не была способна восстать против мужа, который регулярно избивал ее чуть ли не до смерти. Говоря откровенно, мне трудно увидеть ее в роли исполнительницы теракта.

В зале поднялся возмущенный ропот, Борис и Стеф, явно обеспокоенные, не сводили с Милы глаз.

От Милы не укрылась враждебность окружающих, но все-таки она решила идти до конца:

– Уже не говоря об Эрике Винченти, нашем коллеге, который всего себя посвятил поиску пропавших без вести и сам уже давно жил в окружении призраков.

– Кого вы хотите разжалобить этими историями? Может, хотите подчеркнуть, что и они были жертвами? – Гуревич глянул на нее осуждающе. – Думайте, что говорите, агент Васкес, вы серьезно рискуете: вас могут превратно понять.

– Я имела в виду, что, как вы сами сказали, никого из них не задерживала полиция, это были люди, которых мир оставил гораздо раньше, чем они оставили мир.

– Вот именно. То есть они как нельзя лучше подходили для организации, ставящей перед собой подрывные цели: люди, которым практически нечего терять, вступившие в конфликт с обществом, желающие хоть как-то поквитаться за причиненные им обиды. Очевидно, что кто-то завербовал их и помог исчезнуть. Обеспечил прикрытие, вымуштровал. И наконец, дал задание.

– Вы правы, цель существует, – согласилась Мила, окончательно сбив его с толку. – Но мы не должны совершать ошибку, довольствуясь первым решением, пришедшим в голову, только потому, что так нам подсказывает опыт. – В зале послышался жалобный хор голосов. Тогда Мила подняла взгляд на камеру видеонаблюдения, которая с самого начала, неподвижная и немая, следила за ходом дискуссии. – Я говорю вам: за всем этим определенно кроется какой-то замысел. Говорю вам: невозможно предугадать, кто будет следующей жертвой и следующим преступником. – Ей пришлось повысить голос, чтобы перекрыть возмущенные комментарии, раздававшиеся вокруг. – Говорю вам, что желаю всей душой, чтобы речь шла о терроризме. Ибо если это не терроризм, остановить это будет трудно.

23

Шины на «хендае» меняли целый час.

Когда собрание закончилось, Миле не терпелось вернуться домой. Но на парковке ее снова ждал неприятный сюрприз: она и думать забыла о проколотых шинах.

Пришлось вызывать эвакуатор, чтобы отвезти машину в ремонт. Теперь агент полиции следила за тем, как меняют проколотые шины, но на самом деле мысли ее были далеко, а спокойствие – чисто внешним.

Милу не выставили с брифинга, но после ее выступления дискуссия продолжилась так, будто она вовсе и не открывала рта. Она уселась на место и, окруженная всеобщим презрением, молча ждала, пока встреча закончится. Поэтому злилась она на себя. Сама же и выставила себя на посмешище. И негодовала на Эрика Винченти, ведь ее подвел, обманул человек, которого она уважала.

Был ты Ахавом или Моби Диком? Ни тем ни другим или обоими сразу, вот почему я ничего не заметила.

Отсутствовал очевидный мотив убийства, которое совершил коллега, – если вообще можно назвать убийством, когда вырываешь у человека зубы и он от этого умирает. Милу смущала такая нарочитая жестокость. К тому же не было ничего, что навело бы полицию на очередное преступление. Еще и поэтому нервы у следователей были на пределе.

Никто не знал, где и когда будет снова нанесен удар. Но все пребывали в уверенности: это так скоро не кончится.

До сих пор цепочка преступлений раскручивалась благодаря точным указаниям. Знакам-загадкам, как в охоте за сокровищем: одежда Валина, зуб Хараша, видеозапись с Эриком Винченти… Да, но почему коллега по Лимбу позаботился о том, чтобы не оставить отпечатков пальцев и биологических следов на сцене преступления, и при этом устроил этакий парад перед камерами слежения?

Может, решение настолько простое, что нам его не разглядеть, сказала себе Мила.

Но вместо того чтобы сосредоточиться на следующем звене цепи, в Управлении предались безумным измышлениям. Террористы? Неужели они действительно думают, что достаточно дать страху какое-то имя?

Вскоре ей вернули «хендай» с новыми шинами. Мила вынула из бардачка солнечные очки и поехала домой. День выдался великолепный, редкие облачка скользили по небу удивительной синевы, сея там и сям мимолетные пятна тени.

Но Мила вела машину, глядя только вперед. Мысленно она прокручивала кадры видеозаписи с Эриком Винченти. Эпизод заканчивался и начинался снова, будто кто-то у нее в голове нажимал на повтор.

В ней всегда жило убеждение, что в один прекрасный день коллега появится снова. Что тьма его выплюнет, как кусок, который ей не по зубам, и вернет в Лимб живое свидетельство того, что всегда можно отыграть назад.

Мила воображала, как Эрик снова переступит порог кабинета, протянет ей кофе и, как будто и дня не прошло, усядется за собственный стол, включит приемник, настроенный на волну, передающую только оперы, и снова примется за работу.

Но вместо того Миле довелось его встретить в самом неожиданном месте.

Ей уже не изгнать из памяти фигуру, попавшую в объектив камеры слежения, установленной над перекрестком. Человек в плаще наклоняется к люку завязать шнурок на ботинке, а потом нагло, даже, можно сказать, с яростью, от которой она содрогнулась, снимает бейсболку и машет ею прямо в объектив.

Для чего эта пантомима? Неужели только для того, чтобы его узнали?

Похоже на протест, на акт возмездия, что подкрепляет версию о подрывных элементах. Но Мила видела другое на этих фотограммах: коллега – Миле трудно было называть егобывшим – прошел крещение тьмой. И мизансцена под глазом камеры означала прежде всего одно.

Эрик Винченти уже танцует среди теней.

В квартире Милы послеполуденное солнце, уже клонившееся к крышам домов, заливало гостиную золотистыми лучами, высвечивая пыль вокруг нагромождения книг, словно пытаясь выгнать ее. На другой стороне улицы пара великанов улыбалась всем, кто проходил под рекламным щитом, даже бродяге, который катил тележку из супермаркета, набитую пластиковыми пакетами и ветхими одеялами. Позже Мила снова оставит ему еду на крышке мусорного бака в начале переулка. Гамбургера сегодня нет – ну, может, куриный суп.

Успокоившись, агент Васкес отошла от окна. Уселась перед ноутбуком, включила его. Через несколько минут софт, соединенный с микрокамерой наблюдения, заработал. На мониторе снова показалась комната девочки, за которой Мила следила издалека.

Малышка сидела за круглым столиком и рисовала. Вокруг нее – собрание разнообразных кукол.

Которая из них любимая?

Длинные пепельные волосы, завязанные в хвост, закрывали половину лица. В руке цветной карандаш, – похоже, девочка полностью поглощена своим занятием – примерная барышня шести лет от роду, подумала Мила и усилила звук, но пока из колонок доносились только фоновые шумы.

В кадре показалась та же женщина, что и пару вечеров назад, когда Мила в последний раз выходила на связь: в руках у нее был поднос. Женщина, хотя ей и перевалило за пятьдесят, была еще очень красива.

– Полдник, – объявила она.

Девочка обернулась, но тут же снова принялась за рисование:

– Минутку.

Женщина поставила поднос на столик. Стакан молока, печенье и цветные таблетки.

– Ну, давай, потом закончишь. Пора принимать витамины.

– Не могу, – упрямилась девочка, будто должна была завершить самое важное в мире дело.

Женщина подошла и отняла у нее карандаш. Строптивица упрямо поджала губы, сочтя, что комментарии излишни. Ничего страшного, сказала себе Мила. Все хорошо. Малышка взяла куклу с рыжими волосами и прижала к себе, словно отстраняясь, а личико приобрело вызывающее, капризное выражение.

Что я была бы за мать, если бы не знала, как зовут любимую куклу моей дочери?

– Оставь эту штуковину, – строго проговорила женщина на мониторе. Она не знает, сказала себе Мила. Не знает, черт побери.

– Это не «штуковина»! – возмутилась девочка.

Женщина со вздохом вручила ей витамины и стакан молока. Потом повернулась прибрать на столике.

– Только погляди, какой беспорядок, – разбранила она девчонку.

Пользуясь тем, что женщина отвлеклась, та сделала вид, будто завязывает шнурок на кроссовке, а сама спрятала таблетки под платьицем куклы с рыжими волосами.

Хитрость малышки вызвала легкую улыбку у Милы. Но улыбка померкла на ее губах почти сразу, и взгляд уже скользил мимо монитора, все еще находившегося перед глазами. Как будто эту запись заменила другая, сделанная другой камерой.

Эрик Винченти, который остановился на перекрестке вместе с другими пешеходами и ждал, пока загорится зеленый свет. Эрик Винченти, который, вместо того чтобы переходить улицу, наклонился к люку, чтобы завязать шнурок на ботинке. Эрик Винченти, который снял бейсболку и поприветствовал их.

Нет, неверно, сказала себе Мила. Не просто поприветствовал. Он хотел, чтобы его узнали, но… также хотел привлечь внимание.

Эрик знает полицейских, знает, как довести их до белого каления. Он предвидел заранее, что коллеги погрязнут в умозаключениях запредельной сложности, только чтобы не признать, что затрудняются дать ответ. Версия о террористах тому доказательство.

Между тем решение настолько простое, что нам его не разглядеть, повторила Мила про себя. Потом восстановила в памяти каждый миг записи, словно прокручивая ее в замедленном режиме.

Ассоциация с уловкой девочки, которая не хотела принимать витамины, натолкнула ее на мысль.

Возможно, Винченти, наклонившись, спрятал что-то на том тротуаре.

24

На перекрестке плотной толпой двигались пешеходы: каждый спешил вернуться домой.

Стоя на противоположной стороне улицы, Мила наблюдала, как шагают в разных направлениях туфли на шпильках, кроссовки, мокасины, босоножки. Люди идут себе беззаботно и не знают, что под их подошвами может таиться важнейший след, от которого зависит чья-то жизнь или смерть.

Не желая ничего оставлять на волю случая, агент полиции перешла через улицу: следовало повторить все те действия, которые совершал на видеозаписи Эрик Винченти.

Первым делом двинулась по тротуару, потупив взгляд. Шла она медленно, не то что другие, торопливо, беспечно, рассеянно ее обгонявшие, может даже про себя негодуя, что вот, приходится обходить зеваку. Но Мила продолжала сканировать взглядом каждый сантиметр мостовой, пока не подошла к канализационному люку, к которому нагнулся Винченти прежде, чем послать приветствие прямо в камеру видеонаблюдения.

Она повторила жест коллеги по Лимбу. Согнувшись, неподвижная, словно скала посреди реки пешеходов, которым приходилось огибать ее, Мила как следует рассмотрела чугунную крышку, на которой был выбит герб города и название литейного завода, где ее произвели. Детали, на которых обычно никто не задерживается. Все и каждый топчут этот люк, но едва ли он попадает в поле зрения проходящих.

Мила прощупала каждую трещину, пока ее пальцы не коснулись сложенного листка. Попыталась вытащить, но его засунули слишком глубоко. Мила упорно повторяла попытки, даже сломала ноготь, так что пошла кровь. Наконец удалось.

Посасывая окровавленный палец, она выпрямилась. Не отрывая взгляда от листка, любопытная, как девчонка, которая раньше других нашла очередную подсказку в охоте за сокровищем, Мила свернула туда, где народу было поменьше. Здесь, в переулке, руками, дрожащими от нетерпения, она развернула листок.

Газетная вырезка.

Точнее, небольшая заметка об убийстве, которое произошло 19 сентября, за день до бойни, устроенной Роджером Валином.

Происшествие сочли достойным того, чтобы поместить в криминальную хронику, из-за абсурдного и жестокого способа расправы. Но то обстоятельство, что жертвой оказался толкач, мелкий торговец наркотиками, задвинуло заметку в самый низ газетной полосы.

Мила стала читать.

Согласно заявлению брата, Виктор Мустак остерегался воды. И все-таки утонул. Точнее, захлебнулся в трех сантиметрах мутной жижи. Убийца связал его по рукам и ногам и сунул лицом в металлическую плошку, которая обычно использовалась как поилка для собак.

На одной из веревок, которыми связали Мустака, следователи нашли отпечатки пальцев убийцы. Но поскольку совпадений по базе данных не обнаружилось, личность преступника не установили.

Репортер, однако, поведал еще об одной странности, какой было отмечено это убийство.

Преступник, перед тем как скрыться, с сотового телефона Мустака отправил СМС-сообщение его брату – но, скорее всего, этот номер был наугад выбран из списка контактов. Разглашать текст послания полиция отказывается.

Дочитав до конца, Мила заметила приписку, сделанную от руки карандашом.

ПЖУ

Мила вынула из кармана сотовый, вышла на связь.

– Стефанопулос, – сразу ответил капитан из Лимба.

– Возможно, серия убийств началась до Роджера Валина.

– Откуда ты знаешь?

– Эрик Винченти оставил подсказку.

Стеф несколько секунд молчал, и Мила поняла, что он не один.

– Мы можем позже об этом поговорить? – спросил наконец капитан.

– Мне нужно, чтобы ты зашел в архив Управления с твоего компьютера.

– Дай мне десять минут, и я тебе перезвоню из своего кабинета.

Прошло целых пятнадцать, прежде чем сотовый Милы задребезжал.

– Что значит вся эта история? Ты должна доложить Борису и Гуревичу.

– Чтобы подкрепить их версию о террористическом заговоре? Такого не существует. Я им позвоню, когда что-нибудь прояснится.

– Ради бога, Мила, – только и сказал капитан, зная, что ее не переспорить.

– Спокойно. – И она быстро поведала Стефу о газетной заметке, спрятанной в зазоре люка. Под конец попросила просмотреть в архиве дело Мустака. – Я хочу знать, что было в той эсэмэске.

Какое-то время капитан просматривал полицейские протоколы. Дойдя до СМС-сообщения, рассмеялся.

– Что там такого забавного?

– Блеск, Мила. Поверь мне.

– Ты прочтешь мне текст или нет?

Он прочел:

– «Длинная ночь наступает. Армия теней уже в городе. Они готовят его пришествие, ибо он скоро прибудет сюда. Маг, Заклинатель душ, Господин доброй ночи: больше тысячи имен у Кайруса».

Армия теней, подумала Мила. Прекрасное определение, лучше не придумаешь.

– И что все это значит?

– Курам на смех: потому полиция и не обмолвилась об этом ни словом перед прессой. Послушай меня, оставь всю эту чепуху.

Но Мила отступаться не собиралась:

– Хочу в этом покопаться. Потом, может быть, и оставлю.

Стеф вздохнул, зная, что эту стену не пробьешь:

– Есть человек, который может все тебе рассказать. Но перед тем как встретиться с ним, ты должна кое-что о нем узнать.

– И что именно?

– Когда-то он был, что называется, активным полицейским, человеком действия, брал силой, размахивал удостоверением. Но со временем все изменилось, он преобразился, взял на себя совершенно другую роль: принялся изучать антропологию.

– Антропологию? – изумилась Мила.

– И стал лучшим в Управлении специалистом по ведению допросов.

– Тогда почему я никогда ничего о нем не слышала?

– Это – другая его черта: сама все узнаешь. Я только хотел сказать, что с ним шутки плохи. Ты должна убедить его сотрудничать, а это нелегко.

– Как его зовут?

– Его имя Саймон Бериш.

– Где мне его найти?

– Каждое утро он завтракает в забегаловке в китайском квартале рядом с полицейским участком.

– Прекрасно. И хорошо, если бы ты выяснил еще кое-что по делу утопленного: нет ли отпечатков пальцев убийцы в базе данных ПЖУ. Под газетной вырезкой была приписка карандашом.

– Пошлю запрос Креппу без каких-либо объяснений, – заявил капитан, словно читая ее мысли.

– Спасибо.

– Васкес…

– Да?

– Будь осторожней с Беришем.

– Почему?

– Ему объявили бойкот, сделали изгоем.

25

Эту китайскую забегаловку облюбовали полицейские.

Полицейские, как и пожарные, выбрав излюбленное место, никогда не меняли его. На какой алхимии основывался выбор, оставалось загадкой – он, как правило, не зависел ни от качества пищи или обслуживания, ни даже от того, находится ли заведение поблизости от работы. Так же нелегко было дойти до истоков такой привычки. Кто из агентов первым зашел в определенный ресторан? И почему остальные последовали его примеру? Но фактически такие места становились эксклюзивными, и другие клиенты – «штатские» – составляли меньшинство, которое терпели, но отнюдь не приветствовали. У владельцев не было причин жаловаться, напротив – это для них было вроде манны небесной: касса гарантированно наполнялась и вдобавок можно было рассчитывать на защиту от воров, злоумышленников и нечестных поставщиков.

Едва Мила переступила порог, как в нос ей ударил резкий запах жареного. Это вместе с громкими разговорами переполнявших зал людей в синих мундирах несколько действовало на нервы. Официантка-китаянка вышла ей навстречу и тут же, как новой клиентке, сообщила, что блюда китайской кухни подаются в обеденные часы, а завтрак – классический интернациональный. Миле хотелось спросить, с чего это в ресторане кантонской кухни до девяти утра подаются яйца с беконом, но вместо того она поблагодарила за информацию и огляделась вокруг. Одного взгляда хватило, чтобы понять, почему Стеф сказал, что человека, которого она искала, превратили в изгоя.

Среди десятков полицейских, которые завтракали, болтая и обмениваясь шутками, только Саймон Бериш ел в одиночестве.

Мила лавировала между столиками, пока не добралась до последнего, в глубине зала, затиснутого между двумя отдельными кабинетами. Мужчина в пиджаке, при галстуке, погруженный в чтение газеты, время от времени подносил к губам чашечку кофе. На тарелке у его левого локтя виднелись остатки яичницы с беконом, рядом стоял полупустой стакан воды со льдом и лимоном. У ног мужчины мирно дремал среднего размера пес светлой масти.

– Простите, – обратилась к нему Мила, чтобы привлечь внимание. – Спецагент Бериш?

Мужчина, чуть ли не удивленный тем, что с ним заговаривают, опустил газету:

– Да.

– Меня зовут Мила Васкес, мы с тобой коллеги. – Мила протянула ему руку, но Бериш и не думал ее пожимать, наоборот, глядел так, будто на него нацелили пистолет. В то же самое время Мила заметила, что все взгляды обратились к ним: она, по всей видимости, нарушила табу. – Я бы хотела поговорить об одном твоем старом деле, – сказала она, опуская руку и не обращая внимания на то, что творилось вокруг.

Бериш окинул ее подозрительным взглядом, даже не приглашая сесть, – она так и стояла перед столиком по стойке «смирно».

– О каком деле?

– О Маге, Заклинателе душ, Господине доброй ночи. Собственно, о Кайрусе.

Спецагент весь напрягся.

Миле стало совсем неловко.

– Я отниму у тебя всего несколько минут.

– Не думаю, что это хорошая мысль. – Бериш огляделся, дабы удостовериться, что никто их не слышит.

– Объясни мне, по крайней мере, почему, и я оставлю тебя в покое, – продолжала настаивать Мила: она поняла, что коллега сделает все, что угодно, лишь бы сбыть ее с рук. – Кто такой Маг, Заклинатель душ, Господин доброй ночи?

– Сказочный персонаж, – тихо проговорил Бериш. – Может составить компанию Черному человеку и лох-несскому чудовищу. Двадцать лет назад его породило нечто вроде массового помешательства, истерии, которая не миновала никого. СМИ вытаскивали его на свет божий всякий раз, когда кто-то пропадал: достаточно было сдобрить новость одним из этих имен, и рейтинг поднимался до небес. Это как синий костюм, который висит в шкафу на всякий случай: можно надеть его на похороны, но и для свадьбы сойдет.

– Но ты-то верил в него.

– Это было давно, ты тогда была девчонкой, – отмахнулся спецагент. – А теперь извини: я хотел бы закончить завтрак. – И он снова погрузился в чтение новостей.

Мила уже собиралась уходить. Но тут агенты за соседним столиком расплатились по счету и встали. Один из них, проходя мимо, задел тарелку, которую Бериш отставил на край стола. Ошметки яичницы попали на галстук спецагента. Это было проделано нарочно. Даже пес, лежавший под столом, поднял морду, почуяв неладное.

Мила приготовилась к худшему, но Бериш приласкал собаку, которая вновь задремала. Потом совершенно спокойно вынул из кармана пиджака хорошо отглаженный платок, намочил его в стакане с водой и вытер галстук, делая вид, будто ничего не случилось. Мила была потрясена. Низший по званию неприкрыто оказал неуважение вышестоящему, к тому же при свидетелях, и удалился как ни в чем не бывало, без каких бы то ни было последствий. Мало того, на губах у него даже появилась хвастливая улыбочка, адресованная коллегам. Мила уже готова была вмешаться, но ощутила, как кто-то схватил ее за руку.

– Не обращай внимания, – сказал Бериш, не глядя на нее и протягивая ей платок.

По его мягкому тону она многое поняла. Вот почему он не пригласил ее за свой столик. Он не был груб, просто отвык от общества. Странно, но Миле удавалось понять, что он сейчас думает. Не сочувствие, которое, к сожалению, отсутствует, а просто опыт. У полицейских существует неписаный кодекс чести, согласно которому отвергнуть человека, объявить ему бойкот можно по немногим, но непререкаемым соображениям. Среди них самые серьезные – предательство и донос. Наказание включало в себя частичное поражение в гражданских правах, но главное – виновный не мог чувствовать себя в безопасности. Ведь те, кто по закону призван тебя защищать, пальцем ради тебя не пошевелят. И все же Бериш, казалось, неплохо держал удар.

Мила взяла у него платок и стерла с кожаной куртки остатки яичницы, которые и на нее попали.

– Хочешь поесть? – вдруг спросил Бериш. – Я угощаю.

Мила села за столик напротив него.

– Яичницу и кофе, пожалуйста.

Спецагент сделал заказ и попросил для себя еще эспрессо. Пока они ждали, когда их обслужат, Бериш аккуратно сложил газету и откинулся на стенку отдельного кабинета.

– Почему женщина с таким красивым испанским именем называет себя Милой?

– Откуда ты знаешь мое настоящее имя?

– Мария Элена, верно? Отсюда и сокращение.

– Это имя ко мне не подходит, или я к нему не подхожу.

Бериш принял это к сведению и продолжал изучать ее своими темными глазами. Но Милу это не раздражало. Эти глаза лучились прекрасным светом, и Миле нравилось, что на нее так смотрят. Казалось, Бериш совершенно свыкся со своим положением. Его отрешенный вид, отличная физическая форма, мускулы, которые угадывались под рубашкой, – все это представляло собой броню, уже ставшую привычной. Он не всегда был таким, как сейчас. Стеф говорил, что Бериш пустился изучать антропологию. Но в данный момент Милу не интересовало, что именно привело к таким радикальным переменам.

– Теперь ты расскажешь мне о Кайрусе?

Спецагент посмотрел на часы:

– Еще пятнадцать минут, и здесь будет пусто. Так что пока наслаждайся завтраком, а потом я отвечу на твои вопросы. После чего мы распрощаемся, и я больше никогда не увижу тебя. Договорились?

– Хорошо, я согласна.

Заказ принесли. Мила съела яичницу, а Бериш выпил эспрессо. Очень скоро, как он и предсказывал, забегаловка опустела. Официантки принялись убирать со столиков. Гомон, царивший здесь несколько минут назад, сменился звоном посуды.

Пес, лежавший у ног Бериша, по-прежнему невозмутимо дремал. А спецагент наконец заговорил:

– Не хочу знать, почему ты пришла сюда, меня это не интересует. Эта история для меня завершилась много лет назад, поэтому я расскажу тебе то, что знаю, хотя все это ты могла бы прочесть в материалах соответствующего дела.

– Мой шеф капитан Стефанопулос посоветовал мне поговорить с тобой.

– Старина Стеф, – протянул Бериш. – Он был моим первым командиром, когда я только что окончил академию.

– Я этого не знала, я думала, что Стеф всегда работал в Лимбе.

– Вовсе нет: он возглавлял программу защиты свидетелей.

– Никогда не слышала о такой.

– В самом деле, она больше не существует. То были времена сильной организованной преступности, и город должен был тщательно готовить процессы, чтобы засадить криминальных авторитетов. Когда ситуация изменилась, подразделение было распущено, и нам дали другие назначения. – Он помолчал. – Но зато ты…

– Что – я?

Бериш пристально посмотрел на нее:

– Ведь это ты, правда?

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты имела отношение к делу Подсказчика, теперь я припоминаю.

– У тебя хорошая память. Но если не возражаешь, давай оставим в покое моих призраков и немного поговорим о твоих. – Мила посмотрела ему в лицо. – Кайрус, расскажи мне о нем.

Бериш глубоко вздохнул. И словно бы открылась дверца, давным-давно запертая. Как Мила и предчувствовала, за ней все еще шевелились призраки былого. Один за другим всплывали они, отражаясь в глазах спецагента, когда он начал свой рассказ.

26

Обычно концу света предшествует спокойный день.

Люди идут на работу, садятся в метро, платят налоги. Никто ни о чем не подозревает. Да и с чего бы? Каждый продолжает делать то, что делал всегда, опираясь на простейшую предпосылку: если сегодня все так же, как вчера, почему завтра что-то должно измениться? Примерно таким был смысл речей Бериша, и Миле он был вполне внятен.

Иногда конец света наступает для всех. Иногда – для кого-то одного.

Бывает, что человек просыпается утром, не зная, что этот день – последний в его жизни. Но иногда конец безмолвен, даже невидим. Он назревает исподтишка, чтобы потом проявиться в неуместной детали или в простой формальности.

Дело Господина доброй ночи, к примеру, началось со штрафа за неправильную парковку.

На ветровом стекле автомобиля красовался знак, разрешающий жителю данного района парковаться на этой улице. Но передние колеса вылезли за пределы дозволенного. Усердные сотрудники муниципальной службы по безопасности дорожного движения заметили нарушение. Штраф выписали, квитанцию засунули за дворник самым нормальным утром самого нормального вторника. На следующий день такая же квитанция составила компанию первой. И так всю неделю, пока к окошку не прикрепили постановление, предписывавшее владельцу немедленно отогнать отсюда транспортное средство. Наконец через двадцать дней сам муниципалитет позаботился об этом, прислав эвакуатор. Машину – «форд» цвета металлик – поместили в гараж для автомобилей, конфискованных в судебном порядке. Если бы владелец захотел ее выкупить, ему пришлось бы расстаться с порядочной суммой. Как предписано законом, через четыре месяца после вынужденного изъятия последовало наложение ареста, после чего владельцу предоставлялось еще шестьдесят дней, чтобы оплатить издержки, до того как имущество будет продано с молотка. Этот срок тоже миновал без результата. Был объявлен аукцион, но на «форд» не нашлось покупателей, и машину разобрали на запчасти. Чтобы вернуть потраченные средства, муниципалитет отправил судебного пристава по месту жительства злополучного владельца автомобиля, дабы описать его имущество.

Только тогда стало понятно, что этот человек – некто Андре Гарсия, не имевший семьи, уволенный из армии по причине гомосексуализма и живший на государственное пособие, – пропал несколько месяцев назад.

Рекламные листовки и проспекты скопились в почтовом ящике. Электричество, воду, отопление отключили за неуплату. Холодильник превратился в склеп для гниющих продуктов.

В те времена журналисты охотились за историями, с помощью которых можно было показать, как политики выжимают деньги из граждан самыми нечестными средствами, пользуясь поддержкой закона и пособничеством бюрократии.

Так Андре Гарсия попал в газеты.

В статье рассказывалось, как был запущен механизм судебного преследования, причем никому, вплоть до визита судебного пристава, не пришло в голову постучать в дверь данного гражданина и осведомиться, какого черта он никак не решится сдвинуть проклятую машину на какие-то полметра. Газетчики поиздевались вволю, достаточно вспомнить заголовки: «Весь мир забыл о нем, только не муниципальные службы!» или «Мэр заявляет: Гарсия, верни наши денежки!».

На самом деле судьбой злополучного Андре никто особо не занимался. Он мог уехать из города или броситься в реку, но, если не было достаточно данных, заставляющих предположить, что человек явился жертвой преступления, он имел полное право и так и этак распорядиться своей судьбой. Одно можно поставить ему в заслугу: он пробудил общественное мнение. И поскольку публика любит повозмущаться, СМИ ринулись на поиски похожих случаев, когда муниципалитет, либо банки, либо налоговые службы продолжали недолжным образом присваивать деньги граждан, которые давно уже умерли и похоронены или находятся в глубокой коме из-за банальной закупорки сосудов.

Так нежданно-негаданно, чуть ли не в насмешку, всплыли еще шестеро. Четыре женщины, двое мужчин, в возрасте от восемнадцати до пятидесяти девяти лет, пропали на протяжении года.

«Неспящие».

Обычные люди, вроде официантки, которая каждое утро подает тебе завтрак в кафе, или парня с автосервиса, который раз в неделю моет твою машину, или парикмахера, который подстригает тебе волосы раз в месяц, рассуждал Бериш. Одинокие. Одиноких много, можно было бы возразить. Но их одиночество вело себя по-особому. Разрасталось, цеплялось усиками, как вьющееся растение. Мало-помалу оплетало с ног до головы, совершенно скрывая. Такие люди вращались среди других таких же людей, неся на себе зоофита, который не выпивал кровь, зато пожирал душу. Они не были невидимками, ты мог пообщаться с ними, перекинуться парой слов, улыбнуться, дожидаясь кофе, или счета, или сдачи. Ты их встречал постоянно, но тотчас же о них забывал. Они как будто переставали существовать, вплоть до следующего раза, а потом исчезали снова. Они были ничтожными, а это много хуже, чем быть невидимыми. Им не суждено было оставить след в чьей-либо жизни.

Пока они влачили привычное существование, им не удавалось ни в ком пробудить к себе интерес. Но стоило им исчезнуть, о них внезапно вспомнили и даже окружили запоздалым вниманием.

Как мне забыть о мальчишке, который развозил заказы по домам, или о студентке, которая коллекционировала единорогов. О вышедшем на пенсию профессоре или о вдове, трое детей которой никогда не навещали ее. Или о хромой женщине, которая держала магазин столового и постельного белья, или о продавщице из универмага, которая в субботние вечера садилась за один и тот же столик в баре, надеясь, что кто-нибудь обратит на нее внимание.

Пресса несколько произвольно связала между собой семь исчезновений, предположив, что за ними кроется одна и та же причина, может быть, даже чья-то рука. Полиция, как часто бывает в подобных случаях, пошла на поводу у журналистов и принялась расследовать, не замешаны ли в исчезновении людей какие-то третьи лица. Выдвигались гипотезы, разгорались дискуссии. Хотя открыто об этом не говорилось, кое-кто намекал на серийного убийцу.

Это было похоже на реалити-шоу, хотя в то время ничего подобного и в помине не было, вспоминал Бериш. Семеро пропавших выступали как его участники. Все считали себя вправе говорить о них, копаться в их жизнях, судить. И федеральная полиция оказалась под прицелом: на свет могли явиться нелицеприятные факты. Не хватало только главной звезды: убийцы. Предполагаемого, конечно, ведь трупов не было. Ему, безымянному, стали присваивать различные прозвания.Маг, потому что заставлял людей исчезать.Заклинатель душ, потому что тел не могли найти. Мрачноватое имечко, но продажи шли хорошо. Но больше всего к нему подходилоГосподин доброй ночи, поскольку единственное, что обнаружилось при расследовании, – и единственное, что было общего у пропавших, – это то, что все семеро страдали бессонницей и, чтобы заснуть, принимали снотворное.

Вообще-то, если бы не общественное давление, федеральная полиция вряд ли стала бы заниматься делом, в основе которого лежала настолько хрупкая связь.

Поднялась такая шумиха, что мы, полицейские, не могли спустить дело на тормозах. Хотя никто не верил, что тут вообще имеется какое-то дело. Все закончилось так, как многие предвидели: «неспящие» перестали пропадать, публике надоела эта история, СМИ, дабы удовлетворить публику, нашли новые интересные факты. Все началось как фарс, со штрафа за неправильную парковку, выписанного незадачливому отставнику Андре Гарсия, и как фарс закончилось: виновного не нашли, и все дело погрузилось в забвение.

– Вплоть до сегодняшнего дня, – поправила Мила.

– Потому-то ты и пришла сюда, полагаю, – скривился Саймон Бериш. – Но я ничего не хочу об этом знать.

Шел уже одиннадцатый час, и китайская забегаловка оживилась с приходом новых клиентов. Обычных, штатских, которые, пользуясь тем, что люди в мундирах ушли, собрались и для себя урвать еды и немного внимания.

– Ты объяснил мне прозвища предполагаемого монстра, но не сказал, почему Кайрус, – заметила Мила.

– По правде говоря, впервые слышу это имя.

Мила заметила, что спецагент старательно отводит глаза. Может, Бериш и лучший в Управлении специалист по допросам, но врет он не слишком-то умело. Однако полной уверенности у Милы не было. Бериш пошел на сотрудничество, и не стоило обижать его недоверием.

– Ладно, это я постираю, – сказала она, имея в виду платок, который Бериш одолжил ей, чтобы почистить куртку. – И спасибо за завтрак.

– Не за что.

Сотовый Милы пискнул: пришло СМС-сообщение. Мила прочла, сунула сотовый в карман вместе с платком и поспешила выйти из-за стола.

– Что тебе Стеф наговорил обо мне? – остановил ее Бериш.

– Что тебя бойкотируют и чтобы я была с тобой поосторожней.

Бериш кивнул:

– Очень мудро с его стороны.

Мила наклонилась, приласкала собаку Бериша.

– Одно мне непонятно… Почему он посоветовал и поговорить с тобой, и вести себя поосторожней?

– Знаешь, что бывает с тем, кто привечает полицейского, которого бойкотируют коллеги, а? Это как зараза.

– Стоит ли мне бояться: ведь ты-то сам, кажется, чувствуешь себя вольготно в таком положении.

Сарказм Милы Бериш встретил улыбкой:

– Видишь это заведение? – Он обвел рукой ресторан. – Много лет назад двое патрульных вошли в эту дверь, решив позавтракать, и, точно как ты сегодня, спросили яичницу и кофе. У владельца, который, между прочим, только что приехал из Китая, было две возможности: указать, что такие блюда в меню не предусмотрены, потеряв тем самым двух клиентов, либо отправиться на кухню и начать взбивать яйца. Он выбрал вторую, и с того самого момента три часа в день подает еду, которая, не имея ничего общего с традицией кантонской кухни, определяет его благосостояние. И все потому, что он усвоил крайне важный урок.

– Клиент всегда прав, да?

– Нет. Что гораздо легче чуть-чуть приспособить к новым веяниям тысячелетнюю культуру, чем внушить что-то полицейскому, который желает есть яичницу с беконом в гребаной китайской забегаловке.

– Если тебя это забавляет, то и мне плевать на то, что обо мне думают коллеги.

– Ошибаешься, если думаешь, что это – игра, в которой зарабатывает очки тот, кто круче.

– Поэтому ты недавно стерпел, когда низший по званию выказал тебе неуважение?

– Ты, должно быть, сочла меня трусом, но та выходка относилась вовсе не ко мне, – развеселился Бериш. – Когда я сижу один за столиком, никто не осмеливается задевать меня. Делают вид, будто меня тут нету, или смотрят как на волос, попавший в тарелку: противно, конечно, но вытащишь, и можно есть… Тем, что случилось утром, я обязан твоему присутствию. Это тебя они хотели предупредить, и довольно красноречиво: «Держись от него подальше, или и с тобой будет то же самое». Я бы на твоем месте внял предупреждению.

Милу и ужаснуло, и взбесило такое отношение Бериша.

– Зачем тогда ты приходишь сюда каждое утро? Стеф был уверен, что я найду тебя здесь. Ты мазохист или что?

Бериш улыбнулся:

– Я начал ходить сюда, когда поступил в полицию, и мне в голову никогда не приходило поменять ресторан. Хотя, по правде говоря, еда здесь не ахти, а запах жареного пропитывает одежду и потом никак не выветривается. Но если я перестану здесь показываться, это сыграет на руку тем, кто хочет, чтобы я вообще подал в отставку.

Мила не знала, за какие грехи расплачивается Бериш, но понимала, что тут ничем не поможешь; относительно же дела Кайруса усвоила одну вещь. Схватившись руками за столик, она надвинулась на спецагента, буквально нависла над ним:

– Стеф отправил меня к тебе потому, что, в отличие от всех остальных, ты не успокоился, верно? Когда все прочие отступились, ты продолжал доискиваться истины по поводу этих семерых пропавших. Тогда ты и совершил ошибку, из-за которой тебе объявили бойкот. Я считаю, однако, что ты до сих пор не оставил намерения узнать, что тогда произошло. Может, ты и хотел бы отстраниться, но что-то мешает тебе, я уж не знаю, что именно. Покой, в который ты погрузился, ни дать ни взять как буддийский монах, не что иное, как бешенство, преобразившееся в молчание. Правда в том, что если ты отступишь, то никогда себе этого не простишь.

Бериш выдержал ее взгляд:

– Тебе-то откуда знать?

– Со мной было бы то же самое.

Такой ответ, казалось, зацепил спецагента. Он привык к суровым, порой несправедливым суждениям о себе и еще не встречал в полиции человека, который бы не шарахнулся в сторону от висевшего над ним проклятия.

– Лучше тебе забыть об этой истории ради твоего же блага. Кайруса не существует, и все прочее – не более чем коллективная галлюцинация.

– Знаешь, что такое ПЖУ? – внезапно спросила она, думая о приписке карандашом под газетной вырезкой, которую оставил у канализационного люка Эрик Винченти.

– Куда ты клонишь?

– Потенциальные жертвы убийства. В Лимбе имеется соответствующий архив. Мы храним отпечатки пальцев, кровь или ДНК без вести пропавших, которые могли быть убиты. Забираем личные вещи – пульт дистанционного управления, зубную щетку, волос, застрявший в расческе, игрушку. Эти предметы хранятся прежде всего на случай, если возникнет необходимость опознать останки.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Четыре дня назад был убит мелкий торговец наркотой. Точнее, его утопили в трех сантиметрах грязной воды, в поилке для собак. Убийца оставил следы на веревке, которой связал жертву, но его личность не установили.

– Отпечатков не было в базе данных.

– Были, но не среди преступников, а среди жертв… в ПЖУ. – Мила достала из кармана мобильник и показала его Беришу. – Пять минут назад мне пришла эта эсэмэска. Эксперты установили, что отпечатки пальцев принадлежат некоему Андре Гарсия, бывшему солдату, гомосексуалисту, о котором двадцать лет не было вестей.

Бериш побледнел.

– Теперь, если хочешь, можешь снова заявить, будто тебе плевать, будто ты знать не желаешь, что за этим кроется. – Мила наслаждалась каждой секундой молчания. – Но похоже, одна из предполагаемых жертв Господина доброй ночи вернулась.

27

Мила все поняла.

По этому поводу не оставалось сомнений. Выходя из китайского ресторана, она оставила Бериша наедине с эхом последней фразы.

Возвещавшей возвращение Андре Гарсия из мира теней.

И речь не шла о непредвиденной случайности. Он вернулся, чтобы убивать. Это многое ставит под угрозу. Многое из того, что Бериш, пусть и скрепя сердце, принял решение защищать.

Спецагент сидел у себя в кабинете, положив ноги на стол. Опасно раскачивался на стуле, устремив взгляд в пустоту, безумный эквилибрист, стремящийся сохранить равновесие в мыслях.

Хич наблюдал за ним из угла, в который всегда ложился, – одно из преимуществ отверженного: ты можешь брать с собой на работу пса и тебе никто слова не скажет.

За стенами кабинета бурлила жизнь. Но ее неистовство затухало у порога: коллеги Бериша держались на должном расстоянии от его личного пространства. Он видел только смутные тени, мелькавшие за матовым стеклом двери.

Кабинет был местом его изгнания.

Но Бериш содержал его в порядке, как будто в любую минуту ждал посетителя. Папки с документами стояли на полках, выстроенные безупречно ровными рядами. На столе, со старанием размещенные, – стереоскопическая лампа, пенал, календарь и телефон. А перед столом, на равном от него расстоянии, – два стула.

Такая рутина спасала его в эти годы вынужденной изоляции.

Он выстроил вокруг себя барьер из обкатанных привычек, которые помогали терпеть презрение окружающих и одиночество. Рухнув в бездну, смешавшись с прахом, он был вынужден заново придумывать себе жизнь, а заодно и новый способ оставаться полицейским. Когда ты утратил уважение коллег, остается одно разумное решение: подать в отставку. Но как раз это его и не устраивало: осуждение без права апелляции. Расставшись с удостоверением, он падал бы все ниже и ниже. Так, по крайней мере, скольжение в пропасть приостановилось.

Несмотря на цену, которую приходилось платить каждый день, непочтительные жесты и косые взгляды вызывали на бой, заставляли бороться.

Битва началась, когда он купил первую книгу по антропологии. Он всегда был человеком действия, но теперь решил использовать ту сторону своей натуры, которой слишком долго пренебрегал, и книги заменили ему пистолет.

Ум стал его оружием.

Всем сердцем и всей душой он погрузился в изучение предмета и приложил немало стараний. Вначале то было простое любопытство, но вскоре Бериш увидел, какой здесь таится потенциал. Уроки, которые можно применять в ежедневной полицейской работе.

Антропология открыла перед ним новые горизонты, позволила многое понять и в других людях, и в самом себе.

В отделе определенно подумали, что он помешался, видя, как все свои дежурства Бериш проводит, окопавшись в кабинете и поглощая книгу за книгой. Но по сути, ему больше нечего было делать. Начальство не поручало ему никаких расследований, а коллеги не желали с ним работать.

Все надеялись, что он сломается и подаст в отставку.

Поэтому он должен был чем-то заполнять пустоту своих дней. И эти тома оказались великолепным наполнителем. Вначале Беришу казалось, что они написаны на каком-то непонятном языке, и у него не раз возникало искушение швырнуть фолиант в стену. Но мало-помалу смысл фраз становился все различимее: так остатки погибшей цивилизации всплывают со дна океана.

Когда Бериш таскал в кабинет коробки с книгами, коллеги провожали его косыми взглядами, не понимая, что у него на уме. На самом деле Бериш и сам не знал, для чего все это может пригодиться. Но был убежден, что рано или поздно из этого выйдет толк.

И толк вышел, когда через много лет ему довелось вести допрос подозреваемого. Вместо того чтобы вырывать признание, силой добиваться его, Бериш встал с допрашиваемым на одну доску и превратил противостояние в дружескую беседу. Секрет успеха заключался в очень простом наблюдении.

Люди не очень любят говорить, но определенно любят, когда их слушают.

Некоторым эта фраза кажется оксюмороном. Мало кто понимает разницу. Бериш понял и с тех пор двигался дальше, без остановки. Молва о его особом таланте не пересилила дурную славу отверженного, но передавалась из уст в уста как некий масонский секрет, последнее средство в безнадежных случаях. Бериша звали, когда без него никак нельзя было обойтись.

Так он выкроил себе место среди коллег, тем не менее оставаясь невидимым.

Но Мила Васкес поставила под угрозу хрупкое равновесие, какого он с таким трудом добился за эти годы. Хотя она ничего и не сказала по этому поводу, у Бериша сложилось впечатление, что, кроме дела Андре Гарсия, имеются и другие.

Пропавшие без вести, которые возвращаются, чтобы убивать.

В последнее время он ощущал, что в Управлении сложилась какая-то напряженная атмосфера. Случилось что-то серьезное, в этом Бериш был уверен, хотя, разумеется, ему никто ничего не рассказывал. Даже если бы Мила Васкес ограничилась тем, что сообщила об отпечатках пальцев Гарсия, обнаруженных на месте убийства толкача, у спецагента уже был бы повод забеспокоиться.

Но она еще и назвала имя Кайруса. И это внушало страх.

В китайском ресторане он попытался скрыть изумление и сказал Миле Васкес, что впервые слышит это прозвище. Но он солгал.

Агент Васкес поняла, повторил он про себя. Поняла, что он наплел ей с три короба.

Имя Кайрус звучало в деле о семерых пропавших без вести двадцать лет назад, но федеральная полиция решила его не разглашать.

Нередко случалось, что в ходе самых деликатных расследований старались держать в тайне какую-нибудь существенную подробность, чтобы легче было разоблачить возможных мифоманов или проверить достоверность свидетельств. Но решение держать под секретом имя Кайруса было принято по гораздо более серьезным соображениям. Значит, только тот, кто по-настоящему замешан в деле, может знать это слово.

Но агенту Васкес посоветовал поговорить с ним сам Стефанопулос: уж если старый капитан настолько вышел из равновесия, стало быть дело принимает опасный оборот.

Саймон Бериш почувствовал, что перестает быть невидимым, – ощущение не из приятных.

Может быть, он поторопился отделаться от Милы Васкес.

28

Уже тридцать шесть часов не поступало сообщений о новом убийстве.

Пока все в Управлении ждали очередного выступления пресловутой террористической организации, Мила все больше убеждалась, что взяла верный след, и в данный момент не имела ни малейшего намерения делиться с начальством своими открытиями.

Рисковала, конечно, но такова уж ее натура.

Беседа с Беришем в китайском ресторане открыла ей глаза. Мила была уверена, что спецагент не сказал всей правды. Капитан Стеф посоветовал быть осторожней с этим человеком, но не счел нужным сообщить, что Бериш служил под его началом, когда только что окончил академию, а сам он возглавлял программу защиты свидетелей.

Так или иначе, Мила составила свое мнение. Что бы там ни случилось в его карьере такого, что от него все отвернулись, спецагент не сдался. Не пристрастился к бутылке, ища в алкоголе утешения, пытаясь таким образом забыть обиду и злость, как это делали многие полицейские, утратившие вкус к работе. Он прибег к другой стратегии.

Переменился.

Покинув китайский ресторан, Мила вернулась в Управление. После собрания, где она выставила себя на посмешище, Борис и Гуревич больше не обращались к ней, занятые, должно быть, охотой на массового убийцу и на полицейского, ставшего преступником.

Никто не подозревал, что цепь преступлений вовсе не обрывалась на убийстве, совершенном Эриком Винченти, вовсе нет: она протягивалась к недавнему прошлому, к смерти толкача, последовавшей 19 сентября, за день до того, как Роджер Валин устроил бойню. Сама последовательность преступлений подсказывала: ответы на вопросы агент Васкес может найти, только уходя все дальше и дальше в прошедшие годы. Нужно добраться до того, что случилось двадцать лет назад, и сопоставить с тем, что происходит сейчас.

Существует очевидная связь между настоящим и прошлым.

Машина времени, которая поможет вернуться вспять, – архив, размещенный в подвале Лимба.

Мила спустилась по лестнице, ведущей в глухое подземелье. Когда ступеньки закончились, протянула руку в темноте и повернула выключатель. Неоновые лампы под низким потолком зажигались по очереди – словно поднимали веки, пробуждаясь ото сна, – и высвечивали лабиринт коридоров, над которыми нависали высокие, во всю стену, шкафы.

Свежий запах сырой земли и замшелых камней коснулся ее. То было место, отрезанное от мира, дневной свет не проникал сюда, и сигнал сотовой связи замирал у порога, словно боялся войти.

Мила уверенно свернула налево.

На шкафы, мимо которых она шла, были наклеены шифры в порядке возрастания, и на застекленных полках можно было видеть самые разные предметы в пластиковых упаковках с этикетками. Одежда, аккуратно сложенная, собранная в один пакет; зубные щетки разных видов, непарная обувь – какой толк в том, чтобы хранить всю пару. Очки, шляпы, расчески. Окурки сигарет. Еще, кроме отходов повседневности и личных вещей, пульты дистанционного управления, испачканные наволочки и простыни, так, грязными, и положенные в пакеты; телефонные аппараты.

Все, на чем могли сохраниться биологические следы пропавших без вести, прилагалось к делу.

Агенты Лимба обязательно раздобывали предмет, которым человек ежедневно пользовался, чтобы выделить ДНК или просто снять отпечатки пальцев. Когда имелись обоснованные подозрения, что человек не удалился по доброй воле, его дело помещали в раздел ПЖУ – потенциальные жертвы убийства.

То была стандартная процедура, когда пропадали дети, но к ней прибегали и в случаях, когда можно было предположить, что причина исчезновения взрослого – насильственная смерть.

Всякий дееспособный гражданин волен исчезнуть без следа, буде он того пожелает. «Мы в Лимбе никого не заставляем возвращаться назад, – все время твердил Стеф. – Мы только хотим удостовериться, что с пропавшими не случилось ничего плохого».

Каждый раз, приходя в архив, Мила вспоминала слова капитана.

Короткий путь, хоженый-перехоженый, привел ее к некоему подобию комнаты – на самом деле квадратной выгородке между шкафами, – где и находился центр лабиринта.

Посредине – облицованный пластиком стол, стул и старый компьютер.

Прежде чем приняться за работу, Мила повесила куртку на спинку стула, вынула из карманов все громоздкие предметы и разложила их на столе. Вместе с ключами от дома, ключами от «хендая» и мобильником попался и платок, который Бериш одолжил ей в китайском ресторане. Мила машинально его понюхала.

Платок пах одеколоном.

Это уж чересчур, сказала она себе, не желая признаваться, что запах ей понравился. Положила платок рядом со всем прочим и решила забыть о нем, потом сразу отправилась на поиски папки, содержавшей документы по делу о семерых пропавших без вести двадцать лет назад. Архив начали оцифровывать лишь год спустя, так что данные сохранились только в бумажном виде.

Нашла нужную папку, вернулась с ней к облицованному пластиком столу.

Едва начав листать дело, Мила поняла, что в нем хранятся только протоколы, касающиеся отдельных исчезновений – все они попали в разряд ПЖУ, – и ничего более. Ни намека на Мага, Заклинателя душ или Господина доброй ночи, не говоря уже о Кайрусе. Только скупое упоминание о том, что, возможно, за всеми исчезновениями стоит кто-то один.

У Милы возникло впечатление, что дело «подчистили», то есть подлинные результаты расследования хранятся в другом месте, а в архиве Лимба оставлено «зеркало» – так назывались дубликаты документов, засекреченных из соображений престижа или безопасности.

Но у нее был Андре Гарсия.

Человека, не заплатившего штраф, можно сравнить с пациентом «зеро» во время пандемии. С него все начинается.

Среди семерых пропавших без вести двадцать лет назад бывший военный первым замел за собой следы. Из четверых убийц, заявивших о себе в последние дни, он вернулся первым.

И первым нанес удар, подумала Мила.

Поэтому можно многое узнать, покопавшись в деле Андре Гарсия. Так эпидемиолог ищет первоначальный очаг заражения, чтобы понять, как распространялась болезнь.

Она придумала, где можно поискать связь между Гарсия, Валином, Ниверман и Винченти.

Когда кто-то принимает решение исчезнуть, он, как правило, не собирает чемоданы, еще и потому, что вещи, ему принадлежащие, будут вечно напоминать о той жизни, от которой он пытается бежать. Если же, напротив, пропавший без вести взял с собой что-то, может так статься, что этот предмет, вернее, душевная связь, в нем воплощенная, окажется спасительным канатом, тралом, который можно выбрать, чтобы прибиться к берегу и вернуться домой. Но чаще всего встречаются случаи, когда бегство не замышлялось заранее. Их расследовать сложнее всего.

Иногда поступаешь именно так, и все тут, рассуждала Мила. Бежишь от чего-то – от наваждения, от боли – или от кого-то, и единственное решение, которое брезжит перед тобой, – исчезнуть окончательно, обнулиться. Чтобы напасть на след таких людей, в Лимбе прибегали к паре уловок да полагались на везение.

Всегда оставалась надежда, что пропавший передумает, или легкомысленно снимет деньги в банкомате, или расплатится картой. А может, попробует приобрести лекарства, которые регулярно принимает. К примеру, диабетику всегда необходим инсулин. Поэтому агенты Лимба опрашивают лечащих врачей, чтобы установить возможные патологии, а при первичном осмотре в доме пропавшего составляют опись содержимого домашней аптечки.

Именно эта последняя практика и навела Милу на мысль.

Прежде всего она, чтобы не подниматься наверх, в свой кабинет, включила стоявший перед ней старый компьютер. Через него вошла в цифровой архив Лимба.

Набрала на клавиатуре имена Роджера Валина, Нади Ниверман и Эрика Винченти. Соответствующие дела одно за другим всплыли на мониторе из океана байтов. Просматривая их, Мила делала записи в блокноте, который положила рядом с мышью. Закончив, сопоставила данные. Семеро пропавших без вести двадцать лет назад принимали средства от бессонницы – отсюда и Господин доброй ночи.

И глядите: у Роджера Валина дома был гальцион, прописанный больной матери. Надя Ниверман только что купила упаковку миниаса. У Эрика Винченти хранился рецепт рогипнола, хотя само лекарство в квартире не было найдено.

Вот и связь с Гарсия и другими пропавшими без вести двадцать лет назад – «неспящими».

Мила не знала, радоваться этому открытию или ужасаться. Старое дело о серийных исчезновениях, за которыми угадывалась чья-то рука – серийного убийцы? – но доказательств тому так и не было найдено. Исчезновения, которые начались без причины и без причины же прекратились.

Но в свете того, что Мила только что обнаружила, последнее утверждение не соответствует истине.

Представим, что исчезновения «неспящих» приостанавливаются на какое-то время, размышляла Мила. Три года проходят в молчании, интерес к делу падает, и наступает черед Роджера Валина, который исчез без следа как раз семнадцать лет назад. Никто не связывает исчезновение бухгалтера с предыдущими, и все начинается сначала.

– Но если эти люди возвращаются, значит они живы и их нельзя считать жертвами, – проговорила Мила в тишине.

Однако и гипотеза о том, что кто-то стоит за исчезновениями – Маг, Заклинатель душ, Господин доброй ночи, – на данный момент ни на чем не основана.

Но Бериш странно отреагировал на имя Кайруса, вспомнила Мила, выключая компьютер и собираясь подняться наверх. Что-то тут не складывалось, какой-то детали не хватало для полной картины. Спецагент владеет ключевой информацией о том, что произошло двадцать лет назад, но не пожелал ею поделиться.

Кайрус вовсе не был коллективной галлюцинацией, все больше убеждалась Мила.

Взяв со стола блокнот и надушенный платок Бериша, она прошла по коридорам и вернулась к лестнице. Когда она стала подниматься к кабинетам Лимба, было начало десятого.

Размышляя о том, кроется ли за всем делом чей-то тонкий ум и к каким последствиям это может привести, Мила поднималась по лестнице и не сразу заметила, как на последних ступеньках в кармане кожаной куртки завибрировал мобильник.

Она вынула аппарат, посмотрела на дисплей: с десяток эсэмэсок свидетельствовали о том, что кто-то много раз пытался связаться с ней.

Высветился номер отдела оперативной связи. Существовала только одна причина, по которой оттуда могли позвонить агенту, работающему в Лимбе, поэтому у Милы по спине побежали мурашки.

Очутившись в Зале Затерянных Шагов, она набрала номер. Ей ответили сразу.

– Агент Васкес? – осведомился мужской голос.

– Да, это я, – с дрожью в голосе ответила Мила.

– Всю вторую половину дня мы пытаемся до вас дозвониться. У нас тревожный сигнал.

Мила знала, что это значит.

Дела по исчезновению подростков, когда они по своей воле уходили или бежали из дома, решались быстро и с положительным результатом. Новые поколения слишком привязаны к технологиям, и, если у ребят имелся с собой мобильник, оставалось немного подождать.

Обычно они отключали телефон, чтобы родители не смогли дозвониться и как следует поволновались. Но, как правило, не выдерживали больше суток, чтобы не проверить, прислала ли эсэмэску сердечная подруга или же друг. Едва телефон активировался, пусть даже с него не звонили и не принимали звонки, как сим-карта подключалась к одной из сот, расположенных на территории, и с этого момента полицейские точно знали, где находится пропавший.

Когда им не так везло и пропавшие долгое время пребывали в молчании, сотрудники Лимба просили телефонные компании не прерывать связь, ведь могло случиться, что через годы мобильник или сим-карта оживет. В отделе оперативной связи отслеживали такие номера, на случай если возникнет сигнал.

– Номер снова включился, – сказал оператор. – Мы проверили, это не фантомный сигнал. Включение подтвердилось.

Если здесь нет ошибки, значит действительно что-то происходит.

– Кому принадлежит номер? – сразу же спросила Мила.

– Номер записан на некую Диану Мюллер.

Четырнадцать лет. Брюнетка, темные глаза. Пропала февральским утром по дороге в школу. Согласно сведениям из телефонной компании, ее мобильник отключился в 8:18.

Через девять лет молчания телефон ожил.

– Удалось локализовать сигнал?

– Конечно, – ответил оператор.

– Хорошо, давайте адрес.

29

Телефон этот был старой «нокией».

Диана Мюллер нашла его на скамейке в парке, – наверное, кто-то забыл. Но выйти на владельца было невозможно. Мобильник хотя и работал, но ничего особого из себя не представлял: батарейки разряжались за несколько часов, дисплей весь исцарапан, – видимо, аппарат часто роняли. И уж конечно, он не мог соперничать со смартфонами последнего поколения, которых в то время, когда девочка исчезла, еще и в помине не было.

Но для Дианы, которая никогда не имела сотового телефона, и этот очень много значил.

Он представлял собой своего рода пропуск в мир взрослых. Хотя телефончик и был потрепанный, да и модель устарела, Диана берегла его и лелеяла, как если бы он был совсем новый. Девочка даже разукрасила его, добавив брелок в виде голубого ангела и чехольчик, усеянный золотыми звездочками. А внутри, в отсеке для батареек, выцарапала словаСобственность Дианы Мюллери маленькое сердечко с инициалами одноклассника, который нравился ей больше всех. Что-то вроде магического обряда – чтобы он когда-нибудь, в один прекрасный день, взял да и позвонил.

Сотовый телефон, которым девочка так гордилась, скорее всего, не вызвал бы у четырнадцатилетнего подростка наших дней ни малейшего интереса. Ни в Интернет не выйти, ни почту не отправить, ни игр, ни приложений. Его нельзя было использовать как навигатор, тем более как фотоаппарат.

С него можно было только позвонить или же, единственная альтернатива, отправить сообщение.

– Сколько всего ты потеряла, Диана, – произнесла Мила вполголоса, направляясь по адресу, где засекли сигнал включившегося мобильника. Неподалеку от места, где девочка пропала: это заставляло задуматься.

Девять лет назад юная жизнь растаяла в небытии, будто ее вобрал в себя ветер. Но Мила полагала, что у истока тайны стоит то, чем стал для Дианы сотовый, который сейчас посылал сигналы из темноты.

Наваждение.

В возрасте, когда девочки чаще всего приносят домой беспризорных щенят, Диана однажды вернулась из школы со старым радиоприемником, рассказав, что и его тоже нашла на улице. Твердила, что очень жалко было оставлять его там и что владелец, наверное, сам не знал, что делает, выбрасывая такую вещь.

Но, в отличие от сотового, приемник был сломан, и починить его не получалось. Однако Диана не видела никакой разницы.

Мать и на этот раз возражать не стала, не подозревая, что с данного момента девочка начнет тащить домой самый разный хлам: одеяло, детскую коляску, стеклянные банки, старые журналы, – для каждой своей находки придумывая убедительный предлог.

Вначале мать Дианы, хоть и понимая, что в странном поведении дочери что-то не так, не могла найти разумных обоснований, чтобы заставить ее прекратить. А мания Дианы представляла собой болезненную привязанность к вещам, известную под именем диспозофобия или патологическое накопительство.

В отличие от той женщины Мила, знала, что речь идет об обсессивно-компульсивном расстройстве. Человек, страдающий им, копит всякий хлам, с которым потом не в состоянии расстаться.

В случае Дианы все шло своим чередом, пока вещи, которые девочка накапливала у себя в комнате, не загромоздили ее сверх меры. Мало того что стало не хватать места, настолько, что было трудно зайти в комнату, возник и вопрос гигиены, ибо закралось подозрение, что «сокровища», якобы найденные случайно, подбирались Дианой на помойке.

Мать осознала всю остроту проблемы, когда дом заполонили тараканы. Они кишели повсюду – в шкафах, на кухонных полках, под ковровым покрытием. Они расползались из комнаты Дианы, и, когда женщина пошла посмотреть, что там происходит, она с ужасом обнаружила мешки с их собственным мусором. С недавних пор, по какой-то непонятной причине, дочь упрямо приносила их обратно домой и прятала среди всего остального.

Мила воображала, какое ужасное, ошеломляющее ощущение можно испытать, когда перед твоими глазами снова предстает то, что, по обычаю общества потребления, ты уже исключил из своего существования, а следовательно, из памяти. Выбрасывая объедки или ненужные вещи, мы уверены, что все это больше нас не касается, что теперь этим должен заняться кто-то другой. Одна мысль о том, что выброшенное нами нежданно-негаданно вернется, ужасает нас, словно явление вживе человека, которого мы считали умершим и давно похороненным.

Есть в этом что-то необъяснимое и одновременно пугающее – как непроницаемая мотивация безумца или патологический импульс некрофила.

Мать Дианы, впав в панику, решила отделаться от хлама, накопленного дочерью, и выбросила все подряд. Когда девочка пришла из школы, она оказалась наедине с пустотой, и через несколько дней пустота поглотила ее.

Мать Дианы звали Крис, и у нее, кроме дочери, никого не было. Мила увидела, будто наяву, ее потерянный взгляд. В то время, когда девочка пропала, агент Васкес еще не перевелась в Лимб. Они познакомились позже: Крис регулярно заходила в отдел осведомиться, нет ли каких-либо известий о дочери. И каждое ее посещение было мучительно для сотрудников тоже.

Они видели, как женщина ступает на порог Зала Затерянных Шагов, ищет лицо Дианы на стене, желая удостовериться, что фотография на месте, а значит, о ее дочери не забыли. Найдя фотографию, входила чуть ли не на цыпочках и ждала, пока на нее обратят внимание.

Обычно ею занимался Эрик Винченти. Усаживал, предлагал чай. Какое-то время беседовал, пока не убеждался, что она готова вернуться домой. После исчезновения коллеги задача утешать Крис была возложена на Милу.

Ей, неспособной к сочувствию, было трудно вообразить, что происходит в сердце женщины, какое страдание, какую боль она испытывает.Своюболь Мила прекрасно различала: порезы бритвой, ожоги, синяки. Если не считать ярости и страха, только таким набором эмоций она и располагала. Поэтому ей не удавалось вступить в контакт с Крис так, как это получалось у Винченти. Но тем не менее Мила многое в ней поняла.

К примеру, то, что Крис не была плохой матерью. Воспитывала дочку, проявляла строгость, когда это было необходимо, при отсутствии мужа или друга, который взял бы на себя роль отца. Терпела абсурдную манию Дианы, зная, что сама далека от совершенства и это ставит ее в невыгодное положение. Однажды призналась Миле, что была уверена: ее девочка несчастна и втайне ненавидит ее. И это если учесть, что Диана – такая мягкая, нежная – по самой своей природе не была расположена кого-либо ненавидеть.

Вина Крис заключалась в том, что ей нравились мужчины.

Она всегда им позволяла этим пользоваться – с каким-то мазохистским осознанием того, что совершает ошибку за ошибкой.

Но истинной жертвой ее увлечений была Диана.

Сколько раз бывало, что жена очередного любовника набрасывалась на Крис в супермаркете, вопя, чтобы та оставила в покое чужих мужей? Сколько раз она меняла работу, когда начальник, которому осточертела их связь, гнал ее взашей? Матери с дочерью постоянно приходилось перебираться с места на место, бросая все, убегая от дурной молвы и человеческой злобы.

Поэтому, когда Диана начала собирать свою «коллекцию», она, возможно, хотела отправить матери послание и одновременно обозначить свою, и только свою территорию. Не имея старых семейных вещей, за которые можно было бы уцепиться, она присваивала прошлое, которое другие люди выбрасывали как мусор.

Но Крис осознала это слишком поздно и поступила с дочерью как с несчастной душевнобольной. Она абсолютно убеждена, сказала однажды женщина Миле, что Диана не пропала без вести и ее не похитили. Она наверняка покончила с собой из-за мамочки-шлюхи, не зря из дома исчезла целая упаковка рогипнола.

Мила резко затормозила, и мотор «хендая» заглох. Она стояла посреди пустынной улицы, слушала тарахтенье из-под капота и отголоски фразы, пришедшей из неведомых глубин памяти.

Снотворное, исчезнувшее вместе с Дианой, не могло быть простым совпадением.

Нет, неправда. Это невозможно. Я в это не верю, твердила она. На этот раз необходимо предупредить Бориса. Она не вправе так рисковать.

Но ты уже зашла слишком далеко, заговорил внутренний голос. Тебя окончательно отстранят от расследования.

Сигнал, посланный с мобильника, включившегося через девять лет, служил приглашением, адресованным только ей. Не важно что или кто, но ее там ждали. Мила запустила мотор «хендая».

Она не могла не явиться на свидание.

30

Деловая зона располагалась вдоль реки.

В высоких серебристых зданиях в основном размещались офисы, и в этот вечерний час они казались пустыми, прозрачными соборами. Вместо сотрудников можно было различить внутри персонал, занятый уборкой: люди толкали электрополотеры и пылесосы, опорожняли корзины для мусора.

Мила проехала три квартала, прежде чем обнаружила нужную улицу.

Свернула налево, доехала до забора из листового железа, который возвышался между двумя зданиями, перегораживая путь. Написанное крупными буквами объявление предупреждало о том, что ведутся работы.

Мила припарковалась и вышла из машины, оглядываясь вокруг. Нужный ей дом находился за оградой. Она снова позвонила операторам, получить подтверждение, что сигнал с сотового Дианы все еще поступает и никуда не переместился.

– Он все еще там, – заверил оператор.

Мила прервала связь и стала искать проход. Нашла неподалеку от здания, расположенного справа. Наклонилась и пролезла под железный лист, загнутый внутрь.

Выпрямившись, обтерла руки, стряхнула пыль с джинсов. Строительная площадка перед ней была пуста. Мила ожидала, что ей встретится по крайней мере охранник, но никто не сторожил это место. Строящийся дом был доведен до десятого этажа, но, учитывая толщину фундамента, ему предстояло вознестись гораздо выше. Рядом зиял котлован для фундамента здания-близнеца, чье строительство еще не было начато. В глубине – другие постройки, в разной степени готовности, призванные, вероятно, обслуживать два основных здания.

Ровно посредине виднелся домик из красного кирпича, относившийся к прошлому столетию, – все, что осталось от старого квартала, сметенного скреперами с лица земли, чтобы расчистить место для небоскребов. Мила приметила номер на фасаде и зашагала по площадке, обходя машины и оборудование. Невидимая рука страха, вместо того чтобы сдерживать, толкала ее вперед.

Она двигалась к дому. Но и дом двигался ей навстречу.

Дом из красного кирпича был трехэтажным. Окна забиты изнутри фанерными щитами, всюду надписи спреем, предупреждающие об опасности обрушения. Между новых построек низенький домик был похож на пораженный кариесом зуб. И казался совершенно заброшенным.

Агент полиции подошла к тяжелой деревянной двери, к которой был прикреплен листок. Распоряжение об экспроприации, изданное муниципалитетом около месяца назад. Согласно распоряжению мэра, домик предполагалось снести, а на его месте построить новые здания, следуя вновь утвержденному плану градостроительства. Поэтому владельцам предписывалось освободить помещение в трехнедельный срок.

Мила задумалась. Если верить распоряжению, работы по сносу начнутся завтра.

Она подергала ручку двери, пробуя, нельзя ли здесь войти. Косяк не шелохнулся. Попыталась взломать замок, но тщетно.

Тогда отступила на несколько шагов и с разбега ударила в дверь плечом. Раз-другой. Крепкая древесина не поддавалась.

Мила огляделась вокруг в поисках предмета, который мог бы служить рычагом. В нескольких метрах увидела лопату. Подобрала ее, просунула режущую кромку между створок. Загнала поглубже, так что полетели щепки. Потом всем своим весом навалилась на рукоятку. Дерево заскрипело, дверь начала подаваться. Мила старалась, не щадя сил. Капли пота выступили у нее на лбу.

Потом что-то хрустнуло, и дверь распахнулась.

Мила отбросила лопату и пошла вперед. При входе в темный вестибюль ее приветствовало эхо. Окутал резкий смрад. Пахло чем-то сладковатым, будто где-то гнил гигантский плод. Природу запаха Мила определить не могла.

Прежде всего она вытащила фонарик из кармана кожаной куртки. Включила его, направила луч перед собой. Высветилось единственное помещение, пустое, и лестница, ведущая наверх.

Мила повернулась к двери, которую только что взломала. В самом деле изнутри была приколочена доска. Она так и не раскололась, это проржавевшие петли слетели под воздействием рычага.

Мила снова прислушалась к эху, надеясь обнаружить чье-то присутствие.

Звук, запах и густота тьмы наводили на мысль о потайном колодце, куда сбрасывают ненужный хлам или вещи, которые мы не можем забыть, а потому предпочитаем убрать с глаз подальше.

Вонь становилась невыносимой. Мила поискала в кармане платок, который Саймон Бериш дал ей в китайской забегаловке, чтобы вытереть с куртки ошметки яичницы. Нашла, завязала нос и рот.

Платок все еще пах одеколоном.

Потом бестрепетно вгляделась в темноту, представшую перед ней. Мила не боялась темноты, ибо с детских лет чувствовала свою к ней сопричастность. Но отважной себя не считала. Просто страх не заставлял ее бежать, она в нем нуждалась. Мила сознавала, что зависимость от этого чувства гасит всякую осторожность. Следовало бы развернуться, пойти к машине, вызвать коллег из Управления. Вместо того она вынула пистолет и стала медленно подниматься по ступенькам, посмотреть, что ждет ее наверху.

31

На лестничную площадку выходила дверь.

Тошнотворные миазмы просачивались оттуда, они проникали даже через платок, закрывавший нос и рот. Мила протянула руку, попробовать, насколько крепко заперта дверь, но та отворилась от легкого касания.

Мила посветила фонариком.

Кипы старых газет громоздились до потолка, почти трехметровой высоты. Они тесно примыкали одна к другой, образуя плотную, непроходимую стену; едва оставалось место, чтобы могла открыться дверь.

Мила проникла в этот закуток, недоумевая, как преодолеть преграду, но, посветив по сторонам, обнаружила проход.

И, не колеблясь, пошла.

Узкий коридор, в который едва мог протиснуться один человек, казался ущельем между двух стен, состоящих из разного хлама. Мила двинулась по этой тропе. Как укротитель, щелкая хлыстом, заставляет яростного зверя держаться на расстоянии, так и она размахивала фонариком, отгоняя тьму, угрожающую, готовую к нападению.

Чего только не было вокруг!

Пластиковые контейнеры, пустые бутылки, жестянки. Ржавые железяки. Одежда всяких фасонов и цветов. Швейная машинка двадцатых годов. Старинные книги в кожаных переплетах и современные в потрепанных цветных обложках. Головы кукол. Смятые пачки из-под сигарет. Шляпы. Чемоданы. Коробки. Старый стереомагнитофон. Запчасти для мотора. Чучело птицы.

Это походило на склад сумасшедшего старьевщика. Или на желудок огромного кита, за время долгих странствий по морям заглотившего много всякой всячины.

В беспорядке, однако, просматривался некий скрытый смысл.

Понять его Миле не удавалось, но он был налицо. Бросался в глаза, хотя с трудом поддавался объяснению. Во всем этом как будто наличествовал какой-то метод. Словно бы всякой вещи было назначено то самое место, где она должна лежать. Словно бы кто-то попытался, из каких-то неясных соображений, навести порядок на гигантской свалке, сортируя отбросы согласно тайной системе, в которой всякая вещь играет свою роль и имеет значение.

Определить то, что предстало перед ее глазами, было просто: диспозофобия. Обсессивно-компульсивное расстройство Дианы Мюллер.

Но на этот раз масштаб был куда грандиозней. Огромный склад, набитый битком, под завязку. Единственное обширное помещение, в котором выстроен лабиринт.

Двигаясь по узкому проходу, Мила то и дело наступала на какой-то хлам. Предметы, скатившиеся с груды, наводили на мысль о том, насколько шатко все, что ее окружает. Осознав это, Мила старалась ступать осторожнее.

Пройдя порядочное расстояние, увидела, что каньон раздваивается. Посветила фонариком в том и в другом направлении, прикидывая, куда свернуть. В конце концов выбрала правую сторону, решив, что этот путь ведет к центру лабиринта.

Казалось, здесь, как в архиве Лимба, остатки тысяч человеческих жизней спрессованы, собраны в кучу. Единственное доказательство того, что люди, которых больше нет, существовали в этом мире.

Армада теней, припомнила Мила. Куда я попала? Где мобильник Дианы Мюллер? Где сама девушка?

Внезапный шорох заставил ее остановиться. Крысы. Наверняка они здесь повсюду, и тараканы тоже. Посветив вниз, Мила утвердилась в своих подозрениях. Пол был усеян мелкими катышками экскрементов.

Мила чувствовала, что на нее уставилось множество глаз – может быть, тысячи. Наблюдают за ней из укрытий, следя за тем, что она станет делать, представляет ли угрозу или возможность попировать.

Чтобы отделаться от таких мыслей, Мила ускорила шаг и зацепила коленом выступающий край стены. Едва успела поднять голову и заметить, что груда хлама сдвинулась и лавина готова обрушиться на нее с высоты. Прикрылась как могла руками, и каскад предметов, твердых и мягких, с шелестом посыпался сверху. Фонарик выбило у нее из рук, и он, погребенный под кучей мусора, погас. Пистолет тоже упал, раздался выстрел, и грохот его, усиленный эхом в тесном пространстве, совершенно оглушил Милу. Она сжалась в комок и несколько долгих секунд дожидалась, пока лавина сойдет.

Наконец все завершилось. И Мила медленно, робко приоткрыла глаза.

В ушах сильно шумело – монотонно, назойливо, пронзительно. Было больно и страшно одновременно. Спина и плечи ныли, хотя кожаная куртка отчасти смягчила удар. Сердце бешено колотилось в груди. Нужно было глубоко вздохнуть: Мила, несмотря на смрад, сорвала платок с лица, и яростные толчки, буравившие грудь, унялись понемногу. Опыт прошлых лет, когда она то и дело наносила себе увечья, подсказывал, что кости целы.

Мила поднялась, разгребла накрывший ее хлам. Темнота воспользовалась случаем, чтобы напасть, – на лице ощущалось ее злобное дыхание. Поэтому прежде всего Мила принялась рыться в завалах, пытаясь отыскать фонарь.

Хуже, чем погибнуть под лавиной отбросов, могло быть только одно: заблудиться здесь в темноте и не найти выхода.

Наконец фонарик отыскался. Дрожащими руками Мила нажала кнопку, и, когда свет зажегся не сразу, в этот единственный миг чуть не остановилось сердце.

Она посветила вокруг себя, чтобы оценить масштаб разрушений, а также и найти пистолет. В проходе образовался целый холм. Мила погрузила туда руки, надеясь нащупать оружие. Нагнулась так низко, как могла, и наконец увидела.

Пистолет лежал в метре от нее, но гора мусора, наваленная сверху, подпирала стену. Стоит вынуть оттуда хоть один предмет, как обрушится еще одна лавина.

Проклятье.

Мила поднесла руку ко рту, другой оперлась о саднящее бедро. Попробовала что-то придумать. Это оказалось нелегко, если учесть непрекращающийся свист в ушах. Надо идти вперед, за пистолетом она вернется позже. Ничего другого не остается. Мила огляделась в поисках хотя бы какого-то оружия. Подобрала железный прут, взвесила в руке. Сойдет.

Лавина, обрушив стену, пробила брешь. Мила проникла туда, ибо то был единственный оставшийся путь, и оказалась в параллельном коридоре.

Она двигалась осторожно. Иногда различала что-то похожее на жужжание насекомых, но старалась не обращать внимания. И отчетливо слышала, как со всех сторон сбегаются крысы.

Они как будто вели ее туда, куда надо.

Мила подсчитала, что от одного поворота до другого прошла не более пятидесяти метров. Луч фонаря высветил препятствие впереди, в нескольких шагах. Еще одна стена обвалилась, и коридор засыпало. Мила решила было уже вернуться назад, когда заметила что-то, торчащее из кучи, в самом низу. Длинный беловатый предмет. Ошибиться не хотелось бы, и Мила подошла ближе.

Большая берцовая кость.

То не была галлюцинация. Продолжая светить фонариком, Мила разглядела в нагромождении хлама и другие части скелета. Локтевая кость, пальцы руки.

Сомнений не оставалось. Диана Мюллер.

Кто знает, как давно она умерла. Скорее всего, по меньшей мере год назад. И я могла бы погибнуть так же, подумала Мила. Если бы недавняя лавина не остановилась вовремя, ей бы грозила та же судьба. Отогнав от себя эти мысли, она обошла препятствие, стараясь не наступать на то, что осталось от тела.

Дальше коридор расширялся.

Там Мила обнаружила нечто вроде спальни: матрас на полу, заваленный грязными одеялами и простынями, – здесь, что ли, и ночевала Диана? На столе теснились консервные банки с протухшей едой, валялись пластиковые вилки, диски, даже игрушки, которые по какой-то неведомой причине были признаны более ценными, чем все остальное, и заслужили особое, привилегированное место.

В этом кавардаке Мила углядела брелок в виде голубого ангела. И он был все еще прикреплен к сотовому телефону Дианы.

Мила отложила прут и взяла фонарик в зубы. Ощупала мобильник, внимательно рассмотрела чехол в золотых звездочках.

Дисплей был включен, но ни входящих, ни исходящих звонков не отмечалось.

Открыв углубление с обратной стороны, в поисках последнего подтверждения того, что мобильник действительно принадлежит пропавшей девушке, – надписиСобственность Дианы Мюллери инициалов одноклассника, который нравился ей, – Мила обнаружила, что батарейку недавно поменяли. Естественно, ведь еще Диана жаловалась, что батарейки быстро садятся, а тут аппарат работал беспрерывно всю вторую половину дня.

Внезапно, как вспышка молнии, явилось понимание, сразившее Милу наповал. Уж точно не женщина, чей скелет лежит за несколько шагов отсюда, заменила батарейки. И не она включила мобильник через девять лет.

Тьма набросилась со спины, и Мила напряглась. Схватила прут, снова взяла фонарик в руки. Медленно повернулась, изучая обстановку, и заметила, что прямо позади, зажатый с двух сторон грудами мусора, в лабиринте открывается еще один проход.

Мила устремилась к щели. Протиснуться в нее можно было только на четвереньках. Рука, сжимавшая прут, скользила по усеянному загаженными газетами полу. В другой руке, высоко поднятой, Мила держала фонарь, освещая путь перед собой. Наконец туннель вывел ее на открытое место.

То была вторая комната.

Но, в отличие от первой, здесь царил особый порядок. Чрезвычайный. Настоящая кровать в центре, с простынями и одеялами, рядом тумбочка. Свечи разного вида прилеплены к низкому столику. То, с каким тщанием было обставлено это помещение, напомнило Миле комнату для гостей, которой ее мать так гордилась.

Складывалось впечатление, что в этом месте, кроме Дианы Мюллер, нашел себе убежище кто-то еще. Кто-то важный, к кому следует относиться с крайним почтением. Вообще говоря, место идеальное, чтобы исчезнуть из мира.

Мила была полностью поглощена своим открытием. Но когда в отдаленной точке лабиринта послышался шум нового обвала, она, не колеблясь, выключила фонарь.

Кто-то шел сюда.

32

Непрекращающийся свист в ушах помешал ей заметить это раньше.

Только благодаря шуму обрушившейся лавины она это поняла. Теперь увидела, что у того, другого, тоже есть фонарь, и пятна света отражаются на потолке.

Он выбрался из-под лавины и теперь приближается.

Мила вышла из помещения, которое уже окрестила «комнатой для гостей», поскольку вовсе не хотела, чтобы ее настигли в тупике. Можно было бы снова выбраться в коридор, откуда открывался путь к отступлению. Но поскольку, чтобы ее не обнаружили, Миле пришлось погасить фонарь, двигалась она медленно, на ощупь, стараясь снова не обрушить стену.

Нужно срочно что-то придумать. Пистолета у нее уже нет, а подобранный прут может быть полезен только в рукопашной схватке. Но что, если у того, другого, при себе огнестрельное оружие?

Если это – гость, он направляется прямо в свою берлогу, размышляла Мила. Как раз сюда. На данный момент единственное решение – пойти навстречу и напасть на него. Но это безумие.

Мила пыталась сохранять спокойствие: навыки, приобретенные в академии, которые применяла она в оперативной работе, послужат ей и сейчас. Прежде всего следует изучить местность, в которой предстоит действовать. В кромешной тьме агент полиции постаралась припомнить очертания того, что ее окружало.

Вспомнила лежбище Дианы: матрас на полу, а сверху – одеяла. Вернулась туда, взяла одно из них и ощупью двинулась дальше, переступив через останки умершей женщины.

Может, найдется способ скрыться от гостя.

Но чтобы трюк удался, нужно найти подходящее место. Коридор расширялся там, где из стены выступала несущая конструкция. Мила решила, что это подойдет. Она распростерлась на полу, завернувшись в вонючее одеяло.

План был такой: спрятаться и подождать, пока гость пройдет мимо.

После чего она успеет беспрепятственно добежать до выхода. Альтернативы не было, а это могло сработать. Но медлить нельзя – незнакомец, кто бы он ни был, все приближался.

По идее, он мог пройти, не заметив ее. Если не повезет и визитер на нее наткнется, Мила выскочит из-под одеяла и набросится на него с железным прутом. Но об этом она даже не хотела думать. Все будет хорошо, утешала она себя.

Расположившись поудобнее, стала прислушиваться. Шум в ушах, оставшийся после выстрела, так и не прошел. Возможно, в голове гудело и от страха. Накрывшись одеялом, Мила оставила щелку, чтобы наблюдать за происходящим. Но необходимо было лежать неподвижно, а это сильно сужало поле обзора.

Вначале она увидела луч света, шаривший по туннелю. Хотя Мила и не слышала шагов, которые приближались, поскрипывая, по ковру из отбросов, она знала, что гость движется очень медленно и осторожно.

Ему известно, что здесь чужой, звучал голосок в голове у Милы. Ему все известно.

Человек приближался, Мила уже почти слышала его дыхание. Потом тень остановилась чуть ли не рядом с тем местом, где она спряталась. Прямо перед глазами замаячили мужские туфли. Мила лежала, затаив дыхание, стараясь не производить ни малейшего шума.

Почему он остановился, почему не идет дальше?

Время застыло на месте, под ложечкой засосало. Страх, который Мила так часто призывала к себе, коснулся ледяной рукой, холодом растекся по венам. На мгновение она подумала, что от свиста в ушах и в голове она непременно, немедленно сойдет с ума. Тень повернулась к ней, и в тот самый момент, когда луч света уперся в ее укрытие, агент Васкес собралась с силами и выскочила из-под одеяла, размахивая прутом. Свет ослепил ее, но она все равно попыталась нанести удар. Прут скользнул вниз, не встретив преграды: промахнулась. Попробовала снова и на сей раз зацепила стоявшего. Этого оказалось достаточно: человек потерял равновесие, рухнул на пол. Фонарь выпал у него из рук, и тьма вновь заполонила пространство.

– Мила! – крикнул упавший. – Погоди!

Тяжело дыша, продолжая вслепую размахивать прутом, агент полиции спросила, неожиданно для себя срываясь на крик:

– Кто ты такой?

Тень молчала.

– Кто ты такой?! – повторила она с еще большим нажимом.

– Это я, Бериш.

Шум в ушах мешал опознать его по голосу.

– Как ты нашел меня? – чуть ли не взвизгнула она, изнывая от страха.

– Позвонил в Управление, мне сказали, что ты поехала сюда.

– И зачем ты пришел?

– Положение серьезное. Я передумал, решил помогать тебе.

Мила на мгновение умолкла, прикидывая, правда ли это. Потом поверила – да, вроде все сходится.

– Черт тебя побери, Бериш, – проворчала она, опуская прут. – Поищи, пожалуйста, свой проклятый фонарь. Невмоготу уже торчать тут в темноте.

– Сначала помоги мне подняться.

Мила уже склонилась над ним, шаря в темноте. Но в этот миг кто-то, подкравшись сзади, схватил ее за руку. Инстинктивно развернувшись, она уловила знакомый запах. Испуганная, стояла не шевелясь. Мгновения текли, как при замедленной съемке. Человек, стоявший сзади, прижал ее к себе. И поднялась пальба. Выстрелы грохотали в узком проходе, и за время коротких вспышек Мила убедилась, что ее остановил настоящий Саймон Бериш, а запах, утихомиривший ее, был запахом его одеколона.

Зато человек, лежавший на полу, пытался ее обмануть. Миле не удалось, пока Бериш стрелял, разглядеть лицо самозванца: он слишком быстро развернулся и пустился наутек. Она видела, как этот человек, спасаясь от выстрелов, скрылся за первым поворотом, – стены вокруг него рушились, смыкались за его спиной, словно помогая бегству.

Кончив стрелять, настоящий Бериш повернулся к ней.

– Пошли отсюда, быстро! – закричал он.

Потащил ее в темноте, но через несколько метров включил фонарь, который принес с собой. Мила чуть поотстала, но крепко держалась за его руку. Только бы не споткнуться, не упасть. Бериш бежал впереди, – казалось, он хорошо изучил путь, ведущий к выходу.

Паника овладела Милой, она замедлила шаг – так в дурном, мучительном сне хочешь убежать, но не можешь сдвинуться с места. Она с силой выбрасывала вперед колени, но ей казалось, будто она бежит в какой-то вязкой, маслянистой жидкости, словно тьма вдруг обрела плотность.

Вскоре агент полиции узнала закуток, куда попала, когда только вошла. А вот и дверь. Так близко, что кажется недосягаемой, ведь сама мысль, что можно через нее выйти наружу, настолько прекрасна, что отдает фантазией. Снаружи повеяло свежестью, – казалось, сама дверь дышит.

Они пересекли границу и вышли на лестницу. У Милы было ощущение, будто ступеньки выгибаются у них под ногами, словно зубы чудовища, распахнувшего пасть. И тут она услышала, как настойчиво лает собака, будто зовет их, понуждает поскорее выйти из этого дома. Значит, свобода близко.

За несколько метров до входной двери Миле показалось, будто домик из красного кирпича смыкается над ними. Закрыв глаза, она стала считать шаги.

Бериш остановился рядом со своим псом, наклонился, приласкал его:

– Тихо, Хич, все хорошо.

Они немного отдышались. Собака успокоилась. Спецагент оглядел Милу: та все никак не могла прийти в себя и с гримасой боли прижимала руки к ушам. Бериш понял, что настала пора объясниться.

– Я нашел тебя, позвонив в Управление и услышав, что ты поехала сюда, – прокричал он, догадавшись, что у нее неладно со слухом.

– Значит, тот, кто притворился тобой, знал, что я искала тебя, что просила тебя о помощи. Стало быть, он следит за мной. – Вся история вдруг стала Миле до крайности отвратительна. – Кто этот человек? – спросила она, показывая на домик.

Но спецагент ушел от ответа:

– Черт побери,гнездо. Никогда такого не видел.

– Ты о чем?

Бериш все еще стоял, согнув колени:

– Об убежище «накопителя».

Гнездо – для чего? Милу передернуло. Диана Мюллер затворилась в этом доме, отвергнув внешний мир и приготовив убежище для кого-то.

– Там, внутри, есть комната: девушка принимала гостя.

Бериш обнял Милу за плечи:

– Ты должна предупредить всех, вызвать сюда команду. Он заперт там, понимаешь? Ему не выбраться.

Взгляд спецагента выражал озабоченность. Без лишних слов Мила собиралась уже взять мобильник и позвонить в Управление Борису, как Хич снова залаял, на этот раз еще громче. Пес смотрел на что-то позади них. Мила и Бериш одновременно обернулись к домику из красного кирпича.

Сквозь заколоченные окна просачивался серый дым. Через несколько секунд стекла полопались от жара.

Агенты полиции, закрывая руками лицо, отскочили на безопасное расстояние, не забыв прихватить собаку, а внутри дома огонь бушевал уже, словно в преисподней.

Отойдя подальше, они стали глядеть на пожар.

– Нет, нет… – вырвалось у спецагента. В тоне голоса слышалась бессильная тоска.

– Смотри мне в глаза, – потребовала Мила, притягивая его к себе. – Кто был тот человек? Ты его знаешь.

Бериш потупил взгляд:

– Я не видел его лица. Но думаю, это был он.

– Кто – он?

– Кайрус.

Алиса

ПРОТОКОЛ 443-Y/27

Показания врача, который дежурил на «скорой помощи» вечером 26 сентября года:

«Мы приехали в квартиру потерпевшего чуть раньше полуночи. По рации нам уже сообщили о его состоянии и о том, что речь идет о представителе полицейских сил. По приезде мы обнаружили у пациента обширные ожоги третьей и четвертой степени, а также ярко выраженные симптомы удушья. Несмотря на тяжелую клиническую картину, пациент пребывал в сознании. Пока наша бригада проводила обычные процедуры с целью избежать возможных осложнений и одновременно пыталась стабилизировать дыхание, пациент вел себя беспокойно и настойчиво пытался что-то нам сообщить. Ему удалось на несколько секунд сорвать с себя респиратор, и он произносил бессвязные фразы, из которых мы уловили только слова: „Прошу вас, пожалуйста, я не хочу умирать“. Но пострадавший скончался в машине „скорой помощи“».

33

Все стояли и дожидались Судьи.

Строительную площадку заполонили полицейские, но никто не осмеливался что-то сказать или сделать до приезда главы Управления. Вся сцена была как будто заморожена.

Тем временем пожар потушили, но домик из красного кирпича с грохотом обвалился. В результате сгорания накопленного в доме мусора поднялось ядовитое облако: сейчас, на рассвете, пронизанное первыми лучами солнца, оно сверкало невиданным блеском.

Чарующая, но смертоносная красота, восхитилась Мила.

Даже зло может явить себя прекрасным. Но все-таки пожарным пришлось эвакуировать весь квартал.

– Только такой рекламы нам не хватало, – буркнул Борис.

Он упорно не желал с ней разговаривать. Был разгневан, но также, боялась Мила, и разочарован. Она не поставила его в известность о том, что обнаружила, буквально исключила из своего расследования. То есть, что хуже всего, перестала ему доверять. Что-то непоправимо нарушилось в их отношениях.

Гуревич тоже ее игнорировал. Этой ночью Мила позвонила ему, а не Борису, чтобы никто не заподозрил, будто она действовала заодно со старым другом. Когда прибыло подкрепление, инспектор выслушал ее рапорт с каменным лицом. Агент полиции изложила весь ход самостоятельного расследования – от газетной вырезки, найденной у канализационного люка, к эсэмэске, где говорилось о Кайрусе, вплоть до истории Дианы Мюллер.

Только одну деталь она опустила. Присутствие Саймона Бериша.

Она сама прогнала его прочь. Не хотела, чтобы начальство встретило его здесь. Репутация спецагента и без того была подмочена, не хватало ему еще отдуваться за чужие грехи. Мила заверила, что позже введет его в курс дела.

Вот уже десять минут, как пожарные разрешили снять противогазы. Дымящийся мусор залили пеной, и ядовитые испарения были подавлены.

Шум в ушах прекратился, но голос человека, явившегося из тени, так и звучал в голове.

Как ловко он подстроил ловушку, завлек ее в это гнездо. Он за мной следит, сказала себе Мила. Знает, что я всегда иду на зов страха.

Бериш подтвердил, что это Кайрус, признавая тем самым существование Господина доброй ночи. Но почему в их первую встречу спецагент не сказал всей правды?

Черный «БМВ» с затемненными стеклами миновал полицейское заграждение, не дававшее репортерам и ротозеям проникнуть в оперативную зону. Машина припарковалась прямо перед строящимся небоскребом. Мила узнала автомобиль Судьи. Гуревич и Борис опрометью бросились навстречу.

Вместо того чтобы выйти, пассажир продолжал сидеть в салоне, только опустил окошко, чтобы переговорить с подбежавшей парой. Агент Васкес стояла с другой стороны и не могла слышать беседы. Прошло несколько минут. Потом наконец оба инспектора сдвинулись в сторону, и дверца открылась.

Каблук высотой в двенадцать сантиметров ступил на цементное покрытие. Следом показалась грива очень светлых волос. Деловой костюм, как всегда черный, и макияж, доведенный до совершенства даже в ранний утренний час.

Джоанна Шаттон, Судья, была, как всегда, безупречна.

О ней в Управлении ходили самые разные слухи. Ни один из них не перерос статуса сплетни – знали только, что она не замужем и что ее личная жизнь абсолютно непроницаема, – но, главное, молва никогда не приписывала ей никаких любовных похождений. Это говорило о многом, но прежде всего о ее способности нагонять на сотрудников страх. Она имела идеальный послужной список, вполне подходящий для руководящей должности.

Хотя она и выделялась в академии, будучи лучшей на курсе, Джоанне Шаттон не предоставили престижного места. Девушка перспективная, но ее продвижение могло бы ущемить коллег-мужчин, а кроме того, она была занудой-всезнайкой. И ей поручали только мелкие дела. И все-таки она всегда находила способ выделиться благодаря готовности учиться новому и самоотверженным стараниям. Ее даже прозвали Судьей, и эту пренебрежительную кличку она сумела превратить в почетное звание.

Журналисты очень скоро стали обожать ее.

Она идеально подходила для первых страниц прессы и для телевидения, со своей модельной внешностью и крутым характером полицейского старой закалки. Начало сбываться то, чего боялось ее начальство. Высшим чинам, вообще-то, не улыбалось, чтобы лицо федеральной полиции представляла сексапильная блондинка.

Всего через два года, отменно проявив себя на разных должностях, Джоанна Шаттон стала самым молодым инспектором за всю историю Управления. После того уже никому не удавалось сдержать ее продвижение на самый верх.

Женщина сняла темные очки и уверенным шагом направилась в самый центр разворачивающейся сцены, обводя оценивающим взглядом руины домика из красного кирпича.

– Кто может ввести меня в курс дела?

Вокруг начальницы тотчас же собрались полный рвения Гуревич, Борис и командир пожарных. Начал докладывать последний:

– Мы потушили огонь час назад. Здание, однако, рухнуло почти сразу. По словам вашего агента, огонь вспыхнул внезапно. Но я бы не стал утверждать, будто имел место поджог: внутри скопилось столько горючего материала, что было достаточно искры.

Судья задумалась над последней фразой:

– Искра эта, похоже, годами дожидалась своего часа и выбрала именно эту ночь, чтобы поджечь весь хлам.

Саркастическая реплика Шаттон упала в наступившую тишину, будто камень в пруд. Никогда не знаешь, как реагировать на ее слова, подметила Мила. То ли она шутит, то ли использует иронию как хлыст, чтобы всех их построить во фрунт.

– Агент Васкес, – позвала начальница, даже не глядя в ее сторону.

Мила присоединилась к остальным. Аромат «Шанель», духов Судьи, распространялся вокруг, точно аура власти, в данный момент охватившая собой и Милу.

– Да, мэм.

– Говорят, вы видели мужчину там, внутри, и он попытался напасть на вас.

Все было не совсем так, но Мила придерживалась версии, которую согласовала с Беришем.

– Завязалась короткая схватка, в ходе которой я выронила фонарь. Мы остались в темноте, но мне удалось несколько раз выстрелить и обратить его в бегство.

– Но вы его не задели.

– Думаю, нет. – На этот раз Мила говорила чистую правду. – Я только видела, как он убегал. Потом и я удалилась из здания, поскольку завалы грозились обрушиться на меня.

– И потеряли пистолет. Так ведь?

Мила опустила взгляд. Когда полицейский теряет оружие, это не служит к его чести. Поскольку она не могла рассказать, что стрелял Бериш, ей не пришлось хотя бы признаваться, что пистолет выпал у нее из руки вследствие глупой оплошности.

– Так точно, Судья.

Шаттон тотчас же утратила к ней интерес и огляделась вокруг:

– Где Чан?

Чуть позже из дымящихся развалин появился судмедэксперт в асбестовой робе. Сняв каску, присоединился к группе.

– Вы меня звали?

– Вы обнаружили в руинах тела?

– В доме скопилось огромное количество химических веществ, углеводородов и пластика: все это при сгорании производит высочайшие температуры. Вдобавок сам дом, построенный из кирпича, послужил печью. При таких условиях любые человеческие останки буквально обратились бы в прах, – уверенно заявил судмедэксперт.

– И все-таки там кто-то был, – выкрикнула Мила, чуть ли не срывая голос, даже не отдавая себе отчета, что ее никто и не обвиняет во лжи. – И я видела скелет Дианы Мюллер, девочки, пропавшей в возрасте четырнадцати лет и в течение девяти лет не подававшей о себе вестей.

– Как могло случиться, что никто ничего не замечал? – спросила Судья.

– Дом находился в частном владении, – уточнил Гуревич, игнорируя Милу. – Но, как уверяют в строительной фирме, которая сегодня должна была снести строение, там никто не жил. Удивительно, однако, что за все это время не поступало никаких сигналов в социальные службы. Оглядитесь вокруг: мы ведь не в каком-нибудь пустынном пригороде. Здесь деловая зона, тысячи людей ежедневно приходят сюда на работу.

Да, но после заката район пустеет, так и рвалось у Милы с языка, но она всего лишь дернула подбородком в знак несогласия.

Только Борис на нее не ополчился, просто старательно отводил взгляд. Его молчание ранило Милу больше, чем завуалированные обвинения другого инспектора. А Джоанна Шаттон казалась совершенно невозмутимой.

– Если все происходило так, как говорит агент Васкес, тогда мужчина, напавший на нее, устроил пожар и сам погиб в пламени, – проговорил Гуревич менторским тоном. – Но почему? В этом нет смысла.

Судья снова обратилась к командиру пожарных:

– Полагаю, вы связались с фирмой, осуществляющей строительство.

– Конечно, мы проконсультировались с ними, ведь им досконально известен объект, на который нас вызвали.

– Тогда скажите, можно ли было проникнуть в дом иначе, чем через главный вход?

Пожарный задумался:

– Ну, под самым домом проходят канализационные трубы. Я бы не исключал возможности, что кто-то мог изнутри здания пробраться туда.

Судья обернулась к своим сотрудникам-мужчинам:

– Вот вариант, который вы не предусмотрели. А именно: обитатели дома могли пользоваться другим путем, чтобы входить и выходить незаметно. Нападавший тоже мог уйти этим путем, устроив пожар.

Мила оценила неожиданную поддержку Шаттон. Хотя и не питала иллюзий, что все обойдется.

Судья наконец взглянула на нее:

– Скептицизм ваших коллег, дорогая моя, вызван тем, что вы действовали, не подчиняясь приказам, манкируя уважением к старшим по званию. Кроме того, вы поставили под угрозу расследование. Будет нелегко вновь связать оборвавшиеся нити, поскольку улики, если таковые и имелись в наличии, уничтожил пожар.

Мила хотела было сказать, что ей очень жаль, но эти слова в ее устах прозвучали бы фальшиво. И она, склонив голову, молча терпела.

– Если, по вашему мнению, вы лучше всех нас, заявите об этом. Мне известна ваша работа, ваши заслуги. Но именно от такого опытного полицейского я не ожидала подобного поведения. – Тут Шаттон повернулась к группе мужчин. – Оставьте нас.

34

Троица отошла, быстро обменявшись взглядом.

Даже будучи в большинстве, перед такой женщиной, как Судья, мужчины всегда терялись.

Когда они остались одни, Шаттон заговорила не сразу, будто ей требовалось время, чтобы обдумать свои слова:

– Я хочу помочь вам, агент Васкес.

Мила, настроившись на очередной выговор, застыла в недоумении:

– Что вы сказали, простите?

– Я вам верю.

Она не просто оказывает поддержку. Она предлагает заключить союз.

Шаттон принялась прохаживаться, и Мила последовала за ней.

– По дороге инспектор Гуревич ввел меня в курс происшедшего. Он сообщил, что вы намереваетесь включить в рапорт некоторые отсылки к фактам, имевшим место двадцать лет назад.

– Так точно.

– Упомянуть Мага, Заклинателя душ, Господина доброй ночи… Верно?

– И еще Кайруса, – добавила Мила.

– Ага. – Судья остановилась. – Значит, еще и это имя.

Мила поняла, что Шаттон оно уже известно. Как и вся правда, в которую посвящены немногие.

– Я помню дело «неспящих», – подтвердила глава Управления. – Те события знаменовали собой и закат программы защиты свидетелей. Через несколько лет один из спецагентов повел себя недостойно в ходе другого скользкого дела.

Мила догадалась, что она имеет в виду Саймона Бериша. Не дожидаясь вопроса, Шаттон сама рассказала, что произошло:

– За крупную сумму он позволил убежать раскаявшемуся преступнику, которого должен был защищать, но при этом не спускать с него глаз.

Мила не могла поверить, что Бериш по этой причине стал изгоем, ей никак не удавалось представить его в роли продажного полицейского. Но она видела, что Шаттон изнывает от желания поведать всю историю, и решила подыграть:

– Полагаю, этот агент оставил службу.

Судья застыла на месте и обернулась к ней:

– К сожалению, нам не хватило доказательств, чтобы припереть его к стенке.

– Почему вы мне все это говорите?

– Не хочу, чтобы вы к нему обращались, вот почему. – Она была до крайности откровенна. – Что бы ни случилось, приходите только ко мне. Договорились?

– Договорились. Так вы не возражаете, если я упомяну Кайруса в своем рапорте? – дерзко осведомилась Мила, чуть ли не провоцируя начальницу.

– Вовсе нет, – отмахнулась Судья. – Но скажу вам честно – как женщина женщине, – я бы не стала торопиться. Дело двадцатилетней давности: без доказательств, без следов вы рискуете в нем увязнуть. И потом, эти прозвища ничего не значат. Страшилка для публики, которую сочиняют СМИ, чтобы повысить рейтинг телепередачи или продать пару лишних экземпляров газеты или журнала. Не выставляйте себя на посмешище, гоняясь за героем комикса.

Но Мила не могла выкинуть из головы человека, которого встретила ночью в доме. Он был настоящий, из плоти и крови, как все. Может быть, окружающая обстановка – гнездо, темнота, пронизанная страхом, – способствовала тому, что этот образ приобрел для нее сверхъестественные очертания. Можно согласиться с тем, что он не монстр.

Но он – был, существовал в реальности.

– А если я укажу в рапорте, что на меня попросту напал неизвестный?

Шаттон улыбнулась:

– Определенно, это намного лучше. – Она пристально посмотрела на Милу. – Я наблюдала за вашими действиями с самого начала расследования и полагаю, что вы предпринимали правильные шаги. Знаю, с каким недоумением восприняли вы гипотезу о том, что за серией убийств стоит террористическая организация.

– Все правильно: я и до сих пор в это не верю.

– Можно мне внести свой вклад в вашу версию, агент Васкес?

Мила не догадывалась, что у нее на уме.

– Гуревич просил отстранить вас, чтобы вы не путались под ногами, но я считаю, что вы тоже можете принести пользу. – Шаттон подала знак шоферу, тот сразу же вышел и передал ей коричневый конверт.

Судья протянула его Миле. Та взяла его в руки, рассмотрела. Конверт был очень тонкий.

– Что это?

– Я хочу, чтобы вы пошли по новому следу. Уверена, вас заинтересует то, что внутри.

35

Кабинет всегда был для него убежищем, но теперь казался тюремной камерой.

Бериш ходил взад и вперед, обдумывая, как совершить побег.

– Я в него не попал, – заявил он, обращаясь к Хичу, который, растянувшись в своем углу, мотал головой, следя за судорожными передвижениями хозяина.

То, что случилось прошлой ночью, не давало ему покоя. В темноте рука дрогнула, и он не попал в цель. Вообще говоря, он давно не стрелял из пистолета. Человек действия превратился в человека умственного труда, напомнил он себе, над самим собой насмехаясь.

Но хуже всего, что он так и не разглядел лица человека, который обрек его на мучения, длящиеся двадцать лет. И теперь, не зная покоя, должен снова задавать себе все те же вопросы.

Кайрус вернулся, вновь и вновь повторял он.

Этой ночью, прежде чем он ушел со строительной площадки, Мила рассказала обо всем, что случилось в последние дни: о бойне, устроенной Роджером Валином, и об убийствах, которые совершили Надя Ниверман и Эрик Винченти. Люди, которые, как и Андре Гарсия, исчезли, а потом появились, но только чтобы убивать.

Бериш внимательно выслушал отчет о преступлениях, в расследовании которых не обошлось без ярлыков: сначала их рассматривали как месть, потом – как террористические акты; и давний страх распространялся внутри, продвигаясь по знакомой дороге, хотя и подзабытой за долгие годы. От сомнений и опасений в горле стоял тяжелый ком.

Что происходит? К чему эта цепь убийств?

Всякий раз, когда он впадал в беспокойство, Сильвия заботилась о том, чтобы утихомирить его. Воспоминание проникало сквозь бесформенные наслоения тревог, как мираж, светящийся в тумане. Сильвия утешала его, улыбаясь, ласково поглаживая по руке.

Не проходило дня, чтобы Бериш о ней не думал.

Хотя он и был уверен, что ему удалось изгнать память о ней в место, запретное даже для него самого, Сильвия всегда как-то исхитрялась вернуться. Как кошка, которая неизменно находит дорогу домой. Бериш вдруг ощущал ее присутствие в окружающих его вещах или в пейзаже. Или она говорила с ним словами услышанной песни.

Какой бы короткой ни была их история, Бериш до сих пор любил эту женщину.

Уже не с такой дикой силой, которая со всей яростью обрушилась на него самого, когда все закончилось, когда он чуть ли не считал Сильвию причиной того, что случилось, винил ее во всем. Страсть превратилась в далекую ностальгию. Она слегка прикасалась к сердцу, Бериш улавливал ее пальцами, рассматривал как нечто чарующее, а потом снова отпускал.

При первой встрече его поразила ее коса цвета воронова крыла. Он быстро усвоил, что, когда Сильвия расплетает косу, это значит, что она хочет заняться любовью. В тот, первый, день она не блистала красотой. Но Бериш сразу понял, что не может без нее жить.

Кто-то трижды стукнул в дверь, и спецагент попятился.

Бериш застыл посредине кабинета. Даже Хич насторожился.

Никто никогда не стучался в эту дверь.

– Возможно, человек, которого мы видели в доме, ушел от пожара через канализацию.

Мила была вне себя. Бериш втащил ее в комнату, надеясь, что коллеги ничего не заметили.

– Зачем ты пришла сюда?

Агент из Лимба потрясала коричневым конвертом:

– Шаттон говорила со мной о тебе. По собственной инициативе, советуя… нет, настаивая, чтобы я не общалась с тобой. Но уж если глава Управления идет на такой шаг, что-то за этим кроется.

Бериш опешил. Он даже вообразить себе не мог, что Шаттон могла наговорить Миле. Вернее, прекрасно мог вообразить, но не хотел, чтобы Мила прислушалась к предвзятому мнению. Но поскольку она пришла сюда, этот вариант можно исключить.

– Знаю, ты предпочел бы вариться в собственном соку, упиваясь своим положением ренегата, – заговорила Мила, уязвленная его молчанием. – Я давно это поняла: слишком удобная позиция на данный момент. Я хочу знать все.

Спецагент пытался заставить ее говорить тише.

– Я тебе уже все сказал.

Мила указала на дверь:

– Там, снаружи, в реальном мире, мне пришлось из-за тебя соврать. Я наговорила кучу небылиц главе Управления, только чтобы не создавать тебе проблем. Думаю, ты теперь у меня в долгу.

– Разве недостаточно того, что я ночью спас тебе жизнь?

– Мы оба увязли в этом по уши.

Мила положила на стол конверт, который принесла с собой.

Бериш глядел на него, как на гранату, готовую взорваться.

– Что там такое?

– Доказательство того, что мы ни в чем не ошиблись.

Спецагент обошел стол, уселся, оперся подбородком о сложенные руки:

– Ладно. Что ты хочешь знать?

– Все.

У дела о семерых «неспящих», исчезнувших двадцать лет назад, имелся эпилог.

Федеральная полиция пыталась выяснить, что могло связывать отставника-гомосексуалиста, курьера, студентку, ученого на пенсии, вдову, владелицу магазина столового и постельного белья, продавщицу универмага.

Если бы между ними нашлось что-то общее, можно было бы понять, кто и почему проявил к ним интерес и заставил исчезнуть. Но ничего не обнаружилось, кроме такой слишком мелкой детали, как бессонница.

Дело казалось высосанным из пальца, созданным специально для прессы на основании чистых совпадений. В конце-то концов, сколько человек исчезает каждый день в городе? И сколькие принимают снотворное? Но общественное мнение прикипело к зловещей идее, что за все это в ответе один человек. Следователи не готовы были склониться к этой версии.

Вот тогда-то и объявились свидетели.

– Всегда найдутся люди, которые что-то видели или подумали, будто видели. Мы в Управлении научились распознавать обманщиков и мифоманов, привлеченных светом рампы, знали, как с ними обращаться. Прежде всего оценивали, не слишком ли долго они выжидали, чтобы сделать заявление. Потом, их рассказы обычно более или менее походили один на другой – просто классика жанра. Говорили о том, как некий подозрительный тип крутился вокруг дома кого-то из пропавших, и долго излагали свои ощущения. Тогда мы подвергали их испытанию фотороботом. Не знаю почему, но, когда речь заходит о преступнике, люди всегда описывают примерно одно и то же лицо: маленькие глаза, широкий лоб. Антропология учит, что это наследие прошлого: враг прищуривает глаза, когда целится, а лоб – первое, что замечаешь, если противник пытается спрятаться на открытой местности. Так или иначе, если эти два элемента совпадают, возникают законные сомнения в подлинности фоторобота. – Бериш прочистил горло. – Но один из свидетелей составил описание, которое казалось правдоподобным. – Спецагент открыл ящик стола и протянул Миле листок с фотороботом.

У Кайруса – человека, заставлявшего людей исчезнуть, – было лицо андрогина.

Это было первое, что отметила агент Васкес, внимательно вглядываясь в рисунок и пытаясь понять, такое ли лицо мельком увидела она ночью при свете вспышек от выстрелов, которые произвел Бериш. Несмотря на плоское, лишенное перспективы изображение, характерное для фотороботов, тонкость черт поражала. Черные глаза, как две спирали, ввинчивали в себя свет. Темные волосы обрамляли впалый лоб. Высокие скулы, полные губы. Ямочка на подбородке создавала впечатление силы и одновременно изящества.

Как и следовало предположить, Кайрус вовсе не походил на монстра.

– Показания свидетеля были достоверными, точными, обстоятельными, убедительными во всех деталях. Согласно этим показаниям, Кайрус был ростом метр семьдесят, атлетического сложения, около сорока лет. Этот человек запал свидетелю в память потому, что во время встречи повел себя по-особому.

Господин доброй ночи улыбнулся.

Без причины, как будто просто хотел, чтобы его запомнили. Свидетель описывает свои ощущения – неловкость, смешанная с беспокойством.

Свидетеля включили в программу защиты. Но это не помогло. Несмотря на все наши усилия, свидетель исчез.

На лице Бериша появилось выражение, типичное для человека, который сознает угрозу, но не понимает, откуда она происходит.

– Будто ты идешь в кино на фильм ужасов, а монстр соскакивает с экрана: страх, за который ты заплатил, оборачивается чем-то иным, чему не подобрать названия. Паника – но даже сильнее. Мысль о том, что тебе не спастись. Внезапное, непоправимое осознание того, что ты уже не на безопасном расстоянии, что такого расстояния вообще не существует. И что смерть тебя знает по имени. – Бериш провел рукой по седеющим волосам. – Мы его призвали, и он явился: Господин доброй ночи жил среди нас. Он не только обрел лицо, он даже сам выбрал себе имя.

Кайрус.

Через три дня после исчезновения единственного человека, который видел его воочию, в Управление пришел пакет. Внутри – прядь волос, принадлежащая свидетелю. И записка. Одно слово. Имя. Кайрус.

Он не только обнаружил себя, он вызвал нас всех на бой, бросил перчатку по всем правилам.

Он как будто говорил нам: нет, вы не ошибались. Это все время был я. У вас мой фоторобот, а теперь и имя. Найдите меня.

Тяжкое ощущение бессилия охватило всех в Управлении, и никто не был избавлен от страха. Ведь если провокация достигла такого уровня, значит запугать можно всех, не только самых незначительных представителей человеческого рода.

– На этом все и закончилось, мы больше не слышали о Кайрусе, и никто больше не пропадал, – продолжал Бериш. – Самая удачная шутка Господина доброй ночи: оставить нас один на один с сомнением. Его нельзя было назвать убийцей, ведь трупов не было. Его нельзя было определить как похитителя, ведь не существовало доказательств, что люди исчезали по принуждению. Вокруг него и его мотивов можно было только строить гипотезы.

У преступлений Кайруса нет названия. Даже если бы его поймали, ему нечего было бы предъявить. Но люди, пропавшие без вести, все равно определяются как жертвы.

– Как звали того свидетеля?

– Сильвия.

36

Свидетель – женщина.

Мила подметила, что Бериш произнес это имя с запинкой, как бы через силу.

– Эта Сильвия вам уже описала лицо Кайруса, зачем же он заставил ее исчезнуть?

– Чтобы показать, на что он способен. И на что способен решиться.

– И он преуспел, – с горечью заключила Мила. – Ведь очевидно, что, когда фоторобот никуда вас не привел, вы решили сдать дело в архив, чтобы не признавать поражения. Вы всерьез, по-настоящему застопорили расследование: в папке, которую я нашла в архиве Лимба, все документы подчищены. В свое оправдание вы начали утверждать, будто Господин доброй ночи – выдумка, легенда, блеф. – Мила была вне себя от ярости. – А он был реален, еще как реален. Доказательство – то, что мы встретили его сегодня ночью.

Спецагент все еще не мог оправиться от того, что случилось в доме из красного кирпича.

– Ты работал под началом Стефа в программе защиты свидетелей, и это тебе было дано задание защищать эту Сильвию, верно? – На лице Милы отразилось разочарование. – В деле были замешаны ты и капитан Стефанопулос, кто еще?

Бериш выложил все начистоту, он уже ничего не скрывал:

– Джоанна Шаттон и Гуревич.

Мила осеклась. Судья? Вот почему начальница предложила ей помощь.

– С согласия капитана Стефа вы заключили между собой пакт, чтобы не испортить себе карьеру. Больше никто не искал пропавших. Всем было наплевать.

– Это ты мне говоришь о карьере? – Бериш изобразил иронический смешок. – И Стефанопулос попросил о переводе в Лимб, потому что не хотел отступаться.

– Но ты позволил тем, другим, похоронить дело во имя личных интересов. Ты стал их сообщником.

Бериш знал, что заслуживает упрека, но все-таки возразил:

– Если бы можно было вернуться назад, я поступил бы так же, потому что Шаттон и Гуревич – отличные полицейские. Я оказал услугу не им, а Управлению.

Интересно, подумала Мила, почему спецагент защищает коллег, которые наверняка его презирают. Вспомнила историю, рассказанную Судьей: Бериша подозревали в том, что он – продажный полицейский. На миг она даже засомневалась: вдруг это правда.

Агент Васкес, однако, начинала также понимать, в чем причина молчания, которым окутаны убийства, совершенные в последние дни, начиная с бойни, которую учинил Роджер Валин.

– А Клаус Борис был в курсе?

– Ты и твой друг – всего лишь пешки в этой игре.

Услышав слова Бериша, Мила испытала некоторое облегчение. Нет уверенности, что они соответствуют правде, но спасибо и на том.

– Тогда почему Судья вручила мне этот конверт? – Она показала на стол.

– Сам не знаю почему, – был вынужден признаться Бериш. – По-настоящему она должна была бы отстранить тебя от дела. Но от Джоанны никогда не знаешь, чего ожидать, она классно манипулирует людьми.

– Если ты прочтешь, что там написано, сам поймешь, что она практически дала мне зацепку, которая поможет пролить новый свет на решение, принятое вами двадцать лет назад, и докопаться до истины.

Губы Бериша искривились в горькой улыбке.

– И ты доверяешь ей? Она это сделала потому, что поняла: вся история так или иначе выйдет наружу. Поверь мне, она просто готовится к худшему.

Возможно, спецагент прав. Поэтому Мила постановила: ладно, пускай, придется связаться с полицейским, который в прошлом, вероятно, был подкуплен раскаявшимся преступником.

– Почему бы тебе не заглянуть внутрь? Тогда, может, решишься мне помочь…

Бериш тяжело вздохнул. Посмотрел на Милу, потом на коричневый конверт. Наконец протянул руку, вытащил единственный листок, содержавшийся там, и стал читать.

Мила наблюдала, как его глаза скользят по строчкам. Дочитав, Бериш положил бумагу на стол:

– Если то, что написано здесь, правда, это меняет все.

37

В этот последний вторник сентября погода стояла как летом.

Жара обнимала их ласковыми руками, которые невозможно с себя сбросить. Хич высунул голову из окошка «хендая», ловя искусственный ветерок, поднимавшийся от движения машины.

Мила глядела на дорогу, а Бериш на пассажирском сиденье рядом с ней уже в который раз перечитывал листок, содержавшийся в коричневом конверте.

На манжете у спецагента виднелось пятно от кофе, которое он упорно пытался спрятать, то и дело дергая рукав пиджака. Он это делал практически машинально. Краем глаза Мила уловила этот жест, такой подкупающий. Бериш следил за своим внешним видом, не столько ради приличия, сколько из чувства собственного достоинства. Ей припомнилось, с каким тщанием отец, когда был еще жив, начищал каждое утро свои ботинки. Он говорил, что очень важно хорошо выглядеть, из уважения к окружающим. Хотя Бериш явно был моложе ее отца, но манеры имел старомодные. Это внушало доверие.

– Как давно ты не спал? – спросила она рассеянно.

– Я себя чувствую хорошо.

Последние двадцать четыре часа события следовали одно за другим с бешеной скоростью. А послеполуденная жара успокаивала, снимала нервное напряжение. Пригород, по которому они ехали, был тихим. В коттеджах на одну семью, не похожих один на другой, жили в основном рабочие. Люди трудились, растили детей и не желали ничего, кроме мира и покоя. Общество здесь, должно быть, сплоченное, и, конечно, все друг друга знают.

Они проехали мимо баптистской церкви, стоявшей в глубине квартала: белое строение посреди обширной лужайки, шпиль колокольни. Из храма доносились ликующие гимны, хотя у стены был припаркован микроавтобус похоронного агентства.

Мила свернула здесь и остановилась перед третьим по улице домом, над которым возвышался раскидистый вяз.

Когда они вышли из машины, порыв жгучего ветра налетел и помчался прочь. В садике перед скромным одноэтажным жилищем резвились трое детишек – два мальчика и девчушка. Заметив посторонних, они бросили игру. Лица всех троих были усеяны мелкими красными пятнышками.

– Ваша мама дома? – спросил Бериш, выпуская Хича из машины.

Троица не отвечала, тут же уставившись на ховаварта.

В этот момент в дверях дома показалась женщина с двухлетним ребенком на руках: тот подозрительно оглядел чужих. Но потом тоже улыбнулся псу.

– Добрый день, – проговорила женщина.

– День добрый, – ответил Бериш с такой же сердечностью. – Госпожа Робертсон?

– Да, это я.

Тут агенты зашагали по дорожке, стараясь не наступить на разбросанные повсюду игрушки и не опрокинуть трехколесный велосипед, потом по ступенькам взошли на террасу.

– Мы из Управления федеральной полиции. – Подойдя к двери, спецагент вынул из коричневого конверта единственный содержавшийся там листок и, держа его двумя пальцами, показал женщине. – Узнаете это заявление?

– Да, – отвечала госпожа Робертсон, немного растерянная. – Но я больше не имела никаких вестей.

Бериш обменялся с Милой быстрым взглядом, потом снова повернулся к хозяйке дома:

– Мы можем войти?

Чуть позже Хич резвился в садике со старшими детьми госпожи Робертсон, а агенты сидели в гостиной.

Ковер у них под ногами был усеян деталями конструкторов и пазлов. На обеденном столе стояла полная корзина неглаженого белья. Грязная тарелка примостилась на подлокотнике кресла.

– Извините за беспорядок, – сказала хозяйка дома, усаживая в манежик ребенка, которого держала на руках. – Невозможно за всем уследить, когда пятеро детишек подрастают.

Она уже объяснила, что старшие не пошли в школу, потому что заразились краснухой. Предпоследний сегодня тоже остался с ней, потому что и в яслях опасаются инфекции. А самый маленький, трехмесячный, спит в колыбельке на крыльце.

– Ничего страшного, – сказала Мила. – Это мы свалились как снег на голову, без предупреждения.

Камилле Робертсон было слегка за тридцать, она была маленькая, но крепкая – сильные руки плотно обтягивала желтая блузка, на груди тонкая цепочка с серебряным крестиком. Коротко стриженные каштановые волосы, светлая кожа, ясные глаза, голубизну которых подчеркивал яркий румянец на щеках. В общем, она производила впечатление мамочки, погруженной в заботы, но счастливой.

– Мой муж – пастор Робертсон, он служит в баптистском храме здесь, на углу, – сочла нужным пояснить женщина и присела в кресло, предварительно убрав грязную тарелку. – Отправляет панихиду по нашему собрату, которого мы лишились вчера; я, вообще-то, должна была бы сейчас быть вместе с мужем.

– Примите наши соболезнования по поводу кончины вашего друга, – вмешался Бериш.

– К чему соболезновать: он сейчас в руках Господа.

Дом был обставлен просто, украшали его только семейные фотографии в рамках и картины, изображавшие Иисуса, Деву Марию и Тайную вечерю. Миле подумалось, что они здесь вывешены не ради показного благочестия, а как дань глубокой религиозности, которой проникнута вся жизнь этой семьи.

– Могу я чем-нибудь вас угостить? – спросила женщина.

– Не беспокойтесь, госпожа Робертсон, – отвечал Бериш.

– Камилла, – поправила она.

– Хорошо, как вам угодно… Камилла.

– Принести кофе? Это займет минуту.

– Нет, серьезно, мы очень спешим, – пытался остановить ее спецагент.

Но женщина уже вскочила и побежала на кухню.

Им пришлось подождать несколько минут, под пристальным взглядом сидевшего в манежике двухлетнего малыша. Камилла вернулась с подносом, на котором дымились две чашки: она тут же поставила их перед гостями.

– Вы не могли бы рассказать нам, в связи с чем было написано это заявление? – спросила Мила, чтобы не затягивать визит.

Госпожа Робертсон снова уселась на краешек кресла, сложив руки на коленях.

– Что я могу вам сказать… Давно это было, практически в другой жизни.

– Не обязательно все описывать досконально, расскажите, что вспомните, – ободрил ее Бериш.

– Ну, так вот… Мне было почти шестнадцать лет. Я жила с бабушкой в многоквартирном доме возле железнодорожной ветки. Мать меня бросила еще в младенчестве, такая была оторва, да и не сумела бы ребенка выходить. Отца я вообще не знала. Но я на них зла не держу, я их простила. – Она состроила рожицу ребенку в манежике, и тот ответил беззубой улыбкой. – Моя бабушка Нора не хотела меня брать, все время твердила, что я ей в тягость. Она получала пенсию по инвалидности: в молодости получила перелом костей таза, когда работала на фабрике. Не уставала повторять, что, дескать, если бы не я, она бы на эти деньги жила припеваючи, а теперь по моей вине у нас жизнь собачья. Много раз пыталась сбагрить меня в приют, но я всегда убегала и возвращалась к ней. Зачем – кто его знает… Однажды, в восемь лет, меня определили в семью. Хорошие были люди, воспитывали еще шестерых – некоторые приемные, как я. Жили в полном согласии, всегда были счастливы. Но я не могла взять в толк, откуда такая бескорыстная привязанность. Та женщина не была мне родная, но заботилась обо мне: обстирывала, готовила еду, и все прочее. Я все думала: нужно как-то выказать благодарность, они, наверное, этого ждут. И вот однажды вечером я разделась и залезла в постель к ее мужу, как в фильмах, которые показывали поздно ночью у бабки по телевизору. Тот мужчина не разозлился, он был добр ко мне и сказал, что девочкам не пристало так себя вести и что лучше бы мне одеться. Но я заметила, что он как-то разволновался. Откуда мне было знать, что я до таких вещей не доросла? Никто мне этого не объяснил. На следующий день пришли из социальной службы и забрали меня. Больше я тех людей не видела.

Милу удивило, как непринужденно описывает Камилла Робертсон этот эпизод. Как будто она свела счеты с прошлым, совершенно примирилась с ним и ей незачем что-либо скрывать. В ее тоне не было затаенной обиды, только легкая грусть.

Беришу хотелось, чтобы женщина поскорей дошла до сути, но он понял, что нужно дать ей выговориться.

– В первый раз он позвонил, когда мне исполнилось шестнадцать лет, прямо в день рождения. Телефон трезвонил и трезвонил, было два часа дня, а бабушка обычно спала до шести. Потом звонки прекратились, но вскоре раздались опять. Тогда я и ответила. Со мной заговорил мужчина, он поздравил меня. Это было необычно, ведь никто и не вспоминал, когда у меня день рождения. До сих пор мне разве что в приюте доставался торт со свечками, и я дула на них вместе с другими пятью ребятишками, которые родились в этот день. Здорово, конечно, но ведь это не лично для тебя. А вот когда этот человек по телефону сказал, что позвонил именно мне, – это… было лестно.

Мила оглядела фотографии Робертсонов, развешенные по стенам. Десятки именинных тортов, сияющие личики, вымазанные кремом или взбитыми сливками.

– Тот человек сказал вам, кто он такой? – спросил Бериш.

– Да я и не спрашивала. Какая разница. Все прочие называли меня «внучка Норы», а если я самой Норе была нужна, то она обходилась дурными словами. Поэтому важно было одно: то, чтоонменя назвал по имени. Спросил, все ли у меня хорошо, как я вообще живу: как дела в школе, кто мои друзья, какой у меня любимый певец или группа. Но он и без того многое обо мне знал: что мне нравится лиловый цвет; что, если у меня в кармане заведется немного денег, я сразу же бегу в кино; что я без ума от фильмов о животных и хотела бы завести собаку по кличке Бен.

– И вас не удивило, что ему известны такие подробности? – поразилась Мила.

Камилла с улыбкой покачала головой:

– Уверяю вас: тогда меня больше удивило то, что кто-то вообще мной интересуется.

– И что случилось потом?

– Он стал звонить регулярно. Обычно по субботам, во второй половине дня. Мы разговаривали минут по двадцать, больше всего обо мне. Он был такой милый, мне и знать не хотелось, кто он и каков на вид. Даже порой было приятно думать, что он избрал меня для каких-то особых отношений. Он никогда не просил никому не рассказывать о наших беседах, поэтому я и не думала, что у него какие-то дурные намерения. Он никогда не добивался встречи, не требовал, чтобы я что-то сделала для него. Он был моим тайным другом.

– Как долго вы вели эти беседы по телефону? – спросил Бериш.

Женщина призадумалась.

– Около года, кажется… Потом звонки прекратились. Но предпоследний я помню до сих пор. – Камилла помолчала, потом заговорила серьезным тоном: – Он задал мне вопрос, который никогда не задавал и который звучал примерно так: «Ты хотела бы начать новую жизнь?» Потом объяснил, что он имеет в виду. Если бы я захотела, то могла бы поменять имя и город, начать все сначала, без бабушки, и, может быть, даже завести собаку по кличке Бен.

Мила с Беришем обменялись многозначительными взглядами.

– Он не объяснил, как все произойдет, сказал только, что, если я захочу, он сможет это устроить.

Мила потянулась к столику, поставить чашечку с кофе, очень медленно, чтобы не нарушить создавшуюся атмосферу.

– Мне это показалось глупым, я подумала, что он шутит. Но он говорил на полном серьезе. Я его заверила, что у меня все хорошо, что мне не нужна другая жизнь. На самом деле я просто хотела его успокоить, мне было жаль, что он так из-за меня переживает. Он сказал, чтобы я хорошенько подумала и дала ответ в следующую субботу. Когда он перезвонил через неделю, я повторила все то же самое. Он вроде бы и не расстроился. Мы поговорили о том о сем. Я и не знала, что эта наша беседа – последняя. Помню, когда через семь дней телефон не зазвонил, я почувствовала, что все меня покинули, – такого со мной еще не было. – Младенец в колыбели заплакал, и Камилла Робертсон отрешилась от грустных мыслей. – Извините, – сказала она, вскакивая с места.

Мила повернулась к Беришу и проговорила вполголоса:

– У меня такое впечатление, что она далеко не закончила.

Спецагент ткнул пальцем в коричневый конверт с заявлением:

– Мы еще должны поговорить об этом…

38

Чуть позже Камилла Робертсон вернулась, захватив ребенка с собой.

Садиться она не стала, стоя укачивала ребенка на руках, пока тот не заснул.

– Он не выносит жары, откровенно говоря, и я тоже. Господь, да будет Он благословен, даровал нам в этом году долгое лето.

– Скажите, Камилла, – вмешалась Мила, – вы ведь говорили с этим человеком по телефону еще раз…

– Это случилось много лет спустя. Мне было двадцать пять, и я пошла, что называется, по кривой дорожке. Когда я достигла совершеннолетия, бабка выставила меня из дома. Сказала, что больше не обязана меня содержать. Через какое-то время она преставилась, и я каждый день молюсь за нее, чтобы она попала в рай.

– Когда вы оказались без крыши над головой, дела приняли скверный оборот, – вставил Бериш.

Камилла взглянула на него без смущения:

– Да, это так. Вначале мне было страшно, но все-таки я очень рассчитывала, что теперь-то буду счастлива. Один Бог знает, как я заблуждалась… В первую же ночь, которую я провела на улице, у меня украли то немногое, что я имела. На другой день меня увезли на «скорой» с трещиной в ребре. Через неделю я поняла, как здесь выжить, и стала торговать собой. А через месяц открыла тайну, как быть счастливой в этом аду, выкурив первую дозу крэка.

Чем дольше Бериш смотрел на уравновешенную, любезную женщину, сидевшую перед ним, тем меньше ему верилось, что она говорит о себе.

– Меня много раз задерживали, то сажали в тюрьму либо отправляли в лечебницу, то выпускали, но я продолжала вести прежнюю жизнь. Днями не ела, чтобы накопить на дозу. Крэком со мной расплачивались клиенты – те немногие, что еще не брезговали иметь со мной дело, ведь я была кожа да кости, волосы выпадали, зубы шатались. – Пока она говорила, малыш тянулся к ее груди, хватался ручонками за блузку.

Картины чистой, ничем не запятнанной жизни, разворачивающиеся перед глазами полицейских, никак не вязались с теми, что возникали в памяти женщины, пока она рассказывала.

– Помню, был зимний вечер, дождь лил как из ведра. На улице ни души, но я все ходила и ходила, ведь нужно было набрать денег на дозу. И потом, мне и деваться было некуда. Чаще всего я пребывала в каком-то параллельном измерении, от всего отрешенная. Это случалось, когда я принимала наркотик, но и когда была чистая – тоже, потому что единственный инстинкт выживания, какой у меня остался, толкал меня не на то, чтобы поесть или поспать, а на то, чтобы закинуться. Когда буря разбушевалась не на шутку, я укрылась в телефонной будке. Не помню, как долго я там сидела, дожидаясь, пока дождь кончится. Я промокла насквозь, страшно замерзла. Растирала себя руками, чтобы согреться, но это не помогало. И тут телефон в будке зазвонил. Помню, я долго на него смотрела, не понимая, что происходит. Слушала и слушала, как он звонит, не осмеливаясь снять трубку. Что-то говорило мне, что звонок не случайный. Что звонят именно мне.

Мила терпеливо ждала, пока женщина заново переживала всю эту сцену, снова сидела в той будке, снова поднимала трубку, как много лет назад.

– Первое слово, какое он сказал, было мое имя – Камилла. Я сразу узнала голос. Помню, он спросил, как я поживаю, но ведь он и без того уже знал как, и я расплакалась. Вы представить себе не можете, как прекрасно, когда плачешь впервые за долгие, долгие годы, хотя причин для того было предостаточно. Стоит пустить слезу, и ты погибнешь в том безжалостном мире: единственная слабость, какой я не могла себе позволить. – Что-то надломилось в голосе женщины. – Потом он во второй раз задал мне тот вопрос: «Ты хотела бы начать новую жизнь?» И я ответила – да.

Малыш уснул на руках у матери, другой ребенок спокойно играл в манежике. Снаружи трое старших весело перекликались, гоняясь за Хичем. В особнячке Камиллу Робертсон окружали самые дорогие люди и вещи. Она упорно, старательно выстраивала этот маленький мир, так, будто никогда и не желала ничего другого.

– Он объяснил, каким образом вам будет предоставлена эта новая жизнь? – спросил Бериш.

– Он дал точные указания. Я должна была купить снотворное и на следующий вечер явиться в гостиницу. Там для меня будет заказан номер.

Упоминание о снотворном подогрело интерес Милы и Бериша, – возможно, они близки к разгадке тайны «неспящих». Но агенты не стали даже переглядываться, чтобы не нарушать течение рассказа.

– Я должна была лечь на кровать и принять таблетку снотворного, – продолжала Камилла. – Потом я бы проснулась совсем в другом месте и могла бы начать все сначала.

Мила приняла это к сведению. Ей до сих пор не верилось, что рассказанное Камиллой случилось на самом деле. Но все сходилось.

– И что, вы пошли?

– Да, – подтвердила женщина. – Комната была заказана на мое имя. Я поднялась по лестнице, открыла дверь. Обстановка убогая, но ничего такого, чтобы меня смутило или заставило думать об опасности. Я взяла флакончик со снотворными таблетками и растянулась на кровати, прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Помню, держала пузырек на животе, стиснув его руками, и глядела в потолок. Я семь лет принимала наркотики, а тут вдруг снотворное побоялась проглотить. Все спрашивала себя, что со мной будет и готова ли я к этой новой жизни.

– Что было потом? – спросил Бериш.

Камилла Робертсон бросила на него усталый взгляд:

– В минуту просветления, чего я от себя уже и не ожидала, я вдруг подумала, что если не попытаюсь найти выход сама, вместо того чтобы бросаться опрометью в пустоту, то уж наверняка погибну. Понимаете, агент Бериш? Я впервые отдала себе отчет в том, что, несмотря на саморазрушение, какому себя подвергала, я вовсе не хочу умирать. – Она глубоко вздохнула, так что приподнялся крестик, лежавший на груди. – Я встала с кровати и ушла.

Бериш вынул из кармана пиджака фоторобот Кайруса. Развернул листок, протянул его женщине:

– Вы когда-нибудь видели этого человека?

Камилла Робертсон не сразу, только после недолгого колебания взяла листок у спецагента. Вгляделась, держа его на вытянутых руках, будто чего-то опасаясь. Пристально рассмотрела каждую черту, каждый оттенок.

Бериш и Мила ждали, затаив дыхание.

– Нет, никогда.

Агенты постарались скрыть разочарование.

– Госпожа Робертсон, еще пара вопросов, если вас не затруднит, – вступила Мила. – Звонков больше не было?

– Нет, ни одного.

Агент Васкес верила ей.

– Да не было и нужды в них, – добавила Камилла. – После того случая я вступила в общину, обратилась в веру. Познакомилась с пастором Робертсоном, и мы поженились. Как видите, я сама нашла выход, – заключила она торжествующим тоном.

Улыбнувшись, Бериш простил ей грех гордыни:

– Почему через несколько лет вы решили написать заявление на этого типа?

– Со временем я изменила мнение о нем. Я уже не уверена, что у того человека были добрые намерения.

– Что вас заставило так думать? – Ее точка зрения крайне интересовала Бериша.

– Точно не могу сказать. Когда я познакомилась с мужем и увидела, как он посвящает себя ближним, я стала задаваться вопросом, почему человек, преследующий благую цель, должен непременно таиться в тени. И потом…

Бериш и Мила затаили дыхание.

– Потом… было в этом что-то… зловещее.

Бериш задумался над ее словами. Пусть она не считает, что сказала глупость, наоборот, в этом ее замечании прозревается глубокий смысл.

– И последний вопрос, – приступила Мила. – Вы не помните название отеля, в который тогда пошли, и номер комнаты?

– Да, сейчас… – Камилла Робертсон подняла глаза к потолку, роясь в памяти. – Номер триста семнадцать в отеле «Амбрус».

39

Отель «Амбрус» не задерживался в памяти.

Просто узкий параллелепипед в ряду точно таких же зданий.

И фасад ничем не отличался от прочих. По четыре окна на каждом этаже, от первого до седьмого. Вид из них открывался на железнодорожный мост, по которому примерно каждые три минуты проходили поезда. На крыше – неоновая вывеска, в этот послеполуденный час не горящая.

На улице скопилась целая колонна машин – гудки клаксонов смешивались с музыкой в стиле хаус, которая звучала по дорожному радио. Имеющие работу в центре были вынуждены пересекать эту часть города, чтобы добраться до объездной дороги, ведущей к пригородам, облюбованным представителями среднего класса. Но многие, в особенности мужчины, после службы задерживались здесь на несколько часов. В самом деле, целая россыпь баров с красными фонарями, обещавших стриптиз, лэп-данс и секс-шоп, поджидала клиентов.

Роль отеля «Амбрус» в местной экономике была очевидна.

Мила и Бериш прошли через вращающуюся дверь и очутились в пыльном холле. Железнодорожный мост не впускал в помещение дневной свет, и желтые бра мало помогали, лишь создавая шафрановый полумрак. Атмосфера была пропитана табачным дымом.

Уличный шум доносился приглушенно. Музыка, звучавшая где-то вдали, проникала в холл, и Бериш узнал голос певицы, даже, кажется, старую пластинку Эдит Пиаф – аура романтизма, присущая прóклятой поэзии, обволакивала тех, кто добровольно приговорил себя к пребыванию в этом подневольном аду.

На диване, обтянутом гладкой кожей, сидел старый негр в клетчатом пиджаке, рубашке, застегнутой до самого воротничка, но без галстука. Он глядел в одну точку, прямо перед собой, и бормотал слова издали звучавшей песни, опираясь на белую трость.

Мила и Бериш прошли мимо слепого по бордовой стрелке, которая пересекала палас и вела к стойке регистрации. За стойкой никого не было. Пришлось подождать.

– Гляди, – заметил спецагент, показывая на доску, где висели ключи, каждый с латунной грушей, на которой был выгравирован номер. – Триста семнадцатый свободен.

Красная бархатная штора, скрывавшая вход в заднюю комнату, раздвинулась. Показался очень худой мужчина в джинсах и черной футболке, за ним следом вплыла мелодия с проигрывателя. Это он слушает Эдит Пиаф, отметил про себя Бериш.

– Салют, – произнес портье, кладя в рот последний кусок сэндвича.

– И вам салют, – ответил спецагент на устарелое приветствие.

Мужчине было лет пятьдесят. Он вытирал руки полотенцем. Сухожилия вздуты, кожа покрыта выцветшими татуировками. Седеющий ежик волос, золотое колечко в левом ухе, узенькие очечки для чтения, съехавшие на кончик носа, – вылитый портрет постаревшей рок-звезды.

– Вам нужна комната? – вопросил он, тут же усаживаясь на свое место за стойкой и опуская взгляд в книгу регистрации.

Очевидно, что обычным клиентам этого отеля не нравилось, когда их рассматривает портье. И он старался как можно меньше глядеть на постояльцев.

Мила и Бериш мгновенно переглянулись. Он явно принял их за случайную парочку в поисках уединения.

– Да, – произнесла Мила, принимая роль. – Благодарю вас.

– Вы уже придумали, под какими именами зарегистрироваться, или я сам сочиню?

– Давайте вы, – отвечал Бериш.

– Полотенца будете брать? – Портье ручкой указал на стопку махровых полотенец, лежавших на тележке для белья.

– Нет, обойдемся, – отказалась Мила, но потом добавила: – Можно нам снять триста семнадцатый номер?

Портье поднял взгляд от регистрационной книги:

– Почему именно этот?

– Наше счастливое число, – ответил Бериш, наваливаясь на стойку. – Есть проблемы? – Он изучал реакцию портье.

– Вы сатанисты, спириты или просто любопытные?

Бериш не понял.

– Вас кто-то направил сюда? Иначе не объяснить.

– Объяснить – что? – спросила Мила.

– Черт, не прикидывайтесь дураками. Предупреждаю: если вы хотите именно этот номер, придется заплатить на пятнадцать процентов больше. Не морочьте мне голову.

– Заплатим, без проблем, – успокоил его Бериш. – Но скажите все-таки, что такого особенного в номере триста семнадцать?

Портье в сердцах махнул рукой:

– Да глупость одна… Говорят, лет тридцать назад там произошло убийство. Время от времени кто-то об этом узнает и спрашивает номер, чтобы там потрахаться. – Тут он пристально взглянул на пару. – Вы, случайно, не любители жесткого секса? На прошлой неделе мне пришлось вышвырнуть одного такого, в кожаных трусах: попросил, видите ли, свою шлюху повесить его в шкафу.

– Не волнуйтесь, с нами у вас не будет проблем, – заверил его Бериш, ставя на этом точку.

– Ведь эти ненормальные валят гурьбой. Попадись мне тот, кто запустил байку про триста семнадцатый, я бы ему показал, – ворчал портье, снимая с доски нужный ключ с прикрепленной к нему латунной грушей. – Часа вам хватит?

– Вполне, – отвечал Бериш.

Они расплатились и забрали ключ.

Поднялись на лифте. В деревянной кабине едва хватало места двоим. Механизм на шкивах и тросах медленно довез их до третьего этажа. Содрогаясь и дребезжа, лифт остановился.

Створки открывались вручную, и, чтобы выйти на этаж, Беришу пришлось раздвинуть решетку. Закрыв кабину, они пошли по коридору, высматривая нужный номер.

Наконец нашли: последний по коридору, рядом с грузовым лифтом. Черная дверь – деревянная, покрытая лаком, такая же как все прочие, и на ней выделяются блестящие металлические цифры.

317.

– Что ты об этом думаешь? – спросила Мила, прежде чем спецагент успел вставить ключ в замочную скважину.

– Что номер подходит как нельзя лучше: рядом грузовой лифт и можно без проблем выносить из здания спящих.

– Ты, значит, считаешь, что Господин доброй ночи всегда завлекал своих жертв именно сюда?

– Почему бы и нет? Не знаю, правда ли, что там произошло убийство, но слухи явно на руку Кайрусу.

– Разумеется, – согласилась агент Васкес. – Часто снимая один и тот же номер, даже под вымышленными именами, он рано или поздно вызвал бы подозрения. Но благодаря своей зловещей славе триста семнадцатый и без того самый востребованный в отеле. Безошибочный выбор, сказала бы я.

Бериш повернул ключ в замке.

Они вошли.

Номер 317 ничем не отличался от прочих гостиничных номеров. На стенах темно-красные обои. На полу ковровое покрытие того же цвета, но с крупными синими цветами – благодаря узору въевшиеся пятна не так бросались в глаза. Пыльная люстра нависала над двуспальной кроватью, коричневой, из лакированного дерева. Бордовое атласное покрывало местами было прожжено сигаретами. Две тумбочки с верхом из серого мрамора. На одной – черный телефонный аппарат. Над кроватью, на стене, можно было различить тень распятия, долго провисевшего здесь, а затем убранного. Оба окна выходили на запад, прямо на улицу. Метрах в тридцати возвышался железнодорожный мост, туда-сюда сновали вагоны.

Без каких-либо комментариев Бериш принялся обыскивать комнату.

– Ты серьезно думаешь, что мы найдем какие-то улики, которые помогут понять мотивы Кайруса? – спросила Мила.

– Видишь ли, – сказал Бериш, открывая шкаф и выдвигая ящики, – он связывался с жертвами по телефону и мало-помалу пленял их обещанием новой жизни. Немного нужно было, чтобы они поддались, ведь обращался он по преимуществу к людям, не знавшим ничего, кроме боли и равнодушия. Достаточно отнестись к ним по-дружески, проявить внимание, какого их никто не удостаивал. Потом, в определенный момент, он приглашал их прийти сюда с упаковкой снотворного. Во сне мы все наиболее беззащитны. Этих ранимых людей он уговаривал во всем положиться на него, предаться его воле. Представляешь, какая требуется сила убеждения? Вот он, Кайрус.

Кроме шеренги пустых вешалок, нескольких пропыленных одеял и старой Библии в переплете из кожзаменителя с логотипом отеля, Бериш ничего не нашел. Но не отступился и продолжил поиски в ванной.

Стены там были отделаны белым глазурованным кафелем, пол выложен плиткой, черной и белой, в шахматном порядке. Раковина, унитаз, вместо душа – ванна.

Стоя на пороге, Мила наблюдала, как спецагент извлекает из шкафчика с зеркальной дверцей наполовину использованный флакон геля для душа и пустую коробку из-под презервативов.

– Ты не ответил на мой вопрос… Зачем Господину доброй ночи все эти люди?

– Он сколачивает войско… Армада теней, помнишь?

– Да, но зачем они возвращаются, чтобы убивать, с какой целью?

Бериш только собрался отвечать, как пронзительный звонок – дребезжащий, назойливый – разорвал тишину. Агенты высунулись из ванной и заглянули в комнату.

Черный телефон на тумбочке требовал внимания к себе.

Бериш шагнул на ковровое покрытие, но Мила никак не решалась переступить порог ванной комнаты.

Спецагент обернулся, указывая на аппарат:

– Нужно ответить.

Мила посмотрела на него так, будто он предложил вдвоем выпрыгнуть из окна.

Между тем телефон все звонил, призывая их.

Мила, сделав над собой усилие, направилась к аппарату. Подошла к тумбочке, коснулась трубки, и тут в памяти всплыли слова, которые Господин доброй ночи обращал к своим жертвам.

Ты хотела бы начать новую жизнь?

Она была уверена, что услышит именно эти слова. Подняла трубку, трезвон прекратился. Поднесла ее к уху, вслушиваясь в пустоту, сотканную из молчания. Будто разверзся темный бездонный колодец.

Бериш вопросительно взглянул, хотел уже что-то сказать, положить конец давящему безмолвию. Но слова замерли на его губах, растворенные в музыке.

Отрывок из классики, старая, далекая мелодия.

Мила протянула трубку коллеге, чтобы и он мог послушать.

Загадочное послание подтверждало, что они взяли верный след. Может быть, даже представляло собой зацепку, которая выведет их на следующее убийство. И несомненно, являлось доказательством того, что Кайрус был заранее осведомлен о каждом их шаге. И наблюдал за ними на расстоянии.

На другом конце провода положили трубку.

В тот самый миг Милу охватила никогда ранее не испытанная дрожь. Она посмотрела на спецагента и повторила вопрос, который то так, то этак уже дважды задавала с тех пор, как они переступили порог номера 317, но не получила ответа.

– Бериш, что такое армада теней?

– Одно могу сказать: это не террористы.

– Тогда кто они?

– Последователи культа.

40

– Ты когда-нибудь слышала о Теории зла?

Голос Саймона Бериша гулко звучал в просторном зале библиотеки. Мила глядела на него, сидя за одним из длинных столов читального зала, стены которого, вплоть до потолка, были заняты старинными шкафами, битком набитыми книгами. На столе красного дерева россыпью лежали тома, которые спецагент выудил с полок. Хич тем временем бродил по залу, радуясь тому, что тут так вольготно.

Они были одни.

– Честно говоря, нет, – призналась Мила, отвечая на вопрос спецагента.

– Прежде всего должен уточнить, что в этой истории не замешаны ни демоны, ни Сатана, ни Бог, ни святые.

– Тогда в чем суть дела?

– Суть дела в том, что это – культ, и он не имеет ничего общего с религией, иначе мы имели бы ритуальные убийства с очевидной символикой и повторением одной и той же литургии смерти. Разумеется, между нашими убийствами много общего, но нас больше интересуют различия.

Мила увидела, что глаза спецагента загорелись, как будто ему явилось некое откровение.

– Ну, сходные черты нам известны, – сказала она. – Убивают люди, пропавшие без вести и вернувшиеся через много лет. В первых двух случаях мотив – обида, месть.

– Так может показаться, – поправил ее Бериш, – но это неверно. – Он рассуждал вслух, на ходу. – Роджер Валин уничтожает семью владельца фармацевтической фирмы, потому что лекарство, которое могло бы продлить жизнь его матери, стоило слишком дорого? Да ладно тебе: это ни в какие ворота не лезет. – Спецагент упер руки в боки. – Надя Ниверман убивает адвоката мужа. Но, внимание: самого супруга не трогает.

– Она хотела, чтобы тот жил в вечном страхе.

– И поэтому покончила с собой?

Мила умолкла. В самом деле, она об этом не подумала. Мучения Джона Нивермана закончились слишком быстро.

– Как видишь, мотив обиды, повлекшей за собой месть, слишком слаб в обоих случаях. Теперь перейдем к двум другим убийствам… Эрик Винченти расправляется с Могильщиком, ростовщиком, с которым никогда не имел дела.

– Но связи нет и в преступлении, совершенном Андре Гарсия, – заметила Мила. – Что ему сделал толкач? Нет сведений, что до исчезновения бывший военный употреблял наркотики.

Полная картина всех несообразностей впервые возникла перед глазами агента Васкес. Она так старалась опровергнуть версию о терроризме, что не позаботилась критически оценить свою собственную.

– Значит, ты хочешь сказать, что эти люди были убиты потому, что того заслуживали?

– Нет, не так. – Бериш оперся о стол, наклонился к ней. – Ответ – в самой сути Теории зла.

Спецагент схватил одну из книг и повернул ее к Миле. То был старый труд по зоологии, Бериш открыл его на главе, посвященной поведенческой этике животных:

– Один из постулатов антропологии основан на этих предпосылках.

Он указал на иллюстрацию, где изображалось, как львица нападает на детенышей зебры. Рисунок был черно-белый, но крайне выразительный.

– Какие чувства вызывает у тебя это изображение?

– Сама не знаю, – пожала плечами Мила. – Ужас и еще протест против того, что творится несправедливость.

– Хорошо, – сухо заметил Бериш. Потом перевернул страницу.

На втором рисунке та же самая львица кормила своих детенышей мясом зебры.

– И что ты чувствуешь сейчас?

Мила немного подумала:

– Во всяком случае, это оправдание.

– В этом-то и суть. Львица, которая убивает детенышей зебры, чтобы накормить своих, творит добро или зло? Зебра, конечно, будет страдать, потеряв своих малышей, но единственная альтернатива – то, что львята погибнут голодной смертью. Категории добра и зла смешиваются, потому что среди львов не бывает вегетарианцев, так ведь? В мире животных, где выбора нет, однозначное суждение вынести невозможно. Но для человеческого рода?

– Мы прошли долгий путь эволюции. Нам должно быть проще выбирать между добром и злом.

– Ответ на самом деле заключает в себе другой вопрос. Если бы на земле существовал только один человек, был бы он добрым или злым?

– Ни тем ни другим… или и тем и другим.

– Вот именно, – подхватил Бериш. – Эти две силы не исключают одна другую, это – необходимые противоположности: без зла не существует добра и наоборот. Порой добро и зло – условные понятия, но главное: они не бывают абсолютными. И Теория зла формулируется так: «Добро для одних всегда означает зло для других, но и обратное верно».

– Это как утверждать, что, творя зло, можно также сотворить добро, а чтобы сотворить добро, иногда необходимо сотворить зло.

Бериш кивнул, довольный успехами новой ученицы. Милу восхитил ход его рассуждений. Она сама никогда об этом не задумывалась. Теория зла оказалась умопомрачительным синтезом того, что она, агент полиции, наблюдала каждый день. И объясняла многое в ней самой.

Я пришла из тьмы и в тьму время от времени должна возвращаться.

Что до спецагента, одиночество и длящееся годами положение изгоя наложили на него глубокий отпечаток. Было видно, что он умирает от желания поделиться знаниями, которые скопил за этот долгий период. И Мила понимала, как ей повезло.

– Теперь скажи: как жертву, вроде Роджера Валина, или Нади Ниверман, или Винченти, или Гарсия, превратить в убийцу? – спросил Бериш.

– Убедив их в том, что от содеянного ими жизнь других людей станет лучше.

– Правильно, – подтвердил он. – А дальше?

– Валин и Ниверман убили не ради мести. Решая, где нанести удар, они просто выбрали им известную, знакомую цель. Их подтолкнул опыт, не обида.

– Мотив оказался столь мощным, что Надя Ниверман самолично явилась в метро, чтобы доставить тебе подсказку в виде зуба, и потом покончила с собой, чтобы ее не схватили, но главное, чтобы доказать: ее вера в культ настолько сильна, что она выбирает смерть. – Помолчав, Бериш добавил: – Основатель культа создает новое общество, не важно, малое или большое, и задает ему кодекс поведения, а значит, новый идеал справедливости.

– Кайрус мотивировал своих адептов.

– Он спас их от жалкого существования, просветил, придал цель их никчемным жизням. Приобщил к великому проекту… Толкач, который наживается на чужом несчастье, продавая наркотик; фармацевт, который мог бы спасать жизни, а думает только о прибыли; адвокат, который должен стоять на страже закона, а сам обманными путями обходит его; ростовщик, который, пользуясь несостоятельностью должников, забирает у них все, – убийцы не просто наказывали их за злодеяния. Уничтожая их, они уничтожали проблему.

– Миссия, – догадалась Мила.

– Нацисты, милленаристские секты, экстремисты-растаманы, даже христиане во время Крестовых походов прибегали к Теории зла, чтобы оправдать свои идеи и свои действия, – продолжал Бериш. – Они это называли «неизбежным злом».

– В свете всего этого Кайрус – вождь.

– Более того, – проговорил Бериш напряженно. – Он – проповедник.

Отголоски последней фразы отзвучали в просторном зале, и на мгновение в библиотеке воцарилась тишина.

В эпоху Интернета и всевластия Сети это место казалось анахронизмом, остатками забытого знания. По всей видимости, бесполезным, как зонтик в разгар урагана. Но сюда придут люди, если информационный катаклизм положит конец цифровой эре, подумал Бериш. Потом посмотрел на свою собаку, их разделяли миллионы лет эволюции: хранилище книг – доказательство превосходства человека.

Но животный инстинкт есть и в людях. И это самая уязвимая часть каждого человека. К ней взывают проповедники, сказал себе спецагент. Потом задумался о «неспящих».

Кайрус помог им исчезнуть и превратил жертвы в палачей.

Такая же судьба могла ожидать и его Сильвию. Но Бериш в данный момент предпочел выкинуть такие мысли из головы.

– Есть разные категории так называемых манипуляторов сознанием. – Он старался постепенно подойти к сути дела. –Сеятели ненавистиисподтишка вырабатывают некий идеал зла в надежде, что у него найдутся последователи: они фабрикуют ложную информацию и распространяют ее, подстрекая к насилию. Потом,мстители, им удается поставить перед безликой толпой единую цель: уничтожить врага.

Чтобы показать Миле еще одну книгу, на этот раз по антропологии, Бериш склонился к ней. И смог уловить ее запах. Резкое сочетание пота и дезодоранта, ничего неприятного, даже наоборот. Так пахли ее волосы, ее шея. Это краденое удовольствие заставило спецагента задуматься, как давно он не подходил к женщине так близко. Слишком давно.

– Это не вся типология, верно? – спросила Мила, которую заинтересовала тема.

– Нет, не вся, – подтвердил Бериш, выпрямляясь. – На самом деле есть третья категория. Она-то и занимает нас… Проповедники.

Спецагенту снова пришел на ум вопрос, который Кайрус задал по телефону Камилле Робертсон: «Ты хотела бы начать новую жизнь?» – перед тем как направить ее в номер 317 отеля «Амбрус».

Таким обещанием Господин доброй ночи вербовал себе учеников.

– Главное качество проповедника –мимикрия, и в этой области Кайрус убедительно продемонстрировал свой талант, коль скоро мы не смогли найти его за двадцать лет. Он входит в жизнь людей под видом друга. Интересуется ими, создает связь. И так завоевывает их. Второй дар –дисциплина. Он полон рвения, пунктуален и тверд в своей вере. – Бериш встал перед Милой, потрясая кулаком, дабы придать пафоса своим словам. – Его воля настолько непреклонна, его видения настолько полны пыла и страсти, что последователи полностью, совершенно ему подчинены. Такое явление называется «культом» потому, что, как и в настоящей религии, адепты обожают лидера и слепо подчиняются ему, только он не божество, гипотетическое и отдаленное. Их бог – человек из плоти и крови.

Мила встала из-за стола, движение инстинктивное, ведь она не знала, куда идти.

Были в этом движении страх, неуверенность в себе, отметил Бериш. Внезапно порыв спецагента тоже иссяк. Может, в пылу объяснений он сказал что-то не то. Может, не отдавая себе отчета, задел ее чувства.

– Нет, нет, не могу… опять, – мотая головой, тихо забормотала Мила.

Бериш понял, что Мила вспомнила Подсказчика и все, что пришлось ей пережить при расследовании того дела. И теперь история роковым образом повторялась. Объявился другой невидимый враг, очередной манипулятор сознанием, угрожая вторгнуться в ее жизнь. До лекции Бериша о Теории зла, культе и проповедниках агент Васкес не рассматривала Кайруса под таким углом.

Но вряд ли здесь только это. Очевидно, есть что-то еще.

Он подошел ближе:

– Что случилось?

– Не хочу этим заниматься, вот и все.

– Почему? – настаивал он, все больше убеждаясь, что причина не в том, что испытала коллега несколько лет назад, столкнувшись с Подсказчиком. Проблема касалась чего-то существенного в ее настоящей жизни. – Ты больше всех подходишь для охоты на Господина доброй ночи. Почему же ты хочешь выйти из игры?

Мила воззрилась на него глазами, полными ужаса:

– Потому что у меня есть дочь.

41

Нелегко было возвращаться домой этим вечером.

Ей казалось, будто она движется в обратном направлении, словно жизнь замыкается в круг, увлекая ее в места, где ей больше не хочется быть. Места внутри ее самой, главным образом.

«Не могу» – этой последней фразой она распрощалась с Беришем. И на полном серьезе. Завтра утром она позвонит Судье и откажется от задания. Спецагент разочарован, хотя в действительности должен был бы испытать облегчение, ведь вначале он сам всячески сопротивлялся. Мила была убеждена, что у Бериша свои счеты с Кайрусом.

Но она не хотела иметь с этим ничего общего.

Поход в номер 317 отеля «Амбрус», классическая музыка по телефону, Теория зла… Нет, с нее хватит.

Поэтому, подходя к дому, она ускорила шаг. Пара великанов с рекламного щита приветствовала ее своей неизменной, раз навсегда зафиксированной улыбкой. На мгновение она отвлеклась от тяжелых мыслей и вдруг спохватилась, что изменила давней привычке.

Не позаботилась об ужине для бродяги, который обитал в переулке у дома.

Вот он, растянулся на ложе из картонок. В коконе одеял спит спокойным сном младенца. Мила подошла. Сунула руку в карман, вытащила немного мелочи, хотела положить у его ног. Но на ум неизбежно пришло то, что Бериш говорил о Теории зла. Этот акт великодушия очистит совесть того, кто его совершает, но не факт, что пойдет на благо тому, для кого предназначен. Ведь бродяга, упорствуя в саморазрушении, может потратить деньги на очередную бутылку вместо того, чтобы купить себе горячей еды.

Но Мила все-таки положила монеты.

По сути, этот человек был похож на нее. Тоже неустанно боролся с мерзостями мира. Как аскет или средневековый рыцарь. Вонь была его броней, заставляла врагов держаться подальше.

И Мила препоручила бродягу его снам – или кошмарам. Войдя в парадную, вдруг заспешила. Скорее схватила ключи. Она устала, не спала бог знает сколько времени, разве что урывками, в сумятице последних дней. Она отдавала себе отчет, что все ее чувства искажены.

Но прежде чем позволить себе отдых, она должна увидеть дочь.

Мила назвала ее Алисой, как героиню книги, которой зачитывалась в детстве. Двусмысленной, опасной сказки, истории параллельного, скрытого мира, вроде того, какой она посещала каждый день. Страны, о существовании которой нормальные люди даже не подозревают.

Свет в доме был погашен, монитор компьютера создавал светящийся ореол вокруг Милы, которая в одном халате растянулась на постели.

Алисе исполнилось шесть лет. И если бы ее матери нужно было как-то ее охарактеризовать, она бы сказала: «внимательная». Смотрит на тебя глубоким, пристальным взглядом, словно понимает то, что в ее возрасте должно бы представлять загадку.

Но, в отличие от Милы, Алиса была очень чуткой к чужим эмоциям. Всегда знала, что именно нужно сделать, чтобы утешить кого-то или выказать приязнь. Эти движения выходили за рамки условностей, часто приводили в недоумение.

Однажды в парке какой-то мальчик разбил коленку и расплакался. Алиса подошла к нему и, не говоря ни слова, стала собирать пальцами его слезы. Сначала с земли, потом с одежды, потом со щек. Собирала по одной и складывала в платочек. Сначала мальчик не обратил внимания, потом воззрился на нее в изумлении. Стоял и терпел, забыв о ссадине, перестав плакать. Когда он совсем успокоился, Алиса тоже прекратила свое занятие, улыбнулась ему и ушла, унося с собой сокровище слез. Мила была уверена, что у мальчика осталось ощущение потери. То, что ты отбрасываешь, я собираю – в следующий раз он хорошенько подумает, прежде чем предаваться отчаянию из-за такой малости.

Мила смотрела через монитор компьютера, как ее дочь спит в другой постели, в другом доме. Она повернулась спиной к объективу скрытой камеры, но по подушке разметались длинные волосы, и Мила знала, что они пепельные.

Как у ее отца, сказала она себе без всякой нужды.

Вместе со всем, что связано с Подсказчиком, имя этого человека было изгнано из ее жизни. Ни одного, ни другого, ни того, что они сотворили с ней, Мила забыть не могла, однако раз навсегда запретила себе произносить их имена.

Был момент, во время беременности, когда она даже подумала, что ей удалось все преодолеть. Воображала, что сможет зажить спокойно и безмятежно – она и дочка. В тот период она даже стала испытывать что-то по отношению к другим, чувствовала себя как слепая, которой вернули зрение. Но это продлилось недолго. Достаточно, чтобы понять, что ей никуда не укрыться от зла, не убежать так далеко, чтобы не настигла тьма.

После родов способность к сочувствию исчезла.

Тогда она поняла, что ошиблась: то, что она девять месяцев ощущала себя снова принадлежащей к человеческому роду, было заслугой девочки, не ее. Поэтому решила, что для Алисы не будет полезно расти рядом с такой матерью, как она, – не то чтобы вообще не способной испытывать эмоций, но не способной проникать веечувства. Она страшно боялась, что не поймет, когда девочка грустит, или тоскует, или нуждается в ее помощи.

Первые месяцы были ужасны. Ночью девочка просыпалась в колыбельке и плакала. Мила оставалась в постели, не спала, но совершенно не в состоянии была сочувствовать, сострадать такому отчаянному зову. Полное отчуждение чувств мешало понять, в чем нуждается столь хрупкое создание. Она у меня задохнется во сне только потому, что я не возьму в толк, что ей плохо, говорила себе Мила.

Через несколько месяцев она попросила бабушку Алисы взять на себя заботы о внучке.

Инес овдовела, у нее была только одна дочь, Мила. Хоть уже и немолодая, она все-таки приняла внучку. Время от времени Мила навещала их. Как правило, оставалась на ночь, а утром уходила.

Ее общение с Алисой было сведено к минимуму. Мила пробовала поцеловать ее или приласкать, как любая нормальная мама. Но это выходило у нее так натянуто, что даже девочка чувствовала себя неловко, да и не требовала от матери особой нежности.

Мила спрятала свою дочь.

Спрятала скорее не от остального мира, а от самой себя. Поставить микрокамеру в ее комнате и проверять время от времени, все ли у нее в порядке, – всего лишь способ искупить вину, загладить свое отсутствие в ее жизни. Но иногда происходило что-то такое, из-за чего все возвращалось к исходной точке, усилия оказывались тщетными, и Мила чувствовала свою ущербность.

Разве ты хорошая мать, если не знаешь, как зовут любимую куклу твоей дочери?

Одна из эффектных фразочек, срывающих покров с докучной правды. Услышав это изречение из уст бесчеловечной матери, Мила никак не могла от него отделаться.

Поэтому вгляделась в монитор. Нашла ее на полу, возле тумбочки. Куклу с рыжими волосами, с которой Алиса никогда не расставалась, – наверное, она выпала у девочки из рук, когда та засыпала.

Мила не помнила, как ее зовут, а может, никогда и не знала. Нужно это выяснить, пока не слишком поздно. Она сознавала, что от этого не станет лучшей матерью, у нее и без того хватает изъянов. Но ей не терпелось исправить хотя бы этот.

Пока она раздумывала на данную тему и обещала себе измениться, глаза у нее начали слипаться. В ушах зазвучала музыка, которую она слышала по телефону в отеле «Амбрус». Сладость мелодии на этот раз взяла верх над зловещим смыслом послания. Она отдалась на волю оставшихся в памяти нот, убаюкивающих, усыпляющих. Усталость навалилась на нее, как теплое одеяло. Последние обрывки мыслей смешивались с видениями первого сна.

Но, уже засыпая, Мила увидела на мониторе, как чья-то рука скрылась под кроватью ее дочери.

42

– Ну же, ответь.

Мила вела машину, прижав мобильник к уху. Телефон, номер которого она вызвала, все звонил и звонил, но никто не брал трубку – изматывающее повторение одного и того же звука, закодированный сигнал отчаяния. Слушая его, Мила все жала и жала на акселератор.

Как только накативший страх вернул ей сознание, Мила бросилась звонить матери. Одновременно одевалась, стараясь мыслить здраво. Не забыла прихватить запасной пистолет, который хранила в шкафу, ведь табельное оружие пропало во время пожара в гнезде Кайруса. Ничего другого она сделать не могла.

Образ точеной руки, скользнувшей в тень под кроватью Алисы, живо запечатлелся в памяти. Рука мелькнула и пропала, но Мила была уверена, что видела ее наяву.

Предупредить коллег-полицейских она не могла. Прежде всего не знала, что им сказать, да они бы и не поверили. И она потеряла бы драгоценное время.

«Хендай» стрелой летел по улицам где только можно, срезая углы, в час, когда полуночники выходят на поиски приключений или чтобы переступить черту. Мила мчалась на красный свет, проезжала перекрестки, не прикасаясь к тормозам: авось повезет и никто не попадется на пути.

Так лихо она не ездила никогда. Обычно, именно рискуя, она себя чувствовала живой. Но сегодня все было иначе. Она вникла наконец в смысл того, что часто слышала от других родителей, а сама не испытывала никогда. Ее мать это определяла как «третий глаз, которым ты смотришь на мир: он открывается посредине лба, между двумя другими, когда ты родишь ребенка».

Вот что такое родное дитя. Шестое чувство, совершенно не похожее на остальные пять, позволяющее воспринимать окружающий мир с невообразимой остротой. Все, что относится к плоти от плоти твоей, начинает касаться тебя прямо и непосредственно.

«Если ты сосредоточишься, то сможешь почувствовать, когда Алисе хорошо, а когда ей больно», – еще говорила мать. Но Мила ни разу не испытала ничего подобного. Хотя и не хотела признаваться матери, что не способна распознавать чувства окружающих людей, – та бы расстроилась. Мила гнала как сумасшедшая к дому, где жила ее дочь, и не знала, можно ли сравнить снедавшую ее тревогу с чувством, которое разделяешь с кем-то.

Но одно она знала наверняка: если с ее девочкой приключится что-то плохое, то боль – знакомое чувство, очищавшее ее от скверны мира, – будет на этот раз нестерпимой.

Жилой квартал на холме казался в городе инородным телом. Каждый дом, в свою очередь, представлял собой отдельную вселенную.

Здесь Мила росла. С отцом и матерью: только они трое. Планеты, удаленные друг от друга, вращающиеся по своим орбитам, которые лишь иногда – изредка – пересекались.

Машина подпрыгивала на «лежачих полицейских», поскольку Мила, подъезжая к ним, не сбрасывала скорость, и подвеска отчаянно дребезжала. Проехав длинную улицу, обрамленную садами, погруженными в тишину, она почти достигла цели. Резко нажала на тормоза, и «хендай», перескочив через поребрик и промчавшись по тротуару, завяз колесами в лужайке перед домом.

Мила бросила мобильник на пассажирское сиденье, вместо него схватила пистолет и выбралась из салона. Ей было трудно дышать.

Окна на всех трех этажах дома были темные.

Мила бросилась под арку, во двор, где белый фонарь всю ночь горел над зеленой входной дверью. Вокруг стрекотали сверчки, больше не раздавалось ни звука. Мила вцепилась в колокольчик, потом забарабанила в дверь – она даже не имела ключа от дома, в котором выросла. В ответ лишь залаяли соседские псы.

В несколько секунд Мила забыла все, чему ее учили в полиции. Не обошла дом по периметру, чтобы проверить, нет ли следов вторжения. Не подумала, как оградить себя от возможного нападения противника, если таковой скрывается в доме. Наконец, нарушила самое главное правило, которое гласит: что бы ни случилось, нельзя терять контроль над собой.

Не получая ответа на свой настойчивый стук и трезвон, Мила уже собиралась выстрелить в замок. Но, на мгновение обретя рассудок, вспомнила, что мать всегда хранит запасной ключ под одним из горшков в палисаднике. Вернулась на лужайку, стала искать. Нашла с третьей попытки, под бегониями.

Когда Миле наконец удалось войти, на нее всей тяжестью обрушилась тишина.

– Где вы? – громко спросила она. Потом сорвалась на крик: – Отвечайте!

На верхней площадке лестницы зажегся свет. Мила устремилась туда, перескакивая через две ступеньки. Ее мать склонилась над перилами, запахивая халат:

– Что стряслось? Мила, это ты? – Голос у нее был хриплый со сна.

Но Мила, выбежав на площадку, оттолкнула ее и бросилась в комнату Алисы.

– Да что такое… – пробормотала женщина, чуть не падая с ног.

Сердце гулко билось в груди у Милы, словно звучали гигантские шаги – шаги великана, чудовища из сказки.

Она добежала до конца коридора, а тем временем всюду в доме зажигался свет. Ворвавшись в спальню Алисы, протянула руку к выключателю.

Ночник в виде пчелки озарил комнату.

Девочка спала. Мила подхватила ее одной рукой, словно вырывая из пасти чудовища, в которое превратилась постель. Другой рукой она целилась из пистолета. Алиса, перепуганная, вопила что есть мочи. А Мила, никак на эти крики не реагируя, пинком сбросила матрас.

Легкие изо всех сил закачивали в себя воздух, и несколько секунд Мила слышала только этот хриплый звук. Уши заложило, – казалось, она падает с какой-то космической высоты. Вдох-выдох – ритм дыхания восстанавливался, хотя и с трудом. Вернулись звуки. Первым – плач Алисы, которая извивалась в ее руках.

На полу – гора одеял, плюшевый медвежонок, подушки. Больше ничего.

43

Инес на кухне готовила травяной чай.

Мила наблюдала, как мать кипятит воду, и ей казалось, будто ожила сцена из детства – те же бигуди в волосах, тот же розовый халат: тогда мама тоже ставила чайник на огонь, и начинался обряд успокоения после того, как приснится дурной сон.

– Не знаю, что на меня нашло, – сказала она. – Прости.

Мила не хотела признаваться, что спрятала камеру видеонаблюдения в комнате дочери. Не хотела, чтобы Инес думала, будто ей не доверяют. Поэтому наскоро придумала отговорку:

– Вечером я никогда не звоню, это правда, но тут вдруг захотелось узнать, как Алиса, ты не подошла к телефону, и я запаниковала.

– Ты уже говорила это. – Инес с улыбкой повернулась к дочери. – Можешь не повторять. Я тоже виновата – слишком крепко сплю, совсем не слышу звонков.

Бабушке пришлось заново укладывать Алису, успокаивать ее, терпеливо дожидаться, пока она опять уснет. Мила стояла в коридоре, привалившись к стене, понурив голову, и слушала, как Инес в который раз делает то, что должна была бы сделать она.

Утешить дочь, сказать ей, что опасности нет, что она ошиблась и никто не прячется под кроватью. К тому же дом под сигнализацией. Я не спала двое суток, твердила Мила в свое оправдание. Из-за недосыпа исказилось восприятие реальности. Вдобавок новость о том, что явился очередной манипулятор сознанием. Все это пробудило прежние страхи, – казалось, будто возвращаются времена Подсказчика.

Инес налила чая в две чашки, принесла их на стол, присела рядом с Милой. Их обволакивал, будто заключая в защитный кокон, теплый свет низко висящей лампы.

– Ну как ты? – спросила мать.

– Хорошо, – ответила Мила, не вдаваясь в подробности. Знала, что для Инес довольно и этого одного слова, она не станет дальше допытываться.

Мать не одобряла ее выбора, не хотела, чтобы дочка служила в полиции. Предпочла бы что-то другое. Может, чтобы Мила стала врачом или архитектором. И конечно, чтобы вышла замуж.

– Я давно хотела поговорить с тобой, Мила. – Тон был озабоченный. – Это насчет Алисы. На днях в школе она из окна третьего этажа вылезла на карниз. Ее уговаривали спуститься, а она не хотела. Говорила, что ей не страшно. Даже весело.

– Опять та же история? – Мила пыталась протестовать, ведь они уже не раз это обсуждали.

– У Алисы нет чувства опасности. Помнишь, в тот раз, на море? Она заплыла так далеко, что чуть не утонула. Или вот еще: я отвлеклась на минутку, и пожалуйста – она уже шагает посреди улицы, машины объезжают ее, клаксоны гудят…

– Алиса – абсолютно нормальная девочка, это и врачи говорят.

– Я бы не стала так уж им доверяться. Что может знать детский психолог? Он ведь не видит ее час за часом, целыми днями.

Мила уставилась в чашку:

– Я тоже нечасто ее вижу. Ты это хочешь сказать?

Инес вздохнула:

– Я ничего такого не имела в виду… Просто я изучила эту девочку лучше, чем кто-либо другой, ведь она живет у меня. Я не утверждаю, будто с ней что-то не так, просто волнуюсь, поскольку не могу все время за ней присматривать. – Инес взяла дочь за руку. – Знаю, как ты к ней привязана, знаю, чего тебе стоит жить вдали от нее.

Рука матери давила, казалась невыносимым грузом. Очень хотелось высвободиться, настолько претили ей телесные прикосновения. Но Мила терпела, хотя ладонь саднило, и чувство отвращения захлестывало ее, будто какая-то рептилия ползала между пальцев.

– Что ты предлагаешь?

Инес отняла руку и с сочувствием поглядела на дочь:

– Алиса все время спрашивает об отце. Может быть, отвести ее к…

– Не произноси его имя, – торопливо перебила Мила. – Я не называю его так. Я его вообще никак не называю.

– Хорошо, но Алисе не помешает, по крайней мере, знать, как он выглядит.

Мила на мгновение задумалась:

– Ладно. Завтра отвезу ее к нему.

– Мне кажется, это правильно, она уже достаточно взрослая.

Мила поднялась со стула:

– Заеду во второй половине дня.

– Ночевать не останешься?

– Не могу, завтра рано вставать на работу.

Инес не настаивала, зная, что это бесполезно.

– Береги себя.

Она действительно переживала за дочь. И этим единственным пожеланием, беречь себя, в которое только мамы умеют вложить столько разнообразных значений, хотела дать понять Миле, что та должна измениться ради своего же блага. Мила могла бы ответить, что у нее все в порядке, но эти слова прозвучали бы фальшиво. Она всего лишь взяла пистолет, который лежал на столе, но уже на пороге кухни обернулась к матери. Вопрос, который ее мучил, она стеснялась задать.

– Любимая кукла Алисы – та, с рыжими волосами?

– Верно: я подарила ей эту куклу на Рождество, – подтвердила Инес.

– Не знаешь, случайно, как Алиса ее назвала? – спросила Мила, будто невзначай.

– Кажется, она зовет ееМисс.

– Мисс, – повторила Мила, смакуя наконец-то обретенное имя. – Ну, я пошла. Спасибо.

44

Мила рассчитывала застать его в китайской забегаловке.

И в этой надежде переступила порог. В зале, переполненном полицейскими, столик Саймона Бериша оставался пустым. Но на этом обычном месте все еще стояли тарелки с недоеденным завтраком.

Мила хотела уже спросить у официантки, давно ли клиент ушел, но заметила лежащего под стулом Хича. И сразу увидела, как его хозяин выходит из туалета, пытаясь бумажной салфеткой оттереть с рубашки пятна от пролитого кофе. Нетрудно представить себе, что произошло. Мила услышала, как в глубине зала хихикает та же компания полицейских. В нее входил и тот, кто несколько дней назад опрокинул на Бериша яичницу с беконом.

Спецагент вернулся на место и спокойно продолжил завтракать. Мила пробралась между стульями и присоединилась к нему.

– Сегодня плачу я, – заявила она.

Бериш, изумленный, уставился на нее:

– Поскольку я уже давно не общаюсь с ближними, от меня ускользает истинный смысл жестов и слов. Я не понимаю подтекста, не различаю оттенков и даже метафоры разбираю с трудом… Поэтому спрашиваю: твое предложение оплатить завтрак – способ сообщить, что ты снова готова со мной сотрудничать, верно?

Сарказм Бериша едва не вызвал у Милы улыбку, но она сдержалась. Как может этот человек оставаться таким сердечным, испытав очередное унижение от коллег?

– Понял-понял: больше не буду. – Увидев, как Мила нахмурилась, Бериш поднял руки в знак того, что сдается.

– Вот и хорошо: так мы сможем договориться. – Мила села за столик. Заказала еды для себя и пакет навынос.

Бериш спросил себя, для кого это, однако предпочел не любопытствовать. Но пристально глядел на Милу и, когда официантка удалилась, задал вопрос, который давно не давал ему покоя:

– Почему такой способный агент, как ты, сумевший к тому же распутать дело Подсказчика, оказался вдруг в Лимбе, да еще и по своей воле?

Мила немного помедлила, хотя ответ был наготове.

– Там я не должна охотиться за преступниками. Я разыскиваю жертв.

– Это софизм. Хотя остроумный. Тогда объясни мне, почему твой отдел называется Лимбом: меня всегда интересовало, откуда взялось такое название.

– Может, это из-за фотографий на стенах Зала Затерянных Шагов. Люди, изображенные на них, находятся в подвешенном состоянии… Живые, которым неведомо, что они живы. И мертвые, которые не могут умереть.

Это объяснение, показавшееся ему разумным, Бериш принял к сведению. Относящиеся к первой категории блуждали по миру, как призраки, – никого не помня, всеми забытые – и ждали только, что кто-то придет и скажет им, что онивсе ещеживы. Вторые, наоборот, ошибочно числились среди живых, поскольку те, кто их помнил,все ещепродолжали ждать.

Ключевое слово здесь «все еще» – неопределенный отрезок времени, разрешающийся моментом истины или забвением.

– Ты до сих пор считаешь, что не следует докладывать Судье или хотя бы Гуревичу и Борису о твоем участии в расследовании?

Вопрос Милы вернул спецагента к реальности.

– Пусть они гоняются за террористами, а мы займемся культом.

– Есть идеи, как двигаться дальше?

Бериш понизил голос и склонился над столом:

– Помнишь музыку, которую мы слышали по телефону в отеле «Амбрус»?

– Конечно. И что?

Спецагент раздувался от гордости:

– Я выяснил, откуда этот отрывок.

Мила не поверила:

– Каким образом?

– Признаюсь, я не знаток классической музыки… Но с утра сходил в консерваторию и поговорил с доцентом. – Ему было немного неловко рассказывать дальше. – Я дал ему намек на мотив, и он узнал мелодию.

– Хочешь сказать, напел ему мотив? – фыркнула Мила.

– У меня не было выбора. Но в обмен на перформанс доцент подарил мне это… – Бериш вынул из кармана диск.

«Жар-птица» Игоря Стравинского.

– Это балет, композитор написал к нему музыку в тысяча девятьсот десятом году… Используя данную подсказку, мы придем к следующему убийству.

– Честно говоря, не понимаю, как ты собираешься использовать такую информацию…

– В балете эта музыка соответствует сцене, когда царевич Иван пленяет Жар-птицу.

Мила попробовала поразмыслить:

– Здесь три элемента: пленение, Жар-птица и имя Иван. Первый может означать нечто вроде вызова.

– Это верно только отчасти, – разъяснил спецагент. – Кайрус не состязается с нами: проповедник хочет приобщить нас к своей доктрине. Поэтому он не бросает вызов, а подвергает испытанию. Каждый раз, задавая нам задание, он хочет, чтобы мы его выполнили. Звонок в номер триста семнадцать – тоже экзамен для нас. Он унижает нас, чтобы мы научились смирению, но по сути сочувствует нам. Поэтому ответы на его непростые загадки всегда лежат на поверхности.

– Разве так уж прост образ огненной птицы? – возразила агент Васкес.

– Не знаю, что кроется за ним, но мы это обнаружим. А пока я бы сосредоточился на имени Иван.

– Думаешь, так зовут следующую жертву?

– Или убийцу… Подумай сама: какой смысл указывать нам имя, если у нас нет возможности быстро обнаружить, кому оно принадлежит?

– Но как?

Бериш стукнул кулаком по столу:

– Прочесать архив пропавших без вести, выявить всех Иванов.

– Если учесть, что нас интересует интервал в двадцать лет, ты представляешь, сколько их будет?

– Нет, специалист у нас ты.

– У нас нет на это времени. Слишком много его утекло с момента последнего убийства, и новый последователь проповедника наверняка уже готовится нанести удар.

Бериш казался разочарованным: он рассчитывал на то, что его план сработает.

– Придумаем что-нибудь еще, – утешила его Мила. – Может, стоит задаться вопросом, чего на самом деле хочет от нас Господин доброй ночи.

Бериш поднял на нее глаза:

– Когда мы пройдем путь инициации, нас ждет откровение.

Мила на мгновение уставилась в пустоту невидящим взглядом:

– Не думаю, что смогу пройти весь путь до конца.

– Опять же, полагаю, из-за дочери.

Мила почувствовала, что и так сказала слишком много. Лучше не выходить из роли матери: пусть думает, что она боится исключительно за Алису. Если во тьме что-то есть, я должна непременно подойти поближе и взглянуть. Так и нужно было сказать Беришу, предупредить его. Но она, напротив, решила подыграть ему и спросила в свою очередь:

– Бериш, а у тебя есть семья?

– Женат никогда не был, детей нет. – Мыслями он унесся к Сильвии и к тому, что могло бы произойти, останься они вместе. Но спецагент не мог позволить воспоминанию, причинявшему наиболее сильную боль, вторгнуться в настоящее. – Я отдаю себе отчет в том, что у тебя больше поставлено на кон. Но ведь и шансы можно просчитать.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам противостоят люди.

– Ты говоришь о наших врагах.

– Они уязвимы, как и все мы. Только нам не удается их увидеть. Но их поведение можно объяснить, причем рационально. Пусть объяснение покажется абсурдным, но, как меня научила антропология, оно все равно будет основываться на человеческой природе.

Оба замолчали, обдумывая сказанное. Посреди крикливой, шумной толпы на них вдруг повеяло холодом одиночества. Мила попросила счет, официантка принесла ей чек и заказанную ранее еду навынос.

– У тебя тоже есть собака? – спросил Бериш, чтобы растопить лед, забыв о своем решении не лезть не в свое дело.

– На самом деле это для бродяги, который живет рядом с моим домом. – Мила умолкла.

Но спецагент заинтересовался:

– Ты с ним дружишь?

– Даже не знаю, как его зовут. И потом, подумай сам: какая разница – так его зовут или этак? Имя – лишняя роскошь для того, кто предпочел, чтобы о нем забыли, тебе не кажется?

Бериш в принципе разделял это мнение, но что-то вдруг озарило его:

– Ты, похоже, подала мне мысль, как выйти на след человека, имя которого скрыто в музыке Стравинского.

– И как?

– Чтобы найти имя, нам нужен человек, у которого имени никогда не было.

45

Бериш позвонил из телефона-автомата.

Мила ждала в машине вместе с Хичем, задаваясь вопросом, к чему такая осторожность. Закончив разговор, спецагент повесил трубку, но далеко отходить не стал. Мила ничего не понимала. Коллега прогуливался по тротуару, будто дожидался кого-то.

Двадцать минут прошло, но никто не появился.

Мила уже хотела выйти из «хендая» и потребовать объяснений, когда Бериш снова направился к телефону-автомату, который, очевидно, зазвонил. Переговорив с таинственным абонентом, вернулся.

– Нам нужно заехать в пару мест, – объявил он лаконично.

Мила завела мотор, ни о чем не спрашивая, хотя это уже начинало ей надоедать. Сперва они подъехали к многоквартирному дому, где жил Бериш. Коллега не пригласил ее подняться и вскоре возвратился, по-прежнему не говоря ни слова. Но когда Бериш садился в машину, Мила заметила конверт во внутреннем кармане его пиджака.

Он указал, куда ехать, и через полчаса они очутились в промышленном районе на западной окраине города – ряд одинаковых корпусов, туда-сюда снующие фуры. Им был нужен мясоперерабатывающий комбинат.

Когда они подъехали к служебной парковке, Бериш дал знак остановиться и выключить мотор.

Рядом с безликими белыми строениями была воздвигнута погрузочная рампа. По ней заводили скот, предназначенный для убоя. Труба извергала густой серый дым, издававший резкий, порой тошнотворный запах.

– И кто же твой друг? – спросила агент Васкес, сгорая от любопытства и немного обиженная тем, что коллега до сих пор ничего ей не рассказал.

– Он не любит, когда ему задают вопросы, – предупредил Бериш, этим и ограничился.

Мила сдерживалась с трудом. Хоть бы поскорей поднялся смехотворный занавес секретности, каким Бериш для чего-то прикрывает задуманное дело.

Спецагент продолжал хранить молчание. Но вот из дверцы позади фабрики вышел сгорбленный человечек лет пятидесяти, в белом халате и в каске, и неспешным шагом, заложив руки в карманы, направился к «хендаю».

Бериш разблокировал дверцы, и вновь прибывший забрался внутрь.

– Доброго здравия, агент, сколько лет, сколько зим, – проговорил коротышка.

Хич залаял на него.

– Все еще таскаешь с собой эту псину?

Они явно терпеть не могли друг друга.

Потом человечек разглядел Милу:

– А это кто такая?

– Агент Васкес, – представилась та, оскорбленная в лучших чувствах. – Атыкто такой?

Человечек ее проигнорировал и снова обратился к Беришу:

– Ты ей сказал, что я не люблю, когда мне задают вопросы?

– Сказал, – подтвердил спецагент, бросив на Милу осуждающий взгляд. – Но не объяснил, зачем мы сюда приехали, думал тебе это предоставить.

Коротышка оценил любезность Бериша и на этот раз обратился прямо к Миле:

– Работы, которую я выполняю, не существует. Ты должна забыть то, что услышишь вскоре.

– Я пока не знаю, чем ты занимаешься, – возразила Мила.

На губах человечка мелькнула улыбка.

– Помогаю людям исчезнуть.

В следующие пятнадцать минут Мила уяснила себе смысл этих слов.

– Например, ты – состоятельный бизнесмен и у тебя нехилые проблемы с законом. Такой, как я, поможет тебе выйти из обращения.

– Ты правда этим занимаешься? – ужаснулась Мила. – Помогаешь преступникам уйти от ответа?

– Только тем, кто мухлюет с налогами или финансами. У меня своя этика – а ты как думаешь?

Тут вмешался Бериш:

– Наш друг, здесь присутствующий, настоящийescape artist, подлинный профессионал, к нему обращаются те, кому необходимо пуститься в бега; с помощью компьютера ему удается стереть все следы существования человека, он вторгается в такие места, к которым служитель закона и близко не подойдет без специального разрешения: государственные архивы, базы данных банков, страховых компаний и так далее.

– Я заметаю следы и одновременно задаю ложное направление поисков, чтобы запутать возможных преследователей. Покупаю тебе авиабилет в Венесуэлу, потом регистрирую оплату кредитной картой в дьюти-фри Гонконгского аэропорта, наконец, беру напрокат «пайпер», курс на Антигуа, где приземлится только один пилот… Так это и работает: пока те, кто охотится на тебя, играют со мной в гусёк, ты тихо и спокойно загораешь на пляже в Белизе.

Мила уставилась на Бериша:

– И это правда можно сделать?

Спецагент кивнул. Они поняли друг друга без слов: пропавшие без вести адепты Господина доброй ночи тоже могли исчезнуть аналогичным путем. Пусть они и не располагали такими средствами, как управляющий крупным банком: достаточно, чтобы их поддержал классный специалист по информатике.

А ведь очень возможно, что Кайрус таковым и является.

– Все можно объяснить рационально, помнишь? – Чтобы не оставалось недомолвок, Бериш вернулся к разговору, который состоялся у них несколько часов назад.

Мила кивнула в свою очередь.

– Но наш артист по бегам может задаться и противоположной целью, а именно проникнуть в самые недоступные базы данных, чтобы обнаружить какой-нибудь след человека, которого мы разыскиваем. – Бериш добавил для большей ясности: – Такие вещи вы в Лимбе делать не умеете.

Нескольких минут разговора хватило, чтобы Мила отдала себе отчет в том, насколько несовершенны средства, какими она обычно пользовалась для поиска пропавших без вести, единственные, имеющиеся в ее распоряжении. Лица с фотографий в Зале Затерянных Шагов теперь будут бесконечно взывать к ее совести.

Бериш развернулся на сиденье, заглянул в лицо человеку без имени:

– Ну как, ты поможешь нам?

В зеркало заднего вида Мила углядела, как коллега, задавая этот вопрос, сунул в карман собеседника конверт, который чуть раньше прихватил из своей квартиры.

Оставив Хича караулить машину, они последовали за экспертом по коридорам мясоперерабатывающего комбината.

– Когда закончим, можешь угостить свою зверюгу хорошим бифштексом, – предложил коротышка Беришу.

– Неужели ты здесь работаешь? – вырвалось у Милы.

Но коротышка и бровью не повел:

– Никто не говорил, что я здесь работаю.

– Прости, не поняла?

– У меня нет ни компьютера, ни мобильников, ни кредитных карт. Ведь я не существую, помнишь? Все эти штуки оставляют след. Бериш со мной связывается через голосовую почту, которую я прослушиваю каждый час. Потом перезваниваю по номеру, который мне оставляют, все время новый.

– Тогда что мы здесь делаем? – спросила Мила, которую эта история все более захватывала.

– Один из служащих сегодня болен, и его компьютер свободен. Мы воспользуемся им.

Бесполезно спрашивать, откуда он это узнал, подумала агент Васкес. Ему ничего не стоит добыть какую угодно информацию.

Они все время проходили мимо рабочих, но никто не обращал внимания. Комбинат слишком большой, люди не замечают, кто куда ходит и кто что делает.

Дойдя до кабинета, эксперт огляделся. Убедившись, что никого рядом нет, открыл дверь отмычкой, и они вошли.

В маленькой комнате стоял письменный стол и пара каталожных шкафов. Кроме постеров с пасущимися коровами, что выглядело несколько цинично в данном контексте, на стенах красовались семейные фотографии хозяина кабинета.

– Не волнуйтесь, никто не придет, – заверил их человечек. Потом стал возиться с компьютером. – Что вам нужно узнать?

– Мы ищем человека, пропавшего двадцать лет назад, которого зовут либо Иван, либо как-то похоже, – сообщил Бериш.

– Слабовато для начальных данных, – заметил эксперт. – Больше ничего нет?

Спецагент рассказал о балете «Жар-птица» на музыку Стравинского и о сцене, в которой царевич завладевает добычей.

– Тот, кто навел нас на этот след, хочет, чтобы мы обнаружили связь, значит это в человеческих силах.

– Вызов, – довольно хихикнул человечек. – Прекрасно, вызовы я люблю.

Не вызов, а испытание, подумала Мила и чуть было не повторила слово в слово то, что Бериш говорил относительно цели проповедника. Но вместо того стала наблюдать, как работает специалист. В благоговейной тишине он колдовал с клавиатурой, заходя через Интернет в цифровые архивы банков, больниц, газет и даже полиции. Пальцы так и летали по клавишам, будто заранее знали путь к любой точке информационной вселенной. Пароли, ключи, сложные коды взламывались с потрясающей легкостью. На мониторе возникала информация всякого рода. Газетные статьи, истории болезни, уголовные дела, банковские счета.

Прошло около часа, и Бериш не вымолвил ни слова. Лишь беспокойно расхаживал по комнате, время от времени выглядывая из окна. Мила подошла к нему.

– Как вы познакомились? – кивнула она на эксперта.

– Он работал на программу защиты, помогал скрывать свидетелей от тех, кому было бы выгодно заставить их замолчать.

Мила не стала расспрашивать дальше, полагая, что Бериш не вправе разглашать информацию. А может, она сама не хотела знать всей правды. Ее до сих пор смущало то, что она недавно увидела: Бериш просовывает в карман эксперта какой-то подозрительный конверт. В памяти всплыли слова Джоанны Шаттон, относящиеся к Беришу, хотя и неявно: «Один из спецагентов повел себя недостойно в ходе другого скользкого дела… За крупную сумму он позволил убежать раскаявшемуся преступнику, которого должен был защищать, но при этом не спускать с него глаз».

Консультация эксперта вряд ли стоила дешево. Но главное, откуда у спецагента дома столько наличности?

Потом перестук клавиш внезапно прекратился. Человек без имени был готов дать ответ:

– Его зовут Майкл Иванович. Он пропал без вести в возрасте шести лет.

Алисе столько же, сразу подумала Мила. Невероятно, как близко касаются ее исчезновения детей с тех пор, как у нее самой есть дочь.

– Тогда пришли к выводу, что его похитил маньяк, – продолжал эксперт. – Если речь в самом деле идет о том же самом человеке, сейчас ему примерно двадцать шесть лет.

Мила взглянула на Бериша:

– Он исчез примерно в то же время, что и другие «неспящие».

– Если тогда мы не включили его в число первых жертв Кайруса, значит в его деле не отмечалась такая деталь, как снотворное.

Семь человек, исчезнувшие в небытии, плюс Сильвия, свидетельница.Но имелся и девятый пропавший.

– Где он был все это время? – спросила Мила.

– Не могу сказать, – отвечал эксперт. – Но знаю определенно: его следы появились в Сети неделю назад. Будто бы он «виртуально» вернулся.

– Хотя о снотворном ничего не говорится, мне это не кажется совпадением, а тебе? – вскинулся Бериш. – По-моему, это он.

Мила была того же мнения.

– Но как нам его найти?

– Следы, о которых я говорил, на это не указывают. Иванович позвонил в телефонную компанию, чтобы возобновить сотовую связь, и назвал имя и фамилию. Сделал то же самое, открывая счет онлайн. Но адреса не совпадают, а это значит, что он просто хотел оставить послание в эфире, надеясь, что кто-то его получит. Майкл хочет, чтобы вы знали, кто он такой, но в то же самое время не хочет, чтобы его нашли.

Потому что ему нужно выполнить задание, подумала Мила. Он должен кого-нибудь убить.

– И что же нам делать? – спросил Бериш.

– У меня есть для тебя ответ, – улыбнулся компьютерный маг. – Из старой, еще детской медицинской карты следует, что у Майкла Ивановича врожденная довольно редкая аномалия, известная под названием полныйSitus inversus.

– И что это значит? – спросила Мила.

– То, что все его органы расположены в обратном порядке: сердце справа, печень слева и так далее, – разъяснил Бериш.

Агент полиции никогда не слышала ни о чем подобном.

– И как нам использовать эту информацию?

– Субъекты сSitus inversus – в девяносто пяти процентах случаев – страдают сердечными патологиями. И находятся под наблюдением врачей, – заключил компьютерный гений.

Беришу это показалось превосходной идеей.

– Мы должны искать не имя, а аномалию. И если даже эти годы он жил по подложным документам, мы проследим за его передвижениями, установив, где и у кого он лечился.

– Не так все просто, – умерил информатик его энтузиазм. – В Сети нет ни одной медкарты, где описывался быSitus inversusу молодого человека двадцати шести лет.

– Как это возможно? – удивился Бериш.

– Наверное, все это время Майкл Иванович обращался не в больницы, а к врачам общей практики или к специалистам. Чтобы выяснить, к кому именно, понадобится время.

Бериш вздохнул:

– Все дело в том, что у нас нет времени.

Коротышка поднял руки:

– Сожалею, но в данный момент больше ничем не могу помочь.

– Ладно, – вмешалась Мила, обращаясь к спецагенту. – Не стоит отчаиваться. Уверена, если мы дадим ему время поработать, он нароет нам что-нибудь о нашем Майкле.

Бериш хотел бы на это надеяться.

– Хорошо, попробуем. А пока чем займемся?

Мила посмотрела на часы:

– У меня назначена встреча.

46

Когда Алиса впервые спросила о своем отце, ей было где-то четыре года.

Вопрос, однако, уже давно назревал у нее в уме. Как это часто бывает с детьми, она его ставила не прямо, а окольным путем – в поступках, в оговорках. С какого-то момента Алиса, рисуя свою семью, стала включать в нее персонаж, о котором ей никто никогда не говорил. Кто знает, когда она осознала, что у нее есть и второй родитель. Наверняка сопоставляла себя со сверстниками или вслушивалась в то, что Инес рассказывала о своем муже, ее дедушке. Если у Милы был отец, значит и у нее должен быть? Так или иначе, первый вопрос, который она задала в этой связи, звучал своего рода компромиссом:

– Сколько лет моему папе?

Способ ходить вокруг да около, не теряя из виду основную цель.

Немного спустя Алиса вернулась к теме, на этот раз спросив, какой у папы рост. Будто от точности этих сведений зависит ее судьба. Потом вопросы последовали один за другим. Какого цвета у него глаза, какой размер обуви он носит, какое блюдо предпочитает.

Словно бы деталь за деталью Алиса пыталась выстроить образ отца.

Кропотливый, изматывающий труд, особенно для ребенка: Мила отдавала себе в этом отчет. Инес начала намекать, что, может быть, лучше, чтобы отец и дочь встретились. Мила все откладывала, дожидаясь подходящего момента. Хотя сама не знала, как определить его, этот момент. Когда ночью Инес вернулась к теме, Мила согласилась без колебаний, будто и не было никаких споров. После всего, что случилось, – вторжение в дом, паника, расстройство – Мила чувствовала свою перед Алисой вину. Вряд ли она сама – хорошая мать, но это не мешает девочке быть замечательной дочерью.

А замечательная дочь должна навестить своего папу.

Кроме того, события последней недели неизбежно привели ее назад, к тем дням, когда все они ловили Подсказчика. Уже не казалось, что удовлетворить просьбу девочки абсолютно невозможно. Может, ей предназначено свести счеты с прошлым. А может, Алиса пытается ей поведать, что нельзя закрывать глаза на причиненное зло.

Дорога под ласковой сенью древесных крон взбиралась на холмы.

Алиса смотрела в окошко, и на какой-то миг Миле показалось, будто в зеркало заднего вида она наблюдает саму себя. Она тоже любила похищать секунды у скорости. Образы мелькали перед глазами, только обрывки застревали в памяти. Дом, дерево, женщина вешает белье сушиться.

Мать и дочь немногое сказали друг другу за время короткого пути. Мила вытащила из багажника «хендая» креслице для Алисы и поставила его на заднем сиденье, а Инес посадила туда внучку, пристегнула ремнями безопасности и вручила любимую куклу.

В тот день Инес нарядила ее в розовое хлопчатобумажное платье на бретельках, с голыми плечами. Обула в белые тенниски, волосы скрепила белой же заколкой.

Проехав несколько километров, Мила спросила, не жарко ли ей, не хочет ли она послушать радио, но Алиса помотала головой и еще крепче прижала к себе Мисс, куклу с рыжими волосами.

– Ты знаешь, куда мы едем, правда?

Девочка продолжала смотреть в окно:

– Бабушка мне сказала.

– Ты довольна, что мы едем туда?

– Не знаю.

Лаконичные ответы Алисы в корне пресекли дальнейшие поползновения Милы продолжить разговор. Другая мать стала бы докапываться, с чего дочка отвечает так уклончиво, односложно. Другая мать, возможно, предложила бы вернуться. Другая мать, наверное, знала бы, что делать. Но Мила и так чувствовала себя «другой матерью» для Алисы, а настоящей все-таки была бабушка.

Серое каменное здание показалось вдали.

Сколько раз она приезжала сюда за последние семь лет? Сегодняшний визит – третий. В первый раз она приехала через девять месяцев после всего, что случилось, но не смогла заставить себя переступить порог и сбежала. Во второй раз дошла до палаты, увидела его, но ничего ему не сказала. По сути, они так мало времени провели вместе, что Мила даже не знала, чем бы с ним поделиться.

Их единственную совместную ночь она отметила тысячей с лишним порезов. Боль, которую она испытала, была нестерпима, но так прекрасна, так исполнена полноты, что ее нельзя было даже и сравнить с любовью, в каком бы обличье та ни выступала. Как он раздевал ее, открывая тайну ее израненного тела, как покрывал поцелуями все ее шрамы, как поверял ей все свое отчаяние, зная, что она этим доверием не злоупотребит.

Чернокожий санитар встретил их на парковке. Мила по телефону предупредила о визите.

– Добрый день, – поздоровался он с улыбкой. – Мы очень рады, что вы приехали. Знаете, ему сегодня гораздо лучше. Пойдемте, он вас ждет.

Это говорилось ради девочки, чтобы не напугать ее. Все должно было выглядеть естественно.

Они вошли через главный вход. Два охранника из частного агентства, дежурившие за стойкой, спросили, помнит ли она процедуру допуска в этот корпус. Мила сдала пистолет, удостоверение и мобильник. Агенты проверили даже куклу с рыжими волосами. Алиса следила за их действиями с любопытством, не протестуя. Потом мать с дочерью прошли через металлоискатель.

– Все еще поступают угрозы расправиться с ним. – Санитар имел в виду их самого важного пациента.

Они прошли по длинному коридору, мимо череды закрытых дверей. Пахло дезинфекцией. Время от времени Алиса отставала, ей приходилось догонять, чуть ли не бегом. В какой-то миг девочка хотела было взять маму за руку, но, осознав свою оплошность, тотчас отстранилась.

Они вызвали лифт, поднялись на третий этаж. Снова коридоры, более оживленные. Из палат доносились размеренные звуки – качали воздух аппараты искусственного дыхания, позвякивали мониторы сердечной деятельности. Люди, работающие здесь, одетые в белое, двигались как по команде, повторяя одни и те же рутинные операции: наполнялись шприцы, менялись капельницы, опоражнивались мешки, выбрасывались катетеры.

Каждому назначался свой пациент, пока время того не истекало. Так, во всяком случае, говорил Миле врач. «Мы здесь потому, что эти люди при рождении получили излишек жизни». И она подумала, что тут своего рода производственный брак. Как будто жизнь и смерть одновременно получили толчок и теперь шли рука об руку, не расставаясь, медленно и томительно продлевая существование, пока наконец первая не уступит второй.

Но ни один из пациентов этой клиники не мог надеяться на то, что вернется из единожды предпринятого странствия.

Мертвые, которые не знают, что они умерли, и живые, которые не могут умереть. Так Мила определила для Бериша пропавших без вести, чьи фотографии вывешены в Лимбе. И здесь, на этом пределе, происходило то же самое.

Санитар довел их до палаты:

– Хотите остаться наедине с ним?

– Да, спасибо, – ответила Мила.

Мила сделала шаг вперед, но Алиса так и осталась на пороге, ноги вместе, кукла крепко прижата к груди.

Она пристально вглядывалась в мужчину, простертого навзничь на кровати, с руками поверх белоснежной простыни, аккуратно подвернутой на уровне груди. Ладони безвольно покоились на одеяле. Введенная в горло трубка, через которую он дышал, была прикрыта марлей, чтобы не смущать маленькую посетительницу, подумала Мила.

Алиса не сводила глаз с отца. Может, пыталась сопоставить то, что видела перед собой, с тем образом, который выстроила в своем сознании.

Мила могла бы с самого начала убедить ее в том, что отец умер, так было бы легче – и для девочки тоже. Но по сути, это была бы лживая правда. Ведь неизбежно появились бы вопросы более важные – и ответить на них было бы сложнее, чем назвать цвет глаз или размер обуви. И оттягивай не оттягивай, пришлось бы объяснить, что это ни к чему не пригодное тело и есть место вечного заточения для грешной души ее отца.

Но, к счастью для них обеих, все произошло в свое время.

Алиса не двинулась с места, только склонила голову, словно уловила какой-то оттенок, что-то такое, чего взрослым не разглядеть. Потом повернулась к Миле и произнесла:

– Теперь мы можем идти.

47

Исчезновение Майкла Ивановича пришлось на период, когда фотографии пропавших детей помещали на пакеты с молоком.

Идея следственных органов, простая, но потенциально весьма эффективная. В результате все семьи в стране каждое утро встречались за столом с этим изображением. С помощью такого ловкого приема граждане волей-неволей запоминали лицо ребенка и, случайно встретив его, могли сообщить куда следует. Если имелся похититель, он, глядя на множащиеся снимки, чувствовал, что его обложили со всех сторон.

Но существовал и побочный эффект.

Пропавшего малыша, так сказать, на идеальном уровне усыновляла вся страна. Он становился сыном или внуком, за судьбу которого переживаешь, которого поминаешь в ежевечерней молитве и со дня на день ждешь, что его наконец найдут: так дожидаются розыгрыша лотереи, в уверенности, что выигрыш обязательно кому-нибудь да достанется.

И тут возникала проблема: сыщики – а вместе с ними и производители молока – задавались вопросом, сколько времени фотография должна красоваться на пакетах. Ведь чем больше времени проходило, тем меньше оставалось надежды на счастливый исход. А вряд ли кому-то приятно завтракать, имея перед глазами фотографию ребенка, который, скорее всего, мертв. И в одно прекрасное утро фотография исчезала. Но никто не протестовал. Все предпочитали забыть.

Майкл Иванович – его сразу стали называть не иначе как «маленький Майкл» – появлялся на пакетах с молоком в течение полутора лет. Мальчику исполнилось шесть за неделю до того, как он исчез в небытии. Его родители как раз разводились и были поглощены судебным разбирательством. СМИ намекали, что из-за постоянных скандалов супруги не уделяли должного внимания своему единственному отпрыску. Кто-то воспользовался этим, чтобы исподтишка вторгнуться в их жизнь, и захватил Майкла.

Это произошло среди бела дня поздней весной, в садике как раз напротив того места, где работала мать. Майкл качался на качелях, а она по телефону-автомату дискутировала на повышенных тонах с мужем, который вскорости должен был стать «бывшим». Женщина клялась во время следствия, что почти не сводила глаз с сына. И вообще была спокойна, поскольку все время слышала, как скрипят качели.

Только вот деревянное сиденье раскачивалось вхолостую, без веса маленького Майкла.

За похищение малолетнего был задержан тридцатипятилетний водопроводчик. На него заявила сожительница, обнаружив в доме зеленую футболку с белыми полосками, в которую был одет ребенок в день похищения. Водопроводчик, однако, оправдывался, уверяя, что нашел ее в мусорном баке и решил оставить себе: о мальчике всюду говорили и хотелось сохранить на память «что-то принадлежавшее знаменитости». В конце концов его версию признали достоверной и вменили ему в вину только лишь противодействие следствию.

Кроме этого эпизода, за двадцать лет не появилось никаких сведений о судьбе Майкла Ивановича. Ни следов, ни показаний, ни даже ложных сообщений. Никто не говорил этого вслух, но все полагали, что ребенок погиб.

Как обычно делается в подобных случаях, всем судмедэкспертам страны было разослано уведомление для служебного пользования. В нем содержалось патологоанатомическое описание ребенка с целью опознания в случае, если будет обнаружен труп малолетнего.

В уведомлении указывалась одна подробность, так и не попавшая в печать: врожденная особенность Майкла Ивановича, известная под названиемSitus inversus.

Закончив читать, Бериш закрыл папку. Он скачал материалы из архива Лимба, воспользовавшись паролем, который ему предоставила Мила, а потом сделал для себя распечатку.

Девятая, самая ранняя по времени жертва Господина доброй ночи.

В деле, однако, не нашлось никаких указаний о том, на кого сегодня мог бы ополчиться Майкл Иванович. Он был слишком мал в момент исчезновения, значит надо исключить вероятность того, что он наметил себе цель, исходя из опыта прошлой жизни, – как это сделали Роджер Валин и Надя Ниверман. Связь между убийцей и жертвой будет наверняка случайной – как для Эрика Винченти и Андре Гарсия.

Но то, что Кайрус на этот раз избрал для смертоносного задания самого молодого из своих приверженцев, означало одно: он хочет, чтобы следователи приложили все усилия, чтобы найти предполагаемого убийцу. Почему?

– Ему нужно, чтобы мы почувствовали свое бессилие, – рассуждал Бериш вслух. – На этот раз он замыслил крупное дело, целью будет какая-то важная шишка.

Спецагент почти целый день провел взаперти у себя в кабинете, дожидаясь звонка от друга, эксперта по информатике. Изучив дело Майкла Ивановича, Бериш положил его в ящик, посмотрел на часы, потом на Хича, который лежал спокойно в своем углу, нимало не протестуя. Пошел седьмой час, оба проголодались. И нужно выгулять собаку.

Бериш включил автоответчик, взял Хича и пошел купить чего-нибудь поесть.

В двух шагах от входа в Управление имелся ларек, где торговали немудрящей едой и напитками. Хич был сам не свой до хот-догов – его хозяин не сомневался, что это из-за названия.

Они встали в очередь вместе с другими полицейскими, которые, как всегда, бросали на Бериша презрительные взгляды. Впервые за долгое время Бериша это задело, будто броня, защищавшая его до сих пор, истончилась.

Хич, почувствовав напряжение, поднял голову и на всякий случай залаял. Бериш потрепал его по морде. Когда очередь подошла, купил пару хот-догов, сэндвич с тунцом и банку пива «Ред Булл», после чего они быстро удалились. На обратном пути Бериш думал о том, что произошло. Ничего не изменилось, но казалось, будто изменилось все. Вернувшись к оперативной работе после долгих лет бездействия, он почувствовал себя живым. Проведя десятки допросов, добившись признания от убийц и грабителей, он давно понял, что ничем не хуже и не лучше их. Но, всегда думал он, они и раскрываются потому, что чувствуют в нем сотоварища. Я не похож на полицейского, поэтому они рассказывают мне все.

Но теперь этот его талант представал тем, чем на самом деле являлся: приговором. И внутренний голос твердил, заявлял решительно, что хватит уже отбывать наказание.

Ты расплатился, Саймон. Пора снова стать полицейским.

Погруженный в эти мысли, он шел по коридору к своему кабинету. В одной руке нес пакет с едой, в другой – банку пива, ему даже в голову не пришло, что хотя бы одна рука понадобится, чтобы открыть дверь.

Пока Хич не обратил его внимание на то, что дверь уже открыта.

– Привет, Саймон.

Он чуть не уронил банку с пивом. Пришлось призвать на помощь всю силу воли, чтобы не свалиться с сердечным приступом.

– Боже милосердный, Стеф.

Капитан Лимба сидел напротив стола, заложив ногу за ногу.

– Извини, не хотел тебя напугать. – Потом хлопнул в ладоши, подзывая собаку. – Иди сюда, красавчик.

Хич тут же подбежал к Стефанопулосу, тот стиснул мохнатую морду пса, затормошил его.

Бериш перевел дыхание, закрыл за собой дверь и положил хот-доги в собачью плошку.

– Когда человек привык, что его не замечают, некоторые сюрпризы могут довести до инфаркта.

Стеф рассмеялся.

– Это мне понятно. Но я постучал, клянусь. – Потом он заговорил серьезно: – Я бы не пришел и не ждал бы тебя здесь, если бы не должен был обсудить с тобой кое-что важное.

От Бериша не укрылось выражение, которое появилось на лице его прежнего командира.

– Хочешь сэндвич? – предложил он, усаживаясь по другую сторону стола.

– Нет. Но ты ешь, если голоден. Разговор не займет много времени.

Бериш открыл банку пива, сделал глоток.

– Так в чем же дело?

– Я не стану ходить вокруг да около и ожидаю от тебя столь же прямого ответа.

– Ладно, давай.

– Вы с Милой Васкес ведете расследование без ведома руководства?

– Почему ты не спросишь у нее? Разве она не твоя подчиненная?

Такое полупризнание не устроило Стефа.

– Я сам присоветовал ей пойти к тебе.

– Знаю.

– Но не ожидал, что вы стакнетесь. Ты отдаешь себе отчет, что это подпортит ей репутацию в Управлении?

– Полагаю, она способна сама позаботиться о себе.

– Ты ни черта не понимаешь. – На Стефа накатил один из обычных для него приступов ярости. – Милу влечет к тьме, как детишек к варенью. В детстве с ней случилось нечто ужасное – такое, что мы с тобой, слава богу, и вообразить не в силах. У нее оставалось два выхода: предаться страху на всю оставшуюся жизнь или использовать его как дополнительный стимул. Мила ввязывается в самые рискованные ситуации, потому что испытывает в этом потребность. Вроде вернувшихся с войны солдат, которые снова рвутся на фронт. Страх смерти порождает зависимость, как наркотик.

– Я понял, какая она, – перебил Бериш. – Но я понял также, что ни один из нас не сможет ни убедить ее в чем-то, ни остановить.

Стефанопулос с досадой покачал головой и посмотрел в глаза спецагенту:

– Ты уверен, что возьмешь Кайруса, правда?

– На этот раз – да, – подтвердил Бериш.

– И уже рассказал Миле, почему ты так горишь желанием свести счеты с Господином доброй ночи? – Стеф выдержал паузу. – Говорил ей о себе и о Сильвии?

Спецагент заерзал на стуле.

– Нет, я ничего ей не сказал, – признался он нехотя, самым холодным тоном.

– Но собираешься? Или считаешь, что эту деталь можно опустить?

– Почему я должен рассказывать?

Стеф стукнул кулаком по столу, напугав Хича:

– Потому что с тех самых пор ты и покатился по наклонной плоскости. Стал настоящим куском дерьма, сговнял и карьеру, доигравшись до того, что тебе все Управление объявило бойкот. И все из-за того, что случилось с Сильвией.

– Я должен был защитить ее, а на самом деле…

– А на самом деле Кайрус забрал ее у тебя.

Ты хотела бы начать новую жизнь?

В кабинете прозвучали слова, с которыми Кайрус обращался по телефону к своим жертвам. Но слышал их только Бериш.

Сильвия тоже побывала в номере 317 отеля «Амбрус»? Поднялась на лифте до третьего этажа? Видела темно-красные обои? Шла по ковровому покрытию с огромными синими цветами? А потом приняла снотворное и ее захватил Господин доброй ночи?

Они долго молчали, и Стеф заговорил первым:

– В чем твоя вина, Бериш? В том, что тебя переиграл монстр, или в том, что ты влюбился в единственную свидетельницу, видевшую его лицо? Подумай хорошенько.

– Я должен был защитить ее, – проговорил Бериш тем же тоном, словно заезженная пластинка.

– Сколько времени ты провел с ней? Месяц? Тебе кажется, это нормально – из-за такой малости остаток жизни выбросить на свалку?

Бериш ничего не сказал.

Стеф, должно быть, убедился, что все бесполезно. Встал, подошел к Хичу, присел на корточки, чтобы приласкать пса.

– Я, как руководитель программы защиты свидетелей, несу за произошедшее такую же ответственность, как и ты.

– Да, и ты тоже похоронил себя в Лимбе.

У капитана вырвался горький смешок, он встал и схватился за ручку двери, собираясь уйти.

– Поскольку некоторые из пропавших без вести возвращаются, ты думаешь, что и она появится снова, так ведь? Пожалуйста, дай мне услышать от тебя самого, что я ошибаюсь: скажи, что не веришь, будто Сильвия все еще жива.

Бериш выдержал взгляд старого капитана, хотя и не знал, что ему ответить. Воцарилась тяжелая тишина, Стеф не двигался с места. Напряжение разрядил телефонный звонок.

Спецагент схватил трубку:

– Да?

– Скоро ты очень, очень меня полюбишь. – Голос принадлежал безымянному эксперту по информатике, а на заднем плане слышался лязг каких-то механизмов. Кто знает, с какого надежного телефона он звонил.

– Ты нашел что-то для меня? – Бериш старался говорить уклончиво: Стеф все еще стоял в дверях, не сводя с него глаз.

– Майкл Иванович под фальшивым именем обратился к частному врачу около месяца назад.

– Ты уверен?

– Вот послушай: доктор считает, что это – дар Провидения, и собирается написать ценную статью в медицинский журнал о случаеSitus inversus, поэтому заявляет, что сердце Ивановича внушает ему беспокойство. Но тот все понимает и сматывается. Однако доктор не отступается, а выслеживает его до дому. Майкл, наверное, обнаруживает слежку, и на следующий день неосмотрительный врач сгорает в своей машине. Полиция и страховая компания полагают, что неисправность электропривода вызвала быстрое возгорание: у водителя не оставалось ни малейшего шанса, он даже не успел выбраться из салона. Следователи, однако, не удосужились дойти до сути: во-первых, потому, что всякое может случиться, а во-вторых, доктор явно был не из тех, у кого имеются враги. И дело закрыли, признав несчастным случаем. Я же взял на себя труд прочесть записи в ноутбуке врача и, установив мотив, раскрутил всю историю.

– Погоди минутку. – Бериш прикрыл трубку рукой и снова обратился к Стефанопулосу: – Обещаю, что расскажу Миле о Сильвии и постараюсь уберечь ее, насколько смогу.

Капитан Лимба вроде бы поверил ему.

– Спасибо, – сказал он и вышел из комнаты.

Когда Стеф удалился, Бериш вернулся к телефонному разговору:

– У тебя есть адрес?

– Вот именно, друг мой.

Эксперт продиктовал, а спецагент записал, надеясь, что Майкл Иванович все еще там живет. Он уже хотел было повесить трубку, чтобы сразу перезвонить Миле, но голос на другом конце провода продолжал звучать:

– И вот еще что… Иванович мог выбрать любой способ из тысячи, чтобы убить доктора. Но есть одна деталь, которая должна была бы насторожить полицию и страховую компанию.

– И какая?

– Осмотр места происшествия показал, что замки на дверях сожженной машины были неисправны, но, возможно, их попросту испортили. К тому же, согласно судмедэксперту, тело находилось в таком состоянии, что скорее можно было бы предположить медленное горение, а не «быстрое возгорание». Поэтому я не исключаю, что убийца все предусмотрел и стоял неподалеку, наслаждаясь зрелищем.

Бериш подумал об огненной птице из балета на музыку Стравинского.

– Ты хочешь сказать, что Майкл Иванович – пироман?

– Думаю, нашему другу нравится смотреть, как горят люди.

48

Они встретились за два квартала до того места, где проживал Майкл Иванович.

Каждый приехал своим путем. Бериш дал Хичу команду запрыгнуть на заднее сиденье «хендая» и занял место сам, не спрашивая у Милы, куда она ездила днем, – по выражению ее лица можно было догадаться, что поездка выдалась не из приятных.

– Мы уверены, что он живет именно там? – спросила агент Васкес.

– Так сообщил информатор.

– И что мы предпримем?

Бериш взглянул на часы – восемь вечера:

– Мы рискуем застать его дома.

– Ты хотел бы произвести обыск?

– Я сам не знаю, чего бы я хотел; может, лучше было бы предупредить твоего друга Бориса.

Мила досадливо поморщилась:

– Ты правда хочешь, чтобы я ему доложила, как была получена эта информация? Ведь он меня обязательно спросит.

Об этом Бериш не подумал. Поступить так означало спалить информатора. Иначе никак не связать Милу с Майклом Ивановичем.

– Ты права. Но если мы узнаем, на кого он нацелился, сразу забьем тревогу.

– Я бы сказала, что об этом мы подумаем позже.

Бериш кивнул.

Квартиры располагались по кругу, на трех этажах; жилой комплекс выстраивался вокруг полной нечистот четырехугольной дыры, которая когда-то была бассейном.

Бериш и Мила прошли в ворота и сразу направились к заднему ходу. Чтобы никто их не заметил, нужно было подняться по пожарной лестнице. Майкл Иванович жил в квартире 4б.

У самых ступенек спецагент отдал собаке команду:

– Охраняй! Кто подойдет – голос! Понял, Хич?

Ховаварты – о чем говорит и название породы – непревзойденные сторожа. Поэтому пес сел и весь напрягся, будто понял наказ.

А полицейские вынули пистолеты из кобуры.

– Это не мое обычное оружие, – предупредила Мила. – К тому пистолету, который пропал при пожаре в гнезде Кайруса, я больше привыкла. Поэтому ничего не гарантирую.

Бериш понял, что она деликатно напоминает, как он сам в домике из красного кирпича, в этом абсурдном лабиринте, промахнулся, хотя имел возможность застрелить Кайруса. Такт Милы он оценил, но слово «пожар» привело на ум последнюю фразу компьютерного гения, относящуюся к Майклу Ивановичу.

Думаю, нашему другу нравится смотреть, как горят люди.

Он рассказал Миле все, но не признался, что эта деталь особенно его беспокоит. В книгах по антропологии он вычитал, что пиромания – самое острое проявление садистских наклонностей.

Таким, как Иванович, посвящался целый раздел. Иметь дело с «огненными созданиями» опасно, эта порода имеет целью не только смерть, но и разрушения.

Агенты добрались до двери. Внутрь было никак не заглянуть. Они обменялись взглядом. Бериш приложил ухо к филенке, но услышал только звук работающих телевизоров из соседних квартир – многие из-за жары пооткрывали окна.

Времени на раздумья не оставалось, их в любую минуту могли заметить.

Спецагент кивнул в знак согласия, и Мила, встав на колени, чтобы лучше видеть, принялась взламывать замок.

Через несколько секунд дверь отворилась.

Бериш толкнул створку и навел пистолет на помещение, погруженное в сумрак. Мила за его спиной включила фонарь и осветила маленькую прихожую, посреди которой стоял стол, покрытый старыми газетами и уставленный пустыми бутылками. Другие комнаты располагались дальше по коридору, в квартире, на первый взгляд, никого не было.

Они вошли.

Бериш двинулся вперед, а Мила закрыла за собой дверь. Квартира вряд ли очень большая, максимум три комнаты. У порога гостиной они остановились, прислушались.

– Вроде бы никого, – прошептал спецагент. – Но будем держать пистолеты наготове, – скомандовал он без особой надобности.

– Ты это тоже чувствуешь? – спросила Мила.

Бериш догадался, что речь идет о сильном синтетическом запахе, вроде средства для мытья полов. Но в помещении было не слишком-то чисто. Бериш наклонил голову, не понимая, откуда этот запах идет.

В комнате самым заметным был коричневый диван с раскуроченной набивкой. В углу притулился телевизор старой модели с катодной трубкой, пустой сервант стоял у стены. Два разномастных стула и низенький столик дополняли жалкую меблировку. Надо всем нависала люстра с четырьмя рожками, на которых покоились колокольчики из шлифованного стекла.

Вряд ли в этом доме жили, скорее остановились на какое-то время. Бериш сразу понял, что не тут провел Майкл Иванович последние двадцать лет.

Поселился здесь недавно, отмечал Бериш про себя. Это место послужит укрытием, пока он не исполнит миссию. Потом он отсюда уйдет.

– Нашему другу не нравилось, как стоял диван. – Мила посветила фонариком вниз.

Бериш заметил, что, в самом деле, одна из деревянных ножек дивана сломана.

– Может, он что-то спрятал под диваном.

Они схватились за ручки, отодвинули мебель. Посветили, но ничего не обнаружили.

Спецагент казался разочарованным.

– Он, похоже, всю мебель передвигал, – заметила Мила, показывая на паркет, поцарапанный ножками серванта.

Если Иванович не собирался надолго задерживаться здесь, зачем он менял обстановку? Бериш никак не мог взять это в толк.

Справа от них грязная штора отделяла гостиную от крохотной ванной. Мила отдернула ее, и перед ней предстали растрескавшийся унитаз, старая керамическая раковина, вся пожелтевшая, и душ.

– Кранов нигде нет, – отметил Бериш. Их отвинтили, подумал он. Зафиксировал очередную странность и попытался осмыслить ее, надеясь, что наука антропология придет на помощь.

– Пойдем поглядим, что там, – предложила Мила, прерывая размышления коллеги.

В последней комнате Майкл Иванович, вероятнее всего, спал. Дверь была приоткрыта, и агент Васкес направила луч фонаря прямо в щель:

– Смотри.

Бериш взглянул поверх ее руки и увидел.

В комнате, прикрепленный на стену кнопками, висел план города. Один из кварталов был обведен красным кружком.

– Ты думаешь, что… – Мила не закончила фразу, очевидно, что именно в этом месте убийца собирается нанести удар. Нужно только найти подтверждение. И агент Васкес двинулась в комнату.

Бериш видел, как решительно она шагнула внутрь, и мгновенно осознал, насколько предсказуемо такое движение. Жест Милы он заранее воспроизвел в уме, потому что предвидел его.

С какой целью Майкл Иванович оставил на виду такое важное указание? Может, слишком уверен в себе и своем укрытии, но он, Бериш, не стал бы на это полагаться. Ответ дала антропология.

Менее чем за полсекунды спецагент связал между собой ряд, по видимости, незначительных деталей.

Моющее средство – горючая жидкость, самая доступная, продающаяся во всех магазинах. Отвинченные краны в ванной – водой можно погасить пламя. Передвинутая мебель – вторгшийся в квартиру будет вынужден стоять именно там, где задумал хозяин. План с красным кружком – приглашение войти в другую комнату. Приоткрытая дверь – приманка.

– Стой.

Мила повернулась, глянула на него в недоумении.

Спецагент поднял взгляд к потолку, к люстре.

Взял фонарик из рук Милы и посветил, обнаружив провода, протянутые от рожков: колокольчики из шлифованного стекла были наполнены маслянистой жидкостью.

– Что это? – отпрянула Мила.

– Зажигательная бомба.

Бериш, светя фонариком, проследил, куда идут провода: к двери в спальню. Направил луч на створку двери и увидел, что с одной из петель соединено примитивное устройство, состоящее из примотанных друг к другу скотчем двух электродов и батареи низкого напряжения. Если бы Мила открыла дверь, цепь бы неизбежно замкнулась. Бериш знал, что их ожидал не взрыв. Нет, на них бы обрушился водопад жидкого пламени, моментально сжигая одежду, а потом пожирая плоть.

Больше чем смерть – невыносимая мука. Излюбленное развлечение огненных созданий.

– Ушлый парень наш Майкл. – Спецагента восхитила простота, но в то же время изобретательность ловушки.

А Мила все никак не могла прийти в себя.

– Нужно быть внимательнее.

Бериш всего лишь оборвал проводок, чтобы обезвредить устройство. Они вошли в спальню.

Подойдя к плану, прочитали название улицы, отмеченной красным.

– Это недалеко. Кварталов девять отсюда. – Но Мила узрела на лице спецагента отражение собственного скептицизма. – Но кто сказал, что Майкл Иванович действительно оставил нам указание, а не пометил первое попавшееся место, чтобы заманить нас в огненную ловушку?

– Ну, это мы узнаем, только лично явившись туда.

49

Они поняли, что место – то самое, когда увидели на улице толпу.

Мила и Бериш подъехали к семиэтажному дому. Гудела противопожарная сигнализация, и жильцы выбегали из здания. Но дыма не было.

Они заметили, что снаружи припаркована патрульная машина. Дверца со стороны водителя распахнута, мигалка включена.

– Агенты, патрулирующие квартал, опередили нас, – сказала Мила, вылезая из машины. Сразу заметила консьержа, уговаривавшего людей расходиться.

Они с Беришем подошли с открытыми удостоверениями – Хич бежал следом.

– Где пожар? – спросила Мила, пытаясь перекричать сирену.

– Точно не знаю, но индикаторы дыма показывают, что это в квартире на пятом этаже.

– Кто там живет?

– Важная шишка из Управления полиции. Холостяк, зовут Гуревич.

Услышав имя инспектора, Мила и Бериш побледнели.

– Что происходит? – спросил последний.

– Когда раздался сигнал тревоги, я сразу начал эвакуировать жильцов. Но там, наверху, должен быть ваш коллега.

– Это единственный вход?

– Нет, есть и задний.

– Поэтому вы не видели, как кто-то посторонний покидает дом…

– Вроде не видел, но в таком переполохе ни в чем нельзя быть уверенным.

Бериш посмотрел на Милу:

– Ты должна позвонить Клаусу Борису, пусть высылает спецназ.

Она кивнула:

– А нам что делать?

– Подниматься, разумеется.

Гудок противопожарной сигнализации разносился по лестничной клетке и становился уже совсем нестерпимым.

Бериш знаком отдал Хичу команду «сидеть». Пес подчинился и остался сторожить на лестнице.

Добравшись до площадки, Мила увидела, что дверь в квартиру Гуревича приоткрыта. Обменявшись быстрым взглядом, они с Беришем встали по обе стороны от входа. Они провели обратный отсчет, трижды кивнули в унисон, потом спецагент переступил порог с пистолетом наготове, а Мила прикрывала его.

Квартира тонула в полумраке, от входа никого не было видно. Полицейские прошли еще несколько метров. Ни пламени, ни дыма. Но по коридору сильно несло горелым. Не обычной гарью, какая бывает при пожаре, отметила Мила. Что-то таилось внутри этой вони, какая-то горькая, пронзительная нота. Агент Васкес не сразу опознала запах. Такой точно издавала ее кожа, когда в былые времена Мила жгла себя раскаленным железом, чтобы испытать боль, в которой нуждалась.

Она заметила, что Бериш зажимает рукой рот, пытаясь сдержать рвотные позывы, значит и он понял. Потом дал ей знак следовать дальше. Они пошли.

Мебель была антикварная, на стенах картины старых мастеров. Всюду ощущалась тяжеловесная, солидная увлеченность прошлым. Темные обои и ковры добавляли строгости интерьеру.

Коридор, куда выходили двери комнат, напоминал живописную галерею. Было некогда задаваться вопросом, откуда у инспектора полицейского управления средства на этакую роскошь. Нужно было спешить.

Они подошли к комнате. По полу протянулась полоса света из открытой двери. Полицейские осмотрелись: не укрывается ли где-то убийца, не заманивает ли их в очередную ловушку. Потом вновь прибегли к ритуалу обратного отсчета.

И снова Бериш первым переступил порог. Миле передалось его смятение.

На полу, почти рядом, лежали два тела.

Агент из патрульной машины растянулся на ковре, пропитанном кровью, которая хлестала из перерезанного горла. Ничком, головой в их сторону, неподвижный.

Гуревича нельзя было узнать. Плоть его дымилась, испуская зловонные испарения. На обожженном лице ярко белели глаза, обращенные к потолку. Мила была уверена, что он мертв, но зрачки обратились к ней, словно узнавая.

– Займись патрульным! – проорала она Беришу, стараясь перекрыть сирену. – А я позабочусь о нем.

Мила встала на колени перед инспектором, не зная, что сделать, как облегчить его страдания. Одежда прилипла к коже, образуя слой, напоминающий кипящую лаву. Рядом валялась бархатная штора, сорванная с колец. Вероятно, полицейский сбивал ею пламя, пока Иванович не оглушил его. Там же стояла канистра, из которой поджигатель разбрызгивал горючее.

Мила обернулась к Беришу, который, не выпуская из виду дверь, склонился над патрульным в надежде уловить биение сердца. Чуть погодя он поднялся, качая головой.

– Гуревич еще жив, – сообщила Мила.

– Патрульные машины скоро прибудут, а вместе с ними наверняка и «скорая».

– Мы не знаем, вдруг Иванович прячется в квартире или где-то в доме, – и он, скорее всего, вооружен, раз перерезал горло этому бедняге. Нужно проверить все комнаты. – Мила видела, что и Бериш старается выработать какой-то план.

– Один из нас должен спуститься и объяснить нашим ситуацию, – сказал наконец спецагент.

Тут Гуревич схватил Милу за руку.

– Он в шоке, лучше тебе пойти, – заявила она.

– Я переговорю по рации с оперативным штабом и попрошу связать меня с бригадой «скорой помощи», чтобы заранее сообщить, в каком состоянии пострадавший. А ты не лезь на рожон, понятно?

Мила отметила, что Бериш неожиданно заговорил с ней каким-то покровительственным тоном. На мгновение ей показалось, что она слышит Стефа.

– Ладно-ладно, – успокоила она коллегу.

Бериш спускался по лестнице, то и дело оглядываясь. Консьерж сказал, что в доме есть второй выход, значит Майкл Иванович мог через него сбежать.

Хич сидел на том же самом месте, где Бериш его оставил. Сидел спокойно.

Когда они вышли из подъезда, в конце улицы засверкали мигалки патрульных машин.

Полицейские сирены наложились на противопожарную, создавая какофонию, которая странным образом привела Бериша в чувство.

Первая машина федеральной полиции остановилась рядом с толпой, которая скопилась вокруг покинувших здание жильцов и теперь наблюдала за тем, как разворачиваются события. Из машины вышли трое спецназовцев, среди них сержант. Бериш пошел им навстречу, не думая о последствиях:

– Все произошло на пятом этаже. Один из наших людей погиб, инспектор Гуревич в тяжелом состоянии, агент Мила Васкес осталась с ним. Имя преступника – Майкл Иванович, он наверняка вооружен. Возможно, он скрылся, но не исключено, что до сих пор находится в доме. – Бериш заметил, что сержант узнал его и, наверное, спрашивает себя, что здесь делает этот ренегат, отвергнутый всеми. – Велите своим людям проследить за любопытствующими. – Он мотнул головой в сторону кучки народу. – Убийца – пироман, он упивается зрелищем и может до сих пор стоять где-то поблизости.

– Есть, сэр. «Скорая» уже едет. – Затем сержант присоединился к людям из спецназа и передал им приказ. Отряд приготовился к вторжению в дом.

Чтобы не путаться под ногами, Бериш отошел к патрульной машине, которую погибший полицейский оставил без присмотра. Сел на водительское место, взял микрофон рации:

– Центральная, я спецагент Бериш. Срочно свяжите меня с медицинским персоналом машины «скорой помощи», которая направляется к дому инспектора Гуревича.

Из репродуктора раздался женский голос:

– Хорошо, агент, сейчас создадим радиомост.

Ожидая, когда его свяжут с медиками, Бериш в нетерпении стучал по микрофону указательным пальцем и оглядывался вокруг. Толпа жильцов и зевак все росла.

Где сейчас Майкл Иванович? Может, прячется среди этих лиц и наблюдает за ним? Может, еще раз хочет вдохнуть запах, который так и застрял в ноздрях у Бериша, – запах дыма и сожженной человеческой плоти? Спецагент подумал, что сам он вряд ли когда-нибудь забудет его.

– Бригада «скорой помощи», два-шесть-шесть, – объявил по рации мужской голос. – Что можете сообщить? Прием.

– У пострадавшего ожоги. Затрудненное дыхание, состояние тяжелое, но он до сих пор в сознании. Прием.

– Чем вызваны ожоги? Прием.

– Мы думаем, смесью химических веществ. Это поджог, дело рук пиромана. Прием. – Говоря по рации, Бериш случайно взглянул в зеркало заднего вида.

И увидел, как Хич вертится позади машины и громко лает.

Из-за сирен, а потом рации спецагент услышал это только сейчас.

– Горение, причинившее ожоги, прекратилось? Прием, – допытывался врач.

Но Бериш забыл о нем, сосредоточившись на том, что происходит позади патрульной машины.

– Сэр, вам понятен вопрос? Прием.

– Я перезвоню. – Спецагент прервал связь.

Положил микрофон на сиденье, выбрался из салона и обошел машину сзади. Хич заметался еще пуще, и Бериш понял, что пес указывает на багажник.

Он здесь, не иначе. Майкл Иванович спрятался, чтобы его не схватили. Он не мог выбрать более подходящего места.

Спецагент поискал глазами коллег, но никто не смотрел в его сторону. Он понял, что придется действовать в одиночку. Вытащил пистолет, изо всех сил стараясь крепче сжимать рукоятку. Другую руку протянул к багажнику. Скупым движением надавил на кнопку замка и одновременно прицелился.

Когда пасть из листового железа распахнулась перед ним, оттуда вырвались уже знакомые миазмы. Тело, испускавшее их, было обожжено меньше, чем тело Гуревича.

Человек, совершенно голый, был еще в сознании.

Это не был Майкл Иванович. Хотя на нем сейчас и не было мундира, Бериш припомнил, что встречал его по утрам в китайской забегаловке.

В единый миг динамика произошедшего ясно представилась ему, будто в голове прокрутили фильм. В финале он склонился, слушая, может быть слишком торопливо, бьется ли сердце у смертельно раненного полицейского. Но мало того, что оглушительно ревела сирена, – он приложил ухо не к той стороне груди. К левой.

Сердце уSitus inversusсправа. И Бериш тут же поднял взгляд к дому, к пятому этажу.

50

Он поднялся с ковра в тот самый момент, когда Гуревич лишился чувств.

У воскресшего полицейского на губах застыла странная улыбка. Он сжимал в руке нож и глядел на нее так, как глядят на добычу, понимая, что она уже попала в капкан.

Перед глазами Милы разворачивалась какая-то нереальная сцена. Ошеломленная, она все-таки догадалась, кто таков этот живой мертвец.

В единый миг ей все стало ясно.

Майкл Иванович остановил патрульную машину и, нейтрализовав водителя, надел его мундир. Явился к двери Гуревича, переодетый полицейским, что сразу отметало все вопросы относительно причины столь позднего визита. Поджег его, но не сумел вовремя сбежать из дома. Услышав, что они с Беришем уже близко, порезал себе горло ножом, так чтобы вытекло достаточно крови, и притворился мертвым.

Лжеполицейский ладонью стер с шеи кровь – рана и правда поверхностная. Нож он отбросил, зато вытащил из кармана форменной куртки какую-то странную конструкцию. В пластиковую бутылочку, наполненную оранжевой жидкостью, погружены два проводка, торчащие из пробки и подсоединенные к коробке, заклеенной черным скотчем.

Мила сразу догадалась, что это зажигательное устройство.

Она могла бы застрелить Ивановича прежде, чем тот успел бы сделать хоть один шаг. Но вряд ли это дельная мысль, учитывая хитроумное сооружение у него в руках. Кто знает, нет ли там кнопки, которую пироман успеет нажать, даже падая.

Иванович по-прежнему улыбался.

– Огонь очищает душу, ты знала об этом?

– Стоять! – пригрозила она.

Майкл Иванович завел руку за спину изящным жестом – так дискобол готовится совершить победный бросок. Мила подняла пистолет, прицелилась. Уже собиралась стрелять, как вдруг за спиной пиромана возникло густое белое облако, быстро поглотившее его и тут же поплывшее по направлению к Миле.

В химическом тумане, хлынувшем из огнетушителя, она различила темные силуэты агентов спецназа. Они возбужденно перекликались, но двигались, как при замедленной съемке. Инопланетяне, призраки, явившиеся с другой планеты или из другого измерения, чтобы спасти ее.

В какую-то долю секунды они набросились на Майкла Ивановича, повалили его на пол, прижали своим весом. Пока агенты, обездвижив поджигателя, вырывали у него из рук опасную игрушку, Мила видела, как в его глазах ширится изумление.

Кайрус

ПРОТОКОЛ 16-01-UJ/9

Отрывок из аудиозаписи допроса, произведенного 28 сентябрягода в Управлении федеральной полиции. Время 17:42

Дознаватель: Где она?

Подозреваемый (хранит молчание).

Дознаватель: Что произошло этой ночью?

Подозреваемый (хранит молчание).

Дознаватель: Как ты связан с исчезновением агента Милы Васкес?

51

Обсессивный синдром наступает в процессе вырождения рутины.

Как будто мыслительный механизм, обеспечивающий постоянство привычек, заело, и он повторяет одно и то же действие все время, до бесконечности. И считает его непререкаемо важным, а главное – почти что жизненно необходимым.

В этом «почти что», однако, таится возможность прервать цепочку повторов, освободить личность, вывести ее из-под психологического гнета собственной навязчивой идеи.

В тот день, когда Саймон Бериш сформулировал это определение, выудив материал из антропологических штудий, он заодно понял, что для него избавления нет и он будет продолжать думать о Сильвии до конца своих дней.

Любовь заражает все памятью о себе, думал он. Любовь – это радиация.

Так, стоило прикоснуться к чему-то принадлежавшему к той краткой поре, когда они были вместе, – следовательно, к тому, что и она использовала, вертела в руках, сжимала в пальцах, – невидимые флюиды тоски, содержавшиеся в предмете, проникали в ладонь, поднимались к плечу, к спине, а затем опускались к сердцу.

За час до того, как Сильвия вошла в его жизнь, Бериш чистил картошку на ужин. Собирался готовить курицу. Повар из него был не ахти, но он старался.

В тот июньский день свет в городе изменился – майские тона, серые и ярко-желтые, перетекали в розовые и голубые. Двадцать градусов тепла, робкое предчувствие лета, температура такая мягкая, что о ней забываешь. Через открытое окно кухни доносился возбужденный гомон мальчишек, которые что-то не поделили на игровой площадке. Пронзительные крики ласточек, отзвучав в высоте, улетали в неведомую даль. По радио передавали только старые песни –The man I loveБилли Холидей,I wish I knew how it would feel to be freeНины Симон,It don’t mean a thingДюка Эллингтона и Moanin’Чарльза Мингуса.

Саймон Бериш, в джинсах, в голубой рубашке с закатанными рукавами, подвязав смешной соломенно-желтый фартук с оборочками спереди, летал от стола к конфоркам, пританцовывая. Вдобавок еще и насвистывал.

Он чувствовал странную эйфорию, сам не зная почему.

Ему нравилась работа, нравилось, как он живет. Он был полностью, совершенно доволен. Отслужив два года в армии, понял, что естественным продолжением карьеры для него может быть только полиция. Он отличился в академии и через короткое время сумел пробить себе дорогу, заслужив звание спецагента гораздо раньше, чем то было принято в их округе. Назначение в программу защиты свидетелей, возглавляемую капитаном Стефанопулосом, явилось вишенкой на торте в тот незабываемый год.

Поэтому сейчас и здесь, на кухне старой квартиры в недорогом квартале, он неспроста был весел и заслуживал и аромат жареной курицы, и Мингуса, Эллингтона, Симон и Билли Холидей. Эти минуты ему предстояло помнить всю оставшуюся жизнь. Потому что через час все изменилось. И то, чем до Сильвии он был полностью и совершенно доволен, стало всего лишь утешительным призом.

Он снял квартиру неделю назад, подписав контракт вымышленным именем. Необходимую сумму взял из фонда программы защиты свидетелей. Деньги предназначались для текущих расходов, а также для приобретения фальшивых документов и санитарной книжки.

Комнаты были большей частью меблированы, но Саймон все-таки организовал поутру маленький переезд, перевез кое-что из своего настоящего дома, чтобы соседи обратили внимание на новых жильцов квартиры 37 г.

Хитрость тут вот какая: чтобы тебя не замечали, нужно бросаться в глаза.

Если просто занять помещение, люди наверняка начнут совать нос в дела таинственных обитателей, прибывших неизвестно откуда. Сплетни – главная опасность в его работе, они переходят из уст в уста со скоростью света. А ему и его подопечным лучше никогда и ничем не выделяться.

Никто не следит за тобой, никому ты не интересен, если ты такой, как все.

Поэтому, разгрузив фургон, он открыл окна, чтобы проветрить комнаты, и принялся расставлять вещи по местам.

Чтобы до конца сыграть роль заботливого мужа, который готовит уютное семейное гнездышко, не хватало только жены. Здесь имелась одна неувязка.

Бериш ее никогда не видел.

Но прочел материалы дела, которое передал ему Стеф. Это было не первое его задание, однако до сих пор ему ни разу не доводилось разыгрывать из себя супруга. «Типа брака по переписке, понимаешь?» – сказал капитан. И вручил ему обручальное кольцо, правда всего лишь позолоченное.

Квартира располагалась на первом этаже. Это могло показаться небезопасным, но Бериш специально выбрал такую, чтобы легче было бежать. «Когда защищаешь свидетеля, не поднимай пальбу, а убегай вместе с ним», – все время наставлял Стеф.

Услышав звонок, Саймон прекратил мыть посуду, вытер руки о фартук, снял его и пошел к входной двери встречать дорогую женушку.

На пороге, у домофона, стояла шикарная блондинка Джоанна Шаттон и ослепительно, как всегда, улыбалась ему. Бериш задумывался, почему ей, такой привлекательной, никак не удается найти себе мужчину. Коллеги по работе робели перед ее красотой и, может быть, поэтому окрестили ее Судьей. Но Саймон к ней относился с симпатией и считал очень способной.

Джоанна поздоровалась с ним, как со старым знакомым.

– Хорошо выглядишь, – заметила она, хлопая Бериша по животу. – Похоже, супружеская жизнь помогает сохранять форму.

Они расхохотались, словно знали друг друга всю жизнь.

Потом Джоанна объявила:

– Я привезла подругу, прямо сейчас ее встретила на вокзале. Говорит, что соскучилась по тебе. Позаботься о ней.

И она отошла в сторону, чтобы Бериш мог рассмотреть другую женщину, которая словно вросла в тротуар. Волосы цвета воронова крыла, заплетенные в косу, синий пиджак слишком велик для худощавой фигуры. В одной руке она держала чемодан, чуть изгибаясь под его весом, а другую сжимала в кулак, чтобы не соскользнуло обручальное кольцо, слишком широкое, – нужного размера не нашлось.

Сильвия оглядывалась вокруг с растерянным и грустным видом.

Саймон попытался поправить дело, выйдя ей навстречу с широкой улыбкой. Женщина позволила себя обнять, Бериш облобызал ее в щеку и тихо шепнул на ухо:

– Ты должна прижаться ко мне, иначе ничего не получится.

Сильвия, не говоря ни слова, поставила чемодан и обняла его. Но не просто исполнила, что ей велели, а стояла, прижавшись к нему, дольше, чем требовалось. Саймон понял, что женщина не хочет его отпускать, в страхе цепляется за него изо всех сил.

Объятия хватило, чтобы спецагент осознал: эту женщину он станет защищать, далеко преступив пределы служебного долга.

Убедившись, что им больше ничего не требуется, Джоанна распрощалась. Уже стоя в дверях, отвела Саймона в сторонку.

– Она нестабильна, – сказала Шаттон, имея в виду Сильвию. – У нее нервы могут не выдержать. И все прикрытие полетит.

– Не полетит.

– Хотя могло быть и хуже, – заметила она с чисто женским ехидством. – Она хоть хорошенькая. Помнишь, как Стеф назначил мне в «мужья» того программиста, с перхотью и донышками бутылок вместо очков? Тебе еще повезло.

Саймон на миг впал в замешательство.

– Что, краснеешь? – Джоанна не ведала жалости.

– Да, как же, дожидайся. – Но после он перешел на серьезный тон. – Думаешь, Господин доброй ночи придет за ней сюда?

– Мы даже не знаем, существует ли он на самом деле. Хотя не стоило бы мне признаваться… но я боюсь его.

Она говорила искренне. Джоанна Шаттон производила впечатление полицейского, которого никто и никогда напугать не может. Или, по крайней мере, такого, который ни за что не признается, что испугался. Но происходящее изменило и ее тоже. Именно фоторобот Господина доброй ночи до такой степени усилил напряжение.

Детские черты, глаза, неподвижные и такие глубокие, что кажутся живыми.

Они были прекрасно подготовлены, никого лучше их Управление не могло бы предложить для такого расследования. И монстр с лицом ребенка явился для них самым подходящим возмездием.

– Я через час отбываю, – сказала Джоанна на прощание. – Но если тебе что-то понадобится, ночью дежурит новенький, по имени Гуревич; кажется, дельный.

Они с Сильвией провели первый вечер в квартире, едва прикасаясь друг к другу.

Бериш включил телевизор погромче, пусть у соседей сложится впечатление, что в квартире действительно живут, – но его никто не смотрел. Сильвия разложила в спальне немногие вещи, какие привезла с собой. Дверь не заперла, только прикрыла, боялась оставаться одна. Время от времени Саймон проходил мимо: он, дескать, на месте и не спускает с нее глаз.

В какой-то миг он вдруг увидел из коридора, как она развешивает одежду в шкафу. Он просто скользнул взглядом, больше ничего, а она заметила и переполошилась. Он тут же отскочил, нещадно себя ругая.

Чуть позже они съели на ужин курицу с картошкой. Не бог весть что, но она ни слова не сказала. За едой они почти не разговаривали, только просили передать хлеб или минералку.

Около десяти она удалилась в спальню. Саймон устроился на диване, прихватив подушку и одеяло. Лежал и глядел в потолок, подложив руку под голову, сна ни в одном глазу. Думал о ней. Мало что было ему известно, кроме материалов дела. Она была одна в целом свете, росла в приюте, потом в приемных семьях. Подрабатывала то здесь, то там, не рассчитывая на большее. Никто ее не любил. Никто не замечал. Кроме подозреваемого, с которым она столкнулась там, где видели в последний раз одну из жертв Господина доброй ночи.

– Не я его увидела, скорее наоборот. Он мне улыбнулся, и с тех пор я не могу его забыть.

Лежа на диване, Саймон размышлял: до сих пор дело семерых пропавших без вести – «неспящих», как их окрестили СМИ, – существовало всего лишь на бумаге да в выпусках новостей. Федеральная полиция начала официальное расследование только затем, чтобы ублаготворить общественное мнение и не потерять лицо.

Наличие непосредственного свидетеля тем не менее держалось в тайне. Так же как и то, что был составлен фоторобот.

Стефанопулос сумел убедить начальство, и расследование было поручено агентам, задействованным в программе защиты свидетелей. Это было неслыханно, они расследованиями никогда не занимались, но глава Управления согласился не моргнув глазом, главным образом, чтобы не влипнуть в историю и избежать неприятностей.

Вначале никто не хотел верить Сильвии. Только Стеф был убежден: это не обман, не попытка привлечь к себе внимание СМИ. Встретив ее, Саймон тоже решил, что она говорит правду.

Погрузившись в свои фантазии, он не сразу заметил, что она стоит на пороге гостиной. Обернувшись, увидел ее в ночной рубашке. Поначалу не понял, чего она хочет, собирался что-то ей сказать, но она его опередила и пошла навстречу. Молча, спокойно легла рядом. Саймон отодвинулся, чтобы ее не стеснять, изумляясь тому, что происходит.

Сильвия свернулась клубком, повернувшись спиной, но тесно к нему прижавшись. Саймон опустил голову на подушку и расслабился.

– Спасибо, – робко проговорила она.

Двадцать лет спустя, вспоминая эту первую ночь на диване, Бериш знал, что никогда не забудет тепло ее хрупкого тела, которое она вложила в его объятия, надеясь на заботу и защиту.

Но должно быть, кто-то сумел оказать на нее более сильное влияние.

Ты хотела бы начать новую жизнь?

Слова, которые Кайрус произносил по телефону, обращаясь к своим жертвам, многое открыли Беришу: он понял, что сценарий исчезновений вовсе не такой, как они думали. Совсем недавно они и вообразить себе не могли ничего подобного. Его ужасала сама мысль о том, что существует группа людей, прошедших через номер 317 отеля «Амбрус» и сейчас готовых ради проповедника совершить все, что угодно. Даже в свете того, что произошло сегодня, он не мог выбросить эти мысли из головы.

Гибель Гуревича потрясла Управление. Но главным образом пролила свет на частную жизнь инспектора.

Роскошно обставленная квартира, в которой он жил, никак не согласовывалась с жалованьем полицейского. Было очевидно, что деньги он получил откуда-то еще.

Подозрение, зародившееся у Бериша, зародилось, он был уверен, и у всех, кто побывал в квартире после убийства – включая Джоанну Шаттон. Речь шла о щедрой мзде, переданной много лет назад спецагенту раскаявшимся преступником, которому таким образом удалось выйти из-под контроля программы защиты свидетелей.

В том, что этот свидетель скрылся, как раз и обвинили Бериша, который до сих пор сносил насмешки и презрение коллег, хотя никаких доказательств так и не нашлось.

Но тот факт, что истинным виновником мог быть Гуревич, не приводил автоматически к его реабилитации. Наоборот, мог лишить его малейшей надежды на оправдание.

Пока где-то неподалеку прессовали Майкла Ивановича, спецагент сидел взаперти у себя в кабинете и ждал своей участи.

Начальство должно решить, как наказать его за то, что он проводил расследование, никого не поставив в известность.

Может, Судья воспользуется предлогом, чтобы окончательно расправиться с изгоем и оставить в неприкосновенности светлую память погибшего инспектора. Но самые мучительные раздумья Бериша были посвящены армаде теней.

И он вынужден был задаться вопросом, не входит ли туда и его Сильвия.

52

Комната была погружена в успокаивающий полумрак.

Окон не было, стены выкрашены черной краской. Из мебели – три ряда одинаковых стульев, развернутых в одном направлении, как в кинозале. Но перед глазами у них не экран, а прозрачная сторона поддельного зеркала.

По другую сторону Клаус Борис допрашивал Майкла Ивановича.

За допросом наблюдала одна только Мила.

Все прочие предпочитали следить за ним через ряд телекамер, подававших сцену с разных ракурсов, с комфортом рассевшись перед мониторами в собственных кабинетах. Никто больше не посещал зал за зеркальной стеной.

Поэтому он представлял собой идеальное убежище.

Сложив руки на груди, агент Васкес вглядывалась в стекло. Комнату для допросов освещали неоновые лампы, посредине стоял массивный стол и два стула, один против другого. На одном сидел Иванович, в наручниках, а инспектор ходил вокруг него – так кот изучает добычу, прежде чем прыгнуть на нее. Борис надел наушники, через которые, возможно, получал инструкции от Судьи.

Майкл – «огненное создание», рыжеволосый, зеленоглазый – уже не был в мундире полицейского. Ему выдали махровую футболку и спортивные брюки, на ноги тапочки вместо ботинок. В таком виде он казался присмиревшим. Но опасность таилась в нем, как угли под золой.

Мила стала рассматривать татуировки, покрывавшие его руки. Непонятные, будоражащие рисунки.

Ни свастик, ни перевернутых крестов, ни символов ненависти и смерти – просто череда знаков, наделенных своеобразной гармонией. Они шли от запястий к бицепсам, исчезая под рукавом футболки. Те же шрамы виднелись на скованных кандалами лодыжках.

Это не татуировки. Могу поспорить, ты сам их нанес себе, потому что тебе нравится чувствовать огонь на коже, подумала Мила.

Пироман на допросе держался твердо.

– Ты представляешь себе, хотя бы смутно, какие тебя ждут неприятности? – спросил инспектор; он, хотя и провел три часа в душном помещении, не только не снял пиджак, но и не ослабил узел галстука. – Мы можем предъявить тебе обвинение в причинении тяжких телесных повреждений патрульному полицейскому, в убийстве одного из руководителей Управления, а может, и в убийстве врача, который хотел написать о тебе статью в научный журнал.

После долгого противостояния они выложили карты на стол. Но Иванович сидел с наглым видом, улыбался и избегал смотреть на инспектора.

– Рад, что тебя это забавляет, но это значит, что в лучшем случае ты сгниешь в тюрьме.

– Как скажете, начальник.

– Ты надо мной издеваешься, Майкл?

– Нет, начальник. Я ничего не сделал. Это не я.

– Не ты? А кто же?

– Голос у меня в голове, который говорит, что я должен делать, – спокойно, монотонно пробубнил заключенный, словно проговаривая нарочито бездарно кем-то записанные и заученные фразы.

Клаус Борис надвинулся на него:

– Опять ты про голоса?

– Я говорю правду, начальник. Почему вы мне не верите? – Он чуть ли не дерзил, так был уверен в себе.

– Не вешай мне лапшу на уши, Майкл. Я и не таких раскалывал.

– Неужели, начальник?

– Да-да, в самом деле. И никакие выдумки тебе не помогут.

– Как вам будет угодно, начальник.

Борис молча уставился на него. Потом решил, что пока хватит. Покинул комнату для допросов и через короткое время вошел в зал за зеркалом, где сидела Мила.

Инспектор выключил громкоговоритель, через который передавались голоса из комнаты для допросов.

– Я должен потребовать от тебя объяснений, – сурово приступил он, наливая себе воды из кулера.

– Давай. – Мила знала, что момент настал, но все равно старалась избегать осуждающего взгляда, которым сверлил ее Борис.

– Когда я пришел в кабинет Стефа в Лимбе и предложил тебе принять участие в расследовании, я и представить себе не мог, что через неделю наша дружба окажется под угрозой. И ради чего, скажи?

– Я должна была держать тебя в курсе, знаю.

– Ты уверена, что проблема только в этом?

– Скажи тогда в чем…

Борис сделал глоток воды, шумно вздохнул:

– Я думал, ты мне доверяешь.

– Ты меня знаешь, я своим друзьям верна. Я бы обратилась к тебе в крайнем случае, но не могла ставить тебя в известность обо всем, что делаю: ты бы стал чинить мне препятствия или счел своим долгом рассказать все Судье. Давай начистоту, Борис: ты стал частью системы. А я – нет и никогда не стану.

– Скажи, пожалуйста, чем я провинился в твоих глазах? Тем, что у меня есть семья, о которой я должен думать? Что я держусь за жалованье и карьеру? Ну да, да, ты меня поймала с поличным: я из тех, кто соблюдает правила и субординацию, вот Мила Васкес, та плюет на то и другое… – Он скомкал стаканчик и в бешенстве отшвырнул его. – Говоришь, что уважаешь меня, что верна своим друзьям, а сама связалась с таким, как Саймон Бериш.

Клаус Борис не отличался от других полицейских: его суждения определял корпоративный дух. Мила вспомнила, что и сама впала в заблуждение относительно спецагента. Ее обманул таинственный конверт, который Бериш тайком прихватил из своего дома и потом вручил эксперту по информатике. Она убеждала себя, что это ее не касается, но подозрение все-таки укоренилось. Только побывав в квартире Гуревича, она поняла всю подоплеку. И теперь ей было обидно: почему Борис третирует коллегу, даже не задумываясь о том, что он, может быть, и невиновен.

– Майкл Иванович убил Гуревича, чтобы все узнали, что он – продажный полицейский, а ты все еще мне говоришь о Саймоне Берише?

Теория зла: сделать добро ближнему, уничтожив лжеправедника, подумала Мила.

Инспектор растерялся.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь, – попытался он возразить.

– Докажи, что ты еще способен думать своей головой, что не поддержишь Джоанну Шаттон, которая попытается прикрыть офицера, бывшего ее правой рукой, только чтобы на нее не пало подозрение. – Агент Васкес видела, что ее друг колеблется. – Судья пожертвует Беришем, с ее подачи все так и будут думать, что это он предал Управление. Этот человек снова заплатит за чужую вину.

– Пришла охота поговорить о том, что справедливо, а что нет? Тогда послушай… – Инспектор снял пиджак и уселся на один из стульев в первом ряду. – Жертвы Майкла Ивановича справедливости не дождутся.

– Что ты хочешь этим сказать?

Борис откинулся на спинку стула.

– Судья хотела, чтобы к пироману были применены антитеррористические меры. Будь ее воля, его отправили бы в какую-нибудь тайную тюрьму и там силой вырвали все, что он знает.

Мила подумала, что Шаттон цепляется за версию о терроризме, чтобы отвлечь внимание от скандала вокруг Гуревича.

– И прокурор согласился?

Борис покачал головой, поражаясь наивности Милы:

– Тебя не удивило, что на допросе Майкла не присутствовал его адвокат?

Агент Васкес внезапно поняла, в чем дело:

– Законник беседует с прокурором.

– И знаешь, что говорит ему в этот самый момент? Что его подзащитный недееспособен.

Мила пришла в ужас:

– Майкл четко спланировал убийство Гуревича, хитростью завлек нас в ловушку: как же можно считать его умалишенным?

Борис ткнул пальцем в поддельное зеркало, за которым Майкл в комнате для допросов сидел совершенно невозмутимо, ожидая своей судьбы, которую, наверное, уже досконально просчитал.

– Слыхала, что говорит этот психопат? Им командуют голоса, он косит под сумасшедшего. Защитник расскажет, что Майкла выкрали из семьи в раннем детстве и психика его травмирована. Кроме того, он страдает от сердечной патологии, связанной сSitus inversusи несовместимой с тюремным режимом. К тому же это – пироман с очевидным маниакальным синдромом. Довольно с тебя?

– И что, по-твоему, сделает прокурор?

– Скажет, что, пока не будет установлено, что заключенный в здравом уме, мы не только не сможем применить к нему антитеррористические меры, но даже не вправе и задерживать его как обычного подозреваемого. Иванович будет немедленно переведен в специальную психиатрическую клинику для обследования. Если врачи подтвердят диагноз, он будет отбывать наказание в тюремной больнице, из которой еще и умудрится сбежать.

Мила совсем пала духом.

– Убит полицейский, прокурор никогда не пойдет против окружного управления.

– Мы тут бессильны, уж прости.

– Если мы потеряем Ивановича, то никогда не выйдем на Кайруса. – Мила разыграла карту Господина доброй ночи, будучи уверена, что Клаус Борис уже в курсе дела, включая тот факт, что двадцать лет назад дело «неспящих» было спущено на тормозах при пособничестве Судьи.

Инспектор молчал, не зная, на что решиться.

Мила не отставала:

– Новость распространится рано или поздно. У Шаттон только один шанс спасти свою модельную задницу. Этот шанс – в руках Майкла Ивановича. Если бы нам удалось заставить его признаться, что кто-то ему отдает приказы…

– Никто не обязан свидетельствовать о существовании псевдомонстра, которого даже полиция некогда сбросила со счетов.

Кайрус не убийца, он никого не убивал. И не похититель, ведь пропавшие без вести возвращаются, напомнила себе Мила. Господин доброй ночи для закона не существует.

Тут Майкл повернулся в их сторону. Он не мог видеть их через стекло, но его взгляд все равно встретился со взглядом Милы.

– Его скоро заберут для обследования, – огорчился Борис. – Чтобы расколоть его, нужна сложная стратегия, заранее подготовленная мизансцена, расписанные роли. Или нужно оказать на него психологическое давление… Когда я еще был специалистом по допросам, до того как пошел на повышение, я умел это делать, поэтому знаю, о чем говорю. Но у нас нет времени.

Агент Васкес повернулась к другу:

– Сколько еще осталось?

– Может, пара часов. А что?

– Ты ведь знаешь, что больше нам не представится такого преимущества перед Кайрусом.

– Мы не сможем его использовать: смирись.

Мила помолчала, зная, что предложение, которое она собирается сделать, рискованное.

– Надо дать ему попробовать.

Борис не понял:

– О ком ты говоришь?

– О том, кто в настоящее время лучший в Управлении специалист по допросам.

Инспектор вскочил со стула:

– Даже думать забудь.

– Мы у него в долгу.

– О чем ты?

– О том, что нужно предоставить ему возможность обелить свое имя. Да ведь Бериш лучше всего подходит, и ты сам это знаешь.

Инспектор продолжал противиться, но Мила поведала ему то, что услышала от спецагента относительно Теории зла и того, как действуют проповедники.

Внушают идею.

Агент Васкес подошла к старому другу:

– Мне тоже противно, что этот ублюдок может выкрутиться, когда один из наших ранен, а другой погиб понапрасну. – Она положила руку Борису на плечо.

Тот просто остолбенел, ведь Мила терпеть не могла к кому-либо прикасаться.

– Хорошо. Но сразу предупреждаю: убедить Судью будет непросто.

53

– Его нет в природе!

Вопли Судьи доносились из-за закрытой двери кабинета, в котором проходило совещание с Клаусом Борисом.

– Я не позволю выставлять Управление на посмешище!

– Но в конце концов, что мы теряем?

– Не важно.

Мила стояла в коридоре, потупив взгляд, чтобы не смущать человека, который одним своим присутствием вызвал такую бурю. Зато Саймон Бериш невозмутимо прислонился к стене, скрестив руки. Его, казалось, ничто не трогает. Такой выдержке можно позавидовать.

– Надо дать ему попробовать, – убеждал Борис. – Все мы знаем, что за эти годы он стал классным дознавателем.

– Я не стану терять драгоценное время, позволив дилетанту проводить на Майкле Ивановиче эксперименты по антропологии. Какие еще есть идеи?

Может быть, друг-инспектор намекнет на возможную продажность Гуревича, чтобы убедить Шаттон. Миле очень бы этого хотелось. Однако, учитывая инсинуации, доносившиеся из-за двери, спокойствие Бериша казалось подозрительным. Мила подошла к нему:

– Как ты можешь все это терпеть?

Спецагент пожал плечами:

– Со временем это входит в привычку.

Агент Васкес набралась храбрости:

– Давно хотела тебя спросить: ты взял те деньги или Гуревич?

– Откуда мне знать, что сделал или не сделал кто-то другой? – обдал ее холодом Бериш.

– Невероятно, ты еще его и защищаешь.

– Я не стану обелять себя, перекладывая вину на мертвого.

Мила не знала, назвать ли поведение спецагента мужественным или просто глупым.

– Я рискую ради тебя своей задницей.

– Тебя никто не просил.

– Можешь, по крайней мере, изложить факты?

Бериш заговорил с явной неохотой:

– Мне поручили присматривать за преступником, который решился предать своих сообщников. Мы обеспечили ему защиту, снабдили вымышленным именем, но не должны были спускать с него глаз. Этим занимались я и Гуревич.

– Тогда почему, когда он сбежал, только тебя заподозрили?

– Потому что я был с подопечным в ту ночь, когда у его сына случился приступ аппендицита. Он хотел навестить сына в больнице и умолял проводить его туда. Не могу сказать, чтобы за дни, когда мы вынуждены были жить под одной крышей, мы особенно подружились, мы даже не очень-то сблизились, хотя я ценил его готовность сотрудничать. Уж если человек избрал какой-то путь – добрый или дурной, – ему нелегко свернуть с него, рискуя жизнью.

– И как ты поступил?

– Нарушил регламент и отвез его в больницу. И когда он потом сбежал, мне припомнили тот эпизод как доказательство, что мы были в сговоре. Обвинение сняли, потому что денег так и не нашли, но слава осталась… ее не изживешь так просто.

– Не понимаю, – продолжала Мила. – Не имея доказательств, коллеги были не вправе тебя осудить.

– Зачем полицейским докапываться до правды, когда коллегу можно приговорить и без суда.

Миле был уже нестерпим этот его сарказм.

– Не могу понять, как ты можешь защищать память Гуревича. Ты ни в чем не виноват, но не хочешь, чтобы люди узнали, как на самом деле обстояли дела.

– Мертвые не могут ответить на обвинения.

– Ты не потому молчишь. Просто ты – как сам говоришь – «привык» так жить. Тебе даже нравится. У тебя совсем нет самолюбия? Унижения, которые ты терпишь, ты сам и используешь, чтобы изводить себя. Так ты сам себя обманываешь и считаешь себя лучше других только потому, что безропотно принимаешь насмешки и тычки.

Спецагент молчал.

– Все мы творим безобразия, Бериш. Но из-за этого не позволяем людям издеваться над собой по твоему примеру.

– Верно. Вот почему все стараются показать себя с лучшей стороны, выстроить положительный образ, даже в ущерб истине. И признают свою вину только перед таким, как я. – Он подошел ближе. – Знаешь, почему я стал лучшим в Управлении специалистом по допросам? Преступники незнакомы со мной, не знают, кто я такой, но, едва взглянув на меня, понимают, что я ничем от них не отличаюсь и мне тоже есть что скрывать. – Бериш наставил на нее указательный палец. – Виноват я или нет, но в этом моя сила.

– И ты гордишься ею? – Мила переняла у Бериша его насмешливый тон.

– Никто не расположен признаваться в грехах, не получая ничего взамен, Мила. Даже ты.

Она на минуту задумалась.

– Помнишь бродягу, который живет рядом с моим домом?

– Тот, которому ты носишь еду?

– В моих действиях нет ничего от альтруизма, от человеколюбия. Он отирается там уже около года, и я просто пытаюсь завоевать его доверие, выкурить из норы, чтобы посмотреть ему в лицо, даже, может быть, с ним поговорить. Не то чтобы я принимала его судьбу близко к сердцу, дело в том, что я должна уточнить: а вдруг это кто-то из обитателей Лимба. Я знать не хочу, счастлив он или нет. Несчастья людей интересуют нас только тогда, когда отражают наши.

– И какой из этого вывод?

– Вывод такой, что и я, когда нужно, играю роль, но не расположена из-за этого давать слабину.

– И в этом твоя вина? – возмутился Бериш. – Почему ты не расскажешь мне о дочери?

Когда Бериш упомянул Алису, Мила едва сдержалась, чтобы не наброситься на него с кулаками.

Но тот не дал ей ответить.

– Я, по крайней мере, не убегаю. Сам расплачиваюсь за свои ошибки. А что делаешь ты? Кому сбагрила свою дочь, чтобы не принимать на себя ответственность? Ведь ясно, что она не существует для тебя, разве только ты сама распорядишься по-другому.

– Что ты об этом знаешь?

Их голоса уже почти перекрывали бурную дискуссию за стеной.

– Тогда скажи: какой ее любимый цвет? Что ей нравится делать? Есть у нее игрушка, которую она укладывает с собой в постель, когда тебя рядом нет?

Последний вопрос задел Милу неожиданно сильно.

Какая я была бы мать, если бы не знала, как зовут любимую куклу моей дочери?

– Это – кукла с рыжими волосами, ее зовут Мисс! – проорала она прямо в лицо Беришу.

– Ах так? И как ты это выяснила? Она сама тебе сказала или ты исподтишка следишь за ней?

Мила оцепенела. Бериш догадался, что фраза, брошенная в сердцах, попала в самую точку.

– Я должна ее защитить, – оправдывалась Мила.

– Защитить от кого?

– От меня.

Бериш почувствовал себя дураком. Он осознал, что набросился на Милу, чувствуя свою неправоту, а может быть, отягощенный бременем долгих лет, исполненных бесконечных обид. Ведь и он не был с ней до конца откровенным. Так до сих пор и не рассказал о Сильвии. Но сейчас ему хотелось просто попросить прощения.

В этот момент и за стеной установилась тишина, и тут же открылась дверь. Первым вышел Борис, не раскрывая рта. Сразу за ним – Судья.

Джоанна Шаттон скользнула взглядом по Беришу, будто не узнавая его, и обратилась к Миле:

– Ладно, агент Васкес, ваш человек получает разрешение.

Новость взволновала обоих, поставив точку в недавнем споре.

Шпильки зацокали по коридору: Судья удалялась, оставляя за собой обычный шлейф слишком сладких духов.

Мила и Бериш снова были командой.

– Ты слышала, а? – Клаус Борис не на шутку на нее взъелся. – Она сказала «ваш человек», чтобы дать тебе ясно понять: ты отвечаешь за все. Если дело не пойдет на лад, вы потонете вместе, и я тут ничем не смогу помочь.

Саймон Бериш хотел, чтобы Мила обернулась, а он успокоил бы ее взглядом. Но она не глядела в его сторону.

– Знаю, – только и сказала она.

Борис встал перед Беришем:

– Нам остается около часа. Что нужно тебе для допроса Майкла Ивановича?

Спецагент ни секунды не колебался:

– Возьмите его из комнаты для допросов и отведите в кабинет.

54

Видеокамера стояла между папок, грудами наваленных в шкафу.

Бериш считал, что ее не стоит прятать. Лучше выставить на виду, на штативе. Но Судья не слушала никаких доводов, просто чтобы показать, кто здесь возглавляет расследование.

В соседней комнате Джоанна Шаттон встала впереди всех, чтобы насладиться спектаклем, передаваемым на монитор в режиме реального времени. Борис и Мила – на шаг позади. Агент Васкес все еще не могла отойти от ссоры, приключившейся у нее с Беришем в коридоре, но все-таки желала ему успеха и надеялась, что все у него получится.

Положи конец этому кошмару, мысленно вдохновляла она коллегу.

В данный момент на экране был виден только дознаватель, он, по соображениям безопасности, убирал со стола все, чем Майкл Иванович мог бы причинить вред ему или себе. Бериш разложил кое-какие бумаги, чтобы стол не казался слишком пустым, оставил блокнот и пару карандашей, а также телефон, хотя и на порядочном расстоянии от места, куда посадят заключенного.

Он выбрал самый обычный кабинет, чтобы у допрашиваемого не сложилось впечатления, будто его запугивают.

Вскоре двое агентов ввели Майкла Ивановича, поддерживая его за локти.

Он волочил ноги: кандалы стесняли движения. Агенты усадили заключенного и вышли из комнаты, оставив его наедине с Беришем.

– Тебе удобно? – спросил спецагент.

Вместо ответа Майкл откинулся на спинку стула и даже, хотя и с трудом, из-за наручников, исхитрился поставить на стол правый локоть.

А спецагент за стол садиться не стал, взял стул и расположился лицом к парню. Скрытая камера снимала обоих в профиль.

– Ну как дела? Тебе давали поесть-попить?

– О да. Вы все очень любезны.

– Вот и хорошо. Я – спецагент Бериш. – Он протянул руку заключенному.

Иванович в изумлении уставился на нее, а после, не без труда вытянув татуированные скованные кисти, ответил на рукопожатие.

– Я ведь могу называть тебя Майкл, правда?

– Конечно, это мое имя.

– Бьюсь об заклад, что тебя сегодня уже замучили дознанием, но не стану тебя обманывать: это – допрос.

Заключенный невозмутимо кивнул:

– Я понял. Нас снимают на видеокамеру?

– Она там, среди папок, – показал Бериш.

Парень помахал рукой в объектив, и Шаттон вспылила:

– Ну вот, выставил нас идиотами.

– Твой адвокат свое дело знает. – Бериш взглянул на часы. – Через пятьдесят минут тебя увезут отсюда. О чем бы ты хотел за это время поговорить?

Ивановича это забавляло, он стал подыгрывать Беришу:

– Не знаю, на ваш выбор.

Бериш принял задумчивый вид:

– В том, чтобы исчезнуть на двадцать лет, есть свои положительные стороны. Можно, к примеру, менять имена, быть кем угодно или никем. В последнем случае и налогов платить не надо. – Бериш подмигнул. – Знаешь ли ты, что в детстве одним из моих заветных желаний было исчезнуть без следа? Ну, скажем так, оно стояло на втором месте, самым заветным было уметь превращаться в невидимку – ты шпионишь за окружающими, а они тебя не видят.

Губы Ивановича изогнулись в улыбке. Похоже, он слегка заинтересовался.

– Я бы с удовольствием исчез, – продолжал Бериш. – Пропал бы неожиданно, вдруг, не оставив следа, не подавая вести. Бродил бы наугад по лесам – я тогда обожал походы. Потом, через пару недель, я бы вернулся. И конечно, все бы обрадовались, вздохнули с облегчением после стольких тревог. Мать бы пустила слезу, даже отец бы расчувствовался. Бабушка испекла бы мой любимый торт, и мы бы устроили праздник, пригласили родню и соседей. Приехали бы даже кузены, которые живут на Севере и которых я со дня своего рождения видел всего пару раз. Праздник в мою честь.

Иванович негромко похлопал в ладоши. Бериш в знак благодарности слегка поклонился.

Зато Шаттон такую манеру не одобряла:

– Чем он занят, делится своими воспоминаниями? Надо бы наоборот.

Мила понимала, что спецагент пытается навести мосты. Но, кинув взгляд на часы, взмолилась про себя: хоть бы коллега знал, что делает, ведь прошло уже целых пять минут.

– Красиво рассказываете, – похвалил Иванович. – Но в конце концов вы это сделали или нет?

– Ты имеешь в виду, сбежал ли я из дома?

Заключенный кивнул.

– Да, сбежал. – Теперь Бериш говорил серьезно. – И знаешь, что из этого вышло? Побег мой продлился явно меньше недели. Всего несколько часов. Когда я решил, что с меня хватит, и вернулся домой, мне не устроили встречу. Никто вообще ничего не заметил.

Спецагент дал заключенному время подумать над сказанным.

– Но с тобой все получилось по-другому, правда, Майкл? В шесть лет ты был слишком мал, чтобы убегать из дома.

Иванович ничего не сказал.

Вглядываясь в монитор, Мила заметила: что-то меняется в лице Майкла. Эту перемену явно спровоцировал спецагент. Он встал, принялся расхаживать по комнате.

– Ребенка похищают с качелей. Никто ничего не заметил, никто ничего не видел. Даже его мать, которая была там, ведь садик напротив места, где она работает. Она всегда приводит сюда сына, поиграть с другими детьми. Но в тот день маленький Майкл остается один, его мать отвлеклась: она говорит по телефону. За двадцать лет никто так и не узнал, что случилось с малышом. И в конце концов за такой долгий срок люди о нем забыли. Только два человека знают правду. Первый – сам маленький Майкл. Второй – тот, кто забрал его в тот день. – Бериш остановился, заглянул ему в глаза. – Я не спрашиваю, кто это был: ты наверняка не скажешь. Но может, ты хотел бы все объяснить матери? Разве, Майкл, тебе не хочется снова повидать женщину, которая тебя родила? Мать подарила тебе жизнь: ты не думаешь, что она имеет право знать?

Майкл Иванович молчал.

– Я знаю, что ее сюда вызвали. Она сейчас здесь, у нас: если хочешь, я могу привести ее, время еще есть. – Бериш соврал, но парень вроде бы поверил или прикинулся, будто верит.

– С чего это ей захотелось увидеться со мной?

Бериш, похоже, пробил брешь: впервые в словах Майкла прозвучало что-то, касающееся его лично. Спецагент ухватился за эту слабую опору:

– Она страдала все эти годы, разве не настал момент освободить ее от чувства вины?

– Она мне не мать.

Мила отметила, что в тоне Ивановича появилось легкое раздражение: очко в пользу Бериша.

– Ясно, – поддакнул Бериш. – Ну тогда ладно, оставим это.

Почему Бериш так резко обрубил концы? Ведь ему удалось наладить контакт. Мила не понимала.

– Ничего, если я закурю? – Не дожидаясь ответа, спецагент вытащил из кармана пиджака пачку «Мальборо» и зажигалку.

Мила видела, как чуть раньше Бериш попросил ее взаймы у какого-то полицейского. Прикуривать он не стал. Просто выложил на стол то и другое.

Пироман перевел взгляд на зажигалку.

– Об этом мы не договаривались, – вскипела Джоанна Шаттон. – Он не вправе так рисковать, я прерываю допрос.

– Погоди, дай ему еще минуту, – взмолился Борис. – Он знает, что делает, я ни разу еще не видел, чтобы он прокололся.

На мониторе Бериш, заложив руки в карманы, расхаживал вокруг Майкла. Заключенный изо всех сил старался сохранять безразличный вид, но глаза его то и дело обращались к зажигалке, лежавшей на столе, – как лоза в руках лозоходца следует за током подземных вод, так Майкл устремлялся на зов огня.

– Любишь футбол, Майкл? Я обожаю смотреть матчи, – брякнул вдруг Бериш ни с того ни с сего.

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Просто раздумывал, чем ты мог заниматься все эти двадцать лет. У тебя, наверное, есть хобби. Обычно люди, чтобы занять время, чем-то интересуются, увлекаются.

– Я не такой, как все.

– А, это я знаю. Ты… особенный.

Последние слова Бериш произнес с нажимом, с преувеличенным пафосом.

– Вы будете курить эту сигарету, агент?

– Немного погодя, – небрежно отмахнулся Бериш, делая вид, что это его совсем не заботит, а на самом деле пристально следя за тем, какой эффект вызывают его действия.

И все же Мила начала беспокоиться. Ивановичу не терпелось увидеть огонь, а Бериш использовал зажигалку как орудие давления, желая что-то от него выведать. Что бы ни задумал спецагент, это, похоже, не срабатывало.

И, словно чтобы подкрепить опасения Милы, Иванович взял со стола карандаш и принялся что-то рассеянно черкать в блокноте.

– Дома у инспектора Гуревича ты сказал агенту Васкес фразу, которая пробудила мое любопытство, – продолжал Бериш, перескакивая с темы на тему без какой-либо видимой логики.

– Я уже не помню.

– Не волнуйся, я освежу твою память… Ты спросил, знает ли она, что огонь очищает душу. – Бериш поморщился. – Не такая уж красивая фраза. Может, тебе она и показалась эффектной, а я так нахожу ее скорее банальной.

– Я бы так не сказал, – обиделся Майкл.

Бериш потянулся к пачке, вытащил сигарету. Сунул ее в рот, схватил зажигалку. Вертел ее так и сяк, не нажимая на поршень. Иванович следил за его движениями, как ребенок, зачарованный трюками жонглера.

– Это что, сеанс гипноза? – презрительно фыркнула Судья.

Миле хотелось надеяться, что Бериш еще контролирует ситуацию.

Спецагент наконец чиркнул зажигалкой и, высоко подняв руку, держал огонек между собой и Майклом:

– Что такого в огне, Майкл?

На лице заключенного появилась злобная ухмылка.

– Все, что каждый хочет увидеть.

– Кто тебе это сказал – Кайрус?

Глаза пиромана сверкали. Но огонь, который загорелся в зрачках, не был отражением пламени, выброшенного зажигалкой. Скорее казалось, будто огонь поднимается изнутри, из самых глубин духа. Все это время Майкл продолжал машинально черкать в блокноте.

Бериш извлек из кармана пиджака вчетверо сложенный листок. Одной левой, небрежным движением кисти встряхнул его, как заправский фокусник, и развернул перед заключенным. То был фоторобот Господина доброй ночи. Бериш поднес листок к зажигалке.

– Что он еще задумал? – возмутилась Шаттон. – Еще две минуты, и я прекращаю этот балаган.

Тем временем на мониторе лицо пиромана сияло от восторга, как у ребенка, которому не терпится начать новую игру.

– Что еще говорил тебе твой учитель? – не отставал Бериш.

Майкл, казалось, совсем отрешился, рука его дрожала, выводя каракули, карандаш местами прорывал бумагу.

– Что иногда нужно спуститься в глубины ада, чтобы узнать правду о самих себе.

Бериш подстегнул его:

– И что там, в глубинах ада, Майкл?

– Вы суеверны, агент?

– Я – нет. Почему ты спрашиваешь?

– Иногда, если знаешь имя демона, достаточно позвать его, и он ответит. – Карандаш, который бегал по листку блокнота, был стрелкой прибора, измеряющего напряжение.

Зачем Бериш потакает этому безумию? Мила не могла взять в толк. Спецагент сводил на нет все их усилия, предоставляя Майклу Ивановичу возможность лишний раз подкрепить версию о душевной болезни. А времени в их распоряжении уже почти не осталось.

– Ступайте и прекратите этот цирк, – припечатала Судья. – Я уже насмотрелась.

Но Бериш не дал им времени вмешаться. Он загасил огонек и вынул изо рта сигарету. Восторг на лице пиромана померк, словно кто-то потушил пламя.

Бериш сунул зажигалку в карман и скомкал фоторобот:

– Ладно, Майкл. Думаю, этого достаточно.

Мила не знала, что и сказать. Джоанна Шаттон явно нацелилась на то, чтобы потребовать у нее отчета за то, что случилось.

Клаус Борис повернулся к подруге:

– Мне очень жаль.

Потом они вместе вошли в кабинет, где происходил допрос.

Майкла Ивановича только-только успели отвести в камеру, как Судья налетела на Бериша, всячески понося его, – голос начальницы гремел по коридору.

– Ты покончил со всем, не только с этим делом. Я лично позабочусь о том, чтобы ты больше не смог ставить палки в колеса. – Потом пошла еще дальше: – Ты неудачник, Бериш. Сама не знаю, почему мы не вытурили тебя много лет назад, когда представился случай.

Мила видела, что спецагент, никак не реагируя на эти речи, под градом упреков оставался невозмутимым, как всегда. Ей в голову закралось ужасное подозрение: а вдруг этот шутовской допрос Бериш провел в отместку за то, как обошлись с ним. За то, что Гуревич, не устоявший перед подкупом, взвалил на него вину. За то, что Шаттон продолжала выгораживать продажного полицейского даже после его смерти, просто чтобы сохранить лицо. И наконец, мстя всему Управлению и тому, что оно призвано защищать.

И, что хуже всего, Мила помогла Беришу отыграться, полагая, как последняя дура, что он просто хочет реабилитироваться.

Спецагент поправил галстук и как ни в чем не бывало двинулся к выходу, но Шаттон, которая, конечно же, не привыкла к тому, что ее игнорируют, преградила ему дорогу:

– Я с тобой еще не закончила.

Бериш одарил ее теплым взглядом:

– Тебе что-нибудь известно обидеомоторной реакции?

Услышав этот вопрос, глава Управления рассвирепела еще пуще:

– Опять антропология?

– Нет, психоанализ, – покачал головой Бериш. – Так определяются непроизвольные движения, отражающие некий сложившийся в уме образ.

Шаттон хотела было что-то сказать, но инстинкт, позволивший ей сделать карьеру, остановил ее.

Бериш продолжал:

– Жест или фраза допрашивающего вызывает определенную реакцию у допрашиваемого. Поэтому я показал ему огонь.

– И что дальше? – спросила Шаттон, уже более сдержанно.

– Представь, что ты сидишь за столом, болтаешь и, вместо того чтобы есть, выкладываешь узоры на тарелке. Или говоришь по телефону, а перед тобой бумага и ручка, и ты, не отдавая себе отчета, что-то рисуешь. Иногда то, что получается, ничего не значит, а иногда имеет глубокий смысл. Поэтому я бы на вашем месте поискал…

Бериш указал на что-то за их спиной. Мила обернулась первой, следом Борис и Судья. В комнате наступила тишина. Все смотрели в одном и том же направлении, на письменный стол.

На блокнот, в котором парень что-то рисовал во время допроса.

На листке был изображен прямоугольный пятиэтажный дом с рядом эркеров наверху. Высокий портик и множество окон.

За одним из них виднелась человеческая фигура.

55

Он хотел извиниться.

Но после коротких переговоров в кабинете, где происходил допрос, – пока он еще наслаждался маленькой победой над Джоанной Шаттон – Бериш потерял ее из виду. Может быть, она вернулась в Лимб, может быть, поехала домой. А скорее всего, где-то скрылась, потому что не хочет с ним говорить.

Как ему только пришло в голову приплести дочь Милы, когда они сцепились в коридоре? Крайне жестоко с его стороны. Он не имел никакого права.

Но Саймон Бериш был также убежден, что коснулся оголенного нерва. Иначе почему агент Васкес так раскрылась перед ним? Почему рассказала о бродяге, которому приносит еду; почему призналась, что следит за дочерью на расстоянии? Почему Мила исповедалась ему в грехах?

Все хотят поговорить с Саймоном Беришем,припомнилось ему.

В том числе и Мила, и Майкл Иванович.

Входя в квартиру, которую он делил с Хичем, спецагент все еще слышал голос пиромана.

Что такого в огне, Майкл?

Все, что каждый пожелает увидеть.

Бериш бросил ключи на стол и, не зажигая лампы, погрузился в кожаное кресло, стоявшее у окна. Холодный, призрачный свет фонаря проникал с улицы. Бериш распустил галстук и, наступая носком на пятку, сбросил башмаки. Хич улегся у его ног.

Нужно позвонить Миле. Не только извиниться: ему было что рассказать. В Управлении он не был до конца откровенен: рисунок в блокноте – не единственный результат допроса.

Татуированные знаки на руках Ивановича навели его на мысль. Символы особой речи – огненного языка, нанесенные на кожу иероглифы, ждущие расшифровки. И Бериш говорил с ним на том же жаргоне, для непосвященных невнятном.

Что еще говорил тебе твой учитель?

Что иногда надо спуститься в глубины ада, чтобы узнать правду о себе.

Бериш был уверен, что это говорил не Майкл Иванович, пытающийся прикинуться сумасшедшим.

И что там, в глубинах ада, Майкл?

Вы суеверны, агент?

Этот странный вопрос и просветил его. Несвоевременный, выпадающий из контекста. Пироман пытался передать ему послание. Но его устами вещал Кайрус.

Я – нет. Почему ты спрашиваешь?

Иногда, если знаешь имя демона, достаточно позвать его, и он ответит.

Спецагент был убежден, что в этих бредовых фразах содержится ключ к разгадке, с их помощью можно определить, что за дом практически машинально нарисовал Иванович. А главное – определить, что за смутная фигура маячит в окне.

В полумраке своей квартиры Бериш различил шорох струящейся сверху воды. Шелест дождя, но только у него в голове. Хорошо бы он смыл, напрочь вымыл мысли, крепко укоренившиеся там.

И вместе с шорохом струящейся воды пришло воспоминание.

Свет в старом доме, расположенном в недорогом квартале, уже не горел. Буря разразилась около шести, и сразу стемнело. У Сильвии поднялась температура, и Саймону пришлось выйти, чтобы купить антибиотик. Обычно такие заботы брал на себя Гуревич – Джоанна была права, новичок действительно оказался дельным. Он ходил за покупками, платил по счетам и иногда ужинал с ними. Бериш выдавал его за младшего брата, который время от времени приходит в гости.

Но тут сложилась чрезвычайная ситуация.

Саймон чувствовал, что в этом его вина. Следовало тщательнее проверить аптечку, предусмотреть любую неожиданность. Там имелись бинты, пластырь, аспирин и противовоспалительные. Но не антибиотики. Было рискованно оставлять Сильвию одну, он так никогда не делал. Однако из-за бури Гуревич застрял в пробке и мог приехать не раньше чем через два часа.

Весь день Сильвия металась в бреду. Вначале Саймон использовал подручные средства – влажный компресс на лоб, парацетамол. Но это не помогало. Ей становилось все хуже.

И вот, под зонтиком, в одной рубашке, он побежал в конец квартала, где располагалась аптека. Ждал своей очереди, не отводя глаз от окна: оттуда частично был виден вход в дом, хотя если бы кто-то залез в окно, этого Бериш бы не разглядел. Поэтому он волновался.

Расплатившись, схватил бумажный пакет и, даже не раскрыв зонтик, рванулся домой. Прибежал мокрый насквозь. Перепрыгнул через несколько ступенек с отчаянно бьющимся сердцем, боясь, что самые худшие его кошмары сбудутся, едва он переступит порог. Открыв дверь, сразу кинулся в спальню.

Но Сильвии там не было.

Он инстинктивно потянулся к пистолету, паника мешала рассуждать здраво. Хотел громко позвать ее, но сдержался. Дождь хлестал в стекла, обрушивался на дом буквально лавиной. Бериш заглянул в гостиную и увидел ее.

Сильвия стояла у окна, ночная рубашка от пота прилипла к телу. Она не слышала, как Саймон вошел, и не обернулась. В обеих руках, как неподъемную тяжесть, она держала трубку.

И говорила с кем-то по телефону.

Вначале Саймон не понял всего значения сцены. Подошел и увидел, что она не говорит. Слушает.

– Кто там? – спросил он, встревоженный.

Она вздрогнула. Обернулась к нему – на лбу испарина, взгляд воспаленный, вся дрожит в ознобе.

– Телефон зазвонил, я встала, чтобы ответить. Но трубку уже повесили.

Он осторожно взял трубку у нее из рук и услышал короткие гудки. Потом проводил ее в постель, подумав, что телефонный звонок ей почудился в горячечном бреду.

Ты хочешь начать новую жизнь?

Это услышала Сильвия по телефону в тот вечер? Кайрусу ли принадлежал голос, проникший в самое сердце девушки, которую жизнь не баловала? Господин ли доброй ночи убедил ее довериться теням и пойти в номер 317 отеля «Амбрус»?

Сидя в кресле у себя дома, Саймон Бериш много лет спустя предавался привычной, утешающей муке наваждения, которое, как старый друг, вежливо похлопывало его по плечу: смотри, мол, не забывай меня.

Взамен предлагалась надежда. Скорбная, безумная надежда.

Несколько лет назад каким-то вечером на какой-то неделе какого-то месяца зазвонил телефон. В трубке слышались завывания бури и шум дождя. Первым побуждением было выглянуть в окно: убедившись, что в небе ярко светит луна, Бериш понял, что дождь шумит далеко – очень далеко.

Посреди потопа он вроде бы уловил чье-то дыхание.

Потом связь оборвалась, оставив его наедине с жестоким сомнением. Мурашки по всему телу означали, что – да, то была она. Хотела напомнить ему о том вечере, когда ее терзала лихорадка, а дождь лил в три ручья.

С той поры Бериш уже не мог покоряться судьбе. То, что она, возможно, жива и здорова и у нее все хорошо, должно было бы его утешить. В конце концов, хоть одна из его молитв услышана. Но появился в его жизни новый вопрос.

Почему она не осталась со мной?

В полумраке своей квартиры, при свете фонаря, проникавшем с улицы, Бериш вдруг почувствовал усталость. Но он был близок к тому, чтобы распознать смысл рисунка.

Что еще говорил тебе твой учитель?

Что иногда надо спуститься в глубины ада, чтобы узнать правду о себе.

И что там, в глубинах ада, Майкл?

Вы суеверны, агент?

Я – нет. Почему ты спрашиваешь?

Иногда, если знаешь имя демона, достаточно позвать его, и он ответит.

Он ответит, повторил Бериш. Но шестилетний Майкл Иванович, когда он исчез, был слишком мал, чтобы знать имя демона. Слишком невинен, чтобы кто-то стал спрашивать, хочет ли он изменить свою жизнь: ему бы и в голову не пришло что-то подобное. И не мог он в таком возрасте один пойти в номер 317 отеля «Амбрус»…

Тут у спецагента мелькнула догадка. Но чтобы проверить, соответствует ли она истине, следовало дождаться утра.

«Она мне не мать», – заявил Иванович на допросе, когда он упомянул ту женщину. И Бериш заметил в утверждении сына осознанную, годами копившуюся обиду, ненависть, которую можно пощупать руками.

Только настоящая мать могла бы понять, в чем тут дело.

Спецагент решил, что утром позвонит Миле и поделится с ней. И они вместе поедут туда, где узнают все. А по дороге он найдет способ извиниться.

Полицейский, подвергнутый остракизму, был уверен, что уж она-то, по крайней мере, его простит.

56

Ей вдруг захотелось увидеть Алису.

За последние часы в ней зародился и окреп абсурдный страх потерять ее. Непонятно, откуда он взялся, но уходить не уходил. Такое с ней случилось впервые.

Поэтому она на максимальной скорости гнала «хендай» к дому матери, и вело ее совсем другое чувство, не то, что в ту ночь, когда она ринулась туда из-за дурацкой галлюцинации. Ей хотелось успеть до того, как Алиса ляжет спать. Назад она не вернется, не уйдет, не увидев дочери. Даже нескольких минут будет довольно.

Мила всегда чувствовала, что не подходит для роли матери. Но после стычки с Беришем и допроса Ивановича стала думать, что ошибки еще можно исправить.

Она мне не мать.

Так сказал Майкл. Но женщина, от которой он сейчас отрекался, не виновата, что у нее похитили шестилетнего сына. Или, может быть, родители всегда отвечают за то, что происходит с их детьми, просто потому, что произвели их на свет в мире, исполненном тьмы, безжалостном и безумном, в котором только зло и несет в себе какой-то смысл.

Мила вела машину, но не видела перед собой ни дороги, ни автомобилей, ни домов. По ветровому стеклу, как по экрану, мелькали воспоминания. Перед глазами возникали образы, пришедшие издалека.

Если бы семь лет назад не вершилось зло, Алиса бы не родилась. Если бы не похищенные и убитые девочки, чьи родители потеряли самое дорогое, что у них было, Мила не познакомилась бы с человеком, который стал отцом ее дочери. Их свел Подсказчик.

Создал из них семью.

Он сотворил это, он все предвидел. Они следовали разработанному им плану. И родилась Алиса. Мила держалась в отдалении, чтобы защитить ее, но еще и потому, что гнала от себя невольно закравшуюся мысль: а вдруг Подсказчик приобщил к тени также и ее дочь.

Теория зла подтверждалась и на ее примере. То есть на ее примере она главным образом и подтверждалась.

Львица, которая убивает детенышей зебры, чтобы накормить львят, служит добру или злу? Точно так же можно спросить: положительное или отрицательное значение имело убийство невинных девочек, благодаря которому Алиса появилась на свет?

Ведь если бы Мила приняла на себя роль матери – была бы рядом с дочкой, заботилась бы о ней, и они жили бы вместе, как нормальная семья, – ей пришлось бы признать, что ее счастье куплено ценой свершившегося зла.

Но так уж Миле повезло, что она не могла быть счастливой. Неспособная чувствовать то, что чувствуют другие, она даже не знала, чего лишена. Но Алиса имела полное право быть довольной жизнью. Она тут ни при чем. Хотя до того дня, до последней недели Мила этого не понимала. И теперь спешила к дочери, чтобы попытаться все исправить.

Сегодня вечером ей недостаточно увидеть ее через камеру наблюдения, на мониторе компьютера.

Она заметила, что свет в доме еще горит. Пробежала по дорожке, вытащила ключ из-под горшка с бегониями.

В доме пахло печеньем.

Мать выглянула из кухни. На ней был фартук, к пальцам прилипло тесто.

– Мы тебя не ждали, – подозрительно покосилась она.

– Я ненадолго.

– Да нет, останься. Я пеку песочное печенье с шоколадом, завтра Алиса едет с классом на пикник, и нужно рано вставать.

– Так она уже легла.

Мила огорчилась, и Инес это заметила:

– Что случилось?

– Это насчет Алисы… Боюсь, что у нее какая-то форма аутизма.

Теперь, когда дочь наконец забеспокоилась, Инес сочла своим долгом утешить ее:

– С девочкой все хорошо.

Мила глубоко вздохнула:

– Надеюсь, ты права: чувство опасности разовьется с годами. В любом случае нам остается только ждать. А пока присматривать за ней хорошенько. Не хватало еще, чтобы она кувырнулась с крыши или подожгла дом.

– До этого не дойдет, – заявила Инес с непререкаемой убежденностью, дабы развеять страхи, терзавшие обеих. – Почему бы тебе не подняться? Поцелуешь девочку, пока она спит.

Мила пошла к двери, но обернулась:

– Когда папа умер и мы остались одни, как тебе удалось не сломаться?

Инес вытерла руки о передник и прислонилась к дверному косяку.

– Я была молодая, неопытная. Твой отец гораздо лучше меня понимал, что тебе нужно. Я говорила в шутку, что это он – настоящая мама. – Она улыбнулась, но сразу погрустнела. – После его смерти я никак не могла примириться с потерей. Лежала в постели, не в состоянии была заботиться о нас, о тебе. Горе служило мне безупречным алиби: твоего отца больше нет, а из меня мать никудышная. Может, ты уже не помнишь, но бывали дни, когда я и по лестнице-то спускалась с трудом.

Мила помнила, но ничего не сказала.

– Я знала: это неправильно, что ты здесь, рядом со мной, должна страдать под гнетом воспоминаний в этом пустом доме. А главное – ухаживать за матерью, которая решила при жизни похоронить себя.

– Почему ты не отдала меня?

– Потому что однажды утром ты пришла ко мне в комнату и все изменила. Встала перед кроватью и сказала: «Мне плевать, что у тебя горе, я голодная и хочу, чтобы ты приготовилаэтот проклятущийзавтрак».

Они расхохотались. Инес никогда не бранилась, она придерживалась приличий и боялась произвести плохое впечатление. То, что она повторила такие слова, показалось Миле невероятно странным.

Отсмеявшись, Инес подошла к дочери и погладила ее тыльной стороной ладони: пальцы были испачканы в тесте.

– Знаю, ты не любишь, когда к тебе прикасаются. Но сегодня можно сделать исключение.

Мила промолчала.

– Я тебе это рассказала потому, что такое обязательно случится и с тобой. Однажды Алиса удивит тебя какой-то фразой или жестом. И тогда ты захочешь забрать ее к себе и больше никогда не оставлять. А до тех пор я подержу ее у себя. Имей в виду: это на время.

Мать с дочерью переглянулись. Мила хотела поблагодарить за рассказ и за слова утешения, но это было бы лишним. Инес и так все понимала.

– Есть один человек, – начала она, даже не отдавая себе отчета. – Мы знакомы недавно, но… – Она не закончила фразу.

– Но ты думаешь о нем, – подхватила Инес.

– Его зовут Саймон, он полицейский. Не знаю, но думаю, что, может быть… В первый раз за долгие годы мне удалось с кем-то сблизиться. Может быть, потому, что мы работаем вместе, это все упрощает. Вроде бы я доверяю ему. – Она осеклась, потом добавила: – С тех самых пор я никому не доверяла.

Инес улыбнулась ей:

– Что ж, это хорошо для тебя. И наверное, для Алисы тоже.

Мила кивнула, полная признательности:

– Пойду наверх.

Комнатка Алисы в глубине коридора была погружена в янтарный полумрак: слабый свет просачивался сквозь ставни. Мила думала, что девочка спит, но, не доходя до двери, остановилась, услышав голос.

Потом отчетливо увидела ее отражение в зеркальном шкафу. Алиса сидела на кровати и разговаривала с рыжеволосой куклой.

– Я тоже тебя люблю, – говорила она. – Вот увидишь, мы всегда будем вместе.

Мила уже хотела войти, даже поцеловать дочку – хотя она этого не делала почти никогда. Но передумала.

Когда дети играют сами с собой, они как сомнамбулы, их нельзя будить. Возвращение к реальности может причинить вред. Очарование наивности рассеется навсегда.

И вот Мила стояла и слушала, с какой лаской, с какой заботой обращается Алиса со своей Мисс. С ней девочка никогда не ведет себя так.

– Я тебя не оставлю одну, я не как моя мама, я всегда буду с тобой.

Милу как будто ударили под дых. Ни одна из ран, какие она себе наносила, не могла бы вызвать такой боли. Никакое лезвие не причинит такого страдания. Только слова дочери несут в себе столь разрушительную силу.

– Доброй ночи, Мисс.

Мила смотрела, как Алиса ложится под одеяло вместе с куклой, прижимая ее к себе. Ее как будто парализовало: ни вздохнуть, ни пошевелиться. По сути, девочка сказала правду, так, как есть, ни более ни менее. Мать бросила ее. Но услышать это из ее уст – совсем другое дело. Мила заплакала бы, если бы знала как. Но глаза оставались сухими и горели огнем.

Когда ей удалось наконец сдвинуться с места, она быстро прошла к выходу, даже не попрощавшись с Инес, которая видела, как дочь проскользнула мимо, взволнованная, и слышала, как хлопнула дверь.

Она припарковала «хендай» в запрещенном месте – плевать. Спешила домой с единственной целью. Есть такой бумажный пакет, спрятанный под кроватью. В нем она найдет все необходимое.

Средство для дезинфекции, вату, пластырь, а главное – полный набор бритвенных лезвий.

Великаны на рекламном щите с дома напротив следили за ней с высоты. Бродяга в переулке поднял на нее взгляд, ожидая какой-нибудь еды, но Мила вихрем пронеслась мимо.

Добежав до подъезда, открыла дверь непослушными пальцами: руки так дрожали от исступления, что она едва не выронила ключи. Нужно обуздать себя: еще немного, и станет крайне важным, чтобы рука, держащая лезвие, была тверда. Взбежала наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и затворилась в тайная тайных своей квартиры. Книги, заполонившие комнаты, онемели – под переплетами больше не было ни историй, ни героев, одни только белые страницы. Мила зажгла свет над кроватью, даже не снимая куртки. Единственное желание томило ее: резать свое тело. Испытать то, что в последний год пыталась заменить страхом. Увидеть, как сталь вонзается в плоть внутренней стороны бедра. Ощутить, как кожа расходится, будто открывается занавес; как кровь вытекает, словно горячий бальзам.

Вылечить боль болью.

Она нагнулась, чтобы вытащить из-под кровати пакет, – еще несколько секунд, и все будет готово, чтобы забыть Алису. Пакет на месте, там, где она так давно его спрятала от самой себя, когда обрекла себя на странную диету, приняв решение поститься, воздерживаясь от пролития собственной крови.

Она протянула руку. Еще, еще – и вот коснулась пакета кончиками пальцев. Протащила по полу, схватила, прижала к себе. Открыла, не медля ни минуты.

Но вместо того, что нужно для нанесения ран, в пакете ее ждало нечто совсем другое.

Мила смотрела на странный предмет у себя в руке, даже не спрашивая, как очутилась здесь латунная груша, к которой подвешен ключ.

Номер 317 отеля «Амбрус».

57

Эдит Пиаф пелаLes amants d’un jour.

В холле, погруженном в шафрановый полумрак, не было ни души. Ни клиентов, ни старого слепого негра в клетчатом пиджаке, что сидел на обитом кожей диване, ни даже тощего портье с седеющим ежиком волос, золотым кольцом в левом ухе и поблекшими татуировками – ни дать ни взять постаревшая рок-звезда.

Только музыка заполняла дом. Опустошающая, будто забытые воспоминания, словно колыбельная, примиряющая с судьбой.

Мила прошла к лифту. Нажала кнопку вызова, подождала, пока опустится кабина.

Вскоре очутилась на третьем этаже. Двинулась по коридору, всматриваясь в номера комнат. Черные деревянные двери, покрытые лаком, мелькали перед ней, пока она не остановилась перед той, которая ее интересовала.

Три цифры из полированного металла. 317.

Мила вынула из кармана кожаной куртки ключ на латунной груше. Повернула его в замке. Дверь отворилась, навстречу хлынула тьма.

Переступив порог, Мила тут же протянула руку к выключателю. Люстра над кроватью тускло засветилась – вольфрамовые нити накаливания в старых лампочках потрескивали, мигали.

Темно-красные обои, ковровое покрытие того же цвета, по которому словно бы плавают гигантские синие цветы. Бордовое атласное покрывало, прожженное сигаретами. Две тумбочки. На той, что справа, на сером мраморе, рядом с черным телефонным аппаратом и прямо под тенью, оставленной за долгие годы висевшим на стене распятием, которое затем убрали, лежало кое-что для нее.

Дар Господина доброй ночи.

Из тьмы прихожу я и время от времени во тьму должна возвращаться.

Стакан воды и две голубые таблетки.

58

Сотовый телефон слал сигнал в пустоту.

Может, не хочет с ним говорить, все еще сердится. Это можно понять, подумал Бериш. Так мне и надо. Заехать, что ли, в Лимб, выяснить отношения: вряд ли в такой поздний утренний час Милу можно застать дома.

Это спецагент проснулся поздно, и то только потому, что Хич теребил его, требуя прогулки: надо же псу сделать свои дела.

Хуже всего то, что заснул Бериш в старом кресле у окна, не раздеваясь. Теперь не разгибалась спина, затекли мышцы шеи.

Он не помнил, когда в последний раз засыпал таким тяжелым, непробудным сном, будто весь организм замирает, впадает в зимнюю спячку. Даже неудобная поза не мешала, он ничего не чувствовал всю ночь напролет. И ему ничего не снилось. Просто единый, долгий, непрерывный траект между моментом, когда он сомкнул глаза, и пробуждением.

Но, несмотря на ломоту во всем теле, он ликовал.

По-быстрому приняв душ, Бериш надел синий костюм, выпил кофе. Одиннадцать часов утра, свежего, прохладного. Осень наконец-то одержала верх над умирающим летом. Бериш положил в плошку Хича еды, налил водички. На этот раз он не мог взять с собой собаку.

Ему хотелось, чтобы Мила поехала тоже, но коллеге, наверное, все еще требуется выпустить пар: она вчера изрядно разозлилась. Бериш не знал, как это уладить, как себя вести: ведь они познакомились так недавно.

Едва он явится в Лимб с результатом, который рассчитывал получить максимум за час, как Мила забудет и думать о ссоре и ее причинах. По правде говоря, Бериш и сам не помнил, с чего все началось и были ли для конфликта серьезные основания. Такое иногда случается.

Такси остановилось перед рядом белых корпусов, у самого въезда на территорию. На флагштоке, водруженном посреди ровно подстриженного газона, развевался флаг. Кольца, которыми он крепился, позвякивали, и только этот звук услышал Бериш, выходя из машины. Он расплатился с водителем и вскоре переступил порог пансионата.

Место было красивое, ничуть не похожее на лечебное заведение. За главным корпусом простирался целый поселок из белых коттеджей с кобальтово-синей отделкой.

В регистратуре ему указали, где живет мать Майкла Ивановича, и теперь Бериш бродил по улочкам внутри комплекса, разыскивая нужную дверь.

Найдя, постучал, приготовил удостоверение и стал ждать, пока ему откроют. Прошло несколько секунд, и дверь распахнулась.

Женщина, впустившая его, сидела в инвалидном кресле. Взгляд ее упал на удостоверение.

– Я уже все сказала вашим коллегам. Уходите, – резко проговорила она, не давая Беришу открыть рта.

– Погодите, госпожа Иванович. Это очень важно. – Он сказал первое, что пришло в голову: слишком поздно спохватился, что не придумал никакого предлога для визита.

– Мой сын – убийца, я не видела его двадцать лет: что тут может быть такого важного?

Дверь вот-вот закроется перед его носом, а он не знает, как остановить непреклонный механизм, уже пришедший в движение. Жаль, что Милы нет рядом, у нее больше опыта в обращении с людьми. За долгие годы, когда он избегал мира, а мир избегал его, Бериш утратил способность вступать в контакт с ближними, за исключением, пожалуй что, допросов.

– Вчера я говорил с вашим сыном. Думаю, Майкл хотел передать послание…

Он лгал старухе. Иванович выразился даже слишком ясно.

Она мне не мать.

Дверь застыла в нескольких сантиметрах от его лица. Женщина медленно открыла ее снова и пристально вгляделась в пришедшего: ей страстно, мучительно хотелось знать, с чем явился к ней этот человек.

Она ищет прощения, которого я не могу ей гарантировать, сказал себе Бериш, входя в дом.

Госпожа Иванович отъехала на своей коляске в дальний угол гостиной, а спецагент тем временем закрыл за собой дверь.

– Они пришли вчера вечером, рассказали, что Майкл вернулся. Расписали, что он натворил, нимало меня не щадя, хотя я и мать.

Женщине было лет пятьдесят, не больше, но она выглядела много старше. Волосы седые, стрижка короткая, почти под ноль. Место, где она жила, ей соответствовало. Все функционально, как в больничной палате; ничего лишнего, как в тюремной камере.

– Можно я сяду? – Бериш указал на диван, покрытый клеенкой.

Госпожа Иванович кивнула.

Спецагент не был уверен, что найдет нужные слова, чтобы утешить ее или хотя бы выказать сочувствие. Но он и не полагался особо на то, что это поможет. Слишком много ярости было в голосе женщины.

– Я прочел дело об исчезновении вашего сына, – начал Бериш. – Должно быть, вы до сих пор содрогаетесь, представляя себе, как незримые руки стаскивают Майкла с качелей, чтобы похитить.

– Не знаю, с чего вы это взяли, – возразила женщина. – Знаете, что терзает чаще всего?.. Если бы я обернулась на секунду раньше, ничего бы не случилось. Будка, из которой я звонила, всего в десяти метрах. Достаточно было доли секунды – одним словом меньше в том проклятом разговоре. Нас учат ценить секунды, минуты, часы и дни… но никому не приходит в голову объяснить, что может значить мгновение.

Госпожа Иванович явно расчувствовалась, Бериш надеялся, что это поможет ей раскрыться.

– Вы тогда разводились с мужем.

– Да, он ушел к другой.

– Ваш муж любил Майкла?

– Нет, не любил, – отрезала она. – Так что за послание передает мне мой сын?

Бериш взял со столика журнал, вытащил ручку из внутреннего кармана пиджака и на обложке, с краю, воспроизвел рисунок, который Майкл Иванович набросал в блокноте во время допроса.

– Эй, зачем вы пачкаете мой журнал?

– Извините, но иначе никак.

К прямоугольному пятиэтажному дому он добавил ряд эркеров наверху, высокий портик и множество окон. И поместил за одним из них человеческую фигуру. То, что получилось, показал женщине.

Мать Майкла Ивановича взглянула на рисунок. Потом отдала его Беришу:

– Что здесь изображено?

– Я надеялся, что вы мне это скажете.

– Я не знаю, что это такое.

Кривит душой, сразу заметил Бериш.

– Рисуя это, Майкл произнес несколько фраз, на первый взгляд лишенных смысла.

– Мне говорили, что он, скорее всего, сошел с ума. Раз он убивает людей, сжигает их заживо, значит, наверное, так и есть.

– А я как раз думаю, что он просто хочет заставить нас в это поверить. Когда я спросил у него, что такого в огне, он ответил: все, что каждый пожелает увидеть. Эта фраза меня заставила задуматься – и знаете, почему?

– Не знаю, но уверена: вы мне сейчас это скажете, – недоверчиво покосилась она, ясно давая понять, что стена, которую она выстраивала вокруг себя годами, несокрушима.

Бериш все равно попробовал:

– Мы так привыкли не выходить за пределы видимости, что и не вглядываемся в огонь и в то, что может за ним скрываться… – Он сделал паузу, не отводя от женщины глаз. – Огонь скрывает многое, госпожа Иванович.

– И что?

– А то, что иногда надо спуститься в глубины ада, чтобы узнать правду о себе, – педантично повторил Бериш слова Майкла.

Глаза женщины расширились, на мгновение Беришу показалось, что на ее лице то же выражение, что и у ее сына.

– Вы знаете, что там, в глубинах ада, госпожа Иванович?

– Я там живу день за днем.

Бериш кивнул, словно констатируя факт:

– Чем вы занимались, перед тем как…

Женщина посмотрела на свои неподвижные ноги.

– Я работала судмедэкспертом. Ирония судьбы, правда? – Она поморщилась. – Десять лет я работала с трупами. Люди все время умирают, неизвестно отчего. Уж и насмотрелась я… В этой жизни больше демонов, чем в аду. Но вы – полицейский, вы знаете, о чем я.

– Иногда, если знаешь имя демона, достаточно позвать его, и он ответит, – сказал Бериш, опираясь на произнесенную женщиной фразу, чтобы снова процитировать Майкла Ивановича.

Госпожа Иванович искоса взглянула на него.

– В какие игры вы играете, агент: бросаете вызов Богу или дьяволу?

– Дьявола переиграть не получится.

Оба замолчали, раздумывая, и женщина устремила на него усталый взгляд.

– Вы суеверны, госпожа Иванович?

– Что за вопрос?

Бериш хранил спокойствие.

– Не знаю, мне его задал ваш сын, и я не сумел ответить. Это последняя часть послания.

– Вы смеетесь надо мной… Все, что вы наговорили мне, этот рисунок… это не имеет отношения ко мне. Чего вы на самом деле хотите?

Бериш встал. Теперь он нависал над женщиной, которая подалась назад в своем инвалидном кресле.

– Видите ли… до того как прийти сюда сегодня утром, я не был уверен, что это имеет отношение к вам, но, когда вы открыли мне дверь, мои подозрения укрепились.

– Убирайтесь, – холодно проговорила женщина.

– Еще одну минуту. – Он прикинул, с чего бы начать. – Кайрус входил в жизнь своих жертв через телефонные разговоры.

– Кто такой Кайрус?

– Что, предпочитаете, чтобы я называл его Господином доброй ночи? Так или иначе, он звонил людям, доведенным до совершенного отчаяния, и предлагал им нечто лучшее… Я задавался вопросом, однако, как у него получилось с Майклом… В шесть лет ребенок слишком мал, чтобы понимать, что для него лучше. Поэтому он должен был похитить мальчика. Но зачем так рисковать, если другие пропавшие без вести – «неспящие» – сами, добровольно предаются ему? У него, наверное, были веские причины…

– Вы бредите, – попыталась остановить его женщина.

Но Бериш не сводил с нее глаз:

– У Майкла Ивановича врожденная особенность, известная под названиемSitus inversus, вызывающая, в частности, серьезную сердечную патологию.

– Да, и что?

– Вы с мужем собирались развестись, отец Майкла готов был создать новую семью, в которой, скорее всего, не было места для больного сына. Но и вы не могли заботиться о нем, так? Думаю, в то время уже проявились первые симптомы серьезной болезни, которая в конце концов усадила вас в инвалидное кресло.

Женщина молчала, ошеломленная.

– Майкл требовал постоянного ухода. Без родителей, которые могли бы это обеспечить, он попал бы в приют – ибо кто захотел бы усыновить его с таким диагнозом? Кроме того, он нуждался в дорогостоящем лечении. Вы изучали медицину, вы могли слишком хорошо предвидеть, что будет дальше. При отсутствии необходимых денежных средств сколько лет протянул бы ваш мальчик?

Женщина тихо заплакала.

– Но вот однажды раздается телефонный звонок, звучит незнакомый голос. Мужчина на другом конце провода рассуждает здраво и завоевывает ваше доверие. Заставляет по-другому взглянуть на вещи, дарит надежду. Вы его не знаете, но вам кажется, что это – единственный друг, появившийся у вас за многие годы, и тут он задает вопрос: «Ты хочешь новой жизни… для твоего сына?»

Последняя фраза Бериша повисла в воздухе.

– И что вы решили, госпожа Иванович? То, что тогда считали правильным: дать Майклу хотя бы шанс… Вы отвели его в номер триста семнадцать отеля «Амбрус», дали ему снотворное и подождали, пока он заснет. Потом ушли, оставив его на той кровати и зная, что больше никогда его не увидите. А для всех выдумали историю с качелями.

Слезы обильно струились по лицу матери Майкла.

– Я глубоко вам сочувствую, госпожа Иванович, – сказал Бериш со всей симпатией, на какую был способен. – Наверное, это было ужасно для матери.

Женщина поджала губы:

– Когда рискуешь потерять что-то одно, ты никак не можешь с этим смириться. Но когда можешь потерять все, вдруг понимаешь, что терять тебе нечего… И я рассчитывала, что скоро умру. Но вот, я до сих пор здесь.

Бериш хотел уйти, чувствуя, что его присутствие неуместно. Что он, бездетный, может понимать в подобной драме? А еще он солгал, чтобы оправдать свой приход.

Она мне не мать.

Презрительные слова Майкла продолжали звучать у него в голове. Знал бы он, что эта женщина сделала для него, чего лишилась… Но может быть, сын это знал и поэтому судил так строго. Так или иначе, Бериш не мог слишком отвлекаться на жалость, поскольку не хотел покидать эту комнату, не получив всех ответов. И он продолжал:

– Как я уже говорил, Кайрус рисковал, желая заполучить ребенка, – ведь известно, что люди привязываются к пропавшим детям, считают родными тех, чьи фотографии красуются на пакетах с молоком, и не так-то легко отступаются… И если все-таки Кайрус решил этим пренебречь, да вдобавок оставить свидетельницу, которая всегда могла передумать и все рассказать в полиции… значит у него была на то веская причина.

Женщина замотала головой.

– Что он попросил у вас взамен, госпожа Иванович?

Мать Майкла опустила глаза на обложку журнала, где был нарисован большой четырехугольный дом:

– Не думала, что он вспомнит через столько времени… Понимаете, агент? Мой сын меня не забыл. Это здание находится как раз напротив садика, куда я его всегда водила гулять.

Невероятно, подумал Бериш, как в конце концов все сходится, замыкаясь в правильный круг. Садик с качелями, откуда пропал Майкл, тревога матери, рисунок, сделанный пироманом во время допроса. Спецагент поднял журнал с наброском здания и снова показал его женщине:

– Что здесь находится?

– Работая судмедэкспертом, я десять лет своей жизни провела в стенах этого морга, – призналась женщина.

Бериш подошел, положил ей руку на плечо:

– Вы не виноваты, что Майкл стал чудовищем. Но мы можем еще остановить того, кто сделал его таким… Что хотел получить от вас Кайрус двадцать лет назад?

– Тело.

59

Он боялся, что не выдержит напряжения.

Оставалось немногое, только проверить, уточнить. И нужно рассказать Миле, она наверняка на работе. Посмотрев на факты ее глазами, Бериш убедился бы, что все верно, все так и есть.

Спецагент не мог усидеть спокойно на заднем сиденье такси, на котором ехал в Управление: адреналин бушевал в крови. Он решил не звонить Миле по сотовому – истина, которой он теперь обладал, должна быть изложена подробно, во всех деталях.

Потребовалось двадцать лет. И теперь, когда до цели рукой подать, Беришу не терпелось.

Тем временем он строил разные предположения. В одних было больше смысла, в других – меньше. Но Бериш был уверен, что в конце концов все детали головоломки встанут на свои места.

Творец великого обмана – Маг, Заклинатель душ, Господин доброй ночи, или Кайрус, – человек тонкого ума, без предрассудков.

Но его можно одолеть.

Спецагент остановил такси у площади с монументальным фонтаном, куда выходило здание федеральной полиции.

В зеркальных стеклах отражалось солнце погожего дня и ясное небо, прочерченное редкими белыми облачками. Пятница определенно была самым спокойным днем недели. Бериш не раз задумывался почему. Может, полицейские и преступники позволяли себе передышку перед сверхурочной работой в выходные. Но все-таки агенты сновали туда-сюда, входили и выходили.

Присоединившись к людскому потоку, Бериш направился к главному входу.

Но по пути заметил поворачивающиеся лица – как целый балет подсолнухов в погоне за солнечным лучом, все глаза обращались на него.

Коллеги, которые обычно его игнорировали, теперь глядели пристально, с каким-то странным выражением. Не было ничего непривычного в этих косых взглядах, только что холод в них сменился крайней степенью изумления.

Когда таких взглядов стало подозрительно много, Бериш инстинктивно замедлил шаг, пытаясь понять, что происходит.

Кто-то что-то выкрикнул за его спиной, но он сначала не понял, к кому это относится. Стал оглядываться, оробев, как и все остальные.

– Стоять, Бериш, – снова раздался голос, на этот раз обращаясь именно к нему.

Спецагент обернулся и увидел, как Клаус Борис наступает на него, вытянув руки. Неужели правда целится в него из пистолета?

– Ни с места!

Бериш только успел поднять руки, как другие полицейские набросились на него и надели наручники.

60

В комнате для допросов сама тишина оборачивается пыткой.

Но такое изуверство не бросается в глаза. Не запрещается никаким законом.

В том же помещении, где несколько часов назад держали Майкла Ивановича, сейчас заперли Саймона Бериша. В отличие от тех, кто до него прошел через эту комнату, Бериш знал, почему белые стены обиты звуконепроницаемым материалом. Принцип «безмолвной камеры», куда не допускается ни один звук. Отсутствие звуков организм компенсирует, создавая искусственные шумы: свист и звон в ушах. Проходит время, и ты уже не в силах различить, где реальные звуки, а где воображаемые.

Если долго держать человека в таких условиях, можно свести его с ума.

Но Бериш знал, что до этого не дойдет. Поэтому воспользовался тишиной, чтобы подумать.

Он не уставал задаваться вопросом, в чем же его обвиняют, но ничего не приходило на ум. И Бериш просто сидел и ждал, пока кто-нибудь займет место по другую сторону стола и наконец объяснит, в чем дело. Тем временем старался вести себя непринужденно, хотя и не нарочито развязно – чтобы предстать перед камерами видеонаблюдения, нацеленными на него с разных ракурсов, таким, как всегда. Хотя, скорее всего, за псевдозеркалом сейчас никого нет.

Он слишком хорошо владел техникой допроса и знал, что коллеги, прежде чем появиться, помаринуют его несколько часов. Нужно держаться. Нельзя попросить воды или позволения сходить в туалет, ибо всякая просьба расценивается как слабость. Чтобы доказать свою непричастность к каким бы то ни было преступлениям, в которых его собираются обвинить, он должен спутать их планы.

Подозреваемый, который слишком волнуется или ведет себя слишком тихо, почти наверняка виновен. То же самое – если он без конца спрашивает, зачем его сюда привели. Слишком хладнокровный непременно расколется. Хранящий неколебимое спокойствие – кандидат на пожизненное заключение. Невиновные обычно ведут себя то так, то этак, то волнуются, то затихают. Но им все равно никто не верит. Лучше всего выказать полное безразличие.

Безразличие сбивает их с толку.

Только через три часа дверь отворилась. Вошли Клаус Борис и Судья, с папками наготове, настроенные весьма решительно.

– Агент Бериш, – объявила глава Управления, – у нас с инспектором Борисом имеется к тебе ряд вопросов.

– Раз вы их обдумывали так долго, дело, конечно, серьезное, – съязвил Бериш. Но на самом деле страх уже завладевал им.

– Ты приобрел достаточно опыта в ведении допросов, чтобы держать нас тут всю ночь, – сказал Борис. – Поэтому шутки в сторону: я очень надеюсь, что ты не станешь усложнять нам жизнь и пойдешь на сотрудничество.

– Иначе, Саймон, нам придется прервать нашу встречу и передать материалы дела прокурору. Уверяю тебя: их достаточно, чтобы выдвинуть обвинение.

Бериш со смехом протянул им руки:

– Тогда, простите, зачем мы здесь?

– Нам известно все, но я хочу дать тебе шанс заслужить снисхождение. – Шаттон наставила на него палец. – Где она?

Спецагент молчал попросту потому, что не знал, о чем речь.

– Что произошло этой ночью?

Бериш на мгновение подумал, что и в самом деле что-то натворил, забыв даже, что проспал всю ночь как бревно. Поэтому не говорил ни слова, в надежде, что его просветят.

Паре дознавателей это не понравилось, и Джоанна Шаттон подошла к нему справа, склонилась к самому уху. Бериш с некоторым отвращением почувствовал ее горячее дыхание и слишком сладкий запах духов.

– Какое отношение ты имеешь к исчезновению агента Васкес?

От этого вопроса Бериш похолодел. Не от самого факта, явившегося наконец моментом истины. Главным образом, оттого, что он не знал ответа.

– Мила пропала?

При виде столь непритворной тревоги Судья и Борис обменялись взглядами.

Заговорил Борис:

– Вчера вечером она ушла от матери расстроенная. Позднее мать позвонила ей домой, но никто не взял трубку. По сотовому она тоже не отвечает.

– Знаю, я сам звонил ей все утро, – вставил Бериш.

– Наверное, чтобы создать себе алиби, – тут же предположила Судья.

– Алиби для чего? – Бериш вспылил. – Вы ее хоть ищете?

Ему не ответили.

Борис уселся за стол, по другую сторону:

– Скажи-ка, Бериш, как ты подключился к делу Кайруса?

Спецагент призвал на помощь всю свою выдержку:

– Мила Васкес сама пришла ко мне. Я сотрудничал с ней начиная с той ночи, когда случился пожар в красном кирпичном доме. – Он содрогнулся при одном воспоминании о гнезде Кайруса.

Шаттон оперлась об угол стола:

– Ты там был? Почему же не объявился? Почему позволил, чтобы Васкес одна отвечала за происшедшее?

– Потому что Мила не хотела меня впутывать.

– И ты рассчитываешь, что мы тебе поверим? – Судья медленно покачала головой. – Ведь это ты напал на нее той ночью в доме из красного кирпича, так?

– Что?! – Бериш опешил.

– Ты завладел ее пистолетом и инсценировал нападение.

– В доме кто-то был, но скрылся. Ведь вы сами признали тот факт, что из дома можно выбраться через канализацию. – Бериш терял над собой контроль и знал, что это добром не кончится.

– Зачем же пачкаться в сточных трубах, когда можно сойти с парадного крыльца? – насмешливо хмыкнул Клаус Борис.

– Что вы имеете в виду?

– Ты уверен, что, если мы произведем обыск у тебя дома, там не найдется пистолет Милы?

– Почему вы прицепились к этому пистолету, не понимаю.

Шаттон вздохнула:

– Потому что, видишь ли… Сегодня утром закончили исследовать место пожара. Тело человека не выдержало бы таких температур, тем более пластик и бумага. К металлам, однако, это не относится. А среди найденных металлических предметов нет пистолета Милы. Так где же он?

– Ребята, вам придется придумать историю покрепче, если вы и впрямь хотите пришить мне дело, – произнес Бериш насмешливо. – Иначе в один прекрасный вечер пятницы вы вляпаетесь по самое не могу.

Судья с Борисом снова переглянулись. У Бериша складывалось скверное впечатление, – похоже, на руках у них действительно что-то есть. Просто до поры до времени они ведут игру, дожидаясь подходящего момента, чтобы выложить козырь.

– В деле «неспящих» именно ты заплатил самую высокую цену, – начала Шаттон. – Я, Гуревич, даже Стефанопулос отделались легко и продолжали строить карьеру. Зато ты поддался чувству, совершал ошибку за ошибкой, пока все в Управлении не отвернулись от тебя.

– Мы оба знаем, как обстояло дело и за чью вину я расплачивался, – вызывающе бросил Бериш. – Ты просто пытаешься найти способ заставить меня замолчать.

Но Судья не сдавала позиций:

– Мне ни к чему твое молчание по поводу Гуревича. И мне не нужно прибегать к уловкам, чтобы прижать тебя к ногтю. Наоборот, то, что не тебя подкупили, и есть мотив…

Теперь Бериш по-настоящему испугался, но всячески старался этого не показывать:

– Мотив чего?

– Тяжело лишиться уважения коллег, – изрекла Судья с притворным сочувствием. – Терпеть от них оскорбления, слышать, как о тебе говорят гадости. И не за твоей спиной, а прямо в лицо. Это больно, особенно когда ты знаешь, что невиновен.

Куда Джоанна клонит? Бериш никак не мог понять, но нюхом чуял какой-то подвох.

– Кончается тем, что ты копишь обиду, даже думаешь, что заставишь их всех заплатить рано или поздно… – заключила Шаттон.

– Вы намекаете, что это я стою за всем происходящим? Что я организовал возвращение пропавших без вести и убийства?

– Ты смог их убедить, ибо, точно так же как они, всю жизнь терпел унижения. Основной твоей целью был Гуревич, а вместе с ним – весь корпус полиции. – Шаттон впала в неистовство. – Террористической организации нужна идеология, нужен план. И что может быть лучше, чем взять на прицел какую-то государственную структуру? Учреждение можно уничтожить вооруженным путем, но больше вреда принесет подрыв доверия. А ты имел зуб на Управление полиции.

Бериш не верил своим ушам:

– И как это связано с исчезновением Милы?

– Она обо всем догадалась, – вступил Борис. – С самого начала она была пешкой в твоих руках, ты завлек ее в тот домик из красного кирпича.

– Неправда.

Судья сделала вид, будто взвешивает его ответ:

– Ты манипулировал агентом Васкес, заставил ее поверить, что ты с ней сотрудничаешь. Все только затем, чтобы она не доложила по начальству.

– Подумай: какая выгодная позиция, чтобы наблюдать за ходом следствия, – поддержал Борис. – Оставаясь невидимым, вне зоны активных действий.

– Но когда Васкес все поняла, ты ее ликвидировал.

– Что?

– Я слышал, как вы вчера бурно ссорились в коридоре, – с полной убежденностью заявил инспектор.

– Ссора ничего не доказывает, – возразил Бериш столь же убежденно.

– Верно, не доказывает. – Судья хранила спокойствие. – Но есть свидетель, который видел, как ты уводил ее из дому прошлой ночью.

Первое, что подумал спецагент, – это неправда, они блефуют.

– И кто этот свидетель? – с вызовом спросил он.

– Капитан Стефанопулос.

61

У них на руках ничего нет.

Бериш опять сидел один в комнате для допросов и повторял про себя, что Шаттон и Борис наскоро состряпали обвинение в надежде, что он расколется. И чтобы именно Стеф? Зачем капитану так подставлять его?

На мгновение он испугался, что ему не говорят всей правды о Миле и что с ней случилось нечто ужасное. Но быстро успокоился, ведь им было бы выгодно сразу предъявить обвинение в… Слово «убийство» он не хотел произносить даже мысленно. Он пытался обдумать, что же на самом деле произошло, но отступался, не в силах вообразить худшее.

Однако теперь возникли другие насущные потребности. Попить, сходить в уборную. Стратегия безразличия не сработала, поскольку его до сих пор держали тут.

К этому часу прокурор наверняка уже сформулировал обвинение, думал Бериш. И скоро его отведут в камеру.

Кстати, а который час? В комнате для допросов часов не было, чтобы запутать подозреваемого, заставить его потерять ощущение времени. Его собственные забрали в момент задержания вместе с пистолетом и удостоверением. Но, произведя в уме несложный расчет, Бериш решил, что сейчас чуть больше восьми.

А ведь как прекрасно начинался день. Визит к матери Майкла Ивановича, возможно, предоставил ему ключ ко всему делу, но парадоксальным образом в данный момент он не мог этот ключ применить. Он даже подумал было предложить Судье и Борису обмен информацией, но что бы он попросил у них? Они ни за что бы его не выпустили.

И даже вряд ли поверили бы.

Единственная надежда – заронить в голову Шаттон мысль, что она может выгадать на этом. Бериш хорошо ее изучил: она примет любые условия, только чтобы на ней не висела вина Гуревича. Но для этого нужно сделать так, чтобы Джоанна выступила в выигрышной роли, одержала верх: пусть все думают, что именно ей удалось через двадцать лет раскрыть тайну Кайруса и «неспящих». Бериш был уверен, что журналисты уже что-то пронюхали и вскоре дело окажется в центре внимания публики.

Вряд ли у них получится долго держать информацию под спудом.

Вдруг Бериш заметил, как дверь в комнату для допросов открывается, и тут же выпрямился на стуле. Похоже, его противники возвращаются. Так, пытаясь справиться с жаждой и потребностью помочиться, он приготовился ко второму раунду, молясь только, чтобы ему удалось продержаться как можно дольше.

Но в дверь вошел, пятясь, какой-то тип в синем спортивном костюме с эмблемой федеральной полиции и в бейсболке с козырьком, надвинутым на глаза. Бериш мгновенно насторожился: если человеку потребовалась такая маскировка, вряд ли он пришел с дружескими намерениями.

Спецагент вскочил, больше ему ничего не оставалось. Вошедший обернулся. То был Стефанопулос.

Капитан тотчас закрыл за собой дверь. Бериш воззрился на него в недоумении.

– У нас мало времени, – быстро проговорил Стеф, снимая бейсболку.

– Что тебе здесь нужно? Разве не ты меня подставил?

– Я, – с легкостью признался тот. – Извини, но так было надо.

Бериш не мог в это поверить, ярость закипала в нем.

– Надо?

– Послушай. – Стеф взял его за плечи. – Они решили пришить тебе дело еще до того, как Мила исчезла. Ты подходил как нельзя лучше: полицейский, затаивший обиду, встает во главе террористической организации. Им не пришлось бы вытаскивать на свет божий историю двадцатилетней давности, разве что ту ее часть, которая касается тебя и Сильвии, чтобы все увидели, насколько на тебя нельзя положиться.

– Но твои показания – улика, которой им недоставало.

– Да, но когда я от них откажусь, обвинение зашатается, и придется поведать об этом СМИ.

Бериш задумался. Неплохой план. Конечно, если Стеф готов отказаться от показаний. И тут он вспомнил о множестве телекамер, нацеленных на них:

– На нас сейчас смотрят, а ты только что признался…

– Не волнуйся, – поспешил успокоить его Стеф. – Все сейчас на совещании, которое ведет Судья, и в любом случае я отключил систему видеонаблюдения. Перейдем ко второй причине, по которой я пришел…

Бериш не знал, чего еще ожидать.

В глазах Стефа отразилась тревога.

– Когда они узнают, как все было на самом деле, ее перестанут искать.

– Что? О чем ты говоришь?

– Как ты сам знаешь, в случае исчезновения протокол составляют только по истечении тридцати шести часов с того момента, как субъекта видели в последний раз. Для полицейского этот интервал сокращается до двадцати четырех часов, но и этот срок для нее слишком долгий.

– Не понимаю, о чем ты.

– После того как мать Милы сегодня утром заявила об исчезновении, наши поехали к ней домой, проверить. «Хендай» до сих пор припаркован у здания. На двери нет следов взлома, но это ничего не значит. Она оставила телефон, ключи и даже запасной пистолет, который всегда носила с собой, потеряв табельное оружие во время пожара.

Бериш начинал понимать:

– Если предположить, что имело место преступление, незачем ждать сутки. И ты обвинил меня в похищении, чтобы ускорить розыск.

– Чтобы дать ей шанс, – поправил капитан, оправдываясь. – Ты все равно уже погорел, тебя вот-вот должны были схватить по обвинению в терроризме.

Спецагент посмотрел в глаза своему бывшему начальнику:

– Ты думаешь, что она это сделала, правда? Считаешь, что она исчезла добровольно…

Стеф выглядел удрученным:

– Не знаю, может, кто-то похитил ее, а потом вернул вещи в квартиру, чтобы мы подумали, будто она сама решила исчезнуть. Но я тебе уже как-то говорил: Мила склонна переступать черту. Словно что-то в ней ее толкает к саморазрушению; как бабочка летит на огонь, так и она стремится к опасности.

Бериш попробовал рассуждать:

– По словам Шаттон и Бориса, вчера вечером она вышла расстроенная из дома, где живет ее дочь.

Возможно, причина исчезновения как-то связана с дочерью. Что-то давно назревавшее прорвалось наружу. Бериш вспомнил, что говорила мать Майкла Ивановича: «Когда рискуешь потерять что-то одно, ты никак не можешь с этим смириться. Но когда можешь потерять все, вдруг понимаешь, что терять тебе нечего».

Спецагент понял, что именно в зазор между «всем» и «чем-то одним» и может внедриться Кайрус.

– Думаю, Мила хотела взглянуть собственными глазами, что там, во тьме, – с уверенностью заявил Стеф. – Но во тьме есть только тьма.

Бериш понял, что пора принимать решение. Времени терять нельзя. И он решился:

– Я знаю, кто такой Кайрус.

Капитан был не в силах произнести ни слова. Побледнел так, будто с ним вот-вот случится сердечный приступ.

– Пока я не могу сказать больше, – продолжал Бериш. – Но ты должен помочь мне выбраться отсюда.

Капитан вышел и через несколько минут вернулся с удостоверением Бериша и парой наручников. Спецагент не попросил, чтобы ему вернули пистолет, – когда объявляют охоту на человека, есть разница, вооружен беглец или же нет, и он не хотел предоставлять коллегам лишний повод стрелять в него на поражение.

– Зачем тебе удостоверение? – спросил Стеф, отдавая ему вещи.

– Чтобы попасть в одно место. – Больше ничего не прибавив, он застегнул на себе наручники.

Стеф взял его за руку, и они вместе вышли в коридор.

Караульные смотрели на них с изумлением, недоуменно. Капитан прошел мимо, не обращая внимания, как сделал бы любой офицер, отвечающий за свои действия. Даже приказал одному из караульных помочь сопроводить заключенного в туалет.

Поскольку Бериш за много часов ни разу никуда не просился, это казалось в порядке вещей.

Идя по коридору, они оглядывались по сторонам, надеясь не наткнуться на Клауса Бориса или на кого-нибудь из приспешников Шаттон. Дойдя до туалета, предназначенного для арестованных или задержанных, Стеф миновал его.

– Куда вы, сэр? – спросил сопровождавший их караульный.

Стеф обернулся, искоса взглянул на него:

– Пока не будут доказаны обвинения, я не допущу, чтобы один из наших ссал в уборной для задержанных.

И они направились в туалет для полицейских, где не было решеток на окнах. Когда пришли, Стеф оставил на страже агента, которого прихватил с собой, а сам вошел вместе с Беришем.

– Выжду пять минут, потом забью тревогу. – Он указал на окно. – Ты успеешь добраться до Лимба. Там есть запасной выход, позади здания. – Он вручил Беришу ключи от офиса, от своего дома и от «фольксвагена». – Машина припаркована рядом с китайской забегаловкой.

– Ты должен пойти ко мне и забрать Хича, – сказал Бериш. – Он целый день один, бедняга. Его нужно напоить, выгулять.

– Не волнуйся, – успокоил его капитан. – Сразу и пойду.

– Спасибо.

– Я тебя впутал в эту историю, поэтому не за что благодарить. – Сняв с Бериша наручники, Стеф надел ему на голову бейсболку с козырьком. – Найди Кайруса, а потом отыщи Милу.

62

Сидя в темноте, Бериш прислушивался к отдаленному завыванию сирен.

За ним гнались – на него устроили облаву. Оставаться в доме Стефанопулоса было небезопасно. Скоро коллеги доберутся и сюда. Правда, не сразу. Пока они слишком заняты охотой в других местах. Но эту квартиру преследователи не обойдут стороной, если учесть, что капитан практически упустил заключенного, позволил ему уйти прямо у себя из-под носа.

Их, конечно, заинтересует, с какой стати ключевой свидетель отправился навестить обвиняемого в комнате для допросов. Возможно, они почуют неладное и возьмут Стефа в оборот. Но тот не заговорит, как бы ему ни угрожали.

В данный момент Бериш имел некоторую фору.

Он сидел, выпрямив спину, глядя прямо перед собой, вольготно сложив на коленях руки, теребящие удостоверение.

Не просто документ, а ключ, дающий доступ к царству мертвых.

Бериш посмотрел на часы. Полночь миновала. Он поднялся с места: теперь можно идти.

Припарковав «фольксваген» Стефа, он огляделся.

Прямоугольный пятиэтажный дом с рядом эркеров наверху. Высокий портик и множество окон. Но, в отличие от рисунка Майкла Ивановича, ни за одним из них не видно человеческой фигуры.

Но человек, которого он ищет, – там, внутри.

Муниципальный морг – грубый монолит из бетона, окруженный пустотой. Все самое важное и значимое находится под землей.

Иногда надо спуститься в глубины ада, чтобы узнать правду о себе.

Молодой ученик Кайруса был прав. В самом деле, Бериша интересовал последний подземный уровень.

Он вошел через главный вход и приблизился к посту охраны. Дежурный был поглощен какой-то телеигрой: смех и аплодисменты зрителей гулким эхом отдавались в подъезде.

Бериш постучал по стеклу. Охранник, не ожидавший визита в столь поздний час, встрепенулся:

– Что вам нужно?

Спецагент показал удостоверение:

– Я пришел провести опознание.

– Нельзя подождать до утра?

Бериш, не произнося ни слова, смерил его уничтожающим взглядом. Через пару секунд охранник сдался.

И позвонил, чтобы предупредить коллегу, что к нему спускается гость.

Зал номер 13 – Дантов круг, где пребывают «спящие».

Пока стальная кабина медленно скользила вниз, Саймон Бериш задавался вопросом, был ли нарочно избран такой номер.

«Вы суеверны, агент?» – спрашивал Майкл Иванович.

Обычно в отелях и в небоскребах не бывает тринадцатых номеров и тринадцатых этажей. Но здесь номер комнаты не исключили.

Нет, я не суеверен, сказал себе Бериш. И мертвецы тоже, им уже нечего терять, что может с ними приключиться хуже, чем смерть.

Лифт остановился с шипением сжатого воздуха, воцарилась тишина, показавшаяся Беришу бесконечной, и наконец двери раскрылись, явив взору круглое лицо сторожа.

За его спиной простирался длинный коридор.

Бериш ожидал увидеть белый кафель, освещенный жестким стерильным неоновым светом, чтобы у посетителей даже здесь, в нескольких метрах под землей, создавалась иллюзия открытого пространства и они не страдали бы от клаустрофобии. Но стены были зеленые, а точечные светильники оранжевого цвета располагались вдоль плинтусов на равном расстоянии друг от друга.

– Такая цветовая гамма успокаивает, помогает предотвратить паническую атаку, – с готовностью объяснил сторож, одетый в голубое, протягивая ему халат, тоже голубого цвета.

Бериш надел халат. Они двинулись в путь.

– На этом уровне в основном трупы бродяг или нелегалов. Ни документов, ни родни: окочурятся и оказываются здесь, внизу. Они помещаются в залах от первого до девятого, – объяснял сторож. – Десятый и одиннадцатый – для людей, которые, как и мы с вами, платят налоги и смотрят матчи по телевизору, но в одно прекрасное утро помирают в метро от инфаркта. Какой-нибудь пассажир притворяется, будто оказывает помощь, а на самом деле свистнет бумажник, и привет, фокус удался: дяденька или тетенька исчезают навсегда. Иногда, правда, всему виной бюрократы: девчонка в конторе перепутает бумажки, и вот родным, приглашенным на опознание, предъявляют чужой труп. Ты как будто бы и не умер, тебя продолжают искать.

Сторож пытается произвести на него впечатление, подумал Бериш. Но ничего не сказал.

– Дальше – самоубийцы и жертвы ДТП: зал двенадцать. Ведь, может статься, труп в таком состоянии, что сомневаешься даже, человек ли то был, – добавил сторож, испытывая, насколько крепкие у гостя нервы, но тот и бровью не повел. – Так или иначе, закон предписывает с ними всеми обходиться одинаково: держать в холодильной камере не менее восемнадцати месяцев. По истечении срока, если никто не опознал или не востребовал останки, и в случае если тело уже не представляет интереса для следствия, отдается распоряжение о его уничтожении путем кремации. – Сторож на память процитировал инструкцию.

Так и есть, рассудил Бериш. Но для некоторых дело обстоит по-другому.

– Дальше – эти, из тринадцатого номера, – продолжал сторож, будто читая его мысли.

Он говорил об анонимных жертвах нераскрытых убийств.

– В случае убийства закон гласит, что тело входит в число улик до тех пор, пока не будет установлена личность потерпевшего, – разъяснял сторож. – Нельзя осудить убийцу, если не доказано, что человек, которого он убил, на самом деле существовал. Если нет имени, тело – единственное тому доказательство. Поэтому оно хранится бессрочно. Один из вывертов судебного крючкотворства: адвокатам такие очень по душе.

Пока не будет выявлено преступное действие, послужившее причиной смерти, останки не могут быть уничтожены или преданы естественному разложению, говорилось в инструкции. Но ведь не будь этого юридического парадокса, он сегодня ночью не оказался бы здесь, подумал Бериш.

– Мы называем их «спящими».

Неизвестные мужчины, женщины, дети, виновного в убийстве которых так и не нашли. Годами ждут они, когда кто-нибудь придет и снимет с них проклятие быть похожими на живых. И, как в страшных сказках, чтобы это свершилось, надо произнести волшебное слово.

Назвать имя.

Помещение, приютившее их, – зал номер 13 был последним, в самой глубине коридора.

Они остановились перед металлической дверью, и сторож стал возиться со связкой ключей, пока не отыскал нужный. Из открывшейся двери в ноздри им ударил затхлый запашок. Ад пахнет не серой, а средствами для дезинфекции и формалином, заметил Бериш.

Едва он шагнул в темноту, как на потолке засветился ряд желтых лампочек: сработали датчики движения. В центре зала стоял стол для вскрытий, вокруг высились холодильные камеры с десятками отсеков.

Стальные соты.

– Вы должны расписаться здесь, таковы правила. – Сторож показал на регистрационную книгу.

Спецагент оценил черный юмор: оставить свои данные, засветиться именно здесь, в этой комнате.

Имя – первое, что ты узнаешь о себе, явившись в этот мир, рассуждал Саймон Бериш. Полугодовалый младенец узнает его по звуку и понимает, что обращаются к нему. По мере того как ты вырастаешь, имя все больше говорит о том, кто ты такой, – это первое, о чем тебя спрашивают при знакомстве. Ты можешь придумать себе новое или солгать, но всегда отличишь настоящее и никогда не сможешь его забыть. После смерти от тебя останется только имя. То, что ты сделал, рано или поздно превзойдут другие. Но имя остается в памяти людей. Без имени тебя никто не будет помнить.

Человек без имени – не человек, заключил Саймон Бериш и рассеянно поставил подпись в книге регистрации.

– Который вас интересует? – осведомился сторож, явно взбудораженный ночным визитом.

Спецагент наконец разомкнул уста:

– Тот, что находится здесь дольше всех.

AHF-93-K999.

Отсек с такой этикеткой находился по левую сторону, третий снизу. Сторож указал на него гостю.

– Среди всех, хранящихся здесь, внизу, история этого тела даже не самая оригинальная, – не мог не уточнить он. – Однажды субботним днем мальчишки играли в футбол в парке, и мяч залетел в кусты: так его и обнаружили. Выстрел в голову. Ни документов, ни даже ключей от дома. Лицо до сих пор вполне поддается опознанию, но никто не обрывает телефон чрезвычайной службы, никуда не поступало заявление об исчезновении. За отсутствием преступника, которого, возможно, никогда и не найдут, единственным доказательством того, что совершено преступление, является тело. Поэтому суд постановил, что оно должно храниться до тех пор, пока преступление не раскроют и правосудие не восторжествует. – Он помолчал. – С тех пор прошли годы, а труп все еще здесь.

Двадцатьлет, подумал Бериш.

Сторож, наверное, рассказал ему эту историю потому, что после долгих часов, проведенных здесь, внизу, не мог упустить случая поговорить с кем-то живым. Но спецагент ее уже знал, мать Майкла Ивановича все ему изложила не далее как утром.

Но сторож даже не мог представить себе, что тайна, скрытая за несколькими сантиметрами стали, касается отнюдь не только личности покойного. Причина, подвигнувшая спецагента на ночную прогулку в морг, была связана с загадкой куда более серьезной, из-за которой погибло слишком много людей.

Тело – разгадка тайны.

– Откройте, – велел Бериш. – Хочу на него взглянуть.

Сторож исполнил требуемое. Повернул задвижку и потянул на себя отсек.

Спящему настало время пробудиться.

Носилки выступили из холодильной камеры. Под пластиковой простыней – то, чем мать Майкла Ивановича расплатилась с Господином доброй ночи.

Труп.

Сторож открыл лицо, еще молодое, несмотря на прошедшие двадцать лет. Вот в чем единственное преимущество смерти, подумал Бериш: умерев, ты уже не состаришься.

И если вспомнить фоторобот, составленный по описанию Сильвии, Кайрус в самом деле нисколько не постарел.

Спецагент мог остановиться на мысли, что это лицо столько времени было для него наваждением. Или что, применив нехитрый трюк, противник заставил их гоняться за мертвецом, в то время как проповедник без всяких помех действовал где-то поблизости.

Но он подумал о другом: какая ирония – обнаружить Господина доброй ночи именно среди «спящих».

Он не мог отделаться от ощущения, что зашел в тупик. То, что, как ему казалось, он знал по этому делу, и то, что раскопал в последние дни, могло тоже оказаться обманом.

Он не мог отличить правду от лжи, и уже не оставалось времени, чтобы найти способ отделить одно от другого.

А это означало, что у него не было шанса найти Сильвию, а главное – выяснить, что случилось с Милой.

– Ну и кто он? Как его зовут? – спросил сторож, сгорая от нетерпения.

Бериш пристально взглянул на него:

– Мне жаль, но я не знаю.

Спецагент повернулся и направился к выходу. Ноги подгибались от неожиданно накатившей усталости.

Сторож снова прикрыл лицо покойника, которому суждено было и далее именоватьсяAHF-93-K999.

Иногда, если знаешь имя демона, достаточно позвать его, и он ответит.

Но Бериш только что узнал: секрет демона именно в том, что он не имеет имени. Ничего не попишешь: придется уйти ни с чем.

За его спиной сторож толкнул носилки в отсек, и дверца закрылась с металлическим скрежетом – кто знает, на какой еще долгий срок.

– Вот и другой сказал то же самое.

Бериш застыл на месте:

– Кто – другой?

Сторож пожал плечами, продолжая запирать отсек:

– Полицейский, который приходил несколько дней назад. Он тоже не опознал тело.

Спецагент на несколько секунд утратил дар речи. Потом выдавил короткую фразу:

– Кто это был?

Страж мертвых указал на регистрационную книгу, в которой Бериш недавно расписывался:

– Он, как и вы, записал свое имя, на предыдущей странице.

63

Человек, на розыск которого были брошены все силы, вернулся в здание федеральной полиции.

В два часа ночи в Управлении кипела лихорадочная деятельность, словно в полдень, но никто из полицейских и вообразить не мог, что Саймон Бериш окажется таким дураком, чтобы явиться именно сюда.

А он припарковал «фольксваген» на боковой улочке и направился к запасному входу, через который скрылся несколько часов назад. Отсюда можно было попасть прямиком в Лимб.

Переступил порог Зала Затерянных Шагов, и тысячи глаз безмолвно уставились на него. Бериш проскользнул мимо пропавших без вести, чуждый им, ощущая свою вину просто за то, что он жив – или, по крайней мере, знает, что не умер.

Шаги гулко звучали в пустом помещении, возвещая о его приходе, но Беришу было все равно.

Он был уверен, что даже в столь поздний час некто ожидает его.

Бериш услышал, как лает Хич, – наверное, узнал хозяина. Пес был привязан за дверью кабинета. Бериш приласкал его, успокоил, снял с поводка, но отдал команду сидеть и дожидаться его.

Дверь была приотворена, свет горел, и просматривалась какая-то тень.

– Входи, что ли, – раздался мужской голос.

Бериш нажал ладонью на филенку и медленно переступил порог. Капитан сидел за столом, все еще в синем спортивном костюме с эмблемой федеральной полиции. Надев очки, сползающие на кончик носа, Стеф писал.

– Присаживайся, я почти закончил.

Через несколько секунд начальник Лимба отложил ручку и обратился к Беришу:

– Извини, это было важно. – Он невозмутимо снял очки. – Чем могу служить?

– Мы до сих пор охотились за призраком.

– Значит, ты нашел тело. – Стеф казался довольным, но улыбка плохо смотрелась на бледном лице.

– Когда Мила впервые пришла ко мне в китайскую забегаловку, я сказал ей, что Кайруса не существует, что это – иллюзия. Я был прав. – Бериш помолчал. – Это ты помогал людям исчезать. Но двадцать лет назад СМИ и общественное мнение чуть не разрушили всю твою схему, связав между собой первых семерых пропавших – тех, кого мы так наивно окрестили «неспящими».

– Мне тогда не хватало опыта, – признал Стеф с некоторым огорчением. – Зато потом я поднаторел.

– В то время, чтобы тебя не обнаружили, тебе нужно было увести следствие в сторону. Единственный способ – свалить на кого-то вину. Потом ты бы выждал какое-то время, и исчезновения бы возобновились. Но уже без помех.

– Вижу, ты хорошо подготовился.

– Двадцать лет назад ты связался с матерью Майкла Ивановича, которая работала судмедэкспертом в морге. Ты обещал, что спасешь жизнь ее сына, обеспечишь ему новую семью и необходимое лечение… Ты заманил ее так же, как Сильвию, посулив перемены.

Стеф кивнул в знак согласия и опустил подбородок на скрещенные руки.

– Но ты назначил цену: безымянный труп. Чтобы выполнить твое условие, ей только и нужно было, что дождаться благоприятного случая, который не замедлил представиться: мальчишки, играя в футбол, нечаянно наткнулись в парке на труп без документов. Никто не раскрыл бы твою махинацию – такие тела нередко поступают в морг, а у полиции на руках гораздо более важные дела, ей некогда заниматься убийством безымянного бедолаги, который получил пулю в голову. Никого не интересовала дата смерти в заключении судмедэксперта, и госпожа Иванович подправила ее, передвинув кончину на месяц. – Бериш сделал паузу. – Этот несчастный не мог умереть «официально», так? Он должен был подождать тридцать дней, дать тебе время осуществить свой план… Так ты создал Кайруса. Мать Майкла сфотографировала еще не подвергшееся изменениям лицо покойника, а ты показал фото Сильвии и научил ее, как давать свидетельские показания в полиции.

– Красивая история насчет того, что Кайрус улыбнулся, чтобы его запомнили, а? – похвастался капитан. – Поразительная находка, правда?

– Когда Сильвия объявляется, мы обеспечиваем ей защиту. Но ненадолго… Ведь чтобы план сработал, ты должен был и свидетельницу заставить исчезнуть.

– Разумеется.

– Доказательством того, что ее захватил Кайрус, стала прядь волос, присланная через несколько дней в Управление.

– С исправленной датой смерти покойник из морга оказывался еще живым в день похищения свидетельницы. Никто бы не разгадал обмана, – улыбнулся Стеф. – Если бы кто-то и стал настаивать на розыске Господина доброй ночи, я бы устроил так, чтобы он наткнулся на неопознанный труп. Дело закрыто.

– Случайная смерть преступника: неожиданное везение, подарок судьбы. Словно в насмешку: сфабрикованное откровение положило бы конец расследованию, окончательно и бесповоротно. – Бериш вдруг почувствовал себя соучастником. – Но это не пригодилось: расследование и так свернули. Благодаря мне, Джоанне и Гуревичу. Тебе, нашему начальнику, оставалось всего лишь одобрить этот шаг. А если бы кто-нибудь – к примеру, я – не примирился бы, безымянный труп по-прежнему ожидал бы его в тринадцатом зале.

Стефанопулос трижды похлопал в ладоши, медленно и торжественно, отдавая должное каждому произнесенному слову.

– Остается один вопрос, – проговорил он. – Уверен, ты сейчас мне его задашь.

Бериш так и поступил:

– Зачем?

Губы у Стефа дрожали, но он, казалось, был все равно рад отвечать:

– Я помогал исчезнуть бедным, несчастным людям – вот зачем. Жизнь лишила их всех радостей, даже достоинства. Возьмем Андре Гарсия, самого первого, – он подвергался преследованиям, ему пришлось покинуть армию из-за своего гомосексуализма. Или Диану Мюллер, вынужденную расплачиваться за грехи женщины, которая произвела ее на свет. Роджер Валин, который должен был ухаживать за матерью, пока та еще держалась. А Надя Ниверман? Иначе ей никогда не удалось бы убежать от мужа, этого ублюдка, который ее избивал. Не говоря уже об Эрике Винченти, который день за днем, у меня перед глазами, в этом самом офисе мучился из-за дел об исчезновении, которые не мог раскрыть. Все они заслуживали второго шанса.

– Ты использовал ресурсы и опыт программы защиты свидетелей, чтобы осуществить свой абсурдный план. У тебя был доступ к деньгам и к поддельным документам, к тем же орудиям, к каким прибегали мы, чтобы обеспечить новую жизнь сотрудничающим с правосудием.

– Преступникам, – поправил Стеф. – Те люди не заслуживали нашей заботы.

Капитан изо всех сил старался сохранять спокойствие, но лоб его покрылся испариной.

– Как тебе удавалось убеждать их по телефону? – спросил Бериш.

– Я был им нужен. Они ждали меня всю жизнь, сами того не зная. Доказательство – они мне доверяли, хотя я и не показывался им на глаза. Давал указания: если вы действительно хотите коренных перемен, то должны явиться в номер триста семнадцать отеля «Амбрус», лечь на кровать и принять снотворное – билет без возврата, только туда, в неведомое.

– Или в ад.

– Потом я приходил и спасал их от этих жалких жизней, а порой и от самих себя, увозя на грузовом лифте.

– В последнее время с помощью Эрика Винченти.

Стеф усмехнулся:

– Я нарочно выбрал его: старею.

– И что было, когда они просыпались? – Спецагент не мог скрыть горечи.

Капитан, разочарованный, помотал головой:

– Как – что? Я дарил им новую судьбу. Они могли все начать сначала. Многим ли предоставляется такой шанс?

Спецагент понял, что его бывший начальник явно не в себе:

– Когда ты утратил связь с реальностью, Стеф? Когда перестал отличать настоящее от поддельного?

Губы у капитана опять задрожали.

– И почему ты так обошелся со мной? – спросил Бериш чуть ли не умоляющим тоном и возненавидел себя за это.

– Ты имеешь в виду Сильвию… – Стеф наклонился к нему, заглянул в глаза. – Но ты не лучше других полицейских. По-настоящему тебя интересовала не сама девушка, а твое чувство к ней. Тебе никогда не приходила в голову мысль, что ты, может быть, вовсе ей не подходишь?

– Это не так, – возразил Бериш.

– За годы службы я усвоил один урок: никого по-настоящему не интересуют жертвы – ни полицейских, ни СМИ, ни общественное мнение. И в конце помнят только имена преступников, напрочь забывая о жертвах. Лимб – наглядное свидетельство того, что я прав. – Стеф разгорячился, повысил голос. – Вы все заинтересованы в том, чтобы поймать монстра, узнать имя монстра, осудить и приговорить монстра… Вот почему специально для вас я создал Кайруса. – Капитан утробно захохотал. – В годы моего детства так звали соседского кота. Прикинь, каков выбор?

Бериш прикинул и оценил степень предательства.

– И превратил его в твое наваждение, – продолжал капитан. – Все эти годы ты жил только благодаря ему.

– Онжил благодаря мне! – Бериш грохнул кулаком по столу. – Он забрал мою жизнь, чтобы жить самому. – Бериш умолк, пытаясь успокоиться. – Нет, это ты украл у меня жизнь, ведь это ты – Кайрус.

Стефа выпад Бериша даже вроде бы позабавил.

– Ты сам не знаешь, что говоришь.

– Теория зла, – вырвалось у Бериша.

Капитан не понял:

– Что?

– Когда совершают зло во имя добра. А добро может обернуться злом.

– Я их спасал! Я никому не причинил зла.

Бериш пристально взглянул на него:

– Еще как причинил. Ты все время присматривал за пропавшими, возможно, гордился своей работой. Чувствовал себя благодетелем. Но когда начал замечать, что они недовольны новой жизнью, которую ты им дал, то убедил их вернуться и отомстить всему и всем. Это ты – проповедник.

– Нет, неправда, – защищался капитан: обвинения спецагента задели его за живое. – Господин доброй ночи существует на самом деле. – Глаза Стефа расширились, словно от страха. – Мы все виноваты. Мы охотились за ним столько лет и наконец призвали его. Он явился.

– Ты говоришь бессмыслицу. Ты – сумасшедший.

Стеф протянул руку через стол и схватил Бериша за плечо:

– За этим я ходил в морг несколько дней назад. Хотел убедиться, что Кайрус все еще в холодильной камере, что он не пробудился и не ушел на своих ногах. После стольких лет я – его создатель – должен был посмотреть ему в лицо.

Бериш вырвался:

– Прекрати, Стеф: это ты свел меня с Милой.

Но капитан уже не слушал его:

– Я не могу его остановить. Я ничего не могу поделать. – Он отодвинулся вместе со стулом, опустил руки.

– Можешь: скажи, где она.

Взгляд Стефа вновь переместился на Бериша.

Спецагент увидел, как из-под стола появляется пистолет. Ствол уперся в шею капитана, под подбородком. Звук выстрела раздался вместе с последними словами:

– Найди ее.

Стефанопулос рухнул головой на стол. Листки, его покрывавшие, разлетелись по комнате. Только тогда Бериш осознал, что произошло, и вскочил с места.

Пес за дверью заливался лаем, а спецагент обошел вокруг стола и поднял тело. Прислонил к спинке стула, деликатным жестом закрыл глаза.

Заметив, что руки у него испачканы кровью, отпрянул. В случившемся есть и его вина. Лоб в испарине, дрожащие губы, бледность Стефа – предвещавшие безумный поступок знаки, которые он не сумел истолковать.

Пока он пытался собраться с мыслями, на глаза ему попалось оружие, из которого капитан застрелился и которое теперь лежало рядом с ним.

Бериш прочел то, что было выгравировано на торце рукоятки. Номер, а главное, инициалы полицейского, которому оружие принадлежало.

М. Э. В.

Мария Элена Васкес, повторил он про себя. Это оружие Мила потеряла в домике из красного кирпича перед пожаром. Беришу не верилось: неужели Стефанопулос был той ночью в гнезде Кайруса? И убежал, когда поднялась стрельба. Если бы Бериш попал в цель, эта история давно бы завершилась.

Но спецагенту открылась еще одна истина. Он увяз окончательно.

Судья и Клаус Борис считают, будто он забрал проклятый пистолет, и теперь его обвинят еще и в этой смерти. Скажут, что он ликвидировал свидетеля, который собирался дать против него показания. Даже если спрятать пистолет, это ничему не поможет: баллистическая экспертиза покажет, что выстрел был сделан из пистолета Милы… Да, Мила – мысль о ней привела в смятение.

Хоть ненадолго, но Бериш забыл о том, что она пропала.

Гибель Стефа отнимала всякую надежду ее найти.

Саймон Бериш долго стоял неподвижно, созерцая сцену. Все в этой комнате говорило о том, что убийца – он. Спецагент получил ответ, но какой ценой? Он теперь не знал, что станется с ним и с Милой.

Как бы это ни казалось невозможным, он должен сохранять ясный рассудок. Иначе лучше уж сразу пойти и сдаться. Если существует хоть малейший шанс выкарабкаться, его нужно обнаружить сейчас. Словапотомнет в словаре,потом – ничего не значащий набор звуков.

Для начала следует восстановить в памяти все, что случилось в кабинете с тех пор, как он вошел сюда. Только так он обнаружит в сцене преступления сомнительные места, которые можно будет использовать для защиты.

Он мысленно вернулся к тому моменту, когда открыл дверь. Стеф пригласил его зайти, а сам сидел за столом… и писал.

Что, если это записка, в которой излагались причины самоубийства?

Бериш бросился перебирать листки, разлетевшиеся по полу. Он не мог определить, на котором сделана последняя запись, – проклятье, не обратил внимания. Лихорадочно просматривал один за другим и отбрасывал в сторону. Но вот взгляд его упал на корявые, торопливо начертанные буквы: почерк человека, впавшего в отчаяние, решившего положить всему конец. Верный ли это след, Бериш не знал, но другой возможности не оставалось.

«Найди ее…» – вымолвил Стеф, умирая.

На листке в самом деле был записан адрес.

64

Селение располагалось где-то в двухстах километрах от города.

Бериш отправился туда на «фольксвагене» Стефанопулоса. Садиться на поезд или автобус было бы рискованно в его положении. Он старался избегать автострад, выбирая проселочные дороги, и все равно пришлось объехать два блокпоста.

Использовать машину убитого – особенно если в убийстве обвинят тебя – не самая лучшая мысль. Но у Бериша не оставалось выбора. Он ехал всю ночь, рассчитывая, лучше сказать, горячо уповая на то, что труп в Лимбе не найдут еще в течение нескольких часов.

Перед отъездом он оставил Хича в гостинице для собак, объяснив, что ситуация чрезвычайная. Не хотелось брать пса с собой: он не знал, с чем столкнется, и боялся, что с его единственным другом что-нибудь случится.

Страх, возможно, не имел под собой оснований, но в последнее время Бериш был подвержен странной паранойе. Люди, к которым он привязывался, исчезали из его жизни. Сначала Сильвия, потом Мила. Об агенте Васкес он думал непрестанно во время всего пути. Не мог отрешиться от мысли, что и он в ответе за то, что с ней случилось.

Да… ночтос ней случилось?

То, что вопрос оставался без ответа, заставляло его идти на новый риск. Например, мчаться по незнакомому адресу в городок, где он никогда прежде не бывал.

Он въехал туда около шести. Ранним субботним утром улицы были пустынны, разве только ревнители здорового образа жизни вышли на пробежку да собачники вывели на прогулку своих питомцев. Машины офисных служащих были аккуратно припаркованы на подъездных дорожках.

Бериш сверился с планом, который купил на станции техобслуживания, и нашел нужный адрес – в спокойном квартале, на противоположном конце городишка. Совсем недавно, судя по всему, здесь были только поля.

Обозначенный в адресе номер он обнаружил на белом трехэтажном доме с покатой крышей и хорошо возделанным садом вокруг.

Он остановился у тротуара и, не выходя из машины, попытался рассмотреть, что происходит за окнами. Одновременно силился извлечь какие-то выводы из того, что предстало перед его глазами.

Прежде всего, дом не выглядел как логово или тюрьма. В таких обитают люди с приличным достатком. Люди, которые экономят, чтобы дать детям высшее образование, сказал он себе. То есть люди семейные.

Но может быть, это одна лишь видимость.

Бериш не мог решить, правда ли, что там, внутри, скрываются последователи проповедника, захватившие в плен Милу. Вдруг в скором времени он увидит, как оттуда выходит Эрик Винченти, коллега из Лимба, и убедится, что не ошибся. А пока лучше оставаться в машине и ждать. Бесполезно, поддавшись порыву, вторгаться в дом, к тому же он безоружен. Что он сможет сделать?

Он подвергался серьезной опасности и был совершенно один.

Армада теней окружала его, была везде и нигде. За одним человеком пряталась невидимая толпа. Уж таков его враг: одна злобная душа и множество лиц. Но не было во всем этом ничего демонического, рассуждал Бериш. Всему есть разумное объяснение. Поэтому спецагент знал, что все-таки может одержать верх.

Он слишком много часов провел без сна, и теперь подступала усталость. Спина болела от напряжения. На мгновение Бериш склонился к рулю, навалился грудью на скрещенные руки и испытал неожиданное облегчение. Паника отступала, веки смыкались в расслабляющем тепле салона. Сам того не замечая, Бериш проваливался в сон.

Забыв обо всем, он закрыл глаза. Но уже через секунду выброс адреналина вернул его в реальность. И в этот самый момент он увидел, как женщина в халате возвращается домой, забрав газету с подъездной дорожки.

В последний раз он видел Сильвию вечером в конце июня. Только после ее исчезновения Бериш осознал, что у него даже не осталось фотографии, поэтому все двадцать лет ее образ хранился только у него в памяти.

Каких усилий стоило ему не утратить ни единой черточки ее лица. Сколько раз воспоминание грозило ускользнуть, отойти в прошлое. Как горевал он в тот день, когда понял, что больше не помнит звук ее голоса.

В тот июньский вечер – ему суждено навсегда попасть в разряд «последних» – они ужинали на террасе, не думая об опасности. Как настоящие супруги.

Кто бы ни посмотрел на них, подумал бы: вот молодожены из квартиры 37 г. Никто не подозревал, что на самом деле это полицейский и свидетельница, которая находится под защитой. Может, потому, что они были взаправду друг в друга влюблены.

Как только проявилось чувство – после первого поцелуя, – ему бы следовало, нимало не колеблясь, отказаться от задания. Знал ведь он, что эмоциональное вовлечение представляет опасность и для нее, и для него самого. И все же остался. Решил за них обоих, а это было нечестно.

Но он осознал это слишком поздно. Глаза ему открыло то, что произошло после рокового последнего вечера.

Перед тем как уснуть, они занялись любовью. Сильвия приняла его в щедром порыве, приникнув головой к его нагому плечу, вдыхая запах его кожи.

К рассвету Саймон захотел вновь ощутить ее аромат. Поэтому протянул руку поверх простыни, надеясь коснуться ее. Но она уже встала. Тогда он ощупал простыни и подушки, мечтая проникнуться хотя бы ее теплом.

Но встретил один только холод.

Уже в тот момент ощущение, которое так и не оставило его все эти годы, внушило тревогу. Он вскочил как ужаленный, обернув простыню вокруг талии, чтобы прикрыться. Искал ее по всему дому, но в глубине души уже знал правду.

Когда паника стиснула желудок, Бериш метнулся в туалет, где его вырвало, – реакция, не самая подходящая для опытного полицейского. Потом, оторвавшись от раковины, заметил на полочке перед зеркалом один предмет.

Тюбик со снотворными таблетками разъяснил ему все.

Двадцать лет спустя, в похожее утро, Бериш почувствовал такую же тошноту.

«Найди ее…» Но Стефанопулос имел в виду не Милу, теперь он это знал.

Саймону было страшно, хотя он и думал, что готов ко всему. Но каждый раз, когда он позволял себе воображать их новую встречу, фантазии хватало только на то, чтобы воссоздать тот миг, когда он видел Сильвию в последний раз. То, что случилось потом, – тайна, которую ему одному предназначено судьбой разгадать.

Поэтому он вылез из машины и, утратив всякую бдительность, направился к входной двери.

65

Сильвия открыла ему, точно такая, как он помнил.

Та же коса цвета воронова крыла, только чуть-чуть поседевшая.

Она запахнулась в халат и несколько секунд не могла понять, что за человек стоит на пороге, потом вдруг вскрикнула:

– Боже мой…

Бериш сжал ее в объятиях, не представляя, как действовать дальше. За годы разлуки он отвык от физических контактов. Был взбешен, разочарован, полон горечи. Но все тяжелые чувства мало-помалу рассеялись, оставив благодатную истому, будто беззвучно сдвинулось мироздание, и все встало на свои места.

Сильвия высвободилась, вгляделась в него с недоверчивой улыбкой. Но выражение счастья на ее лице вдруг сменилось беспокойством.

– Ты ранен?

Бериш проследил за ее взглядом и увидел, что руки у него в запекшейся крови, как и одежда. Он и забыл, что испачкался, пытаясь помочь Стефу.

– Нет, это не моя кровь, – поспешил он ее успокоить. – Я тебе все объясню.

Сильвия огляделась, с нежностью взяла его за руку и ввела в дом.

Помогла снять пиджак, усадила на диван. Намочив губку, принялась смывать с шеи кровь.

Бериш не противился, хотя такое проявление близости и удивило его.

– Я должен уйти отсюда. Меня ищут, я не могу остаться.

– Ты лучше сиди и не двигайся, – ответила она мягко, но решительно.

Бериш послушался и на какое-то мгновение почувствовал, что он дома. Но это был не его дом. Фотографии в рамочках на комоде и на стенах – достаточное тому свидетельство. Они изображали другую Сильвию. Веселую. Чувство покоя пропало, спецагент остро ощутил свою неполноценность: ведь, живя с ним, Сильвия никогда так не смеялась.

Рядом с ней на фотографиях был мальчик, который потом стал юношей, – перед Беришем проходила вся история его превращений. Лицо странным образом знакомое. И Саймон подумал о сыне, который мог бы у них родиться.

Но больше всего мучений ему доставляло лицо, которого на фотографиях не было. Лицо человека, который эти снимки делал.

Сильвия заметила, как он шарит глазами по комнате:

– Красивый у меня сыночек, правда?

– Воображаю, как ты им гордишься.

– Горжусь, – согласилась она. – Здесь он еще совсем ребенок, а теперь уже вырос, знаешь ли. Видел бы ты, какой он сейчас. Рядом с ним себя чувствуешь старой, отсталой.

– Не боишься, что он с минуты на минуту вернется? И застанет меня здесь?

Он хотел было встать, но Сильвия нежно положила ему руку на плечо и усадила обратно:

– Успокойся. Он уехал на какое-то время, говорит, что должен «набраться опыта». – Она поморщилась. – И собственно, кто я такая, чтобы его удерживать? Сын есть сын: сегодня просит у тебя какао с молоком, а завтра требует свободы и независимости.

Только увидев Сильвию, Бериш опасался, что Стеф – проповедник – обращался и к ней, убеждая совершить убийство в знак признательности за помощь, оказанную двадцать лет назад. Но возможно, капитан даже и не стал пытаться, ведь в ее случае план построения новой жизни великолепно сработал. Не было в этом доме ни следа разочарования или обиды, за которую хотелось бы поквитаться.

Бериш оторвал взгляд от Сильвии, ему не терпелось задать вопрос:

– Интересно, кто фотографировал тебя с сыном? – Потом он уточнил: – Я имею в виду, есть у тебя муж или, не знаю, друг?

Сильвия состроила забавную гримаску:

– В моей жизни никакого мужчины нет.

Саймон старался этого не показывать, но ответ порадовал его. Хотя он тотчас же упрекнул себя за эгоизм: Сильвия всегда была одна в целом мире и больше других заслуживала нормальной семьи.

– Что ты делала эти двадцать лет? – Он ожидал, что ответ Сильвии придаст смысл годам, прошедшим в ожидании.

– Забывала. – Сильвия говорила начистоту, не таясь. – Знаешь, как это трудно? Требуется решимость и упорство. Когда мы познакомились, я была несчастной девочкой. Не знала, кто мои родители. Почти все детство провела в приюте. Никто никогда не заботился обо мне. – О последней фразе она все-таки пожалела, опустила глаза. – Разумеется, я не говорю о том, что было между нами.

– Зато я на протяжении лет старался помнить все о тебе. Но подробности исчезали, и я ничего не мог с этим поделать.

– Мне жаль, Саймон, – перебила она. – Мне жаль, что двадцать лет назад у тебя были неприятности по моей вине. Ведь ты был полицейским, в конечном счете.

– Неприятности? – Он изумился. – Я любил тебя, Сильвия.

Но по выражению ее лица Бериш понял, что она его чувства не разделяла.

Все двадцать лет он жил иллюзией. Каким идиотом был, что не понял этого раньше.

– Ты не смог бы спасти меня от печали, – попыталась она его утешить. – Только я сама смогла это сделать.

Последние слова Сильвии напомнили Беришу историю, рассказанную Милой: о бродяге, который жил рядом с ее домом и которому она оставляла еду.

Хочу выкурить его из норы, чтобы посмотреть в лицо… Не то чтобы я принимала его судьбу близко к сердцу, дело в том, что я должна уточнить: а вдруг это кто-то из обитателей Лимба.

В нескольких фразах она обрисовала свою полную неспособность испытывать сочувствие.

Я знать не хочу, счастлив он или нет. Несчастья людей интересуют нас только тогда, когда отражают наши.

Бериш вдруг понял, что он мало чем отличается от Милы. Он никогда по-настоящему не задавался вопросом, что чувствует Сильвия. Заранее решил, что она счастлива, только потому, что был счастлив сам.

Испытывая чувство, мы всегда претендуем на взаимность, а когда не получаем ее, считаем, будто нас предали, – вот что осознал спецагент в эти несколько секунд.

– Не нужно оправдываться, – сказал он, ласково глядя на Сильвию. – Тебе предложили новую жизнь, и ты приняла ее.

– Я ради нее солгала. – Она имела в виду ложное свидетельство, на основании которого был составлен фоторобот Кайруса. – Но главное, обманула тебя.

– Важно одно: что у тебя все хорошо сложилось.

– Ты это серьезно? – В глазах у нее стояли слезы.

Бериш взял ее за руку:

– Серьезно.

Сильвия благодарно улыбнулась ему.

– Пойду сварю кофе и поищу для тебя чистую рубашку, – сказала она. – Какая-нибудь из рубашек сына будет впору. Ты пока отдыхай, я скоро вернусь.

Спецагент смотрел, как она встает и выходит из комнаты, держа в руке губку, которой смывала с него кровь. Он не спросил, как зовут ее сына, а она не сказала. Но так, наверное, лучше: эта часть жизни Сильвии не принадлежала ему.

Он вдруг осознал, что годами изучал антропологию, чтобы понимать людей, но всегда упускал из виду, что анализ поведения проходит через сферу эмоций. Ведь любой жест – даже самый незначительный – диктуется чувством. После короткого разговора с Сильвией он догадался, что могло произойти с Милой.

Клаус Борис сказал, что она выбежала из дома матери в сильном волнении.

До этой минуты Бериш не придавал значения словам инспектора. А теперь чувствовал, что Мила, скорее всего, была чем-то уязвлена в тот вечер, когда исчезла.

И это наверняка было связано с ее дочерью.

Узнав, что Кайрус – проповедник, вспомнил он, агент Васкес не хотела продолжать расследование, боялась, что это дело слишком похоже на дело Подсказчика и может косвенным образом отразиться на девочке.

Если между ней и дочерью действительно что-то произошло, существовало единственное место, куда она могла пойти.

Место, где многие – включая Сильвию – отрешались от несчастий. Где, как говорил Стефанопулос, Мила могла найти билет без возврата, только туда, в неведомое.

– Как я мог быть таким бесчувственным. – Сам того не осознавая, Бериш проговорил это вслух.

И заметил Сильвию, которая стояла у двери с чистой рубашкой в руках и наверняка все слышала.

– Ты не расскажешь, почему тебя ищут? – На ее лицо набежала тень.

– Это долгая история, и я не хочу тебя в нее впутывать. Сейчас я уйду, а ты будешь жить, как жила. Обещаю: никто не свяжет меня с тобой или твоим сыном.

– Ты бы хоть поспал немного, у тебя усталый вид. Ложись на диван, я принесу одеяло.

– Нет, – отказался он. И на этот раз твердо. – Я нашел ответ, и больше мне желать нечего. Теперь я должен идти: есть человек, который во мне нуждается.

66

Вращающаяся дверь снова вбросила его в застрявшее между иллюзией и реальностью измерение отеля «Амбрус».

Такое впечатление, думал Бериш, что он не просто входит в гостиницу. Нет, снова пересекает границу параллельного мира – плохо сработанного богом-обманщиком подобия того, знакомого. Спецагент не удивился бы, обнаружив, что, к примеру, закон всемирного тяготения здесь не действует и можно ходить по стенам.

Хич, наверное, тоже что-то такое учуял и вел себя беспокойно. Бериш забрал его из гостиницы для собак: нюх Хича мог пригодиться. Пес был счастлив вновь увидеть хозяина и бурно выражал свою радость.

– Эй, с животными нельзя, – тут же окрикнул его портье, высунувшись из-за красной бархатной занавески по ту сторону стойки.

Бериш отметил, что он одет как в прошлый раз – джинсы, черная футболка. Он мог бы поклясться, что по сравнению с тем разом татуировки на руках стали ярче, а седеющий ежик волос – темнее. Как будто он совершил путешествие во времени, и теперь перед ним тот же портье, только моложе.

Но чувства Бериша, воспринимая реальность, искажали ее из-за непреходящей тревоги, а еще из насущной необходимости придать хоть какой-то смысл – пусть и граничащий с абсурдом – тому, что годами творилось в этих стенах.

В помещении накапливается та или иная энергия.

Тут ощущался осадок подпольных совокуплений, тысячи жизней проходили через эти номера – люди, попросту желавшие переночевать или дававшие выход низменным инстинктам. Каждый раз за ними перестилали постель, простыни и полотенца стирали, палас чистили, но все равно оставались невидимые следы примитивных человеческих проявлений.

Портье пытался прикрыть все это мягким голосом Эдит Пиаф – но тщетно.

Невзирая на окрик по поводу собаки, Бериш направился к стойке регистрации, мимо старого слепого негра, который сидел все так же невозмутимо на гладком диване.

– Вы помните меня?

Портье устремил на него изучающий взгляд.

– Салют, – поздоровался он, подтверждая тем самым, что узнал клиента.

– Мне нужно знать, не появлялась ли снова, совсем недавно, подруга, с которой я приходил тогда.

Портье задумался, потом поджал губы и покачал головой:

– Нет, ее здесь не видали.

Бериш силился понять, правду ли говорит портье. Но судя по тому, как Хич крутился вокруг, пытаясь привлечь внимание, было ясно, что пес учуял знакомый запах.

Мила была здесь.

Но у спецагента не было доказательств, чтобы уличить портье во лжи.

– Кто-нибудь снимал триста семнадцатый номер в последние дни?

– Дела идут плоховато. – Подкрепляя свои слова, он показал на доску у себя за спиной. – Как видите, ключ на месте.

Бериш совершенно невозмутимо перегнулся через стойку и схватил его за грудки.

– Эй, вы что, – запротестовал портье. И добавил, хотя спецагент больше ни о чем не спрашивал: – Не знаю я, что творится в номерах, и не слежу за тем, кто входит и выходит. Я тут единственный портье, ночью тоже. Забиваюсь в заднюю комнату и выхожу, только когда кто-то спрашивает ключ, – у нас платят наличными и вперед.

Бериш отпустил его:

– В прошлый раз ты говорил о кровопролитии, случившемся в триста семнадцатом тридцать лет назад.

Портье не сильно радовала перспектива вновь возвращаться к той истории. Это как будто смущало его.

– Разумеется, тридцать лет назад меня тут не было. Да и рассказывать особо нечего.

– Все равно расскажи, я любопытный.

Взгляд портье затуманился.

– Друг мой, любопытство в здешних местах имеет цену.

Бериш уловил намек, сунул руку в карман, протянул банкноту.

Она тут же исчезла под стойкой.

– Женщине нанесли двадцать восемь ударов ножом. Насколько мне известно, убийцу так и не нашли. Но осталась свидетельница: ее маленькая дочка спряталась под кроватью и уцелела.

У спецагента так и вертелся на языке вопрос: неужели в этом и заключается вся тайна? Он надеялся найти подсказку, которая помогла бы понять, был ли Стефанопулос как-то особо связан с номером 317. Но видимо, верной оказалась его первоначальная догадка.

Проповедник выбрал этот номер, исходя из продуманной стратегии. Больше других востребованный, а значит, менее подозрительный. В довершение достоинств – рядом грузовой лифт.

Если Мила в самом деле явилась в отель «Амбрус» – а у Бериша на этот счет уже не оставалось сомнений – и Стеф помог ей исчезнуть, значит она это сделала добровольно.

Агент Васкес порвала с прошлым. Она уже не вернется назад.

Теперь Беришу не оправдаться. Ему припаяют убийство Стефа, и этого довольно, чтобы повесить на него все остальные преступления.

Живой и здоровый преступник интереснее для публики, чем мертвый и погребенный проповедник.

Капитан был прав. Жертвы всем безразличны. Каждому подавай монстра.

И монстр – вот он, готовенький.

67

Закат стирал все краски с долины.

Бериш любовался панорамой, сидя на скамейке в городском парке и рассеянно лаская собаку. Они бродили весь день и порядком устали.

Хич догадывался, что они скоро расстанутся, что молчаливая прогулка по любимым местам – на самом деле прощальная. Он уткнулся мордой в колено Бериша и не спускал с него своих карих глаз, невероятно похожих на человеческие.

Бериш взял его щенком, прямо от заводчика. Он до сих пор помнил, как песик провел первую ночь в его доме – импровизированную баррикаду, чтобы малыш не вышел из комнаты; мячик, купленный вместе с собачьим кормом, чтобы было с чем поиграть; помнил, как щенок сновал по комнате, тыкался во все углы, осваиваясь в незнакомой обстановке, и как горько плакал, когда новый хозяин улегся в постель.

В тот раз Бериш не выдержал, хотя заводчица предупреждала, что так будет и что не нужно обращать внимания, если он хочет приучить собаку к месту. Послушав с часик, как скулит и жалуется щенок, Бериш встал, чтобы его утешить. Лег на пол – Хич устроился между его скрещенными ногами – и гладил щенка, пока оба не уснули.

Он взял Хича, будучи убежден, что собаки не судят людей, стало быть для отверженного, для изгоя Хич будет отличным другом. Но со временем изменил мнение. Собаки судят вернее, чем кто бы то ни было, только, к счастью для людей, не умеют говорить.

Бериш уже принял решение сдаться, но хотел еще немного порадоваться общению со своим псом и какой-то принужденной свободе – ведь он знал, что человек теряет свободу не тогда, когда на него надевают наручники, а в тот момент, когда за ним начинают гнаться.

Через несколько часов он окажется в комнате для допросов, и напротив усядется тот, кому он с готовностью от всего сердца исповедался бы в грехах. Хотя тех грехов, о которых коллеги хотели бы услышать, он не совершал.

Но оставалось еще одно, последнее, дело. Он обязан был довершить его ради своего единственного друга. И ради девочки.

Мимолетное сожаление пронзило его и исчезло вместе с последней каплей солнца. Море тьмы захлестнуло долину. Тени, как при высоком приливе, надвигались на него.

Бериш решил, что пора.

Открыв дверь, мать Милы тотчас же узнала беглого преступника, фотографию которого только что показывали в новостях.

– Простите, – заторопился Бериш, не зная, что еще сказать. – Я не причиню вам зла, и я не знаю, где ваша дочь, клянусь.

Женщина глядела на него, стараясь справиться с испугом:

– О вас рассказывают ужасные вещи.

На мгновение Бериш подумал, что она сейчас захлопнет дверь и вызовет полицию. Но ничуть не бывало.

– Мила говорила, что доверяет вам: это последнее, что она сказала вечером, перед тем как исчезнуть.

– А вы доверяете дочери? – спросил Бериш, не питая особых надежд.

Женщина кивнула:

– Я – да. Ведь Миле знакома тьма.

Бериш огляделся:

– Я у вас не отниму много времени, я уже решил, что, выйдя отсюда, пойду сдаваться.

– Думаю, это правильное решение, так у вас будет возможность защиты.

Какая там защита, хотел было сказать Бериш. Но промолчал.

– Меня зовут Инес. – Мать Милы протянула ему руку.

Спецагент эту руку пожал.

– Если вы не против, я хотел бы сделать подарок вашей внучке.

Он отошел в сторону, пропуская Хича.

– Я подумывала завести собаку, – призналась удивленная Инес. – Это развлекло бы девочку, ведь ее мать пропала.

Мать Милы впустила их и закрыла дверь.

– Пес спокойный и очень послушный, – уговаривал Бериш.

– Почему бы вам не пообщаться с Алисой? – предложила Инес. – Она будет довольна, тем более что день выдался несчастливый. Девочка упала, когда бегала в парке.

– С детьми такое бывает, – заметил Бериш.

– Разве Мила не говорила вам? – Инес казалась озабоченной. – Алиса не сознает опасности.

– Нет, не говорила.

– Может, потому, что главной опасностью для дочери считает себя.

Из этой фразы Бериш очень многое извлек.

– Если хотите поговорить с Алисой, она в своей комнате.

Инес проводила их и осталась на пороге, наблюдая за сценой. Бериш вошел первым. Девочка сидела на ковре, в ночной рубашке. Коленка была заклеена большим оранжевым пластырем.

Она приготовила чай и накрыла стол. Все куклы были приглашены. Но почетное место досталось рыжеволосой.

– Привет, Алиса.

Девочка обернулась, окинула рассеянным взглядом мужчину, который позвал ее по имени.

– Привет. – Взгляд ее упал на собаку, стоявшую за спиной гостя.

– Я Саймон, а это Хич.

– Привет, Хич, – произнесла девочка, будто принимая в дар это имя.

Пес гавкнул, услышав свою кличку.

– Можно нам посидеть с тобой?

Алиса немного подумала:

– Ладно.

Бериш сел на пол, и Хич улегся рядом.

– Ты любишь пить чай? – спросила девочка.

– Очень люблю.

– Хочешь чашечку?

– С превеликим удовольствием.

Алиса налила ему воображаемого чая и протянула чашку.

Держа чашку на весу, Бериш с трудом подбирал слова:

– Я друг твоей мамы.

Девочка ничего не сказала. Будто хотела защитить себя от болезненной темы.

– Мила много рассказывала о тебе, и мне стало любопытно. Вот я и пришел сюда.

Девочка показала на чашку:

– Почему ты не пьешь?

Бериш поднес чашку к губам. Сердце у него сжалось.

– Твоя мама скоро вернется. – Он пообещал это, сам не зная, правду говорит или лжет.

– Мисс говорит, что она не вернется никогда.

Бериш сначала не понял. Потом вспомнил, что Мисс – имя, которым девочка назвала свою любимую куклу. Мила выкрикнула это имя ему в лицо во время ссоры, в последний раз, когда они виделись.

Я ее спровоцировал, сказал Бериш себе.

Тогда скажи: какой ее любимый цвет? Что ей нравится делать? Есть у нее игрушка, которую она укладывает с собой в постель, когда тебя рядом нет?

Это кукла с рыжими волосами, ее зовут Мисс.

– Твоя мама не сможет жить без тебя, – сказал Бериш, поворачиваясь к девочке и молясь, чтобы пророчество его сбылось.

– Мисс говорит, что она вообще меня не любит.

– Ну, она ошибается, – заявил Бериш с излишним пылом, так что Алиса слегка надулась. – Я имел в виду… Мисс не знает, не может знать.

– О’кей. – Девочка произнесла это безразлично, словно констатируя факт.

Бериш понимал, что нужно еще о чем-то поговорить. Но не знал о чем, не был достаточно близко знаком с Алисой.

– Когда мама вернется, вы пойдете в луна-парк. Или в кино смотреть мультики – ведь мультики очень нравятся детям. И будете есть попкорн, если ты захочешь. – Бериш отдавал себе отчет, что разговор получался неловким: Алиса только и делала, что кивала, дети хорошо знакомы со светскими приличиями, они иногда поддакивают взрослым, как мы иногда во всем соглашаемся с умалишенными.

Повзрослев, Бериш утратил это драгоценное знание. Сам превратился в одного из многих умалишенных, населяющих землю. Поэтому решил: довольно. Но он не успел подняться на ноги, как Алиса остановила его:

– Разве ты не останешься с нами?

Такой прямой вопрос смутил спецагента.

– Нет, какое-то время я буду далеко, поэтому хочу просить тебя об одолжении.

Девочка ждала, что он скажет дальше.

– Туда, куда я ухожу, не пускают с собаками… Поэтому, если тебе не трудно, позаботься о Хиче.

Алиса в изумлении раскрыла рот:

– Правда, можно?

На самом деле вопрос был обращен к бабушке, которая, скрестив руки, стояла в дверях. Увидев, как та кивнула в знак согласия, девочка схватила свою любимую куклу и неожиданно протянула ее Беришу:

– Уверена, что туда, куда ты пойдешь, с куклами все-таки пускают: пусть она будет с тобой, чтобы тебе не было так одиноко.

Бериш не знал, что сказать:

– Обещаю заботиться о ней. Клянусь тебе: твоей Мисс будет со мной хорошо.

Девочка в недоумении воззрилась на него:

– Но ее не зовут Мисс.

– Ах нет?

– Нет. Мисс – не кукла. Мисс – это тетя.

Спецагент вздрогнул от дурного предчувствия. В горле застрял плотный, шершавый ком.

– Послушай меня. – Он взял девочку за плечи, заглянул ей в лицо. – О какой тете ты говоришь?

Девочка задумалась над вопросом. Потом ответила как ни в чем не бывало:

– Мисс – Госпожа, которая приходит пожелать мне доброй ночи.

Когда спецагент услышал женский вариант одного из имен Кайруса, вся кровь застыла у него в жилах. А когда он пришел в себя, ему показалось, будто некая темная, неведомая сила обратила кровоток в противоположную сторону.

– Алиса, это важно, – настаивал Бериш. – Ведь ты говоришь правду, да или нет?

Девочка кивнула с торжественным видом.

Когда ты еще маленький, твоя комната тебе кажется самым небезопасным местом в мире, подумал Бериш. Там ты должен ночевать, один, в темноте. Шкаф – логово монстров, и под кроватью всегда таится угроза.

Но Алиса не способна сознавать опасность, вспомнил он…

Может быть, поэтому ее мать присматривала за ней на расстоянии.

Несмотря на охвативший его ужас, Бериш знал, что ему делать.

68

Свет в квартире Милы был погашен.

Только монитор компьютера бросал зеленоватый отблеск на лицо Бериша. Прокручиваются кадры, снятые в комнатке Алисы, в режиме ночного видения. Вокруг спецагента – сотни книг, выстроенных в бастионы.

Бериш поискал в памяти ноутбука записи за предыдущие вечера и нашел ту, что была сделана два дня назад – в вечер исчезновения Милы.

Просматривая видео, он заметил отражение агента Васкес в зеркальном шкафу, – видимо, она затаилась в коридоре и неподвижно стояла там. Слушала. Наверное, фразы, которые скоро прозвучат, и потрясли ее.

Алиса сидела на постели и разговаривала вполголоса.

– Я тоже тебя люблю, – говорила она. – Вот увидишь, мы всегда будем вместе.

Но обращалась она не к рыжеволосой кукле, которую держала в руках.

Кто-то стоял, притаившись в углу. Тень, темнее других теней. Бериш чуть не ткнулся носом в монитор, чтобы различить ее.

– Я тебя не оставлю одну, я не как моя мама, я всегда буду с тобой.

Спецагент не верил своим ушам, от страха по спине побежали мурашки.

– Доброй ночи, Мисс.

Сказав это, девочка залезла под одеяло. В тот же самый миг Мила убежала.

И тогда тень оторвалась от стены и сделала шаг вперед, чтобы приласкать малышку.

Мисс – Госпожа, которая приходит пожелать мне доброй ночи.

Она не знала, что ее снимает камера видеонаблюдения. Поэтому самым естественным образом подняла голову и глянула прямо в объектив.

69

Дом, совершенно темный, погружен в тишину.

Саймон Бериш – смутный силуэт в проеме задней двери. Войдя, он осторожно закрыл ее за собой.

Какая жалость, что он оставил пистолет Милы в кабинете Стефанопулоса и теперь пришел сюда безоружным.

Но наверное, Сильвия в три часа ночи не ждет гостей. Уверена, что одержала полную победу. А может, она все время начеку. Как знать.

Он уже во всем сомневался.

Свет уличных фонарей стлался по комнатам реденьким белым туманом. Ориентируясь на это мерцание, Бериш прошел через винный погреб, стараясь ступать как можно тише. Жадно вслушиваясь в каждый звук. Не спеша.

Из коридора свернул в гостиную: вот диван, где Бериш сидел, пока она с бесконечной любовью и заботой смывала с него кровь Стефа. Спецагент еще чувствовал ее ласковое прикосновение к своей шее – невидимый святотатственный стигмат.

Он направился к лестнице, ведущей на верхний этаж. Нужно найти Сильвию, а она в такой час, скорее всего, спит. Бериш перешагивал через две ступеньки; деревянные, они скрипели под ногами. Лестница никак не кончалась.

Дойдя до площадки, чуть помедлил.

Прежде чем двигаться дальше, поднял взгляд на фотографии в рамочках, развешенные по стенам и озаренные сероватым лунным сиянием. Утром Сильвия говорила о своем сыне.

Красивый у меня сыночек, правда?

И вот он опять. В луна-парке, на пляже, перед именинным тортом со свечами. Если приглядеться внимательнее, улыбки на лицах неискренние. Эти люди не веселятся. Прикидываются веселыми.

И лицо мальчика, который рядом с матерью от фотографии к фотографии вырастал словно по волшебству, снова показалось Беришу смутно знакомым. Но на этот раз Бериш узнал черты Майкла Ивановича.

Она мне не мать.

Допрашивая пиромана, он не понял, в чем смысл этой фразы, но теперь все стало ясно. Он и раньше задавался вопросом, кому Стефанопулос доверил шестилетнего ребенка, которого вынес из номера 317 отеля «Амбрус». Теперь понял: именно это он обещал своей бесценной свидетельнице. И Сильвия заключила договор, приняв дар.

Воспитала в духе служения культу. Потом отправила обратно в мир, исполнить смертоносную миссию. Знала, что, даже будучи схваченным, юноша никогда ее не выдаст.

Очередное подтверждение Теории зла. Добро оборачивается злом, которое оборачивается добром, чтобы снова обернуться злом, – неостановимый цикл жизни и смерти.

Все детали вставали на свои места. Но, как и утром, спецагента волновал вопрос: кто держал в руках фотоаппарат, запечатлевший эти семейные сценки?

Потом разглядел на заднем плане одной из фотографий бампер ему известной машины.

«Фольксваген» Стефанопулоса.

Вот и доказательство, которое он искал.

Два проповедника.

Мужчина и женщина. Он и вообразить себе не мог, что у Господина доброй ночи двойная душа: исполненная добра и погруженная в зло.

Найди ее…

Последние слова Стефа. Приглашение навестить Сильвию. То есть Кайруса, поправил себя Бериш.

Мы все виноваты. Мы охотились за ним столько лет и наконец призвали его. Он явился.Так утверждал капитан. А Бериш подумал, что коллега сошел с ума.

Но сейчас не время останавливаться на деталях – не важно, кто, когда и о чем догадался. Комнаты, выходившие в коридор, были не заперты, и спецагент их оглядывал одну за другой. В самой дальней, по-видимому, располагалась спальня хозяйки.

Он вытянул шею, надеясь увидеть Сильвию, погруженную в сон. Уже прикидывал, как вывести ее из игры.

Но постель была не тронута.

Он остановился, размышляя. Бесполезно ломать голову, где Сильвия: она может быть где угодно. Но Бериш был уверен, что дом еще не раскрыл перед ним всех своих тайн.

Он вернулся назад, в коридор, намереваясь продолжить поиски внизу. Но инстинкт полицейского подсказывал, что не стоит ничем пренебрегать.

Уже собираясь спуститься по лестнице, повернувшись спиной к окну, он заметил, что на стене медленно раскачивается какая-то тонкая тень. Словно маятник.

Подняв взгляд, увидел у себя над головой веревку, прикрепленную к потолку.

Потянулся, схватил, дернул вниз. Люк повернулся на петлях, и показалась приставная лестница. Будто язык из пасти великана. Мостик в параллельный мир.

Бериш стал подниматься на чердак.

Высунув голову из люка, вдохнул воздух, пропахший пылью и погашенными свечами. Ледяной свет лился в слуховое окно, образуя белое озерцо посредине обширной комнаты.

Вокруг, на стенах – сотни фотографий.

Эффект примерно такой же, как в Лимбе, в Зале Затерянных Шагов. Но лица, глядевшие на него со стен, принадлежали пропавшим из номера 317 отеля «Амбрус».

Живые, которым неведомо, что они живы. И мертвые, которые не могут умереть.

Грустные, как состарившиеся привидения. Усталые, оттого что слишком многое пришлось забывать.

Под этим скоплением взглядов Бериш различил силуэт тела, распростертого на раскладушке. Нечего и спрашивать, кто это. Он подбежал, взял ее за руку.

– Мила, – позвал вполголоса.

Никакой реакции. Он приложил ухо к ее губам, надеясь услышать дыхание или ощутить дуновение воздуха на коже. Но так переполошился, что не мог определить, жива ли она. Стал слушать сердце.

Оно билось, хотя и слабо.

Бериш хотел было возблагодарить Бога. Но потом увидел, во что ее превратили. Мила лежала в одном белье. Волосы пропитаны потом. На трусиках желтые пятна мочи. Губы потрескались от жажды. Много старых шрамов, но обнаженные руки покрыты свежими синяками, глубокими, гноящимися ранами.

Ей кололи наркотики в вену, подумал Бериш. Вводили в сон, похожий на кому.

Точно так же, как мужчину, которого она любила, – Бериш знал ту историю и различил зловещее уподобление. Перед тем как кануть в бездну своего больного подсознания, тот мужчина подарил ей Алису.

Но с Милой такого не случится: спецагент поклялся в этом скорее себе самому, чем ей.

Не думая об опасности, которая могла подстерегать его здесь, в доме, он взял Милу на руки, чтобы поскорее унести отсюда. Она почти ничего не весила. Обернувшись, увидел Сильвию. Та не спускала с него глаз.

– Хочешь, помогу? – предложила она.

От этой фразы – такой нормальной, осмысленной, здравой – его охватила дрожь, сильнее, нежели от прямой угрозы. Черты Сильвии не искажало безумие, в голосе не ощущалось злорадства.

– Серьезно, давай помогу снести ее вниз, – настаивала она.

– Не приближайся к ней, – приказал Бериш ледяным тоном.

При Сильвии не было оружия, она куталась в тот же самый халат. Через двадцать лет эта женщина снова обманула его.

С Милой на руках Бериш продвигался вперед под взглядами пропавших, устремленными на него со стены и, казалось, подталкивавшими к люку. Когда он поравнялся с Сильвией, Беришу на мгновение показалось, что она хочет преградить путь. Они смерили друг друга взглядами, словно два незнакомца. Потом Сильвия отошла в сторону.

Бериш спускался по приставной лестнице, стараясь удерживать равновесие. Знал, что Сильвия по-прежнему смотрит на него. Но не обращал внимания. Прошел до конца, спустился на пол. Позади звучали шаги Сильвии: она следовала на расстоянии, как послушная девочка.

Монстр казался таким хрупким, таким человечным.

Перед тем как выйти на улицу, Бериш повернулся к ней. С губ спецагента сорвался вопрос:

– Сколько вас?

Сильвия улыбнулась:

– Армада теней.

Едва Бериш переступил порог, как его ослепили проблесковые маячки. Коллеги-полицейские шеренгой выстроились перед домом. Но в них не ощущалось враждебности.

Бериш увидел, как Клаус Борис бежит навстречу и на лице его написана тревога.

– Как она? – Инспектор кивнул в сторону Милы.

– Ей нужна помощь, срочно.

Из-за спины инспектора показались медики с носилками. Санитар принял из рук Бериша бесчувственное тело. Тот отдал ему Милу, и последнее прикосновение было лаской. Ее погрузили в машину «скорой помощи», которая помчалась прочь с включенной сиреной.

– Спасибо, что позвонил, – сказал Клаус Борис.

Но Бериш его даже не слышал. И не видел, как коллеги надевают на Сильвию наручники и в молчании уводят прочь.

Саймон Бериш, полицейский-изгой, хотел только одного – исчезнуть.

Номер триста семнадцать отеля «Амбрус»

ПРОТОКОЛ 2121-CLLT/6

Расшифровка записи телефонного разговора, состоявшегося в 23:21 29 февраля.

Предмет: звонок на номер чрезвычайной службы, осуществленный ночным портье отеля «Амбрус». Оператор: Клайв Ирвинг.

Примечание.Этот звонок был сделан за тридцать лет до настоящих событий.

Оператор: Полиция, говорите.

Портье(взволнованный голос): Я звоню из отеля «Амбрус», я – портье. В одном из наших номеров – мертвая женщина.

Оператор: Какова причина смерти?

Портье: У нее все тело в ранах и порезах, ее убили.

Оператор: Вам известно, кто это сделал?

Портье: Нет, понятия не имею.

Оператор: Хорошо. Виновник происшествия еще может находиться внутри отеля?

Портье:…

Оператор: Сэр, вы слышали мой вопрос?

Портье: Да, слышал.

Оператор: В таком случае в состоянии ли вы дать на него ответ?

Портье: В комнате была девочка, она открыла нам дверь, когда мы прибежали на крики.

Оператор: Вы не ответили на мой вопрос.

Портье: Послушайте, со всем моим уважением… но вы поняли, что я вам сейчас сказал? Номер триста семнадцать был заперт изнутри, когда мы явились.

Оператор: Понял, срочно вызываю патруль.

Конец записи.

70

Он купил цветы.

Проведя десять дней в палате интенсивной терапии и еще десять – на нормальном больничном режиме, Мила готовилась к выписке.

Бериш не хотел упустить момент. Он навещал ее почти каждый день. По ночам приникал к стеклу отделения реанимации, следя за малейшими движениями тела, погруженного в сон. Он был там, когда врачи вывели ее из фармакологической комы, последовавшей за комой, обусловленной мощными наркотиками, которые кололи ей во время краткого заточения. Миле грозила серьезная опасность, поскольку опиаты подавляли дыхание и без кислородной подушки она медленно умирала.

Но врачам удалось ее спасти. Анализы показали, что кислородное голодание не причинило особого вреда.

У Милы пока еще были нарушены моторные функции – особенно плохо двигалась одна нога. Но в остальном она себя чувствовала неплохо.

После того как она очнулась и ее перевели в обычную палату, Бериш стал приходить реже. Не хотел сталкиваться с представителями городских властей и важными шишками из Управления, которые сменяли друг друга у изголовья новоиспеченной героини, возведенной на алтарь СМИ.

История Кайруса вышла в свет и наделала шуму.

Единственным, кто ничего на этом не заработал, был именно спецагент Бериш. Но, вообще говоря, то, что он все еще оставался фигурой, неудобной для федеральной полиции, спасало Бериша от многих неприятностей. Например, торчать, наподобие марионетки или ручной макаки, перед микрофонами и объективами.

То, что его до сих пор воспринимали как изгоя, имело в конечном счете свои преимущества.

И все-таки кое-что изменилось. В китайской забегаловке ни один из коллег уже не задевал его. Мало того, пару дней назад кто-то с ним даже поздоровался. Это все мелочи, понятное дело. Пусть в действительности подкупили Гуревича, Бериш в их глазах никогда не будет до конца оправдан. Но сейчас, по крайней мере, он мог войти в заведение с уверенностью, что ему дадут спокойно позавтракать.

Направляясь к входу в больницу, Бериш чувствовал, насколько он выглядит смешным с букетом гладиолусов в руках. Он поддался на уговоры продавца в цветочном магазине, но теперь не был уверен, что такое подношение Миле подойдет. В ней не было ничего по-настоящему женственного. Не то чтобы она была мужеподобна, нет, но от природы диковата. Именно это и привлекало Бериша.

Подойдя к стеклянной двери, открывающейся автоматически, спецагент заметил огромную пепельницу в зоне для курильщиков и сунул туда букет.

Потом вошел.

Миле выделили отдельную палату в крыле, охраняемом силами правопорядка. Бериш явился в особо торжественный момент. В коридоре располагался целый эскорт, сопроводивший кого-то в палату.

Спецагент узнал Клауса Бориса, который накануне вечером позвонил ему домой и позвал сюда, а теперь шел навстречу, в знак дружбы протягивая руку.

– Как она сегодня? – спросил Бериш, отвечая на рукопожатие.

– Определенно сегодня лучше, чем вчера. А завтра будет еще лучше.

Спецагент показал на дверь:

– Пойдем?

– Меня в этот раз не пригласили на торжество. – Инспектор протянул ему желтую папку. – Ты, похоже, будешь там единственным парнем. Удачи.

– Мы должны еще уточнить некоторые сведения, – говорила Джоанна Шаттон. Судья сидела на одной из двух нешироких коек, закинув ногу на ногу и повернувшись боком, чтобы продемонстрировать шелковые чулки. Ее «Шанелью № 5» пропахла вся палата.

Мила занимала другую кровать, но уже не лежала. Бледная, с запавшими глазами, она оделась в спортивный костюм с капюшоном, но еще не обулась и болтала босыми ногами. Она сидела прямо, но упиралась в матрас обеими руками, а рядом стоял костыль. Чуть поодаль лежал мешок с вещами, которые она должна была захватить с собой домой.

– Ну же, Саймон, подойди ближе.

Судья вроде бы обращалась к нему доверительно, как в те времена, когда они были друзьями.

Бериш вышел на середину комнаты, сжимая в руке желтую папку. Мила молча одарила его улыбкой. Это она попросила о встрече. Спецагент надеялся, что из этого выйдет что-то хорошее.

– Я как раз вводила ее в курс дела, – сообщила Шаттон и тут же продолжила: – Как я уже сказала, Роджера Валина, Эрика Винченти и Андре Гарсия найти не удается. Мы подозреваем, что другие последователи культа предоставляют им поддержку и укрытие.

Бериша порадовало, что в высших эшелонах Управления больше не цепляются за идиотскую версию о терроризме.

– Как мы знаем, Надя Ниверман и Диана Мюллер мертвы, – рассказывала Шаттон. – Майкл Иванович находится в психиатрической лечебнице: его признали умалишенным. И наконец, проповедница, которая нам известна как Сильвия, сидит в тюрьме, замкнувшись в совершенном молчании.

Бериш заметил на лице Милы тень беспокойства.

– Зато теперь вы знаете, сколько еще пропавших без вести примкнули к культу, – робко подала голос агент Васкес.

– На стенах чердака, где вас держали, много фотографий, – признала Судья.

Мила кивнула.

– Тем не менее еще остаются спорные моменты. – Шаттон посмотрела на Бериша, призывая его в свидетели.

– Значит, это правда: Стефанопулос покончил с собой. – Агенту Васкес все еще с трудом в это верилось.

Бериш понимал ее:

– Он это сделал на моих глазах, вначале очистив совесть.

Все хотят поговорить с Беришем, напомнил он себе.

– Стеф чувствовал свою долю ответственности за то, что совершила Сильвия. Но для него было проще написать адрес на листке бумаги и доверить мне разгадку тайны, чем признать собственную вину.

– Значит, их и вправду было двое… – Мила задумалась, недоверчиво покачивая головой.

Джоанна воспользовалась этим, чтобы обменяться быстрым взглядом со спецагентом, потом посмотрела на часы:

– Через сорок минут у меня встреча с мэром Рошем: пора идти. Если не возражаете, Васкес, Бериш изложит вам все до конца и ответит на все ваши вопросы. – Судья протянула ей руку, унизанную кольцами, с покрытыми лаком ногтями. – Поправляйтесь, дорогая. Вы нам нужны.

Шаттон вышла, больше не взглянув на Бериша. Дверь закрылась, и они остались вдвоем.

Мила только сейчас заметила желтую папку в руках у Бериша:

– Что это?

– Погоди, – начал он чуть ли не торжественным тоном и уселся рядом с ней. – Начнем все сначала…

71

– Помнишь, что я говорил тебе о Теории зла?

– Что добро и зло нераздельны, они сосуществуют, смешиваются.

– Вот именно. Добро в этой истории представляет Стефанопулос. Как ты уже знаешь, лет двадцать тому назад капитан решил использовать ресурсы программы защиты свидетелей, чтобы помогать людям исчезнуть. Людям, которые, по его мнению, заслуживали второго шанса. Он считал, что все свои проблемы они решат, начав с нуля… Он предоставлял им новые документы, деньги, достаточные для построения новой жизни, возможность поселиться в месте, где никто никогда не узнает об их прошлых грехах.

– Стеф был славным человеком, – бросилась Мила на его защиту, словно малейшее подозрение в адрес старого капитана ранило ее.

– Он думал, что оказывает благодеяние, но воспринимал реальность в искаженном виде, и это усугублялось с годами. – Бериш побоялся сказать, что, возможно, в психике Стефа произошли какие-то нарушения, но смысл был такой. – Думаю, в конце он сам явился жертвой превосходящей силы. В самом деле, когда он понял, что система, созданная им, дает сбои, он ведь не явился к нам и не рассказал правду. Тем временем такие, как Валин и Винченти, могли беспрепятственно убивать. Единственным конкретным действием, которое Стеф предпринял, чтобы остановить эту эскалацию смерти, было свести нас с тобою, направив тебя ко мне.

Мила вздохнула, соглашаясь с ним:

– Стеф хотел, чтобы мы распутали дело, поскольку он и сам не знал, что в действительности происходит.

– Чтобы убедиться, пошел за нами в гнездо Кайруса. Когда мы его обнаружили, устроил пожар, чтобы замести следы.

Агент Васкес сначала устремила на Бериша вопросительный взгляд, затем все-таки спросила прямо:

– Чего не предусмотрел Стеф много лет назад?

– Толика зла проникла в его филантропический план. Опять-таки Теория зла. – Бериш сделал паузу. – Два проповедника: один творит добро, другой – зло. И злодейка в этой истории – Сильвия. – Беришу все еще нелегко было произносить ее имя. – Стеф выбирает ее ключевой свидетельницей, чтобы доказать существование Кайруса и запутать следствие. Но Сильвия – не та, кем кажется. Она не только воспитала пиромана из приемного сына, но и воспользовалась людьми, которым Стеф помог исчезнуть. Она была его тенью, действовала за его спиной, без его ведома. Вступала в контакт с теми, кому капитан, как ему казалось, помогал. Ей удалось приобщить их к культу, потому что – и в этом главная ошибка Стефа – недостаточно предоставить новый шанс тем, кто не сумел распорядиться жизнью. Люди, влачившие жалкое существование: можно было предвидеть, что они не справятся и с новой ситуацией, продолжая копить обиду, подогревать в себе ненависть. В конечном итоге перемены для них оказались всего лишь болезненным крушением иллюзий.

– И Сильвии удалось предложить себя в качестве проводника: получалось, что Стеф как будто вербует людей для нее, – заключила Мила. – Эта женщина и капитан были связаны с самого начала. Но как они познакомились?

Бериш перевел дух:

– В триста семнадцатом номере отеля «Амбрус».

Мила недоверчиво подняла брови.

– Во время нашего первого визита портье говорил нам о кровавой драме, разыгравшейся там тридцать лет назад. Мы не обратили внимания, ведь это произошло за десять лет до того, как начали исчезать «неспящие». И мы ошиблись.

– Что же произошло в триста семнадцатом номере за десять лет до Кайруса? – спросила Мила после некоторого колебания.

– Убийство. – Бериш старался не показать, как близко к сердцу он принимает эту историю. – Отель тогда только-только открылся. И вот ночью женщину зарезали ножом. Но всеобщее внимание привлекло и вызвало некоторый ажиотаж то, что при убийстве присутствовала ее дочка: девочка спаслась от ярости убийцы, спрятавшись под кроватью.

– Сильвия. – Это имя невольно сорвалось у нее с языка.

Бериш кивнул, подтверждая ее догадку:

– Поскольку девочка могла опознать преступника, ее тут же включили в программу защиты свидетелей. Стеф лично занялся ею.

Эти откровения поразили Милу.

– Убийцу так и не нашли?

– Нет, не нашли, – покачал головой Бериш. – Но это еще не все: одна деталь выбивается из общей картины… Кто-то услышал крики женщины, но, когда подоспела помощь, дверь оказалась заперта изнутри.

– Может быть, дочка… – Мила не закончила фразу.

– Кто знает. Может быть, девочка закрыла дверь, когда убийца сбежал, боясь, что он вернется и расправится с ней, – страх заставляет делать странные вещи. Так или иначе, полиция не сочла ее виновной: орудие убийства так и не было найдено, и судмедэксперт установил, что, имея в виду глубину обнаруженных на теле ран, маловероятно, чтобы десятилетняя девочка обладала достаточной силой, чтобы их нанести.

Казалось, это все, но по выражению лица Бериша Мила догадалась, что он просто боится продолжать.

– Есть что-то еще, правда?

– Да. – Помрачнев, агент по специальным поручениям протянул ей желтую папку.

Мила долго вглядывалась в нее.

– Не волнуйся так, – успокоил ее Бериш.

Наконец она открыла папку. Там лежала только одна фотография.

– Ее сделали на месте убийства, – объяснил Бериш.

Мила узнала 317-й номер – темно-красные обои, палас того же цвета, но украшенный к тому же гигантскими синими цветами. Постель точно такая, как она помнила. На стене висит распятие, на одной из тумбочек видна Библия. Не ощущается тусклой, изношенной ауры прошлого, к моменту, когда был сделан снимок, очень немногие клиенты ходили по этому паласу и спали под этими простынями. Все казалось еще новым, не траченным прошедшими годами. На пороге выстроился персонал отеля: чернокожий посыльный, на котором была ливрея в белую и бордовую полоску, и пара горничных в наколках и белоснежных передничках. Фотография изображала вполне приличное заведение: отель «Амбрус» еще не превратился в место для случайных или секретных встреч.

Как и сказал Бериш, речь шла о сцене преступления, поэтому там присутствовали полицейские и эксперты-криминалисты, занятые каждый своим делом. Убитая лежала на постели, с ног до головы покрытая простыней, пропитанной кровью. Чуть поодаль девочка лет десяти, вся в слезах, прижималась к женщине-полицейской, которая собиралась увести ее из комнаты. Должно быть, девочка – это Сильвия. Рядом – молодой Стефанопулос, видимо, препоручал малышку заботам коллеги.

Мила продолжала изучать фотографию. Все были либо поглощены работой, либо потрясены ужасным видом трупа на постели.

Только один человек смотрел прямо в объектив.

Он стоял в углу комнаты и получился на фотографии с самого края: в руке он сжимал латунную грушу, к которой был подвешен ключ от номера 317. На нем была темно-красная ливрея гостиничного портье. На губах легкая тень улыбки. Человек, позировавший для снимка, был Подсказчик.

Мила не отводила от него глаз.

Бериш взял ее за руку:

– Почему ты пошла в отель «Амбрус»? Зачем приняла снотворное, которое тебе оставили на тумбочке?

Мила оторвала взгляд от фотографии:

– Потому что я прихожу из тьмы и во тьму каждый раз должна возвращаться.

– Что ты этим хочешь сказать, Мила? Я не понимаю.

Мила пристально взглянула на него:

– Что тут понимать?Онэто знает, он знаком со мной.

Спецагент догадался, что она имеет в виду Подсказчика.

– Он знал, что я это сделаю: призыв был всегда слишком громким, искушение – до боли непреодолимым. – Она помолчала. – И если ты этого не понимаешь…

Она не закончила фразу, но Бериш уловил ее смысл. Он не сможет быть рядом с ней, не осознав причин, по которым ее всегда влечет к неведомому.

Но Мила добавила, будто ему в утешение:

– Я встретилась с ним всего один раз, семь лет назад. Слова, которые он мне сказал, глубоко запечатлелись в душе. Что-то вроде пророчества. Или же он просто пытался угадать. Честно говоря, не думаю, чтобы тут были какие-то злые чары. И в нашем случае – то же самое. Ведь, как ты и говорил, всегда нужно искать разумное объяснение. – Мила сунула фотографию в папку. – Он ничем не отличается от других людей: ест, спит, имеет те же потребности. У него есть слабости, он может умереть. Мы просто должны его поймать. Остальное – бесполезные, злокозненные фантазии.

Последнее соображение сняло камень у Бериша с души.

– Ты совсем ничего не помнишь о тех днях, которые провела в заточении на чердаке у Сильвии?

– Я уже говорила, что все время спала, – ответила Мила, протягивая ему папку с фотографией. – У меня все хорошо, – улыбнулась она, чтобы ободрить друга. – Сейчас я хочу одного – пойти к дочери.

Бериш кивнул и направился к двери.

– Саймон, – окликнула Мила.

Он обернулся.

– Спасибо.

22 октября

Ее мать вот-вот должна была вернуться домой.

Чтобы встретить ее наилучшим образом, бабушка велела надеть самое красивое платье – синее бархатное, и к нему туфельки, начищенные до блеска. Но платье Алисе не нравилось. Стоило сесть, как оно задиралось до самой талии, и приходилось то и дело его одергивать. И поиграть не поиграешь, потому что Инес каждую минуту ее предупреждает, чтобы не запачкалась.

Не платье, а сущее наказание.

Бабушка говорила, что этот день – особый, что Мила пережила тяжелый период, и теперь они должны быть рядом. Алиса согласилась подыграть, ей и в голову не приходило, что это повлечет за собой коренные перемены, – никто ей ничего не сказал, никто не спросил ее мнения. Инес собрала кое-какие вещички, сообщив, что она переедет к маме, что Мила хочет немного побыть с ней.

На данный момент ей разрешили взять с собой всего три игрушки. Выбирать было тяжело, ведь кукла с рыжими волосами – ее любимая – входила в троицу без вариантов, и приходилось принимать решение относительно всех остальных кукол, и пупсиков, и медвежат, да так, чтобы никого не обидеть.

Кто уложит их спать здесь, в ее комнатке в бабушкином доме? И как сама Алиса без них обойдется, не станет ли по ним скучать?

К счастью, оставался Хич. Полицейский по имени Саймон не забрал его обратно, хотя в конце концов и не отправился в место, куда с собаками, как он говорил, не пускают. Саймон приходил каждый день, и они вместе гуляли в парке. Алиса знала, что рано или поздно ее дружок вернется к настоящему хозяину, но надеялась, что ей разрешат еще немного подержать его у себя.

Саймон говорил, что Хич останется с ней, пока не научит ее не рисковать понапрасну и распознавать опасность, таящуюся среди обычных вещей. Когда Алиса все это усвоит, он заберет пса.

Саймон ей нравился. Особенно нравилось, как он с ней обходился. Никогда не говорил, что надо делать, а дожидался, пока она это сама поймет.

У взрослых никогда не хватает терпения, думала Алиса. Но Саймон другой. Он тоже расспрашивал о Мисс. Но, задавая вопросы, не смотрел на Алису так, будто она в чем-то провинилась.

Алиса рассказала, что Мисс попадала в дом, открывая дверь запасным ключом, спрятанным под горшком с бегониями.

Все случилось из-за куклы с рыжими волосами.

Алиса взяла ее с собой в школу, спрятав в рюкзачке. Учительница запрещала приносить игрушки в класс, но для Алисы эта кукла – не игрушка, а лучшая подруга: большая разница.

Но потом случилась ужасная вещь.

Весь день Алиса была так занята, что совсем забыла о ней. И вот после уроков, возвращаясь домой в школьном автобусе, вдруг обнаружила, что рыжеволосая кукла пропала.

Охваченная паникой, девочка не знала, что делать. Даже бабушке нельзя сказать – та непременно станет ругаться. Ей пришло в голову вручить Миле фотографию куклы, ведь Инес как-то рассказывала, что мама ищет людей, пропавших без вести.

Алиса была уверена, что мама и куклу найдет.

Но Мила в тот вечер не пришла. И Алиса не могла заснуть, все думала, где сейчас ее дорогая подружка – совсем одна, на улице: ей холодно и наверняка страшно.

Беспокойно ворочаясь на постели, Алиса вдруг почувствовала, как чья-то рука легла ей на лоб. Вначале она подумала, что это Мила, что ее молитвы были услышаны. Но, открыв глаза, увидела, что на ее постели сидит другая женщина. Алису всегда ругали за то, что она не замечает опасности, но на этот раз бояться было явно нечего, еще и потому, что незнакомка держала в руках ее рыжеволосую подругу.

Женщина пришла, чтобы вернуть куклу.

– Как тебя зовут? – спросила Алиса.

– У меня нет имени.

Так девочка стала называть ее просто «Мисс».

Вернув ей то, что она считала потерянным навсегда, женщина спросила, можно ли ей приходить время от времени, будет ли это Алисе приятно. Алиса ответила «да». Мисс приходила не каждый вечер, только время от времени. Спрашивала, как дела в школе, во что она играет. Всегда была такая милая. Алиса задумывалась, не нарушает ли она одно из правил, установленных бабушкой: никогда не разговаривать с посторонними. Но если Мисс приходит в дом, ее уже нельзя считать посторонней.

Тут Саймон согласился с ней. Алиса не зря ему доверяла.

И все-таки одну тайну так ему и не открыла.

Она дала Мисс обещание, положив руку на сердце. Это случилось в последний раз, когда та приходила. А все знают, что, когда обещаешь, положив руку на сердце, такое обещание нарушить нельзя. Один одноклассник рассказывал, что его двоюродный брат знал одного мальчика, который не исполнил торжественной клятвы и после этого навсегда пропал. Никто не знает, что с ним случилось, и родители до сих пор его ищут.

Алиса вовсе не хотела исчезнуть навсегда. Поэтому только Мисс могла освободить ее от клятвы.

И все-таки, когда Мила, вернувшись из больницы, отвезла девочку в свою квартиру, у той возникло искушение выложить все. Но мама обняла ее. Она этого никогда не делала. И теперь вдруг прижала к себе, но Алиса не почувствовала от ее тела никакого тепла. Очень странно. Бабушка обнимала ее совсем не так. Что-то в этом было… неправильное.

Потом Мила показала ей новый дом, в котором она будет жить. Везде полно книг, так что трудно ходить из комнаты в комнату, – даже в ванной книги.

Тем вечером они вместе поужинали. Мать приготовила макароны с фрикадельками – совсем невкусно. Алиса ничего не сказала, а Хич, тот наворачивал за милую душу. Мила вела себя не так, как обычно, – к примеру, стояла в дверях ванной и смотрела, как Алиса чистит зубы. Потом пес устроился в кресле, а они пошли спать. Кровать была слишком узкая для двоих, и подушки не такие мягкие, как нравилось Алисе. Погасив свет, лежали молча. Но Алиса знала, что мама тоже не спит. И мало-помалу стала придвигаться к ней. Потом Мила протянула руки, прижала ее к себе.

И на этот раз все было правильно.

Алиса свернулась клубочком, положила голову маме на плечо. А Мила стала гладить ее по длинным пепельным волосам. Движения постепенно замедлялись. Дыхание выровнялось, Алиса поняла, что мама проваливается в сон. А ей самой было никак не заснуть. Мила пошевелилась, что-то сказала. Но это сны говорили в ней. Алиса опять подумала о тайне, которую ей доверила Мисс.

– Один особенный человек хочет с тобой познакомиться.

– И кто он такой?

– Он может исполнить любое твое желание.

– Какое угодно?

– Какое угодно.

Алиса не была уверена, что это правда. Но хотела верить. Есть один способ узнать. Следовать наставлениям, которые Госпожа доброй ночи заставила ее выучить наизусть. Так, девочка выскользнула из объятий заснувшей матери и, ступая босыми ножками по холодному полу, направилась к подоконнику.

За окном, прямо перед ней, красовался огромный рекламный щит, с которого улыбалась пара великанов. Потом Алиса посмотрела вниз и увидела его. Мисс была права. Он стоял там, подняв голову, и глядел на ее окно. Ждал ее. Ветер гонял по переулку пыль и всякий мусор, вертел, подбрасывал в воздух, швырял о стены. Клочок бумаги вился возле ног стоявшего, словно маленький призрак, требующий внимания.

Алиса помахала ему рукой.

Бродяга улыбнулся в ответ.

ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО 2573-KL/777

Тюрьма

Пенитенциарный округ № 45

Рапорт директора д-ра Джонатана Стерна

25 октября с. г.

В канцелярию генерального прокурора

Бертрана Оуэна

Тема: КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Уважаемый господин Оуэн!

Отвечая на ваш запрос по поводу регулярной передачи информации о заключенной GZ-997/11, сообщаю, что Сильвия попрежнему содержится в режиме одиночного заключения. Она не общается с персоналом тюрьмы и большую часть времени спит. Должен также отметить, что своим поведением она ни в коей мере не нарушает распорядок и не высказывает никаких претензий.

Тем не менее должен уведомить вас, что несколько дней назад она приобрела весьма странную привычку.

Она постоянно протирает и чистит все, к чему прикасается, собирает с подушки или из умывальника все выпавшие волоски, до блеска начищает столовые приборы и унитаз всякий раз после их использования.

В других обстоятельствах у нас возникли бы законные подозрения, что такая маниакальная чистоплотность призвана помешать нам заполучить органический материал для анализа ДНК.

Но поскольку мы уже провели генетическую экспертизу, не обнаружив в базе данных никаких совпадений, причины столь странного поведения остаются для нас загадкой.

Мы до сих пор не располагаем никаким объяснением.

Не могу не обратить ваше внимание на явную аналогию с поведением другого заключенного, который несколько лет назад был замешан в так называемом деле Подсказчика.

В надежде, что исчерпывающим образом ответил на Ваш запрос, за дальнейшими сведениями отсылаю Вас к следующим рапортам, которые будут поступать регулярно, и остаюсь с совершенным почтением,

директор

д-р Джонатан Стерн.

Примечание автора

Все мы, по крайней мере раз в жизни, испытали желание исчезнуть.

В момент сугубого недовольства бытием вдруг приходит в голову, что наилучшим решением будет пойти на вокзал и сесть в первый попавшийся поезд – может быть, этим солнечным зимним утром вторника сбежать хотя бы на несколько часов. Если мы так поступали, мы никогда и ни за что никому об этом не расскажем. Но на всю жизнь пронесем с собой чувство освобождения, которое охватывает нас, стоит выключить сотовый, забыть об Интернете: вырваться наконец из пут высоких технологий и отдаться на волю судьбы.

Роман о пропавших без вести, которые возвращаются, давно был для меня навязчивой идеей. Можно даже сказать, что в связи с ней родился такой персонаж, как Мила Васкес.

Прежде чем писать книгу, я беседовал с представителями органов защиты правопорядка, частными детективами и журналистами. Но прежде всего с друзьями и родственниками тех, кто выбрал тьму – или кого выбрала тьма.

Но во время всех этих встреч я всегда чувствовал, что исследую только одну сторону явления: ту, которая на свету. Другая неизменно оставалась непознанной.

Мое наваждение относительно пропавших не принесло бы плодов, если бы однажды один из них не вышел со мной на связь.

После публикации «Подсказчика» я получил мейл от человека, который утверждал, будто «стер» свое предыдущее существование и решил начать другую, совершенно новую жизнь – под другим именем, заимев другие знакомства, привязавшись к другим людям.

У меня не было способа удостовериться, правдив ли его рассказ, или речь идет о складно построенной выдумке. Но началась переписка, в ходе которой я постиг целый ряд истин – хорошо аргументированных, – с помощью которых идея воплотилась, приобрела очертания истории.

Незнакомец подробно описал мне, как то, что первоначально является всего лишь игрой воображения, со временем становится осуществимым проектом. Храня анонимность, он сделал мне только две уступки: назвал свою национальность – он был итальянцем – и кличку своего кота: Кайрус.

К концу нашего недолгого общения я понял, что единственный способ понять, что значит исчезнуть, – это… исчезнуть самому.

Мое бегство, однако, продлилось едва несколько недель: время достаточное, чтобы созрел замысел романа. Разумеется, я оповестил о нем своих близких, не намереваясь окончательно обрезать пуповину, которая связывала меня с предыдущей жизнью. Тем не менее я выключил мобильник, оставил на время мои электронные адреса и профили в социальных сетях. Вдруг оказался выброшенным в параллельный мир.

По понятным причинам мой эксперимент оказался щадящим еще и потому, что я всегда осознавал, что исчезаю на какой-то определенный срок. И все же я обнаружил, что исчезнуть – отнюдь не значит освободиться: тьма вначале потакает тебе, потом пленяет, а потом навязывает свои правила.

Когда я вернулся домой, родные и друзья спрашивали, где я был все это время. Я всегда приводил сокращенную версию правды: «Странствовал по моргам».

Теперь они знают, что расширенной версией той истины является данная книга.

Говоря об исчезновениях, всегда приводят статистику. Излишне, однако, приводить цифры или подчеркивать, что каждый день исчезает в среднем 21 человек из миллиона жителей земли, – такую информацию можно извлечь из газет.

Но вот о чем никто не говорит, чего никто не в состоянии представить себе: сколько пропавших без вести окружают нас в настоящий момент. На улицах, в автобусе, в магазинах. Мы глядим на них, но ничего о них не знаем.

Но и они, из-за ширмы вымышленного бытия, глядят на нас.

Поэтому незнакомому автору электронных писем, которые помогли мне все это понять, – исчез ли он по-настоящему либо разыгрывал роль – и, несомненно, его коту Кайрусу я выражаю самую искреннюю благодарность. Кто бы ты ни был, чем бы ни занимался, надеюсь ради твоего блага, что оно того стоило.

Донато Карризи

Благодарности

Стефано Маури, моему издателю. За уважение и дружбу. Ибо если хочешь заслужить благоволение читателей, следует заботиться об авторе.

Фабрицио Кокко. За постоянные необходимые дискуссии. Я в долгу у его сумрачного духа и у его таланта.

Джузеппе Страццери, Валентине Фортикьяри, Элене Паванетто, Кристине Фоскини, Джузеппе Соменци, Грациэлле Черутти. Их неоценимое увлечение превращает мои истории в книги.

Деборе Кауфман. За то, что Париж теперь стал немного и моим домом.

Алессандро, на будущее. Акилле, для начала. Марии Джованне Луини, в настоящем.

Моей сестре Кьяре, моим родителям, моей семье.

Элизабетте. Все слова принадлежат ей.

В особенности Луиджи Бернабо, моему агенту. Образчику стиля – в жизни и в литературе. За его силу, упорство, дружбу.

Моим источникам:

агенту «Массимо» из комиссариата Рима, который много лет назад вдохновил меня на создание образа Милы Васкес. Я ищу их везде. Ищу всегда –это его слова, и в них находит совершеннейшее выражение снедающая его мука. В молчании исчезнувших – его проклятие;

Байрону Дж. Джонсу, по прозванию мистер Никто. Он – человек, который помогает людям исчезнуть, самый настоящийescape artist;

Жан-Люку Веньери, который ввел меня в темные храмы антропологии, объяснив, что эта наука вместе с криминологией может оказать неоценимую помощь в расследованиях;

профессору Микеле Дистанте, автору статьи «Культ и фигура проповедника».

Отчисления на мое имя от продажи этого романа в переводе на греческий язык останутся в Греции и будут перечислены на счет фондаBoroume(www.boroume.gr.), который занимается распределением продуктов среди нуждающихся. В тяжелую пору истории этой великолепной страны я не могу забыть о том, чем обязана ее культуре вся мировая цивилизация. Если бы, например, тысячелетия назад греки не придумали и не наполнили смыслом такие слова, как «гипотеза» и «антропология», я бы не смог рассказать историю, которую вы только что прочли…

Донато Карризи

Девушка в лабиринте. роман

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

© Издательство АЗБУКА®

* * *

Антонио.

Моему сыну, самому прекрасному из моих творений

1

Если для остального человечества утро 23 февраля ничем особенным не выделялось, для Саманты Андретти этот день мог оказаться самым важным в ее молодой жизни.

Тони Баретта захотел с ней поговорить.

Всю ночь Сэм ворочалась в постели, словно одержимая бесами героиня какого-нибудь фильма ужасов, раздумывая, что могло подвигнуть самого красивого мальчика в школе – и во всей вселенной – захотеть поговорить именно с ней и, наверное, именно ей сказать полные смысла слова.

Все началось накануне. Во-первых, просьба не была высказана напрямую и не сам Тони озвучил ее. Среди подростков так не принято, для некоторых вещей существуют определенные ритуалы. Инициатива, разумеется, всегда исходит от заинтересованного лица. Но дальше следует сложная процедура. Тони привлек Майка, своего приятеля, тот сообщил Тине, с которой Сэм сидела за одной партой. А Тина уже передала ей. Простая, немудреная фраза, которая в замкнутом мирке средней школы могла означать очень многое.

– Тони хочет поговорить с тобой, – шепнула ей на ухо Тина во время физкультуры, радостно подпрыгивая, с блестящими глазами – ведь если с тобой случается что-то хорошее, настоящая подруга радуется так, будто это случилось с ней.

– Кто тебе сказал? – тут же спросила Сэм.

– Майк Левин, он меня остановил, когда я шла из туалета.

Если Майк обратился к Тине, значит встреча тайная и такой должна оставаться.

– Но что именно он тебе сказал? – допытывалась Сэм: надо удостовериться, что Тина все правильно поняла, – никто в школе не мог забыть историю бедной Джины Д’Аббраччо, которую прозвали вдовушкой: когда один мальчик спросил, будет ли у нее кавалер на новогоднем балу, она приняла простое любопытство за приглашение и в своем длинном кисейном платье персикового цвета весь вечер простояла вся в слезах, ожидая призрака.

Тина повторила дословно:

– Он сказал: «Передай Саманте, что Тони хочет с ней поговорить».

Разумеется, пока они обсуждали случившееся, Саманта заставляла подругу вновь и вновь повторять эти слова. Просто хотела увериться до конца, что Тина ничего не перепутала, или, может быть, боялась, что какой-нибудь инопланетянин клонировал ее подругу с единственной целью: выставить ее, Саманту, на посмешище.

Было неизвестно, когда и где произойдет этот разговор с Тони, что еще больше угнетало Саманту. Может, в школьной лаборатории или в библиотеке, воображала она. Или за оградой спортивной площадки, где Тони Баретта тренировался в секции баскетбола, а Саманта – волейбола. Только не у входа в школу, не в столовой и не в коридорах, это исключено – слишком много любопытных глаз и ушей. Однако, если хорошенько задуматься, именно то, что она не знала ничего толком и терзалась сомнениями, и было лучше всего. Сэм не могла бы как следует объяснить, почему после такой простой просьбы ликование в ней странным образом сменялось унынием, ведь предмет разговора мог удивить, а мог и разочаровать, но она была рада – да, рада – тому, что с ней происходило.

Ведь это случилось именно с ней, Самантой Андретти, и ни с кем другим!

Напрасно мать твердила: то, что с тобой случается в тринадцать лет, ты лучше оценишь, когда станешь взрослой и взглянешь на прошлое другими глазами. В данный момент Сэм была счастлива, и счастье это принадлежало только ей, и никто в целом мире не в состоянии его понять или испытать нечто подобное. Это выделяло ее из всех, делало особенной… А может, она, бедняжка, заблуждается и вот-вот расквасит себе нос, столкнувшись с жестокой правдой: вообще говоря, Тони Баретта славился тем, что выставлялся перед девчонками.

Все дело в том, что она никогда не думала о Тони. В таком смысле, во всяком случае. Природа только начала в ее теле свою тайную работу, и Сэм уже привыкла к мелким ежемесячным неприятностям, которые придется терпеть большую часть жизни, но еще не могла оценить приятных следствий таких изменений. Саманта не отдавала себе отчета в том, что она красива, – может, и знала об этом, но не придавала значения. По правде говоря, новые формы, которыми начали интересоваться мальчики, стали открытием для нее самой.

Это заметил Тони? К этому стремился? Запустить руки ей под майку или –Господипрости спасиВсевышний – еще ниже?

Вот почему утром 23 февраля – в знаменательный день! – изнуренная бессонницей Сэм, наблюдая, как лучи рассвета заливают потолок ее комнаты, убедила себя, что Тони Баретта ничего такого не говорил и все это не более чем галлюцинация. Или, может быть, она слишком долго об этом думала и мысль, пройдя через извивы буйной подростковой фантазии, утратила всякую связь с реальностью. Был только один способ узнать, обманывается ли она. Поэтому следовало поднять усталое тело со сбившейся постели, собраться и отправиться в школу.

Итак, не слушая причитаний матери по поводу того, что она почти не притронулась к завтраку – о боже, ей и дышать-то трудно, не то что есть! – Сэм закинула на спину рюкзак и быстро направилась к двери, бесстрашная, но и чуть отрешенная, навстречу неизбежной судьбе.

Без пяти восемь улицы квартала, где жила семья Андретти, были почти пустынны. Те, кто работал, уже давно ушли, бездельники отсыпались после вчерашней попойки, старики дожидались, когда станет теплее, чтобы высунуть нос на улицу, а учащиеся тянули до последней минуты, прежде чем двинуться в школу. На самом деле для Сэм такое время тоже было непривычно. Она подумала, не зайти ли, как обычно, за Тиной. Но прикинула, что подруга, наверное, еще не готова, а ждать, пока та соберется, не хватало терпения.

Не в такой день.

Пока она шла по тротуару, вымощенному серым кирпичом, ей попался навстречу только посыльный, искавший адрес, по которому следовало доставить товар. Она его даже не заметила, и посыльный тоже едва обратил внимание на спокойную девочку, шедшую мимо, – глядя на нее, никто и вообразить не мог, какая буря бушевала у нее внутри. Сэм прошла мимо зеленого дома Мачински, где противный черный пес носился вдоль ограды, каждый раз нагоняя на нее страх, потом мимо коттеджа, когда-то принадлежавшего госпоже Робинсон, а теперь разваливающегося на части, потому что родственники никак не могли поделить наследство. Обогнула футбольное поле за церковью Божьей Благодати. Был там и сад, и маленькая игровая площадка с качелями, горкой и большой липой, к стволу которой отец Эдвард прикреплял объявления для прихожан. Хотя вокруг царила тишина, улица упиралась в магистраль, по которой к центру города бешено мчались автомобили.

Но Сэм ничего этого не замечала.

Виды, представавшие перед ее глазами, служили чем-то вроде экрана, на котором запечатлелось проецируемое воображением, улыбающееся лицо Тони Баретты. Она шла, словно во сне, ее вела подспудная память о пути, сотни раз пройденном.

Но на полпути к школе Сэм вдруг засомневалась, годится ли ее одежда для свидания. Она надела любимые джинсы со стразами на задних карманах и прорехами на коленках, а под черную дутую куртку, на два размера больше, чем требовалось, белую фуфайку, которую ей привез отец из последней командировки. Но настоящей проблемой были синяки под глазами, проступившие после бессонной ночи. Она попыталась замазать их маминым тональным кремом, но не была уверена, что это получилось: Саманте еще не разрешали пользоваться косметикой и ей явно недоставало опыта.

Саманта замедлила шаг и оглядела машины, припаркованные вдоль тротуара. Сразу отмела серый «додж» и бежевый «вольво», обе были слишком грязные. Наконец разглядела вполне приемлемую. На противоположной стороне улицы стоял белый микроавтобус с зеркальными стеклами. Саманта перешла через дорогу, приблизилась, вгляделась в свое отражение. Но, убедившись, что тональный крем скрыл мешки под глазами, она отошла не сразу. Стояла и смотрела на собственное лицо, обрамленное длинными каштановыми волосами, – Саманта очень любила свои волосы. Гадая, считает ли ее Тони достаточно красивой, Сэм старалась взглянуть на себя его глазами. Что он во мне нашел? И, терзаясь сомнениями, на какой-то миг проникла взглядом за отражающую поверхность.

Не может быть, – подумала она. И вгляделась получше.

По ту сторону стекла, в полутьме, сидел огромный кролик. И глядел на нее, не двигаясь с места.

Саманта могла убежать – внутренний голос говорил ей: беги, да поскорее, – но она не пустилась наутек. Стояла, будто под гипнозом, зачарованная взглядом, исходящим из бездны.Это все не взаправду, – твердила она себе. –Это не со мной! Жертвы, как правило, не верят, что именно с ними творится нечто немыслимое, и вместо того, чтобы попытаться спастись, необъяснимым образом делают шаг навстречу судьбе.

Девочка и кролик бесконечно долго смотрели друг на друга, будто охваченные каким-то болезненным любопытством.

Потом внезапно дверь микроавтобуса распахнулась, и отражение Саманты исчезло. В момент, когда девичье лицо скрывалось из виду, она не заметила в собственных глазах страха. Скорее, изумление.

Когда кролик тащил ее в нору, Сэм и представить себе не могла, что долго, очень долго не увидит своего отражения.

2

Первыми из темноты явились звуки: будто оркестранты перед концертом настраивали инструменты. Звуки и хаотичные, и упорядоченные, но те и другие еле слышные. Ритмичное попискивание электронных приборов. Шорох колес: каталки движутся туда и сюда, позвякивают пробирки. Негромко взвизгивают телефоны. Шаги, торопливые, но приглушенные. Ко всему этому примешиваются голоса, невнятные и отдаленные, но все же человеческие – как давно она не слышала голосов? Слышала она и свое дыхание. Мерное, но глухое. Будто она дышит в пещере. Но нет: что-то стягивает ей лицо.

Второе, что зафиксировал ее ослабленный рассудок, был запах. Дезинфицирующее средство. И лекарства. Да, подумала она: так пахнут лекарства.

Она попробовала сориентироваться. Тела своего она не ощущала, знала только, что лежит на спине. Глаза закрыты, ведь веки тяжелые, такие тяжелые. Но надо сделать усилие и приподнять их. И поскорее, чтобы то, что должно произойти, не застало ее врасплох.

Следить за опасностью. Это единственный способ.

Голос, только что прозвучавший, исходил изнутри. Не память, инстинкт. Сформировавшийся со временем, через опыт. Ей пришлось научиться выживать. Вот почему, несмотря на оцепенение, какая-то часть ее сознания была начеку.

Открой глаза – открой эти чертовы глаза! И смотри.

Она чуть-чуть разлепила веки, образовалась узкая щелочка для обзора. Зрачки потонули в слезах, но то не была эмоциональная реакция, плакала она скорее от досады – теперь она редко доставляла ублюдку случай наслаждаться своим отчаянием. На мгновение испугалась, что обнаружит себя в темноте, но вместо того разглядела голубоватый свет, заливающий пространство.

Как будто она – на дне океана. Там уютно, спокойно.

Но это мог быть грязный трюк, она давно испытала на собственной шкуре, насколько опасно доверяться. Когда глаза привыкли к свету, она скосила их в одну, потом в другую сторону, изучая окружающую обстановку.

Она лежала в постели. Голубоватый свет исходил от неоновых ламп на потолке. Вокруг – просторная комната с белыми стенами. Окон нет. Но слева, в глубине, огромное зеркало.

Он не любит зеркал, – снова подсказал голос. Как же такое возможно?

И потом: вот приоткрытая дверь, а за ней освещенный коридор. Оттуда и доносились звуки, которые она расслышала.

Нет, это все неправда. В этом нет смысла. Где я?

Перед дверью сидел человек, спиной к ней, в темной одежде – только это она и могла разглядеть сквозь приоткрытую дверь. На боку – пистолет. Что за шутки? Что все это значит?

Только тогда она заметила, что к кровати придвинут столик с микрофоном и записывающим устройством. Рядом – металлический стул, пустой. Но на спинке – пиджак от мужского костюма. Значит, он где-то рядом. Вот-вот вернется. И волна страха захлестнула ее, словно морской прибой.

Только не это, подумалось ей. Страх – вот что вредит по-настоящему. Нужно отсюда выбираться.

Не так-то это легко, ведь сил почти не осталось. Она попыталась пошевелить руками, раздвинула локти, оперлась о матрас, чтобы приподняться. Длинные каштановые волосы упали на лицо. Тело не слушалось, удалось чуть-чуть оторвать голову от подушки, но она тотчас же завалилась назад. Что-то стягивало лицо: кислородная маска, соединенная с баллоном, висящим на стене. К руке прикреплена капельница. Она сорвала маску, вытащила иглу из вены. Но, оставшись без благотворного газа, почувствовала, что дыхание прерывается. Закашлялась. Попробовала вдохнуть воздух, окружавший ее, но тот был гуще, плотнее, чем свежий ветерок, которым она дышала до сих пор. Перед глазами заплясали черные точки.

Мрак одолевал, но она не желала сдаваться.

Сдернула простыню, покрывавшую ее ниже пояса, и сквозь туман, застилавший глаза, смогла разглядеть трубку, которая выходила из паха и втыкалась в прозрачный мешок, где копилась желтоватая жидкость.

Все еще лежа на спине, она скинула правую ногу с кровати. Но левой что-то мешало. Какой-то груз. И вот, потеряв равновесие, она рухнула – лицом в холодный и твердый пол. Левая нога стукнулась о него с глухим, каменным звуком.

Шум привлек чье-то внимание: она ясно расслышала, как открылась и закрылась дверь. Потом какая-то тень метнулась к ней, что-то звенело у пояса – связка ключей. Тень поставила на пол дымящуюся чашку и подхватила ее под мышки.

– Успокойся, – подбадривал ее мужской голос, пока чьи-то руки поднимали ее. – Спокойно, – повторил незнакомец, бережно неся почти бесчувственное тело. – Ничего страшного.

Она почти задыхалась, теряя сознание. И прислонилась к груди мужчины. От него пахло одеколоном, он носил галстук, и это ей показалось нелепым и бесчеловечным.

Монстры не носят галстуков.

Мужчина водрузил ее на кровать, убрал волосы с лица и надел кислородную маску. Кислород наполнил легкие, она почувствовала себя лучше. Как следует уложив ее, мужчина подсунул подушку под левую ногу, загипсованную от лодыжки до колена.

– Так тебе будет удобнее, – заботливо проговорил он.

Наконец мужчина нащупал вырванную капельницу и снова вогнал иглу в вену. Пока он проделывал все это, она не сводила с него изумленного взгляда.

Она отвыкла от заботы. А главное, от человеческого общества.

И все равно постаралась вглядеться пристальней. Кто-то знакомый? Кажется, нет. Вроде бы лет шестидесяти, атлетического сложения. Круглые очки в темной оправе. Взъерошенные волосы. Кроме связки ключей на поясе, бейджик с фотографией на кармане голубой рубашки. Рукава закатаны до локтей.

Закончив укладывать больную, мужчина поднял с пола дымящуюся чашку и поставил ее на тумбочку рядом с желтым телефонным аппаратом.

Телефон? Не может быть!

– Как ты себя чувствуешь? – спросил мужчина.

Она не ответила.

– Ты можешь говорить?

Она молча воззрилась на него расширенными глазами, готовая в любой момент наброситься.

Он придвинулся ближе:

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Это игра? – Голос был хриплый, приглушенный кислородной маской.

– Что? – переспросил он.

Она прочистила горло и повторила:

– Это игра?

– Не знаю, что ты имеешь в виду, извини. – Потом добавил: – Я доктор Грин.

Она не знала никакого доктора Грина.

– Ты в больнице Святой Екатерины. Все хорошо.

Она попыталась вдуматься в его слова, но не получалось. Святая Екатерина, больница – все это выше ее понимания.

Нет, все совсем не хорошо. Кто ты такой? Чего ты на самом деле от меня хочешь?

– Понимаю, ты выбита из колеи, – проговорил мужчина. – Ничего удивительного: прошло слишком мало времени. – Он замолчал и взглянул на нее с участием.

Никто на меня так не смотрел.

– Тебя доставили сюда два дня назад, – продолжал мужчина. – Ты проспала почти двое суток. Но сейчас ты проснулась, Сэм.

Сэм? Кто такая Сэм?

– Это игра? – спросила она в третий раз.

Мужчина, наверное, уловил замешательство в выражении ее лица, потому что сам забеспокоился:

– Ты ведь знаешь, кто ты такая, правда?

Она на минуту задумалась, боялась отвечать.

Мужчина выдавил из себя улыбку:

– Ну ладно, всему свое время… Как думаешь, где ты сейчас?

– В лабиринте.

Грин бросил быстрый взгляд на зеркало, потом повернулся к ней:

– Я ведь говорил, что мы в больнице. Ты не веришь мне?

– Не знаю.

– Уже кое-что, и на том спасибо. – Он устроился на металлическом стуле, подался вперед, опершись локтями о колени и переплетя пальцы: поза, вызывавшая на откровенность. – С чего ты взяла, что мы в лабиринте?

Она огляделась:

– Нет окон.

– Это странно, ты права. Но видишь ли, это особая палата: мы в ожоговом отделении. Тебя поместили сюда потому, что твои глаза отвыкли от естественного света, он мог тебе повредить так же, как пострадавшему от ожогов. Оттого и ультрафиолетовые лампы.

Оба подняли глаза к голубым неоновым трубкам.

Потом мужчина развернулся к зеркальной стене.

– Отсюда врачи и родственники могут наблюдать за пациентом, не рискуя занести инфекцию… Знаю, это похоже на комнату для допросов в полицейском участке вроде тех, которые показывают по телевизору или в кино, – попробовал он пошутить. – На меня эта палата производит именно такое впечатление.

– Он не любит зеркал, – вырвалось у нее непроизвольно.

Доктор Грин посерьезнел:

– Кто – он?

– Зеркала под запретом. – В самом деле, она до сих пор так и не решалась взглянуть налево.

– Кто запретил зеркала?

Она ничего не ответила, подумав, что молчание говорит само за себя. Мужчина вновь устремил на нее сочувственный взгляд. Мягкий, ласкающий – но что-то в ней не покорялось, и ярость поднималась изнутри. Она еще ни в чем не была уверена.

Не так-то легко обвести меня вокруг пальца.

– Ладно, давай рассуждать здраво, – проговорил Грин, не дожидаясь ответа. – Если зеркала под запретом, а здесь у нас есть зеркало, значит ты уже не в лабиринте. Верно?

В его словах вроде бы не ощущалось подвоха. Но после стольких обманов – столькихигр – было нелегко даже попытаться кому-то поверить.

– Ты помнишь, как попала в лабиринт?

Нет, она даже этого не помнила. Она осознавала, что существует нечто «снаружи», но, насколько ей было известно, она всегда находилась внутри.

– Сэм, – он снова произнес это имя, – настал момент кое-что прояснить, потому что у нас, увы, мало времени.

О чем это он?

– Хотя мы и в больнице, я не совсем доктор. В мою задачу не входит тебя лечить, твоим здоровьем занимаются люди гораздо более компетентные. Моя работа – искать злодеев вроде того, который похитил тебя и держал пленницей в лабиринте.

Похитил? О чем он говорит?

У нее кружилась голова, она не была уверена, что хочет слушать дальше.

– Знаю, это мучительно, но мы должны это сделать. Только так мы сможем остановить его.

Что значит «остановить»? Вовсе не факт, что она этого хочет.

– Как я сюда попала?

– Возможно, тебе удалось бежать, – заторопился Грин. – Позапрошлой ночью полицейский патруль нашел тебя на дороге у пустоши, вблизи болот. – Он помолчал и добавил: – Судя по ссадинам, ты бежала через лес.

Она оглядела свои руки, покрытые мелкими ранками.

– Это настоящее чудо, что тебе удалось выбраться.

Она ничего не помнила.

– Ты была в шоке. Полицейские доставили тебя в больницу и положили в отделение. Подняли заявления о пропавших без вести и установили твою личность… Саманта Андретти.

Он сунул руку в карман пиджака, висевшего на спинке стула, вытащил оттуда листок и вручил ей.

Она вгляделась. То была листовка с фотографией улыбающейся девчушки: каштановые волосы, карие глаза. Под фотографией красными буквами было набрано:

ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ.

Под ложечкой засосало.

– Это не я, – сказала она, возвращая листок.

– Ничего, это нормально, то, что ты сейчас так говоришь, – кивнул Грин. – Но не переживай: ты далеко продвинулась с тех пор, как тебя нашли. Чтобы усмирить тебя и держать под контролем, похититель вводил тебе наркотики, гипнотические вещества, их в изрядном количестве обнаружили в твоей крови. – Он показал на капельницу. – Тебе сейчас вводят что-то вроде противоядия. И это сработало, ведь ты пришла в себя. Скоро и память вернется.

Ей хотелось в это верить –боже, как бы хотелось.

– Ты в безопасности, Сэм.

Услышав эти слова, она ощутила какой-то небывалый покой. «В безопасности», – повторила про себя. Почувствовала, как в углу глаза набухает слезинка. Лучше бы ей там и оставаться, не сползать по щеке: расслабляться нельзя, нужно быть настороже.

– Но мы, к сожалению, не можем ждать, пока ты полностью восстановишься, вот почему я здесь. – Мужчина пристально взглянул на нее. – Ты должна мне помочь.

– Я? – изумилась она. – Чем я могу вам помочь?

– Припомнить как можно больше деталей, даже самых незначительных. – Он снова кивнул в сторону зеркальной стены. – Там, за зеркалом, офицеры полиции, они будут присутствовать при нашей беседе и передадут все, что сочтут необходимым, агентам, которые там, снаружи, ловят твоего похитителя.

– Не знаю, смогу ли я. – Она устала, ей было страшно и хотелось только одного: отдохнуть.

– Послушай, Сэм, разве ты не хочешь, чтобы этот человек заплатил за то, что сделал с тобой? А главное, ты ведь не хочешь, чтобы он сотворил то же самое с кем-то еще?..

Тут слезинка все-таки скатилась по щеке, остановившись у края кислородной маски.

– Как ты поняла, я не полицейский, – продолжал мужчина. – У меня нет пистолета, я не гоняюсь за преступниками и не подставляю себя под пули. У меня, по правде говоря, на это и духу не хватит. – Он посмеялся над собственной шуткой. – Но в одном могу тебя заверить: мы его поймаем вместе, я и ты. Он этого не знает, но есть место, откуда ему не удастся сбежать. Там-то мы и станем его преследовать: не снаружи, а внутри, в твоем уме.

Последняя фраза доктора Грина заставила ее содрогнуться. Не желая себе в этом признаваться, она всегда знала, чтоонвнедрился в ее сознание наподобие паразита.

– Ну, что скажешь? Ты доверишься мне?

После минутного колебания она протянула руку.

Грин одобрительно кивнул, потом снова вручил ей листовку:

– Молодец, храбрая моя девочка.

Пока она разглядывала фотографию, пытаясь свыкнуться с этим лицом, доктор повернулся к столику с микрофоном и включил записывающее устройство.

– Сколько тебе лет, Сэм?

Она впилась взглядом в фотографию:

– Не знаю… Тринадцать? Четырнадцать?

– Как думаешь, Сэм, сколько времени ты провела в лабиринте?

Она покачала головой:

– Понятия не имею.

Доктор Грин что-то записал.

– Ты уверена, что совсем не узнаешь себя на этой фотографии?

Она еще пристальней вгляделась в изображение.

– Волосы. – Она поправила выбившуюся прядку. – Я их обожаю.

Там, в лабиринте, я любила проводить время, ухаживая за волосами.

Воспоминание пришло внезапно, как озарение, явившееся неизвестно откуда.

Я их расчесываю пальцами, чтобы убить время в ожидании новой игры.

– Что-нибудь еще?

Я бы хотела зеркало. Но он не дает.В ней зародилось сомнение.

– Я… красивая? – робко спросила она.

– Да, красивая, – ласково ответил мужчина. – Но должен сказать тебе откровенно… Я знаю, почему он запрещал зеркала.

Сердце вдруг сжалось от тоски, от тревожного предчувствия.

– Я хочу, чтобы ты повернулась к левой стене и посмотрела сама…

В наступившей тишине она слышала только свое учащенное, судорожное дыхание: опять не хватало кислорода. Она посмотрела доктору Грину в глаза, чтобы понять, следует ли бояться. Но он выглядел невозмутимым. Она поняла, что это испытание и его никак не избежать. И стала медленно поворачивать голову на подушке. Резиновая маска впилась в щеку.

Сейчас я увижу девочку с листовки и не узнаю себя, подумалось ей. Но действительность оказалась в тысячу раз хуже.

Найдя себя в зеркале, она не сразу поняла, что за образ возвращается к ней.

– Тебя похитили февральским утром, когда ты шла в школу, – объяснил доктор.

Отраженная в зеркале постаревшая девочка с каштановыми волосами горько расплакалась.

– Мне очень жаль, – сказал Грин. – Это случилось пятнадцать лет назад.

3

«…пятнадцать лет без известий, без единой зацепки, без надежды. Пятнадцать лет молчания. Долгий-долгий кошмар, который закончился неожиданно счастливо. Ведь до позавчерашнего дня никто и вообразить себе не мог, что Саманта Андретти еще жива…»

Бруно смотрел выпуск теленовостей и старался расслышать слова журналиста, который вел репортаж у въезда в больницу, но ему мешал старик Квимби: он колотил палкой от швабры по висевшему в баре старому кондиционеру, надеясь таким образом заставить его работать.

– Господи, Квимби, да прекратишь ли ты? Вряд ли эта штука исправится оттого, что ты ее поколотишь палкой. – Гомес, один из самых упорных завсегдатаев бара, подал голос из отдельной кабинки в глубине зала.

– Что ты, на хрен, смыслишь в кондиционерах? – раздраженно буркнул бармен.

– Тебе следовало бы раскошелиться, чтобы твои клиенты дышали свежим воздухом, вот что я смыслю, – убежденно проговорил взмокший от пота толстяк, выбирая из батареи стоявших перед ним пивных бутылок недопитую и поднося ее ко рту.

– Конечно, я бы так и сделал, если бы все в этом заведении исправно платили.

Оживленные дискуссии между Квимби и клиентами были привычны для посетителей. Но в данный момент, кроме Гомеса, в баре находился только Бруно Дженко, которому было не до завязавшейся перепалки.

Дженко сидел на табурете у стойки, сжимая в руке стаканчик текилы, и не сводил глаз с экрана телевизора, стоявшего на верхней полке. Лопасти вентилятора над его головой разгоняли горячий, влажный воздух, пропитанный сигаретным дымом. Спиртное не успело еще перебить гадкий вкус во рту, оставшийся с тех пор, как полчаса тому назад его вывернуло наизнанку за баром, в глухом переулке. В туалет он не пошел, не желая, чтобы кто-то догадался, насколько ему плохо.

Но выглядел он ужасно, и тошнота грозила вот-вот вернуться, но он вдруг вспомнил о содержимом правого кармана своего льняного пиджака.

Талисман.

Дженко отвел взгляд от экрана и одним глотком осушил стакан. Все от жары, подбадривал он себя, прогоняя воспоминание. Никто не должен знать. И, не обращая внимания на перебранку, удары шваброй и рычание кондиционера, он пытался сосредоточиться на том, что говорилось по телевизору.

Новость о появлении Саманты Андретти вот уже сорок восемь часов била все рекорды на местных и центральных каналах, отодвинув на второй план даже волну аномальной жары, которая захлестнула регион, с температурой воздуха и уровнем влажности, ни разу не зарегистрированными прежде.

«…Согласно неофициальным источникам, в настоящее время двадцативосьмилетняя Саманта Андретти получает психологическую помощь от специалиста, и есть надежда, что вскоре она предоставит данные, которые помогут задержать монстра, похитившего ее и державшего в заточении… По некоторым сведениям, в ближайшее время расследование должно сдвинуться с мертвой точки…»

– Да прямо: что они там знают, на телевидении. – Квимби махнул рукой в сторону экрана, как бы стирая начисто и изображение, и всех журналистов, вместе взятых. Потом занял свое место за стойкой. – Переключишь на другой канал – и там та же песня. Уже пятый или шестой раз за утро слышу одно и то же: расследование, дескать, продвигается – ведь больше им и сказать-то нечего.

– Готов поспорить: было бы чем похвастаться, они бы наперебой выступали перед журналистами, – заметил Бруно.

– Начальник полиции держит расследование в секрете, чтобы сукин сын, которого они ищут, ни о чем не пронюхал заранее… Если его не поймают, кто-то за это поплатится: надо же, столько лет в полиции даже не подозревали, что Саманта Андретти еще жива. Хорошенькое дело. – Квимби осекся, от внезапного осознания того, что происходит, его пробрала дрожь. – Господи боже, пятнадцать лет… В голове не укладывается.

– Ага, – кивнул Дженко, встряхивая пустой стакан.

Квимби достал бутылку текилы и налил ему еще порцию желанного лекарства.

– Вопрос в том, как ей удалось выжить…

Бруно Дженко знал ответ, но говорить не хотел. Может быть, и Квимби не хотел бы это услышать. Дело в том, что бармен, как и большинство нормальных людей, хотел верить в сказочку о храброй героине, которой удалось выстоять и в конце концов убежать от монстра. Но в действительности это произошло только потому, что так захотел ее тюремщик. В его намерения явно не входило ее убивать. Он кормил ее и следил, чтобы она не заболела.

Иными словами, заботился о ней.

День за днем лелеял с болезненной нежностью. Как зверька в зоопарке, сказал себе Бруно, поднося к губам стакан с текилой. Мы можем проявлять доброту по отношению к животным, но в глубине души знаем, что их жизнь ценится меньше, чем наша. И Саманта Андретти испытала на себе всю жестокую силу такого лицемерия. Она была зверьком в клетке, которого любят, которым восхищаются. Иметь власть над ее жизнью и смертью – вот чем тешился похититель, вот в чем находил выход его садизм. Каждый день он позволял ей жить дальше. По этой причине наверняка считал себя благородным, даже великодушным. А может, монстр и был прав. Ведь, по сути, он ее защищал от себя самого.

Но обо всем этом обычные люди даже и не догадывались. Им не приходилось бывать в тех кругах ада, куда спускался Бруно. Поэтому он им сочувствовал и, как правило, не мешал свободно высказываться. Ведь в их речах, в болтовне порой проскальзывала ценная информация, которая могла помочь в расследовании.

Для всех Бруно Дженко был частным сыщиком. На самом деле его ремесло заключалось в том, чтобы слушать.

«Кью-бар» идеально подходил для того, чтобы улавливать разговоры, нескромные намеки или попросту сплетни. Это заведение стало излюбленным местом для блюстителей закона с тех самых пор, как лет двадцать тому назад лейтенант Квимби во время обычной облавы схлопотал пулю в почку. Досрочная отставка, конец карьере – но на страховку он обустроил этот паб. С того времени всякий раз, когда полицейским нужно было что-то отпраздновать – выход коллеги на пенсию, рождение наследника, диплом или годовщину, – они собирались в «Кью-баре».

Хотя Бруно никогда не носил мундир, он так часто бывал в заведении, что его считали своим. Конечно, ему приходилось терпеть издевки и шуточки. Но что поделаешь: такую цену приходилось платить за возможность собирать информацию, которая могла оказаться полезной в его работе. Квимби был его основным осведомителем. Все полицейские, даже бывшие, знают, что не следует доверять частным сыщикам. Но старик откровенничал не ради какой-то выгоды. То был вопрос престижа. Возможно, делясь секретными сведениями с гражданским лицом, он чувствовал, что все еще принадлежит к корпорации. Разумеется, Бруно никогда не вызывал Квимби на разговор: задай он бывшему полицейскому прямой вопрос, тот не сказал бы ни слова. Он всего лишь располагался в заведении, иногда просиживая там часами, дожидаясь, пока кто-то другой заведет разговор.

Как и в тот день.

Но сегодня все по-другому, осталось слишком мало времени.

В ожидании он сунул руку в карман пиджака, чтобы вытащить платок и отереть вспотевший затылок. Пальцы нащупали сложенный листок бумаги – Бруно называл его талисманом, поскольку никогда с ним не расставался. Желудок обожгло огнем, Бруно испугался, что его снова вырвет.

– Вчера сюда заходили Бауэр и Делакруа, перед внеочередным дежурством, – внезапно проговорил Квимби.

Бруно поборол тошноту и забыл о листке: на полицейских агентов, о которых упомянул бармен, было официально возложено дело Саманты Андретти. Ну наконец-то, порадовался он про себя. Пришлось долго сидеть здесь, но часы ожидания окупились.

В самом деле, упомянув Бауэра и Делакруа, бармен подлил текилы в стакан, хотя его об этом и не просили. Верный знак, что ему хочется поговорить. Квимби нагнулся над стойкой.

– То, что к девочке приставили специалиста, вроде бы верно: крутой профайлер[50], эксперт по серийным убийцам, которого нарочно откуда-то пригласили, – продолжал он. – Он использует не совсем обычные методы…

Дженко знал, что, согласно статистике, пережить плен у психопата практически невозможно. Но если такое случалось, в распоряжении полиции оказывался ценный свидетель, к тому же способный предоставить доступ ко всем извивам сложной преступной натуры. К запутанным многообразным фантазиям, неудержимым порывам, инстинктам и непотребным извращениям. Поэтому и призвали профессионала, чтобы тот прощупал рассудок Саманты Андретти.

Бруно отметил, что Квимби говорит о ней так, будто ей все еще тринадцать лет. Не он один. Многие, даже на телевидении, называли ее девочкой или девчушкой. Это неизбежно, ведь в памяти людей осталась последняя фотография, которую распространяли повсюду сразу после исчезновения. И все же, хотя СМИ пока не добрались до нынешнего ее облика и не растиражировали его, Саманта уже взрослая женщина.

– Девочка все еще в шоке, – доверительно шепнул Квимби. – Но в Управлении надеются на лучшее.

Бруно не хотел казаться слишком любопытным, но был уверен, что бармен знает больше:

– В каком смысле – на лучшее?

– Ты знаешь Делакруа: молчун, спокойный, уравновешенный… Но Бауэр уверен: они вот-вот схватят ублюдка.

– Бауэр – трепло, – заметил Бруно равнодушным тоном и снова уставился в телевизор.

Квимби заглотил наживку:

– Да, но они, кажется, взяли след…

Взяли след? Возможно ли, что Саманта уже сообщила им какую-то важную подробность?

– Я слышал, будто они ищут место, где похититель держал жертву, – проговорил Бруно рассеянно, как бы просто поддерживая разговор. – Полицейские окружили пустошь, на юге, у болот. Там патрульные и наткнулись на Саманту, верно?

– Так и есть… Поставили заграждение и никого не пропускают. Держат ротозеев на расстоянии.

– Им ни за что не найти того места. – Бруно нарочно разыгрывал из себя скептика, чтобы собеседник счел своим долгом его разубедить. – Раз его не обнаружили за пятнадцать лет, оно вряд ли бросается в глаза.

– Саманта Андретти передвигалась пешком, к тому же со сломанной ногой; значит, после побега ей не пришлось далеко идти, верно? – Квимби явно злился оттого, что ему не верят.

Сыщик решил бросить кость бывшему полицейскому, польстить его задетому самолюбию:

– По-моему, девушка – ключевая фигура: если она пойдет на контакт, можно надеяться, что монстра поймают.

– Пойдет, – уверенно проговорил Квимби. – Но у них есть еще кое-что в запасе…

Значит, не девушка навела их на след. Тогда кто? Бруно молча сделал глоток. Стратегическая пауза: бармену нужно дать время, чтобы он решил, рассказывать ли все до конца.

– История о том, как ее нашли, не совсем совпадает с версией, которой позволили просочиться в прессу, – заявил Квимби. – Патруль, обнаруживший на обочине дороги раздетую девушку со сломанной ногой, оказался там не случайно…

Бруно быстро прикинул, что следует из этой информации. Зачем скрывать обстоятельства, при которых обнаружили девушку? Что следовало утаить?

– Полицейских предупредили, – предположил он. – Кто-то подсказал, где найти Саманту.

Квимби молча кивнул.

– Добрый самаритянин, стало быть.

– Анонимный звонок, – поправил его бармен.

4

Дженко ступил на порог «Кью-бара», и жара тотчас же вцепилась в него, стиснув голову, шею, плечи. Зной казался живым: невидимый хищник, от которого не было спасения. Бруно с трудом дышал, но все равно сунул сигарету в рот, прикурил и стал дожидаться, пока никотин окажет свое действие.

Как теперь ему может повредить никотин?

Бруно огляделся. К трем часам дня улицы в центре опустели. Непривычное зрелище в такой час, в таком районе и к тому же в выходной. Магазины и офисы закрыты. Ни одного прохожего. Призрачная тишина. Только светофоры бессмысленно продолжали регулировать движение на улицах, свободных от машин.

По причине запредельно высоких температур власти, охраняя здоровье сограждан, были вынуждены прибегнуть к чрезвычайным мерам. Жителям рекомендовалось спать днем и выходить из дому только в темное время суток. Чтобы переход на новый режим прошел безболезненно, были изменены графики дежурств полицейских, пожарных и персонала больниц. Все учреждения открывались ближе к концу дня и закрывались на рассвете. Даже суды начинали работу в вечерние часы. Предприятия и фирмы приспособились к переменам: около восьми вечера толпы рабочих и служащих спешили на работу, как в обычный час пик. Никто не жаловался. Напротив: в универмагах и мелких лавочках наметился подъем в делах, поскольку люди с нетерпением дожидались прохлады, чтобы покинуть дома. Едва солнце начинало клониться к закату, они вылезали из своих нор, будто крысы.

Уже около недели дни начинались на закате.

Погода сошла с ума, сказал себе Бруно, вспоминая то, что случилось в прошлом году в Риме, когда сильная гроза обрушилась на город, вызвав блэкаут и опустошительное наводнение. Последствия загрязнения окружающей среды, глобального потепления и в целом похабного отношения к планете. Много ли нужно времени, чтобы проклятый человеческий род истребил себя, сам того не замечая? Беда, и только. Но тут он вспомнил о талисмане, который лежал в кармане пиджака, и рассудил, что, по сути, эта проблема больше его не касается.

Поэтому решил, наплевав на все, внести свой вклад во всеобщее запустение: сделал пару затяжек, бросил сигарету на раскаленный тротуар и раздавил подошвой. Потом направился к машине, припаркованной за углом.

Анонимный звонок.

Ведя подержанный «сааб» по пустынным улицам, Дженко обдумывал информацию, полученную от Квимби. Кондиционер в машине уже много лет не работал, и Бруно держал окна открытыми. Волны горячего воздуха накрывали его, потом откатывались: казалось, он едет сквозь пожар. Бруно было нужно пристанище, не для того, чтобы укрыться от жары, а для того, чтобы поразмыслить спокойно.Хватит ломать голову, тебя это не касается.Но его мучило сомнение. Кто позвонил в полицию? Почему информатор сам не оказал помощь Саманте? Почему не назвал свои координаты? Этот неизвестный мог сделаться героем дня, но предпочел остаться в тени. Чего он боялся? Или – что хотел скрыть?

Дженко знал, что не в силах рассуждать здраво. Перебрал текилы, а может, мешает проклятый листок в кармане. Он мог затвориться в гостиничном номере, который снял неделю назад, продолжить пьянку, начатую в «Кью-баре», и погрузиться в глубокий сон, надеясь не проснуться.

Это не пройдет безболезненно, старик, смирись.

Он решил, что оставаться одному не стоит. Но в таком его состоянии Бруно мог вытерпеть только один человек.

Когда Линда открыла дверь, Бруно понял по выражению ее лица, что вид у него ужасный.

– Боже правый! Ты сошел с ума – ходить по улицам на такой жаре, – рассердилась она, затаскивая его внутрь. – Еще и напился, – добавила, скривившись от отвращения. Его бледность и круги под глазами Линда приписывала аномально высокой температуре воздуха и алкоголю.

Дженко не стал ее разуверять:

– Можно войти?

– Ты уже вошел, идиот.

– О’кей, могу я посидеть у тебя немного или ты занята? – Его одежда от пота промокла насквозь, голова кружилась.

– У меня клиент через час, – отвечала она, запахивая на бронзовом теле синее шелковое кимоно. Вырез открывал маленькие крепкие груди.

– Мне нужно полежать несколько минут, этого хватит. – Бруно двинулся в комнату, высматривая диван. В отличие от «Кью-бара», кондиционер работал, жалюзи были опущены, и все тонуло в приятной полумгле.

– От тебя, знаешь ли, несет блевотиной. Надо бы и душ принять.

– Не хочу доставлять тебе столько хлопот.

– Ты доставишь мне больше хлопот, если провоняешь квартиру.

Бруно уселся на белый, под цвет паласа, диван, который царил в гостиной среди мебели, покрытой черным лаком, и множества единорогов. Те были повсюду, в самых разных формах – постеры, статуэтки, мягкие игрушки; даже заключенные в стеклянных шарах, где все время идет снег. Истинная страсть Линды. «Я – единорог, – сказала она о себе как-то раз. – Прекрасное создание из легенды: никто в здравом уме никогда не признается, что верит в единорогов, но люди веками искали их и ищут до сих пор, надеясь, что они существуют».

В одном Линда была права. Она настоящая красавица. Поэтому мужчины всегда искали ее. И готовы были дорого платить за ее любовь.

– Иди сюда, давай помогу, – предложила она, видя, что Бруно даже не в силах снять с себя пиджак. Линда стянула с него мокасины, уложила на диван, взбила подушку и подсунула ему под голову. Ласково прикоснулась ко лбу:

– Да у тебя температура.

– Это все от жары, – соврал он.

– Пойду принесу холодной водички, при такой духоте организм обезвоживается… Особенно если пить текилу среди бела дня, – ворчала она. – А эту тряпку положу в сушилку, – добавила Линда, подбирая льняной пиджак. – Может, вони поубавится. – И она исчезла в коридоре.

Бруно глубоко вздохнул. Голова раскалывалась, все тело ныло. И хотя он не хотел в этом признаваться, мучил страх. Уже несколько недель он засыпал с трудом. Стресс пожирал его, и когда организм уже не справлялся с тревогой, Бруно мгновенно проваливался в небытие. Не засыпал – сдавался. В самом деле, максимум через полчаса забвения он возвращался к реальности и вспоминал, что судьба его предрешена.

Он мог поговорить об этом с Линдой, разделить с ней груз. Возможно, это облегчило бы душу. Собственно, он и шел сюда за этим, чего греха таить. Линда не просто добрая подруга. Хотя между ними существовал барьер, который они так и не преодолели, она была для него самым близким человеком, почти женой.

К тому времени, когда шесть лет назад Линда позвонила в слезах, прося о помощи, она уже долгое время занималась проституцией, но тогда звалась Майклом. Преображение не завершилось, прекрасная женщина все еще оставалась заточенной в мужском теле, и легкая щетина обрамляла ангельское лицо – высокие скулы, полные губы, синие глаза. Майкл обратился к Бруно, чтобы тот оградил его от преследований клиента. В то время транссексуал отдавался за гроши и шел с кем попало. И наткнулся на типа, который сначала вступал с ним в сношение, а потом избивал, вопя, что его принудили к противоестественному акту. Но все время возвращался, отыскивал его, каялся. И все начиналось сызнова, каждый раз с одним и тем же эпилогом.

Майкл не знал, как долго еще сможет это выдержать. Он пытался отделаться от преследователя, но безуспешно. Становилось все труднее замазывать синяки. Бедняга был до смерти напуган.

Работая в аду, Бруно легко мог себе представить, чем все это кончится. Транссексуалы – излюбленные жертвы людей, склонных к насилию, и неудачников, пропитанных желчью. И, заглянув в глаза Майкла, частный сыщик сразу понял, что положение серьезное и никакая полиция тут не поможет. Если он не вмешается, этот хрупкий испуганный ангел наверняка умрет.

Чтобы заставить преследователя исчезнуть, недостаточно угроз или даже побоев; наваждение не одолеть физической болью, это все равно что во время пожара пытаться заговорить пламя. Самым надежным способом остановить того человека было убить его, но Дженко не промышлял убийствами, поэтому он выработал план. Поскольку тот тип был брокером в известном инвестиционном банке, Бруно заплатил хакеру, чтобы тот вошел в базу данных и перевел крупные суммы со счетов инвесторов на личный счет обидчика. После оставалось дождаться, когда кто-нибудь обнаружит кражу. Того мужчину осудили на десять лет за мошенничество и незаконное присвоение денег. В тюрьме он сможет дать волю своим инстинктам или оказаться во власти инстинктов чужих. Майкл наконец-то освободился.

– Что это значит?

Голос Линды чуть дрогнул, и, даже не глядя на нее, Бруно сразу понял, что она расстроена. Слегка повернул голову и увидел, как она застыла на пороге, перебросив через руку льняной пиджак и вглядываясь в листок. Все сразу стало ясно: перед тем как положить одежду в сушилку, она очистила карманы, чтобы не испортить содержимое.

– Что это такое?

Бруно немного приподнялся. Ну вот, приехали, сказал он себе. Он ни с кем не говорил об этом, боясь, что написанное воплотится, станет реальностью. Если же слова останутся на бумаге, не вырвутся за пределы листка, есть еще надежда, что все обойдется.

Нет, никакой надежды нету.

– Это талисман, – ответил Бруно.

Но Линда, кажется, растерялась вконец.

– Знаешь, что такое талисман? Это оберег, предмет, которому мы приписываем магическую силу. Вроде твоих единорогов.

– Что ты несешь, Дженко? – Она разозлилась. – Здесь написано, что ты скоро умрешь…

Он понял, в чем дело. Обнаружив, что это медицинская справка, Линда быстро пробежала текст, но, запутавшись в медицинских терминах, стала отчаянно искать ответа. И нашла в последней строке. Два слова.

«Прогноз: неблагоприятный».

То же самое случилось с Дженко, когда он скользил глазами по документу. Все, что написано, не в счет, кроме последней строчки. В справке могло быть написано что угодно. Какая, в сущности, разница? Те слова относились к ушедшему времени, а прошлое уже потеряло значение, жизнь, которая длилась до данного момента, утратила смысл. Эти два слова, холодные, официальные, ставили предел. Больше ничего не будет так, как раньше.

– Что происходит? – Она испугалась по-настоящему. – Почему?

Бруно встал, пошел ей навстречу: она сама не могла даже сдвинуться с места. Взял листок у нее из рук и повел к дивану.

– Сейчас я попробую тебе все объяснить, но ты должна меня выслушать. Хорошо?

Линда кивнула, едва сдерживая слезы.

– Я подцепил инфекцию. – Бруно похлопал себя по грудной клетке. – Бактерия проникла в околосердечную сумку, сам не знаю как, да и врачи не знают. – Какой-то монстр, кто-то чужой пожирал его сердце. – Они говорят, что ничем помочь нельзя, болезнь обнаружили слишком поздно.

Линда перебила его:

– Ты должен лежать в больнице. Они должны хотя бы попробовать… Они не могут оставить тебя умирать просто так, ничего не предпринимая. – Она сорвалась на крик, пронзительный, почти истеричный.

Бруно стиснул ей руки, покачал головой. Не хватило духу признаться, что, когда он спросил, существует ли какое-то лечение, врач посоветовал хоспис. Но Дженко не хотел затвориться там, куда отправляются лишь затем, чтобы умереть.

– Хорошо еще, что это случится внезапно, я практически ничего не почувствую. Что-то оборвется в груди, и через несколько секунд меня не станет. Как выстрел из пистолета. – Невидимая пуля, направленная прямо в сердце, – нельзя сказать, чтобы сравнение ему не нравилось.

– И сколько времени… – Ей нелегко было задать вопрос. – То есть как долго…

– Два месяца.

– Всего? – Линда была потрясена. – И как давно ты это узнал?

– Два месяца назад, – выпалил он, не задумываясь.

Новость ошеломила Линду. Она не в силах была произнести ни слова.

– Срок истекает сегодня. – Бруно рассмеялся, но к горлу подступил шершавый ком, а под ложечкой засосало от страха. – Любопытная вещь: до вчерашнего дня передо мной был какой-то предел, оставалось только дожидаться конца обратного счета. Но с сегодняшнего дня… Что будет начиная со дня сегодняшнего? – Опустив голову, Бруно уставился в пол невидящими глазами. – Я себя чувствую как приговоренный к смерти, которому не сообщили время казни. – Он снова рассмеялся, на этот раз от души. – Вчера вечером я все время смотрел на часы, ждал полуночи. Как Золушка, представляешь? Вот идиот… – На самом деле Бруно был взбешен: шестьдесят дней он готовил себя к решающему моменту. А теперь уже не существовало никаких правил. Дальнейшие события во власти безмолвной анархии. – Вот почему этот листок – мой талисман, – заключил он, аккуратно складывая справку. – Он меня оберегает от хаоса. Ведь можно сойти с ума, ожидая смерти.

Но Линда не в состоянии была мыслить трезво.

– И ты только теперь говоришь мне об этом?

– Мне даже самому себе было трудно признаться… Если бы я открылся кому-то еще, написанное обернулось бы правдой: я вот-вот должен был умереть. – Он поправился: – Я долженумереть. Или уже умер, это как рассудить. – Интересная философская проблема. Когда человек начинает умирать? Когда подхватывает смертельную болезнь или когда ее обнаруживает?

Линда встала с дивана.

– Я сейчас позвоню в пару мест и отменю свидания. Сегодня ты останешься здесь и не сдвинешься с места, – заявила она с невесть откуда взявшейся решимостью.

Бруно осторожно взял ее за руку.

– Я не умирать сюда пришел, хотя в целом это может случиться в любой момент. – Он пытался снять напряжение, избавить ее от чувства вины.

– Тогда зачем? Попрощаться со мной? – Она явно была обижена, раздражена.

Бруно подошел, поцеловал ее в лоб:

– Понятно: ты боишься, что я засуну себе в рот дуло пистолета и покончу со всем быстро, без ожидания. Признаюсь, эта мысль приходила мне в голову, и я не исключаю, что так и будет, если ждать придется слишком долго. Но, удерживая меня здесь, ты не избежишь худшего, ведь худшее уже прописано в этом листке.

– Ты не заставишь меня смириться, понимаешь?

Зная, как Линда любит его, он понимал.

– Ты слышала в теленовостях о женщине, которой двое суток назад удалось бежать от похитителя, державшего ее в заточении пятнадцать лет?

– Да, но как это связано с тобой?

– Я подумал, что если девчушка тринадцати лет столько времени выдерживала весь этот ужас, возможно все… Даже чудо.

Линда глядела на него в смятении.

– Нет, я не думаю, что исцелюсь, – заявил он, отметая все иллюзии. – Но может быть, это не случайно произошло именно сейчас…

Анонимный звонок, вспомнил он. Но нельзя открывать Линде то, что нашептал ему Квимби.

– Обещай, что не убьешь себя…

– Не могу. Могу только заверить, что в данный момент это последняя мысль, какая приходит мне в голову. – Тут Бруно внезапно сменил тему. – Окажи мне любезность, – попросил он. – Неделю назад я снял номер в отеле «Амбрус», маленькой гостиничке у железнодорожного моста. – Он вынул из бумажника визитную карточку. – Номер сто пятнадцать, оплачен еще на семь дней. – На самом деле он не рассчитывал так долго занимать номер. А перебрался туда из страха, что, умри он дома, никто не найдет его труп. Сама мысль о том, что он будет медленно гнить на полу, поскольку у него нет ни друзей, ни родных, которые поинтересовались бы его судьбой, ужасала Бруно. В гостинице все проще. Однажды утром горничная войдет в номер и обнаружит его бездыханным. Но Линде он не стал открывать эту часть плана. – В комнате сейф, шифр одиннадцать-ноль-семь.

– Дата моего рождения, – удивилась она.

– Знаю: поэтому его и выбрал. А теперь послушай хорошенько: когда ты узнаешь, что… – Закончить фразу не получилось. – Одним словом, когда случится то, что должно случиться, пойди туда и забери то, что лежит в сейфе… Ты найдешь там запечатанный пакет.

– И что в нем?

– Не важно что, это тебя не касается, – одернул ее Бруно. – Ты никоим образом не должна его открывать. Тебе нужно как можно скорее избавиться от него, ясно? И не выбросить, а уничтожить так, чтобы не осталось следов.

Линда не могла взять в толк, зачем такие ухищрения.

– Почему ты сам этого не сделаешь?

Бруно как будто не слышал вопроса.

– Я договорился с портье, он тебя пропустит.

Линда не стала настаивать, и Дженко уверился, что она сдержит слово. Он встал, надел льняной пиджак, посмотрел на часы. Шестнадцать – пора идти.

– Ты мне еще позвонишь? – Линда глядела на него глазами лани.

Бруно подошел, погладил ее по щеке:

– Вдруг я забуду, а ты подумаешь, что я помер…

– Главное, ты не забудь оставаться в живых. – Она взяла его руку, поднесла к губам и поцеловала. – Помни: пока дышишь, живи.

Ему понравилась простая, но светлая мысль, заключенная в ее словах: пока ты дышишь, не забывай жить.

– Будь спокойна: я должен кое-что сделать перед тем, как случится непоправимое… – И он направился к выходу.

Линда не знала, что и думать.

– Куда ты идешь?

Бруно обернулся, улыбнулся ей:

– В ад.

5

«Дом вещей» находился в ангаре, расположенном в промышленной зоне неподалеку от города. Кто-то взял в аренду бывший торговый склад и превратил его в огромное хранилище для частных лиц. За умеренную годовую плату можно было снять контейнер и поместить туда предметы, которые больше не нужны, – большей частью старую мебель и прочее барахло.

Бруно направился к въезду и, скорчившись в кабине «сааба», стал рыться в ящике под приборной панелью, ища ключ, открывающий шлагбаум. Нащупал его, воткнул в замочную скважину, расположенную на столбике, надеясь, что автоматика сработает.

Шлагбаум поднялся.

Оказавшись внутри, Бруно стал колесить по прямым дорожкам, проложенным между контейнерами. Он обнаружил, что в этом месте нашли приют не только предметы: кое-где металлические шторы были приподняты и в глубине контейнеров отмечались явные следы человеческого присутствия. Съемщики превратили склад во временное жилище. Бруно ничуть не удивился, феномен был ему хорошо знаком. Население «дома вещей» в основном состояло из субъектов мужского пола. Холостяки, потерявшие работу из-за кризиса, или разведенные мужья, которые выплачивали алименты и потому не могли себе позволить ни квартиры, ни даже комнаты. Попадались и разведенные, оставшиеся без работы. Безнадежно бедные. И озлобленные. Дженко чувствовал на себе их взгляды, полные стыда и гнева, – таясь в тени своих берлог, они подозрительно следили за продвижением «сааба». Но в глубине души были, скорее, напуганы, ведь, если они утратят это убежище, им останется только улица.

Бруно подъехал к контейнеру, который снял много лет назад.

Вышел из машины, нагнулся, чтобы поднять тяжелую штору. Ее не открывали очень давно, и, сдвигаясь на высоту человеческого роста, штора издавала пронзительный металлический скрежет. Слепящий солнечный свет замер у края этой пещеры, будто не отваживался преступить черту. Скрип прекратился, пыль осела, Дженко вытер липкие руки о полы льняного пиджака и подождал, пока глаза привыкнут к полумраку.

Мало-помалу из тьмы выступили ряды полок до самого потолка. На одной выстроились в безупречном порядке пять серых картонных коробок, на каждой – этикетка с годом, номером кода и описанием содержимого.

Бруно не любил сюда приходить. В эту дыру он отправил, как в изгнание, постыдные доказательства своих немногих провалов. Вообще-то, в этих коробках содержалась часть его жизни. Ошибки, которые уже не исправить, упущенные возможности, огрехи, которые никто не смог или не захотел простить.

Но может быть, кое-что еще можно сделать, сказал он себе. Поскольку вбил в голову, что должен оставить знак.

Выбрал коробку, третью по счету, вынул ее из ряда всех прочих, будто деталь из мозаики, поднял крышку и стал просматривать документы. Наконец нашел то, что искал.

Тощую папочку, где содержался листок, всего один.

Но как он и говорил Линде, этот лист бумаги мог оказаться ключом, дающим доступ в ад.

6

Руки. Руки другие. Это не мои руки. Это руки другой.

Но ведь она двигает пальцами по своей воле, значит обязательно должно найтись какое-то объяснение. Она больше не оборачивалась к зеркальной стене, не хватало духу. Но все смотрела и смотрела на руки, пытаясь понять, как такое могло случиться.

Пятнадцать лет, а она и не заметила.

– Сэм. – Голос доктора Грина, пробившись сквозь пустыню безмолвия, оторвал ее от этих мыслей. – Сэм, ты должна довериться мне.

Он перевел взгляд на записывающее устройство. Вот он я, пришел.

– Понимаю, сейчас тебе все кажется абсурдным. Но если ты позволишь мне сделать мою работу, все придет в норму, обещаю. – Мужчина так и сидел рядом с постелью, он не торопился, давал ей время привыкнуть к мысли, что она уже не тринадцатилетняя девочка. – Лечение дает результат, твой организм очищается от наркотика, которым тебя опаивали. Память возвращается.

Она перевела взгляд на капельницу, прикрепленную к руке. В жидкости, которая просачивалась в кровь, содержались ответы, фотограммы долгого-долгого кошмара.

Не знаю, хочу ли я вспоминать.

Доктор Грин, казалось, возлагал на нее большие надежды. Она вдруг осознала, что – странное дело – ей не хочется разочаровать его. Добрый ли это знак? В конце концов, они едва знакомы. Но нет, все хорошо. Ведь каждый раз, когда он повторял, что Саманта должна ему довериться, она полагалась на него чуть больше.

– Хорошо, – сказала она.

Грин казался довольным.

– Будем действовать постепенно, – начал он. – Человеческая память – своеобразный механизм. Она не похожа на этот магнитофон, недостаточно прокрутить ленту назад, чтобы еще раз прослушать запись. Более того: воспоминания часто накладываются одно на другое, смешиваются. Запись может оказаться неполной, в ней могут встретиться дыры, изъяны: сознание чинит их на свой лад, ставя заплатки, которые в действительности являются ложными воспоминаниями и могут все запутать. Поэтому нужно следовать некоторым правилам, чтобы отличить подлинное от ложного. Пока все понятно?

Она кивнула.

Грин выждал несколько секунд, потом продолжил:

– Теперь, Сэм, я хочу, чтобы ты вместе со мной вернулась в лабиринт.

Просьба привела ее в ужас. Она не хотела возвращаться туда. Нет, никогда. Она хотела оставаться в этой удобной постели, среди звуков наполненного движением мира, который простирался за дверью ее палаты: больничные шумы, приглушенные голоса.Умоляю, не возвращай меня в безмолвие.

– Не волнуйся, на этот раз с тобой буду я, – заверил доктор.

– Хорошо… Пойдемте.

– Начнем с чего-нибудь простого… Я хочу, чтобы ты припомнила, какого цвета были стены.

Саманта закрыла глаза.

– Серые, – произнесла она без колебания. – Стены в лабиринте серые. – Картинка быстро промелькнула у нее перед глазами.

– Серые – какие? Светлые, темные? Гладкие или, скажем, в трещинах или в пятнах сырости?

– Везде одинаковые. Гладкие стены. – Ей показалось, будто она этих стен коснулась. На мгновение открыв глаза, заметила, как доктор Грин что-то записывает в блокнот. Его присутствие ободряло. Так же как и белоснежные стены больничной палаты, чуть подкрашенные синим неоновым светом, похожие на дно океана.

– Скажи мне, слышала ли ты какие-нибудь звуки?

Она покачала головой:

– Звуки не могут проникнуть в лабиринт.

– Чувствовала ли ты какие-то запахи?

Она попыталась поточней определить ощущения, молниеносно приходившие на память неизвестно откуда.

– Земля… Пахнет сырой землей. Еще плесень… – Она сопоставила сказанное: нет ни окон, ни звуков, пахнет сыростью. – Это пещера.

– Ты хочешь сказать, что лабиринт находится под землей?

– Да… Мне кажется, да… Нет, я уверена, – поправила она себя.

– Кто дал ему такое имя?

– Я, – тут же призналась она.

– Почему?

Она вновь увидела, как бежит по длинному коридору, куда выходит множество комнат.

Помещение хорошо освещается неоновыми лампами, расположенными на потолке. Ей не холодно, но и не жарко. Она вышла босиком исследовать окружающий мир. Два ряда железных дверей, одна против другой. Некоторые открыты и ведут в пустые комнаты. Другие, наоборот, заперты на ключ. Она доходит до конца коридора и сворачивает направо: сцена повторяется. Еще двери, еще серые комнаты. Все одинаковые. Она все идет вперед, подходит к развилке. Какое ни выберешь направление, вскоре снова очутишься в исходной точке. Так, во всяком случае, кажется. Сориентироваться никак невозможно. По всей видимости, выхода нет. Входа тоже. Как я сюда попала?

– У места, в котором я нахожусь, нет конца. И нет начала.

– Поэтому там никто не живет, кроме тебя, – заключил доктор Грин.

– Это не похоже на дом, – уверенно заявляет она. Это лабиринт, сколько можно повторять.

Но Грин все хотел узнать досконально.

– Там, к примеру, есть туалет?

Маленькая, узкая каморка. Один только унитаз. И от него воняет. Ужасно воняет. Даже воду спустить нельзя. Она не хочет делать там свои дела.

– Я не хочу там делать свои дела, – смущенно произносит она, следя за реакцией Грина. – И терплю, все время терплю.

Но долго сдерживаться невозможно. Она хватается за живот, чувствуя, как теплые капли стекают в трусики.

– Почему ты не можешь сделать это – и дело с концом? – спрашивает доктор Грин. – Что тебе мешает?

– Мне стыдно, – признается она.

Она стоит и смотрит на унитаз – пожелтевшая, выщербленная керамика, ржавый ручеек вдоль стока. Тусклая пленка поверх застоявшейся воды. Ее коробит. Она переминается с ноги на ногу, уже не в силах терпеть.

– Почему тебе стыдно? – Потом он попробовал догадаться. – Ты в самом деле одна?

Услышав вопрос, Саманта вся похолодела.

Она взобралась на унитаз, стоит на корточках, едва удерживая равновесие, мочевой пузырь опорожняется, испуская мощную струю. Звук льющейся в унитаз мочи гулко отдается в пустом пространстве.

– Тебе удается кого-то разглядеть, расслышать шаги?

Грин что-то записывает в блокноте, без комментариев.

Может быть, она разочаровала доктора. Может быть, следовало лучше объяснить, как обстояли дела.

– Лабиринт смотрит на меня, – выпалила она вдруг и тут же заметила, как при этом утверждении обострилось внимание Грина. В самом деле, доктор слегка повернулся к зеркальной стене, словно подавая знак полицейским, присутствовавшим при сцене. – Лабиринту известно все, – заключила она.

– Там телекамеры?

Она покачала головой.

– Тогда каким образом ему это удается? Пожалуйста, объясни…

– Кубик, – сказала она. Но сразу увидела, что доктор ее не понимает. – Первая игра.

– Расскажи мне о ней.

– Я проснулась в том месте…

Несколько часов проблуждав в поисках помощи, она входит в одну из комнат и растягивается на полу. В изнеможении сразу же засыпает. Когда снова открывает глаза, не сразу вспоминает, где находится, – краткие мгновения спокойствия перед тем, как вернется страх. Предмет лежит на полу, в метре от ее лица. Знакомая вещь, принадлежащая прошлому. Разноцветный кубик. Зеленый, желтый, красный, белый, оранжевый и синий.

Я знаю, как он называется. Кубик Рубика, вот как.

– Шесть сторон. На каждой по девять клеточек. Все разных цветов.

– Знаю, – кивнул Грин. – Во времена моего детства эта игра была очень популярна. Ты не поверишь, но люди с ума сходили, пытаясь собрать цвета.

– Еще как поверю, – вздохнула она, поскольку и сама была близка к безумию. Но то, с чем для нее была связана вещица, отнюдь не представляло собой забаву.

Грин заметил ее волнение и чуть ли не попросил прощения.

– Продолжай, прошу тебя…

– Когда я его нашла, цвета были перемешаны.

Что ей с этим делать? Убивать время? Какая нелепость. Она не знает, где находится, кто ее сюда привез. Ей страшно. Она голодна. «Пожалуйста, я хочу вернуться домой». Никто не отвечает.

– Я сидела, забившись в угол, и глядела на эту штуку не знаю сколько времени. Не хотела даже дотрагиваться до нее. Стоит дотронуться, и случится что-то скверное: такое у меня было предчувствие. Но думала я только об одном: о том, что я здесь, и не могу выйти. И от этой мысли мне становилось плохо. Не было способа отделаться от нее. – Она помолчала. – А может, и был.

– Что ты тогда сделала?

Она подняла на доктора глаза, полные слез:

– Я взяла кубик.

Рассматривает его, потом начинает вращать разноцветные грани. Только затем, чтобы разогнать тоску, убить время, которое никак не хочет проходить. Страх гложет изнутри, мешает сосредоточиться. Но мало-помалу напряжение ослабевает, ужас отходит на почтительное расстояние – отступает, хотя и недалеко. Теперь можно кое-как справиться с ним. Все внимание приковано к сочетанию цветов. И через несколько минут ей удается собрать одну сторону, оранжевую. Она кладет кубик на пол, ужас возвращается, сжимает, словно в тисках. Она не сводит глаз с вещицы на полу. Что-то удалось довести до совершенства, хотя бы частично. Завершенная сторона – порядок, чистота. Это вселяет уверенность. Непременно должно найтись объяснение тому, что с ней происходит. И в этот момент ее обостренные чувства что-то улавливают.

Что-то изменилось.

Всего через несколько секунд рассудок распознает новый сигнал. Запах. Знакомый, так же как кубик. Она выбирается из угла, выходит в коридор. Оглядывается вокруг. Никого. Осторожно продвигается вперед, ищет. Руководствуется обонянием, хотя и боится, что это лишь галлюцинация. Вовсе нет: все взаправду. Останавливается на пороге одной из комнат. Железная дверь приоткрыта. Толкает ее рукой. Посередине комнаты – бумажный пакет.

Из «Макдоналдса».

– Гамбургер, кока-кола и жареная картошка, – перечислила она и добавила, к удовольствию Грина: – Много картошки.

Она забывает об осторожности, голод решает за нее. Бросается на еду, жадно поглощает ее. Не задается вопросом, откуда она взялась, кто ее купил. Усваивает первый урок.

Выживание.

Только насытившись, она начинает рассуждать. Возвращается в комнату, где оставила кубик: нужно дальше решать ребус. Бродит по длинным коридорам, склонившись над игрушкой. Хоть и не сразу, но сложила еще одну сторону – зеленую – и принялась за третью, красную. Не так-то легко справиться с тремя разными цветами. Проходя мимо какой-то комнаты, краем глаза замечает что-то. Возвращается и застывает на месте.

Награда за вторую сторону кубика – матрас с одеялами и подушкой.

За короткое время она добилась огромных успехов: желудок полон, больше не нужно спать на полу. Но третью сторону сложить трудней, чем она предполагала.

– Прошло, наверное, несколько дней, пока я не поняла, что сложить красную сторону не получится. Я себя переоценила. А значит, ни еды, ни воды.

– И что же было дальше? – спросил Грин. – Как тебе удалось выжить?

Она лежит на матрасе. Одежда ей уже велика, сил почти не осталось. Как давно она не пьет и не ест? Почти все время спит, и ее мучают кошмары. Иногда сама не знает, во сне это или наяву. Не то чтобы ее терзал голод: она даже и не хочет есть. Но по животу то и дело пробегает судорога, будто желудок содрогается, рвется наружу.

Через какое-то время, может через несколько дней, припадки проходят. Но становится еще хуже. Ее одолевает жажда. Никто никогда не говорил ей, что жажда хуже голода. Потому что она лишает рассудка. Потому что, чувствуя, как иссыхает твоя плоть, ты думаешь только об одном: пить. Ты бы зубами выгрызла вены из запястий и стала сосать собственную кровь, только чтобы утолить эту жажду…

Она знает, что есть способ избавиться от наваждения, но до сих пор так и не прибегла к нему. Сама мысль об этом ей отвратительна.

Но если хочешь выжить, выбора нет.

Так, собрав последние силы, она тащится к каморке. Стоит перед гнусной чашей, глядя на мутную, вонючую жижу. Сначала опускает туда руку. Разгоняет липкие комки. Потом, закрыв глаза, зачерпывает, хотя при одной только мысли ее сотрясают рвотные позывы. Не думать. Не надо думать. Когда она была маленькая и разбивала коленку, стоило сосредоточиться, как боль исчезала. Теперь нужно забыть о вкусе. И она опускает губы в сложенную лодочкой ладонь. Начинает всасывать. Жидкость просачивается между губ и десен, она глотает, не задерживая гадость во рту… Вернувшись в комнату, чувствует себя загаженной изнутри. Она еще жива. Но облегчения не наступает, ведь ясно, что ей придется сделать это еще раз.

А проклятый кубик лежит на подушке и пялится на нее.

В бешенстве она хватает игрушку и принимается перемешивать стороны, которые уже собрала.

– Я сразу же пожалела об этом, расплакалась. В отчаянии бросилась ставить цвета на место.

– Мне очень жаль, – искренне посочувствовал Грин.

– У меня получилось собрать только зеленую сторону, потом я заснула… Когда я открыла глаза, в комнате стояла корзинка, в ней – холодный суп и бутылка теплой газировки.

Доктор кивнул:

– И как ты объяснила этот подарок?

– То был не подарок, – поправила она Грина. – Всякий раз, когда мне требовалось что-то простое – еда, чистое белье или зубная щетка, – достаточно было собрать первую сторону. Не знаю, какая радость была в том, чтобы заставлять меня играть в эту дурацкую игру, ведь собрать одну сторону довольно легко. Потом я поняла… – Она закрыла глаза, слеза скатилась по щеке и исчезла в кислородной маске. – Если бы я собрала все шесть сторон, он бы меня отпустил.

– Кто – он?

– Лабиринт, – ответила она.

– Это и произошло? Ты закончила игру и лабиринт освободил тебя?

Покачав головой, она заплакала:

– Я так и не смогла собрать больше трех сторон.

7

Для целого света самой злободневной новостью стало появление Саманты Андретти. Для Бруно Дженко – то, что для него конец света еще не настал.

Пока он, открыв все окна, вел свой «сааб», по радио передавали песню «Take the Money and Run»[51]группы «Стив Миллер Бэнд». Несмотря на свое отчаянное положение, слушая ее, Бруно развеселился. Но веселье длилось недолго. Такая песня не для него, а для тех, кто еще может воображать себе собственное будущее. Сам Бруно намертво встроен в настоящее. И в скором времени все для него останется в прошлом. Многие полагают, будто умирающий сожалеет о том, чего не сделал в жизни, вечно откладывая на потом. Но для Бруно тяжелее всего было то, что он не может уже наслаждаться маленькими радостями вроде беззаботной песенки, звучащей по радио.

Ибо каждый раз мог оказаться последним.

Преисполненный желчи, Дженко выключил радио и сосредоточился на дороге. Он выехал из города, направляясь вглубь региона, к болотам. По мере того как он удалялся от побережья, жара становилась все более угнетающей. Но Бруно отметил, что он хоть и погрузился в печаль, но перестал бояться.

Саманта изменила все.

На самом деле дополнительное время, которое ему подарили, хотя он об этом и не просил, представляло собой не дар, а скорее пытку. Вот почему ему нужно было обрести какую-то цель и постараться достичь ее за этот краткий срок перед неизбежным концом.

Последнее дело… Пока дышишь, живи, вспомнил он слова Линды.

Рядом с ним на пассажирском сиденье трепетала на сквозняке обложка папки, которую он прихватил со склада. Документ, лежавший внутри, – его единственная надежда.

Скоро он приедет на место, осталось немного. Интересно, объяснил ли профайлер, который работает с Сэм, насколько изменился мир за время ее отсутствия. Может быть, она спросила о своей семье. Сказали ли ей, что мать не смогла справиться с горем? Хватило ли у кого-нибудь мужества рассказать, что шесть лет назад ее унесла страшная болезнь?

Пациентка, доставленная в больницу, была официально опознана как Саманта Андретти благодаря образцу ДНК, сохранившемуся в деле об исчезновении. Иначе полицейские столкнулись бы с серьезной проблемой, поскольку отец Саманты после смерти супруги уехал, чтобы начать жизнь заново, и следы его затерялись. Его искали, дабы сообщить, что его единственная дочь жива, но так и не нашли. И по всей видимости, новость, которую без конца повторяли по телевидению, не достигла его.

То, что мужчина не объявился через несколько часов после первого выпуска, было для Дженко решающим доводом.

Пока он ехал по автостраде, лишь пара машин попалась ему навстречу. С тех пор как дорога углубилась в болотистые места, Дженко не встретил ни души. Полоса асфальта казалась подвешенной в воздухе: вокруг простиралась зеленая топь, неподвижная, как и низкорослая растительность, ее покрывавшая. Потом он проехал через густую рощу засохших берез, чьи почерневшие стволы отражались в стоячей воде. Блики скользили по ее поверхности, исполняя какой-то призрачный танец.

Бруно издали заметил патрульную машину, один из многих блокпостов, окружавших зону, где обнаружили Саманту. В машине было два агента, один вышел и жезлом подал знак поворачивать назад. Но Дженко не подчинился. Стараясь не возбуждать излишних подозрений, он сбавил скорость и положил обе руки на руль так, чтобы их было видно. Подъехав к блокпосту, подождал, пока полицейский с жезлом подойдет к окошку «сааба».

– Здесь проезда нет, вы должны немедленно повернуть назад, – заявил он непререкаемым тоном.

– Знаю, агент. Но прошу вас, выслушайте меня: дело важное. – Бруно знал, что просительная интонация – бальзам для ушей блюстителей закона. Как же ненавидел он ситуации, когда необходимо было лизать задницу полицейским.

– Ваши дела меня не интересуют. Рекомендую вам поступить так, как сказано, – проговорил полицейский, касаясь кобуры, висевшей сбоку.

Настоящий дуболом, с таким лучше не спорить.

– Я частный детектив, меня зовут Дженко. Если хотите, могу показать лицензию, она у меня в бумажнике.

– Проезд закрыт для всех, – твердил свое тупица в мундире.

– Но я не собираюсь проезжать, – возразил Бруно, на мгновение сбив спесь с собеседника. – Я должен переговорить с агентами Бауэром и Делакруа. Не окажете любезность их позвать?

– Вряд ли они захотят, чтобы их отвлекали.

– Простите, агент, но позвольте с вами не согласиться. – Изысканные речи могли сослужить службу, чтобы запутать тех, кому они в новинку. – Думаю, я располагаю информацией по делу Саманты Андретти, которую вышеупомянутые агенты наверняка сочтут весьма полезной. – Бруно кивнул на папочку, лежавшую рядом. – У меня при себе документы, с которыми, как я полагаю, они должны немедленно ознакомиться.

Полицейский протянул руку:

– Дайте сюда, я передам.

– Не могу, они для служебного пользования.

– Раз они такие важные, вы должны отдать их мне.

– Повторяю: не могу.

Полицейский начинал терять терпение:

– Знаете ли вы, что я могу вас арестовать за препятствие правосудию?

– Нет, не можете, – заявил Бруно, выходя из роли законопослушного гражданина и сверля собеседника взглядом. – Согласно уставу, частный детектив, располагающий данными, полезными для полицейского расследования, лично отвечает за них, пока не вручит лицу, которому оное расследование официально поручено. Поэтому, при всем уважении, я не могу доверить их первому встречному агенту. Думаю, вам понятно?

Тупица несколько секунд постоял молча, все с тем же воинственным видом. Потом направился к служебной машине.

Никто не проронил ни слова долгие четверть часа, в течение которых Дженко выкурил пару сигарет, прислонившись к капоту «сааба»; агенты, стоя на противоположной стороне автострады, не спускали с него глаз. Только с болот доносился стрекот цикад.

Потом вдали, на дороге, линия горизонта затрепетала.

Вскоре из жаркого разреженного воздуха высунулась морда коричневого лимузина. Словно мираж в пустыне. Рокот мотора еще не доносился до блокпоста. Машина мчалась на полной скорости, поднимая вокруг себя облако пыли.

В ней сидят крутые парни, предположил Дженко.

Лимузин резко затормозил, из него вышли два крепыша в рубашках и галстуках. Блондин, будто с обложки глянцевого журнала, и смуглокожий, с ангельским выражением лица: типичная пара полицейских из телесериала, подумал Бруно, едва завидев их.

– Раздумываю, дать ли тебе пинка под зад или начистить рыло, – тут же набросился на него Бауэр. – Если ты собирал улики без нашего ведома, я могу упечь тебя за решетку даже без судебного постановления, – пригрозил он.

Делакруа пока не вмешивался, всего лишь оценивал ситуацию, готовый вступить в любой момент. Агентов из патрульной машины эта сцена забавляла. Бруно просто читал их мысли: давай расхлебывай, частный детектив.

– Спокойно, ребята. – Бруно изобразил самую примиряющую улыбку. – Никто здесь ничего не расследовал, не проявлял никакой инициативы, понятно? Я просто выполняю свой долг честного гражданина. – Он осознавал, как раздражает полицейских такой легкомысленный тон. Но нужно было заставить их поверить, что у него в руках важная информация.

– Дженко, мой тебе совет: выкладывай, что у тебя есть, и исчезни, – вмешался Делакруа. – И без тебя сегодня день не задался.

– Пожалуйста, выслушайте, – заговорил Бруно нарочито умоляющим тоном.

– У нас нет времени.

– Всего пять минут, прошу вас.

Бауэр сильно вспотел и весь побагровел от бешенства.

– Будет лучше для тебя, если дело действительно важное.

Бруно подошел к пассажирскому месту, сунул руку в открытое окошко и взял папку. Направляясь обратно к полицейским, раскрыл ее и вытащил лежавший там листок. Затем протянул его Делакруа.

– Что это? – презрительно буркнул тот, даже не глядя.

– Договор.

Оба полицейских, оторопев, опустили взгляд на листок и прочли короткий текст.

Дженко, не дожидаясь реакции, изложил суть дела:

– Пятнадцать лет назад, когда вы, агенты, ловили бабочек сачком, родители Саманты Андретти обратились ко мне, чтобы я помог пролить свет на исчезновение их единственной дочери.

Он до сих пор помнил день, когда они встретились за столиком битком набитой забегаловки в понедельник утром. Сэм пропала несколько недель назад, и они не спали бог знает сколько ночей. Супруги держались за руки. Объяснили, что его координаты им предоставил полицейский из Управления. Дал понять, что если не попробовать другие пути, кроме официального, то, скорее всего, не так уж много надежды выяснить, что сталось с их девочкой.

Жалостливый полицейский говорил правду: возможности раскрыть дело об исчезновении таяли с каждым часом. По прошествии трех дней они практически сводились к нулю. Разумеется, если полицейские не напали на след. Но в случае Саманты не нашлось ни улик, ни свидетелей. Казалось, она растворилась в лучах бледного солнца холодным февральским утром по дороге в школу.

Бруно не занимался поиском пропавших детей, к тому же прошло слишком много времени. Через пару недель следы затаптываются, воспоминания очевидцев искажаются. Он пытался втолковать это супругам, но те стояли на своем: «Мы знаем, что вы – хороший сыщик, мы получили прекрасные отзывы. Умоляем, не оставляйте нас мучиться сомнениями». Так сказал отец Саманты.

Одно из основных правил в работе частного детектива – никогда не сочувствовать клиенту.

Может, это звучит цинично, однако Дженко хорошо знал, как важно не поддаваться эмоциям, подвигшим заказчика заказать расследование. Ненависть или жалость заразительны. Они зачастую препятствуют работе рассудка, который должен оставаться здравым и беспристрастным. Порой избыток чувств даже опасен.

Один тип украл у начальника деньги для лечения жены, больной раком. Бруно выследил его, но, движимый состраданием, дал время, чтобы тот собрал похищенную сумму и вернул ее законному владельцу. Только вот он недооценил решимость вора, который ради спасения любимой жены не колеблясь обманул его и снова пустился в бега.

Дженко отдавал себе отчет, что в деле Андретти он сильно рискует. Поэтому взялся за расследование на совершенно особых условиях. «Вы мне заплатите по удвоенному тарифу, авансом. Не станете мне звонить и спрашивать, как идет расследование, я не буду обязан перед вами регулярно отчитываться. Я сам свяжусь с вами, когда буду готов что-либо сообщить. Если не проявлюсь через месяц, знайте, что я ничего не нашел».

Супругов несколько смутили подобные условия: собственно, Дженко и надеялся, что это их отпугнет. Однако, к его великому удивлению, они без звука подписали договор, который сейчас находился перед глазами Бауэра и Делакруа.

– И что эта хрень означает? – Блондин вперил в Дженко яростный взгляд.

– То, что, согласно этому документу, меня наняли вести это расследование.

– Договор старый, прошло слишком много времени, – спокойно проговорил Делакруа, возвращая сыщику листок.

Но Бруно не сдавался:

– Ты, наверное, шутишь? Договор не имеет срока давности: он действует, пока его не расторгнут.

Бауэр хотел было наброситься на него, но Делакруа остановил напарника движением руки.

– Ну, поскольку Саманта Андретти нашлась, мне кажется, что в твоих услугах больше нет надобности. Но если ты хочешь продолжать поиски, действуй… – Почуяв издевку, блондин сменил гнев на милость и расхохотался. А Делакруа вновь попытался вернуть Бруно листок.

Но и на этот раз Бруно его не принял.

– В новостях говорится, что Сэм была найдена позавчера ночью случайно проезжавшей мимо патрульной машиной. Но мне стало известно об анонимном сигнале – как это объяснить?

Ухмылка моментально исчезла с лица Бауэра. Зато Делакруа оставался невозмутимым.

– Понимаю: популярность полиции может упасть оттого, что в свое время поиски девочки проводились не на должном уровне, – подлил масла в огонь Бруно. – Но приписать себе чужие заслуги, выставить героями двух случайных патрульных – это, честное слово, уже чересчур. – Говоря это, он перевел взгляд на полицейских у патрульной машины; те, расслышав, что речь идет об их коллегах, смущенно отвернулись.

– Мы ничего не обязаны объяснять и не должны делиться с тобой закрытой информацией. – Не теряя апломба, Делакруа давал понять, что шутка слишком затянулась.

– Вот тут ты ошибаешься, – возразил Дженко и ткнул пальцем в договор. – Согласно статье одиннадцать, пункт бэ, родители Саманты поручают мне представлять их перед полицией; кроме того, назначают меня опекуном их дочери в отсутствие других родных.

Данная клаузула предусматривала, что в случае, если он отыщет в то время несовершеннолетнюю девочку, на него возлагается ответственность за ее безопасность до тех пор, пока он не доставит ее домой. Ничего подобного не произошло, но теперь этот юридический казус мог оказаться полезным для других целей.

– Соглашение недействительно, – запротестовал Бауэр с обычным пылом. – Саманта совершеннолетняя. Кроме того, ее мать умерла, а отца невозможно найти.

– Хотя Саманта и достигла совершеннолетия, следует установить, дееспособна ли она. По правде говоря, я в этом сомневаюсь, имея в виду пережитое потрясение… Остается отец. Но пока вы его не найдете и пока он лично не расторгнет договор, в мою задачу входит как можно лучше представлять интересы моей клиентки Саманты Андретти.

Делакруа был не таким импульсивным, как коллега, и гораздо более практичным.

– Мы сейчас поедем к судье и аннулируем твой договор. Не думаю, что его придется долго уговаривать: достаточно взглянуть на тебя.

Все верно, Дженко это понимал: судья примет его благие намерения за попытку извлечь выгоду из дела пятнадцатилетней давности. Поэтому он сделал вид, будто пришел в замешательство, но следующий ход был заранее продуман.

– Ну хорошо, предлагаю вам сделку.

Агенты молча ожидали продолжения.

– В моем архиве лежит толстенная папка с результатами расследования, которое я проводил пятнадцать лет назад.

Бруно надеялся, что столь убедительная ложь произведет раскол между напарниками. На самом деле упомянутая папка содержала только тот листок, который находился у них перед глазами. Потому что дело Саманты Андретти было самым гиблым из всех, какие ему попадались. Точно так же, как и полиция, Дженко не обнаружил ровным счетом ничего.

Так не бывает, чтобы человек действовал, не оставляя следов. Особенно если речь идет о преступлении.

Этот урок целиком и полностью должен был усвоить любой частный детектив. Более того: можно сказать, что все его ремесло основывается на этом простом тезисе и еще на одном золотом правиле.

Идеальных преступлений не бывает, бывают далекие от идеала расследования.

Вот почему среди немногих провалов в карьере Бруно Дженко дело Андретти представляло собой самый сокрушительный. Ибо он за все это время начал сомневаться даже в том, а был ли вообще похититель.

Самый удачный трюк монстра – убедить всех, что его не существует.

– Ты нам предлагаешь обмен? – осведомился Бауэр. – Я тебя правильно понял? Ты нам отдаешь свою папку, а мы позволяем тебе совать нос в наше расследование – ты этого хочешь?

– Нет, – поправил его Делакруа, который сразу раскусил, в чем истинная природа соглашения. – Он предлагает прикрыть нашу задницу…

Дженко кивнул.

– Моя папка содержит показания свидетелей, которых полиция не выслушала; улики, никем не собранные; ряд многообещающих направлений, которые были в свое время необъяснимым образом проигнорированы… Одним словом, доказательства того, что в Управлении слишком быстро забросили это дело. – Бруно выложил все карты на стол. – Вот будет жалость, если СМИ заполучат эти бумаги. С другой стороны, я, как законный опекун Саманты, просто обязан использовать все средства, чтобы пролить свет на некоторые туманные аспекты этого прискорбного происшествия.

Напарники замкнулись в суровом молчании.

Бруно знал, что не рекомендуется припирать полицейских к стенке, ведь рано или поздно они отыграются. Поведение Бауэра и Делакруа не предвещало ничего хорошего. Чистое безумие – просить у них разрешения принять участие в полицейском расследовании. Они никогда не согласятся, мало того – подобная претензия может доставить одни только неприятности. Тем более что шантаж основывался на блефе. Поэтому сыщик решил продолжить переговоры.

– У меня нет ни малейшего намерения предавать гласности материал, которым я располагаю, – заверил он абсолютно невозмутимо. – Мне ли не знать, что, если я так поступлю, ничто не помешает вам расправиться со мной. Я не такой дурак… Я попрошу вас об одном маленьком одолжении, потом исчезну, даю слово.

– Я бы не предоставил ему ничего, – заявил Бауэр, обращаясь к коллеге. – Хотел бы я посмотреть, хватит ли у засранца духу выболтать все журналюгам.

Вероятно, у блондина уже чесались руки, он предвкушал момент, когда можно будет дать им волю. Но ты ничего не можешь мне сделать, думал Дженко, глядя прямо в его коровьи глаза. Вот в чем одно из немногих преимуществ скорой смерти. Неизбежный конец придает тебе супермогущество. Делает неуязвимым.

– Согласен, – неожиданно проговорил Делакруа. – Чего ты хочешь?

Бруно повернулся к нему:

– Я хочу прослушать запись анонимного звонка.

8

Временная база оперативного штаба, координировавшая поиски тюрьмы, в которой держали Саманту Андретти, была развернута в самом центре заболоченной зоны, на площадке, где еще сохранился остов заброшенной станции техобслуживания. С каждым годом топь поглощала все больше и больше твердой земли, изгоняя всех, кто пытался бросить вызов этим негостеприимным местам.

Даже в присутствии полицейских место остается зловещим, подумал Дженко.

Стоило выйти из машины, как голова у него закружилась от неистового людского водоворота: эксперты и агенты так и сновали между палатками и фургончиками.

На болоте работали разные следственные группы, с плавсредствами и служебными собаками. Вместе с оперативниками трудились эксперты-криминалисты: сидя в передвижных лабораториях, они исследовали все, что удавалось собрать. Там, где раньше стояли бензоколонки, расположился вертолет, готовый взлететь, чтобы осмотреть территорию сверху.

Бауэр и Делакруа, которые показывали Бруно дорогу, вышли из своей машины и направились к нему.

– Ты ведь понимаешь, как тебе повезло, правда? – напомнил ему блондин. – Полицейским, вообще-то, не пристало идти на поводу у гнусных шантажистов.

Дженко улыбнулся, собираясь ответить шуткой, но тут их прервали.

– Делакруа! – позвал кто-то раздраженным тоном.

Бруно обернулся и увидел мужчину в синем костюме, при галстуке: он подходил все ближе с видом далеко не дружелюбным. При нем был крупный лохматый пес.

– Я мигом, – бросил Делакруа и направился навстречу незнакомцу.

Бауэр потянул Дженко за рукав и буркнул:

– Пошли.

Пока они удалялись, Бруно не переставал следить за тем, что происходило между другими двумя.

– Никто даже не отвечает на мои звонки, – жаловался незнакомец. – Когда вы начнете искать ее?

Интересно, промелькнуло в мыслях у Дженко, кого он имеет в виду? Кого нужно искать? Саманта Андретти нашлась. Но тут пес залаял, и слов стало не разобрать.

– Тихо, Хичкок! – приказал хозяин.

Дженко замедлил шаг: хотелось услышать, о чем эти двое так оживленно спорят.

Тем временем Бауэр с нетерпением ждал его у лесенки, ведущей в фургон.

– Ну, ты идешь или как?

* * *

Внутри фургона разместили сложнейшую аппаратуру, с помощью которой в данный момент исследовалась запись анонимного звонка. Звуковой файл был преобразован в разноцветные диаграммы, которые светились на мониторах компьютеров. Четыре эксперта пытались разобрать отдельные звуки, погруженные в фоновый шум, надеясь найти хоть какое-то указание, которое помогло бы определить личность человека, совершившего звонок.

Любая из вершин диаграммы могла скрывать в себе посторонний голос, или колокольный звон, или, если им по-настоящему повезет, даже имя. Целью было определить место, откуда совершен звонок, чтобы потом поискать возможных свидетелей, которые могли бы предоставить описание неизвестного.

Целых пять минут Дженко, скрестив руки, оглядывался по сторонам, не в силах усидеть спокойно во вращающемся кресле. Бауэр, стоя, не сводил с него глаз: его явно раздражало это беспрестанное верчение. Но ни один из двоих не проронил ни слова, пока не вернулся Делакруа.

– Извините, – поднявшись в фургон, пропыхтел полицейский, весь в поту. Набрав воды из кулера, обратился к коллеге: – Ты ему что-нибудь объяснил?

– Еще нет.

Делакруа взял стул и уселся напротив Дженко.

– Разумеется, все, что мы тебе расскажем, – конфиденциальная информация. – Он взял у Бауэра бланк и авторучку. – Если хоть полслова просочится в прессу, я приду прямо к тебе.

– Остается рассчитывать, что никто из здешних полицейских не берет взяток у журналистов, – съязвил Бруно, потом подписал бланк и вручил его блондину.

– Звонок произвели с украденного мобильника, – начал рассказывать Делакруа. – Потом его отключили, может, и уничтожили, так что отследить, кому он принадлежит, не удается.

– Саманта Андретти к тому же находилась в двенадцати километрах от соты, в которой зафиксирован звонок, – добавил Бауэр. – Стало быть, тот, кто ее нашел, долгое время размышлял, сообщать или не сообщать полиции.

– То есть вы не думаете, что звонил сам похититель? – спросил Бруно, хотя и сам уже отбросил предположение, будто монстра что-то подвигло на акт милосердия, после того как он пятнадцать лет держал девушку в заточении и издевался над ней невесть какими способами.

– Такую возможность мы исключили, ибо, судя по тембру, голос принадлежит молодому человеку, который в момент похищения едва достиг подросткового возраста, – пояснил Делакруа. – Но не исключено, что говорил сообщник, который раскаялся в содеянном или стал опасаться, что их обнаружат.

Кабинетных версий полно, подумал Дженко. Но такое впечатление, что следствие топчется на месте. Двое агентов, кажется, хорошо сработались, кто знает, может быть, это у них такая тактика, а на самом деле они умалчивают о самом важном.

– Теперь можно мне прослушать запись?

Бауэр сделал знак одному из экспертов, и тот включил запись. С кассет тут же поплыл шорох, прерываемый характерными ритмичными гудками входящего звонка.

– Экстренная служба, – ответила дежурная.

– Хм… Мне нужно поговорить с полицией, – мужской голос, нерешительный.

– В чем дело, сэр? – невозмутимо осведомилась дежурная. –Скажите мне, что произошло, и я вас соединю с полицией.

Звонивший немного помолчал.

– Тут женщина, раздетая, кажется – раненая. Похоже, сломана нога: ей требуется помощь.

Дежурная привыкла сохранять спокойствие, поэтому спросила нейтральным тоном:

– Дорожно-транспортное происшествие?

– Не знаю… вряд ли… Поблизости никаких машин.

– Вы знаете эту женщину? Она ваша родственница?

– Нет.

– Знаете ее имя?

– Нет…

– Где находится человек, нуждающийся в помощи?

– Хм… Где-то на пятьдесят седьмом километре, точнее не скажу. По дороге, которая проходит через болота, в северном направлении.

– Она в сознании?

– Думаю, да, мне показалось, что да…

– Вы сейчас рядом с ней?

Молчание.

– Сэр, вы меня слышите? Вы сейчас рядом с той женщиной?

После минутного колебания:

– Нет.

– Назовите себя, пожалуйста.

Мужчина вышел из себя:

– Послушайте, я вам все сказал, дальнейшее меня не касается…

Связь внезапно прервалась. Звонивший отключил телефон.

Эксперт выключил запись. Бауэр и Делакруа повернулись к Бруно, давая понять, что он получил желаемое и добавить к этому нечего.

Но Дженко не унимался.

– Если это не похититель и не сообщник, почему он не назвал себя? – Он и раньше задавался этим вопросом. – Зачем таиться в тени?

– Если бы мы даже и знали, то, уж наверное, не стали тебе рассказывать, – ответил Бауэр.

Бруно это проигнорировал, потому что Делакруа вдруг вроде бы заинтересовался его мнением.

– Девушку обнаружили глубокой ночью, – продолжал частный детектив. – Но кто ездит по болотам глубокой ночью? И с краденым мобильником? – На самом деле под подозрение попадали две категории граждан, и все, кто присутствовал в фургоне, уже пришли к тому же выводу, что и Дженко. – Торговцы наркотиками и браконьеры.

– Человек, которому есть что скрывать, который ни за что не назовет свое имя по телефону экстренной службы, – подтвердил Делакруа.

Такой ответ, однако, не совсем устраивал Бруно. Он уловил кое-что еще.

– Можно еще раз прослушать запись? – попросил он, протискиваясь к аппаратуре.

– Зачем? – завопил Бауэр, не готовый идти на уступки.

Дженко обратился напрямую к Делакруа, просительно протягивая руки. Коллега, не столь глухой к доводам разума, кивнул эксперту.

Запись включили снова.

На этот раз Бруно попытался как можно точнее запомнить голос неизвестного, во всех деталях, модуляциях и оттенках.

Выговор местный, характерная хрипота заядлого курильщика, нечетко произносит нёбные согласные.

Он не ошибался. Улавливалось что-то темное за его речью. Трепет, который никакая технология распознать не может. Не простое опасение, что тебя обнаружат и обвинят в незаконной деятельности, например в торговле наркотиками или браконьерстве. Тут что-то другое, у Дженко уже не оставалось сомнений.

Ужас.

9

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Уверен?

– С тех пор как мы расстались сегодня днем, ничего не изменилось…

Спустился вечер, и на болотах вместо цикад застрекотали сверчки. Жара была по-прежнему нестерпимой, но взошла полная луна. «Сааб» стоял на обочине, скрытый под густыми ветвями плакучей ивы. Бруно позволил себе краткую передышку и позвонил Линде.

– Ты хоть поел?

– Еще нет, но поем, обещаю.

То, что подруга так беспокоится, стало для Дженко приятной неожиданностью: никого никогда не заботило, что с ним и как он себя чувствует. Может быть, потому, что он всегда держал людей на расстоянии. И ни разу не пожалел о выбранной позиции, даже узнав от врачей, что надежды нет. Самокопание не для Бруно Дженко. Сожаления тоже. Только один-единственный укор совести.

– Что там, в сейфе номера сто пятнадцать в отеле «Амбрус»? – неожиданно спросила Линда.

Бруно промолчал, желая на этом закончить разговор. Но Линда не имела такого намерения.

– Целый день об этом думаю… Раз уж я должна это уничтожить, ты обязан ответить на вопрос: что в запечатанном пакете?

Сыщик положил руку на руль; мобильник в другой руке вдруг сделался неимоверно тяжелым.

– Никто не заставляет тебя это делать, – проговорил он непривычно жестко. – Просто я думал, что могу на тебя положиться.

– Мне известен номер комнаты и шифр, я хоть сейчас могу пойти туда и открыть пакет, – стояла она на своем.

– Этот пакет не имеет к тебе никакого отношения.

– Скажи, почему у меня складывается впечатление, будто ты от меня многое скрываешь?

Потому что, по правде говоря, я напуган. Но он не сказал этого Линде, а закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Расслышал, как она плачет.

– Ты спас мне жизнь: понимаешь ли, что это значит? А я сейчас не могу сделать то же самое для тебя… Можешь ли ты вообразить, что я чувствую?

Нет, он никак не мог себе это вообразить. Не слишком-то он разбирался в чувствах, это никогда не было его сильной стороной. Тут мимо его окошка промчался черный фургон. Дженко взглянул на часы, мысленно сделав пометку: двадцать один час шесть минут.

– Мне пора ехать, – сказал он в трубку.

– Пока дышишь… – напомнила Линда, шмыгнув носом.

Бруно так и видел ее перед собой: в шелковом обтягивающем кимоно свернулась калачиком на постели при свете свечи.

– Именно, – подтвердил он, охваченный нежностью, и прервал связь.

В сотне метров от него находился «Дюран», заведение под неоновой вывеской, обещавшей бильярд и спутниковое телевидение для просмотра спортивных каналов. На парковке скопилось около двадцати машин, большей частью внедорожники и пикапы.

Похоже, там полный сбор.

Последние три часа Дженко наблюдал за развитием событий. Слежка из машины представляла собой самую трудную часть его работы. Она могла продолжаться неделями. В кино частные детективы, чтобы убить время, решают кроссворды и пьют кофе из термоса. Но настоящие профессионалы знают, что из-за малейшей рассеянности могут пойти насмарку долгие часы наблюдения, а кофеин способствует мочеиспусканию.

Терпения тут мало: нужна дисциплина. Главная проблема не скука, а рутина. Когда столько времени имеешь перед глазами одно и то же, начинаешь привыкать к однообразию и рискуешь чего-то не заметить.

Дженко и вообразить не мог, что потратит на слежку часть времени, которое подарило ему больное сердце. Примятое сиденье «сааба» – наглядное свидетельство того, сколько жизни ушло на ожидание в собственной машине.

Однажды ему поручили отыскать должника. В отличие от кредиторов, которые его наняли, Бруно был уверен, что тот человек не покидал город. Сыщик устроился перед его домом и двадцать долгих дней только и делал, что наблюдал за окнами и входной дверью. Родственники должника входили и выходили в любые часы дня и ночи, но он не показывался. Тогда Бруно решил выманить его из норы. Две вещи мотивируют любое человеческое существо, порой заставляя его терять разум. Секс и деньги. Хватило того, что Дженко позвонил жене должника, представившись сотрудником иностранного посольства. Он сообщил женщине, что некий дальний родственник, эмигрировавший много лет назад, завещал ее мужу определенную сумму денег. Но наследнику необходимо лично явиться в офис, чтобы принять завещанное и исполнить все бюрократические формальности. Через час должник вышел из дома.

Пока он припоминал этот случай, черный фургон, недавно проехавший мимо, вернулся с противоположной стороны. На этот раз затормозил перед парковкой «Дюрана», чуть ли не остановился. Через несколько секунд отъехал на большой скорости. Когда фургон проехал мимо «сааба», Бруно засек время: двадцать один час тридцать одна минута.

Он прикинул, что имеет максимум двадцать пять минут в запасе.

* * *

Бруно припарковался перед «Дюраном», вышел из машины и направился ко входу в заведение.

Сыщик переступил порог, и как минимум дюжина человек уставились на него с подозрением. Оно и понятно. В светлом льняном костюме, бледный, подавленный, Дженко явно выделялся среди крепышей в клетчатых рубашках, сапогах и бейсболках.

Над барной стойкой плавало серое облако сигаретного дыма. Музыку фолк, звучавшую из стереосистемы, время от времени заглушал стук бильярдных шаров.

Неизвестного, который нашел Саманту Андретти, полиция определенно искала среди тех, кто часто посещал болота. Из разговора с Бауэром и Делакруа явствовало, что речь могла идти только о торговце наркотиками или браконьере. Дженко поставил бы на второй вариант. Еще и потому, что для торговцев наркотиками риск засветиться и провести несколько лет в тюрьме не стоит спасения какой-то там женщины.

– Что тебе принести? – спросила молодая официантка, одетая в камуфляжную майку и вся покрытая татуировками.

– Горькое пиво и текилу, – ответил Бруно, но не стал садиться в ожидании заказа. Наоборот, встал перед большим экраном телевизора, по которому передавали футбольный матч.

Звук был отключен, и он мог делать вид, будто его интересует встреча, одновременно следя за тем, что происходит вокруг, а главное, давая завсегдатаям возможность привыкнуть, притерпеться к незнакомцу. Чуть погодя официантка принесла выпивку. Бруно сразу проглотил текилу и принялся бродить по залу с бокалом пива в руке.

Он ощущал враждебность прочих посетителей: люди с болот, свыкшиеся с тяготами жизни, не обучены хорошим манерам, особенно по отношению к чужакам. Бруно зашел в бильярдную, словно бы интересуясь игрой, но на самом деле разглядывая лица игроков.

«Дюран» был не только единственным увеселительным заведением в округе, но и местом встречи браконьеров, промышлявших охотой или рыбной ловлей. Но Дженко вовсе не был уверен, что человек, которого он ищет, находится здесь, в зале. И все же то, что черный фургон дважды проехал мимо заведения, подтверждало, что сыщик на правильном пути.

«Вероятность, что говорит похититель, мы исключили, ибо тембр голоса принадлежит молодому человеку, который во время похищения был еще подростком», – заявил Делакруа. И Дженко исключил из числа присутствующих всех, кто был старше тридцати пяти лет. Осталось с десяток человек: все равно многовато. Чтобы сузить круг подозреваемых, он стал вслушиваться в разговоры, пытаясь уловить знакомую интонацию.

Он всего дважды прослушал запись телефонного звонка, этого, конечно, недостаточно, чтобы опознать человека, которого он ищет. Но голос может о многом поведать: о происхождении, привычках, даже о внешнем виде говорящего.

Выговор местный, характерная хрипота заядлого курильщика, нечетко произносит нёбные согласные, резюмировал Дженко. Но первые две характеристики практически бесполезны, если иметь в виду, что все эти люди родились и выросли в данном регионе, а процент курящих здесь чрезвычайно высок. Да и третья не указывала на какую-то аномалию: человек говорил невнятно потому, что у него не хватало зубов, или попросту, звоня по телефону, он жевал резинку.

Дженко повернулся к одному из столиков, сразу за застекленной дверью, и его словно озарило.

Там сидел крепкий паренек. Сидел один, наособицу, и задумчиво глядел в окно. На вид ему было меньше тридцати. Перед ним стояла бутылка пива и тарелка жареного картофеля. Парень чертил на ней узоры, макая зубочистку в кетчуп.

Внимание сыщика привлекли именно руки, сплошь покрытые пятнами от старых ожогов. Кожа напоминала расплавленный воск. Здорово обгорел, сразу подумал Бруно. Более обширный след шел от шеи к нижней части лица, поросшей редкой клочковатой бородкой, призванной скрыть уродство.

Стоит поставить на него, решил Дженко.

– Можно присесть? – спросил он, опуская на стол бокал с пивом.

– Мы знакомы? – хрипло проговорил парень.

Нет, табак тут ни при чем, мысленно поправил себя Дженко. Он надышался дымом во время пожара. Отсюда и нечеткое произношение нёбных согласных, которое детектив отметил во время записи, ведь ожог, скорее всего, распространился по ротовой полости до самой гортани.

Он вдохнул огонь, сказал себе Бруно. Только керосин мог оказать такое действие. А браконьеры пользуются керосином, поджигая подлесок, чтобы утки взлетели.

Дженко уселся без позволения. Прежде чем парень смог возмутиться, припечатал его несколькими точно выверенными словами:

– В полиции знают, что это ты звонил.

– Да что такое… – начал было тот.

Но Бруно опередил его:

– Тебя арестуют, предъявят обвинение в сообщничестве, назовут соучастником в похищении женщины: ты это хоть понимаешь?

Парень молчал, побледнев от страха.

По его реакции Бруно понял, что не ошибся.

– Черный фургон уже дважды проехал туда-сюда, это значит, что полицейские взяли «Дюран» под наблюдение. Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что в этом зале полно микрофонов: у них есть запись звонка и аппаратура, с помощью которой можно распознать голос даже посреди толпы. Если, как я думаю, они знают, что ты здесь, то кожаные шлемы уже окружили здание и ворвутся в эту дверь с минуты на минуту. – Он развернулся ко входу.

Парень последовал его примеру, окаменев при одной мысли.

– Когда фургон без опознавательных знаков еще раз проедет мимо, это послужит сигналом и начнется штурм, – заявил Дженко, показывая на застекленную дверь. Потом посмотрел на часы. – У нас меньше десяти минут.

Парень поплыл, будто боксер, получивший серию ударов в лицо.

Хорошо: главное – не дать ему времени подумать.

– Меня не интересует твое имя, просто скажи, что должен сказать.

– Что тебе от меня нужно? – простонал юнец, все еще со страхом вглядываясь в застекленную дверь.

Парень должен был усвоить, что Бруно – его единственная надежда, и это, кажется, получилось.

– Мне нужно задать тебе несколько простых вопросов, и ты должен только подтвердить, так обстояло дело или нет.

Лицо парня покрыла восковая бледность, он устремил на Бруно блуждающий взгляд.

– Позавчера ночью ты возвращался с болот, где охотился, и заметил женщину посреди дороги.

Парень кивнул.

– Ты остановился, вышел из машины.

– Из пикапа, – зачем-то уточнил парень.

– Хорошо: из пикапа. Ты заговорил с ней, она была вне себя.

– Умоляла, чтобы я остался с ней.

Бруно на мгновение представил себе сцену. Увидел Саманту – нагую, хрупкую, напуганную, как она цепляется за ноги первого человеческого существа, которое встретилось ей после стольких лет и которое не было монстром. Понимала ли она, что мир за пределами ее тюрьмы уже давно мог исчезнуть в небытии?..

– Она была вся исцарапана, и нога сломана, – продолжал парень. – Я подумал, что произошла авария.

– Авария? – протянул Дженко, давая понять, что не позволит себе вешать лапшу на уши. – Но послушай: почему же ты уехал, оставив ее в таком положении?

– У меня были приводы, – стал оправдываться парень. – Мне не нужны неприятности. – Но при этих словах он опустил взгляд.

Он не просто врет, подумал Бруно. Ему стыдно.

– Что за авария такая, в которой женщина ломает ногу и остается без одежды? – Сыщик припомнил темную нотку, которую уловил в голосе этого человека, когда прослушивал запись звонка.

Ужас.

– Ты нагородил мне кучу вранья, – выпалил он. – А правда в том, что ты со страху обделался. – Странное дело: ему было нелегко произнести эти слова. Определенно, у человека с лицом, похожим на подгоревший тост, жизнь и без того нелегкая.

Парень с испугом огляделся вокруг:

– Послушай, я не…

Минуты уходили неумолимо, и Бруно не мог позволить себе такой роскоши, как сочувствие.

– Ты испугался потому, что женщина сказала: кто-то гонится за ней.

Парень ответил не сразу, и Дженко подумал, что попал в точку.

Но тот покачал головой.

– Ведь кто-то гнался за ней, правда? – настаивал Бруно, уверенный, что все понял правильно, а тем временем уровень адреналина все возрастал.

Снова молчание. Но на этот раз то, что парень не решался ответить, было равносильно признанию.

Бруно такого не ожидал. Неужели юнец в самом деле сознается, что видел в лицо монстра, похитившего Саманту Андретти? Человека, чью личность не смогли установить за пятнадцать лет? Дженко чувствовал, как неистово бьется его больное сердце, и надеялся только, что оно не откажет прямо сейчас, в этот миг. Нужно сдержать эмоции, сохранить спокойствие и извлечь как можно больше из сложившейся ситуации.

– Ты сможешь его описать? – Задавая вопрос, он достал авторучку из кармана пиджака. Потом извлек медицинскую справку, единственный клочок бумаги, который у него был.

Парень совсем разволновался.

– Спокойно: давай все по порядку, – сказал Бруно, приготовившись делать пометы. – Волосы длинные, короткие?

– Не знаю…

– Высокий, низенький, худой или толстый?.. Как он был одет?

Парень, пряча глаза, пожал плечами.

А время бежало быстро, слишком быстро. Очень скоро Бруно придется уходить, если он не хочет оказаться в заведении в момент штурма.

– Как это ты ничего не помнишь? Ты хоть понимаешь, что полицейские от тебя не отцепятся? – Бруно видел, что парень все еще напуган. И не полиция внушает ему такой страх. На глазах у него показались слезы. Ужас, повторил про себя Дженко. Он должен понять, что произошло, –должен. – Тот человек был при оружии?

– Не знаю…

– Но у тебя-то было оружие, так? – Вывод сделать нетрудно, имея дело с браконьером.

– Ружье, – еле слышно произнес тот.

– Стало быть, в случае чего ты мог защищаться. Тогда почему удрал?

Парень замкнулся в упорном молчании.

Бруно посмотрел на часы. Десять минут почти истекли. Дольше оставаться небезопасно. Но нельзя и уйти, не выяснив все, что известно этому типу.

– Послушай: ты уже бросил бедную женщину, которая молила о помощи, и за одно это заслуживаешь того, чтобы гнить в тюрьме двадцать лет. Не повторяй ошибки… Думал очистить совесть анонимным телефонным звонком? Даже самый мерзкий из преступников никогда не забывает, что он – человек, а я тебя уверяю, что повидал многих таких. Возможно, я предлагаю тебе последний шанс все расставить по своим местам.

– Если я скажу тебе, ты не поверишь… – Юнец поднял на него умоляющий взгляд.

– Чему не поверю? Говори, черт… – Бруно начинал терять терпение – три минуты: дорога за окном все еще была пустынна.

– Он выбежал из леса. Я понял: он ищет женщину. Когда он тоже заметил нас, остановился.

– А потом?

– Потом – ничего, просто стоял. И смотрел на нас… У меня кровь застыла в жилах.

– Отчего?

– Оттого, что тот тип…

– Что – тот тип?

Но парень говорил обиняками.

– Я не мог об этом сказать по телефону экстренной службы, меня бы приняли за сумасшедшего и не пришли бы на помощь той женщине.

О чем он? Чего не мог сказать? Размышляя, каким способом выудить у парня информацию, Бруно краем глаза заметил черную машину, проехавшую мимо окон «Дюрана».

Полицейский фургон. Время вышло.

Дженко вскочил с места и рванулся к выходу. Собирался сунуть в карман справку и авторучку, но тут парень схватил его за руку.

– Ты пришел сюда, чтобы помочь мне? – Губы его дрожали.

– Нет, – сознался Бруно, до тех пор водивший беднягу за нос.

Разочарование и страх отразились на лице молодого браконьера, но Бруно он уже не интересовал. Глядя на дверь «Дюрана», он прикидывал, успеет ли добежать до нее, прежде чем свет в заведении внезапно погаснет и зазвенят разбитые стекла, предвещая взрыв свето-шумовой гранаты, ослепляющей и оглушающей: так силы особого назначения подавляют потенциального противника и нейтрализуют возможную угрозу.

– Это был кролик.

Бруно Дженко хотел уже вырваться, но помедлил.

– Что? – переспросил он, не веря своим ушам.

Тогда парень выхватил у него из рук справку и авторучку и принялся рисовать. Рисунок вышел приблизительный, почти детский. Потом дрожащей рукой вручил его Бруно. Тот вгляделся и остолбенел.

Там был человек с головой кролика и глазами в форме сердечек.

10

Доктор Грин склонился к ней и снял кислородную маску. Заглянул ей в лицо, улыбнулся:

– Ну как?

Ей было все еще трудно дышать самостоятельно.

– Легкие должны привыкнуть. – Он показал, что нужно делать, поднеся руки к груди.

В самом деле, с каждым вдохом становилось все легче.

– Спасибо, – проговорила она, потом повернулась к тумбочке.

Желтый телефон стоял на месте, аппарат ей не привиделся.

– Хочешь кому-то позвонить? – спросил Грин, заметив ее движение.

– А можно? – недоверчиво спросила она.

Доктор рассмеялся:

– Конечно можно, Саманта.

Тогда она попыталась приподняться.

– Давай я тебе помогу. – Грин взял ее за плечи, усадил и подложил под спину подушку. Потом поставил телефон ей на колени.

Саманта сняла трубку, поднесла к уху. Но ничего не услышала.

– Для внешнего звонка нужно нажать на девять, – объяснил доктор.

Она так и сделала: линия была свободна. Длинный гудок, приятный для слуха, вселил в душу радостный трепет: наконец-то на воле. Но, глянув на клавиатуру, она помрачнела.

– Что-то не так? – забеспокоился Грин.

– Я не помню ни одного номера.

– Это можно понять, – попробовал он утешить ее. – Прошло слишком много времени. Да и номера могли поменяться, правда?

Эта мысль принесла облегчение.

– Столько вещей случилось в мире, пока тебя не было, Саманта.

– Например?

– У тебя будет много времени для открытий, поверь. – Он поставил аппарат на место. – Телефон здесь, под рукой. Едва в голову придет какой-то номер, останется только набрать его.

Она кивнула, ей нравилось, как он все объяснял – очень вежливо, обходительно, стараясь ее успокоить.

– Они ведь тоже обо мне забыли, разве нет? – Она имела в виду родных и друзей, о которых и сама ничего не помнила.

– Ну, это для всех было нелегко, – заверил Грин, усаживаясь на свое место. – Со смертью можно смириться: через какое-то время боль сменяется воспоминанием. Но если не знать, что сталось с человеком, которого любишь, остается одно сомнение. И оно не оставляет тебя, пока ты не получишь ответ.

– Тогда почему мои родители не пришли сюда?

– Твой отец скоро прибудет. Он переехал, но его ищут, чтобы сообщить радостную весть. Что же до матери… – Грин помрачнел. – Мне очень жаль, Сэм, но твоя мать скончалась шесть лет назад.

Она должна была огорчиться. Ведь так бывает с дочерью, когда ей сообщают, что ее матери больше нет? Но она не почувствовала ничего.

– Что ж, ладно, – услышала она свой ответ, холодный и трезвый, которым словно давала понять, что ей в глубине души вовсе не нужно смиряться со смертью женщины, давшей ей жизнь, ведь она уже приняла это как свершившийся факт.

– Когда память вернется, придет и боль, вместе с воспоминаниями, – утешил ее доктор.

– Может, лучше не надо? Вы говорите так, будто подобные вещи пойдут мне на пользу.

– Никому из нас не дано избежать страдания, Сэм. Это было бы неправильно.

– Вам не кажется, что я уже достаточно настрадалась?! – На нее вдруг накатила ярость. – Что вы об этом знаете? Что вам известно об этом, а? У вас, наверное, прекрасная семья, жена, дети. А у меня? У меня украли пятнадцать лет. Хуже: кто-то забрал себе часть того, что во мне было.

– Тебе говорит о чем-нибудь имя Тони Баретта?

Кто это? Как он со всем этим связан?

– Определенно нет. – Грин сам ответил на свой вопрос. – Когда ты пропала, твоя подруга Тина – вы сидели за одной партой, но ты, возможно, этого совсем не помнишь – рассказала полиции, что у тебя в тот февральский день было назначено свидание с Тони: он ходил в ту же школу и передал через друга, что хочет тебе что-то сказать.

Доктор боялся, что продолжение истории не понравится ей.

– Только поэтому мальчик возглавил список подозреваемых, – продолжал Грин. – Полицейские даже предполагали, будто он тебя убил и избавился от тела. – Доктор устремил на нее серьезный взгляд. – Но я думаю, что Тони Баретта просто хотел объясниться тебе в любви… Ему, как и тебе, было всего тринадцать лет.

Несколько секунд оба молчали.

– Извини, не хотел тебя расстраивать. Это не твоя вина. Но то, что произошло с тобой, отразилось на многих. Все они – невинные жертвы, так же как и ты. Они заслужили, чтобы мы за них болели душой. Даже ты, поверь.

Что-то кольнуло у нее в груди.

– Что я теперь могу для них сделать?

– Помоги мне поймать монстра. – Грин поменял ленту в магнитофоне. – Сэм, необходимо приложить больше усилий, – неожиданно сурово проговорил он. – У нас мало времени, ты должна мне хоть что-нибудь дать… Ты это понимаешь, правда?

– Я не знаю… – Фраза оборвалась: Саманта ни в чем не была уверена.

– Может, пока еще ты не сможешь рассказать все, но постарайся вспомнить хоть какие-то детали: какого он роста, какой у него голос…

Девушка поглядела доктору в лицо:

– Он никогда не говорил со мной.

Грин ответил не сразу, сначала включил запись.

– За пятнадцать лет – ни единого слова?

– Думаете, я сумасшедшая, да?

– Вовсе нет, – поспешил возразить доктор. – Это вопросверы. – Он посмотрел ей в глаза. – Видишь ли, Сэм, многие люди убеждены в том, что за их существованием постоянно следит некая высшая сила. Ее называют Богом и приписывают власть над земным бытием. Хотя эти люди не могут Его видеть, они знают, что Бог есть. А также убеждены, что Бог как-то связан с их присутствием в мире и с целью их жизни. Без Него они бы чувствовали себя потерянными, брошенными. Они нуждаются в Боге.

– Вы хотите сказать, что я нуждаюсь в том монстре? Что я его оберегаю?

– Нет. Ты хочешь, чтобы я поверил в существование кого-то, кого ты никогда не видела и не слышала, и я готов с тобой согласиться: я на твоей стороне. Но какие-то вещи нуждаются в разумном объяснении. Например, как тебе удалось бежать после стольких лет?

Она никак не могла взять в толк, чего хочет от нее доктор Грин. Чего он добивается? В этот момент что-то тихо загудело.

Доктор достал мобильник из пиджака, висевшего на спинке стула. Пришла эсэмэска.

– Мы вводим тебе средство, нейтрализующее психотропные препараты, и скоро оно поможет тебе вспомнить, – проговорил он, читая сообщение. – А теперь ты должна меня извинить: я отлучусь на минутку.

Доктор встал, бросил взгляд на капельницу, соединенную с рукой Саманты, и направился к выходу.

– Доктор Грин, – позвала она. – Вы не могли бы оставить дверь открытой?

Он улыбнулся:

– Я чуть-чуть ее приоткрою, хорошо?

Она кивнула в знак согласия. Доктор оставил узкую щель, через которую она могла разглядеть больничный коридор. Нельзя было понять, ночь на дворе или день. Но дежурный полицейский по-прежнему пребывал на посту, спиной к двери. Стояла приятная тишина – звуки больницы слышались, но в отдалении. Хотя веки смыкались, Саманта боялась заснуть. Была уверена, что во снеонвернется.

Тогда-то и зазвонил желтый телефон.

Страх пронизал все ее тело, притянул к постели, будто к огромному магниту. Она медленно повернула голову к тумбочке.

Телефон звонил не переставая. Требовал внимания к себе.

Краем глаза она проследила за реакцией полицейского, что сидел за дверью. Он не сдвинулся с места. Она хотела окликнуть его, позвать на помощь. Но страх сжимал горло, не давая произнести ни слова.

Тем временем звонки вонзались один за другим в тишину, обволакивающую, будто вата. Как призыв или как угроза.

Одна часть рассудка отрицала очевидное. Другая, наоборот, нашептывала нечто такое, чего она не желала принять. А именно: что на другом конце провода старый знакомый – старый друг, он звонит, чтобы сообщить: скоро, очень скоро он придет за ней.

Чтобы отвести домой, в лабиринт.

Она хотела встать, убежать от телефона. Но загипсованная нога не позволяла сдвинуться с места. Тогда она повернулась к зеркальной стене. Грин говорил, что за ней – полицейские, которые слышат каждое слово. Неужели сейчас там нет никого? Она подняла руку, пытаясь привлечь их внимание. Одновременно повернулась к двери и наконец тонким голоском стала звать полицейского:

– Простите… Простите… – твердила она в ужасе, но и смущаясь, поскольку осознавала, что страх может лишить разума.

Но тут звонки прекратились так же внезапно, как и начались.

Теперь она слышала только собственное судорожное дыхание. И назойливый свист в ушах, отражение того дьявольского звука. Она еще раз повернулась к телефону, удостовериться, что он в самом деле прекратил звонить. Да, действительно: аппарат снова молчал.

К счастью, ей на помощь пришел знакомый звук: она узнала позвякивание ключей, которые доктор Грин носил на карабине, прикрепленном к поясу. Вскоре дверь отворилась, и врач вошел в палату.

– Сэм, с тобой все хорошо?

– Телефон, – показала она. – Телефон звонил.

Он подошел к постели.

– Успокойся, это просто недоразумение. Кто-то ошибся номером.

Но она не слышала, что ей говорят. Даже не слушала. В ее уме обретала форму некая туманная мысль. Звонки телефона пробили дорогу в памяти, и нечто вроде смутного воспоминания выходило наружу. Память о звуке.

Простите… Простите…

То был ее голос, то были те же слова, какие она только что произнесла, пытаясь привлечь внимание дежурного полицейского. Но теперь слова звучали у нее в уме, ведь она сама произнесла их в другое время, в другом месте…

Она идет по лабиринту. В конце длинного серого коридора – железная дверь. Дверь заперта. Всегда была заперта – она это помнит совершенно точно. Но теперь за дверью слышится звук.

Будто кто-то скребет по железу.

Звук негромкий: то ли мышка прогрызает нору, то ли жучок точит дерево. Но в тишине лабиринта малейший шорох кажется грохотом. И она расслышала шум из своей комнаты. И явилась, чтобы выяснить, откуда он.

Медленно подходя к двери, спрашивает себя, что же это может быть. Боится обнаружить источник звука, но понимает, что иначе нельзя. Ею движет не простое любопытство. Она научилась проверять каждую деталь, постигать любую перемену в рутине заточения.

Ведь она не знает, когда и как начнется новая игра.

Инстинкт подсказывает, что за этим порогом что-то ожидает ее.

Простите… Простите… – все зовет и зовет она с неуместной вежливостью, надеясь получить ответ.

– Вы правы, – сказала она, глядя на доктора Грина. – Я там была не одна.

11

Бруно отъехал от «Дюрана» как раз вовремя, чтобы увидеть начало атаки «кожаных шлемов» в зеркало заднего вида своего «сааба».

Он не успел добраться до пригорода, как по радио уже объявили об аресте первого подозреваемого по делу о похищении Саманты Андретти. Дженко вел машину, не переставая обдумывать то, что услышал в заведении. Вся эта история о человеке с головой кролика до сих пор казалась ему маловероятной.

«Нам все еще неизвестно, на каком основании был задержан Том Криди, – объявил диктор. –В данный момент его собираются доставить в секретную тюрьму, где заключенного допросит полиция».

Значит, парня зовут Том Криди. С него в полиции семь шкур спустят, подумал Бруно. Юнец идеально подходит для того, чтобы отвлечь журналистов и общественное мнение от охоты на настоящего похитителя. А если охота окажется безуспешной, браконьер заплатит за все.

Но если Том поведал Бауэру и Делакруа ту же историю про человека-кролика, он запросто может отделаться тем, что его признают невменяемым. Дженко представил себе, какие гримасы скорчат оба полицейских, обнаружив, что у них не получится сделать из бедолаги козла отпущения, и расхохотался.

Но смех перешел в приступ кашля. Бруно внезапно почувствовал тяжесть в груди. «Сааб» опасно вильнул и выехал на встречную полосу, по которой двигалась другая машина. Дженко едва успел свернуть. Когда он уже решил, что наступает конец, боль пропала в единый миг, так же как и началась.

Он понял: прозвучал тревожный звонок. Сердце напоминало о том, что нужно беречься. Беречься – но для чего? Полиция располагала средствами и ресурсами для более углубленного расследования. Его возможности в этом плане по определению ограничены. Единственный след, который он взял, упирается в Тома Криди и его бессмысленные видения.

Он ощутил бездонную пустоту внутри и ужасающую тоску. У него больше не было цели. Оставалось только умереть.

Бруно подъехал к городу около часа ночи. На улицах скопились пробки. Люди, жизнь которых из-за жары сместилась на ночное время, высыпали из домов в поисках развлечений. Иные к тому же еще и работали: небоскребы, где размещались офисы, были ярко освещены, внутри царила деловая суета.

Дженко подумал, что у всех есть какое-то дело – кроме него. Он даже не знал, куда ему ехать. Можно было вернуться к Квимби в «Кью-бар» и попытаться развеяться, поболтать с кем-нибудь, пропустив рюмочку. А можно было забиться в номер 115 отеля «Амбрус», растянуться на покрытом пятнами покрывале и ждать – когда придет сон, а возможно, смерть. И конечно, всегда остается квартира Линды. Среди ее единорогов он найдет человеческое тепло, но их отношения уже окрасились грустью, а Бруно не хотел грустить. Только не сегодня ночью. Он хотел прожить день своей прежней жизни, один из многих, из тех, о каких уже и не помнишь наутро. Обыденный день, когда ты забываешь о том, что жив. Сколько у него было таких дней? Их накапливаешь, складываешь в прошлом, не задаваясь вопросом, послужат ли они чему-нибудь. Но в данный момент такие дни казались самыми желанными. Будь у него возможность прожить один-единственный день из своего прежнего существования, он выбрал бы не самый прекрасный, а самый нормальный.

Хочу вернуться домой, признался себе Бруно. Кто и когда обнаружит его труп – на это теперь ему уже было плевать.

Он, как всегда, припарковал «сааб» за два квартала до дома. Потом пошел пешком, оглядываясь, не следует ли кто-нибудь за ним, – предосторожность, за многие годы ставшая необходимой: никто не должен был знать, где он живет.

Район, примыкавший к центру, хранил очарование былых времен, но не был еще открыт новоявленными богатеями. Их средства, несомненно, помогли бы очистить улицы от отребья, их населявшего, но в данный момент единственные деньги, которые крутились здесь, были связаны со сбытом наркотиков.

Дженко добрался до многоквартирного дома, в котором жил почти двадцать лет, и на тебе: чтобы войти в парадную, пришлось подвинуть пьяного бродягу. Поскольку лифт постоянно заклинивало, Бруно пошел по лестнице и внезапно почувствовал, что выбился из сил. Через каждые пять или шесть ступенек он задыхался, его бросало в жар и приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

На каждом этаже из-за стен доносились крики и ругань. К счастью, соседи предпочитали выяснять отношения за закрытыми дверями своих квартир. Время от времени приезжала полиция и кого-нибудь увозила, но в целом это место служило идеальным укрытием.

Поднявшись на площадку пятого этажа, Бруно вставил ключ в замочную скважину. Войдя, быстро запер за собою дверь. Несколько секунд стоял неподвижно, в темноте, наслаждаясь прохладой: кондиционер был запрограммирован, чтобы включаться в определенные часы. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах дома.

Запах порядка и чистоты.

Бруно включил свет, и перед ним явились немногие предметы мебели в его гостиной. Самое необходимое, ничего больше. Диван, телевизор, обеденный стол. Кухня была видна с порога, и там тоже все было расставлено по местам – посуда, кофемашина, соковыжималка, рядом с ней контейнер для фруктов и овощей. Продукты разложены по полкам, холодильник полон.

Перед тем как пройти дальше, Бруно снял обувь, одежду и белье, оставшись совершенно голым. Потом повесил на плечики пропахшую потом рубашку и потрепанный льняной костюм, сунул все это в чехол для одежды, застегнул молнию и пристроил на вешалку.

Ступая босиком по паркету, вошел в спальню. Там стояли также и тренажеры – блочный со встроенными весами и бегущая дорожка. Ему не терпелось растянуться на широком ортопедическом матрасе, на прохладных, чистых простынях. Но сначала прошел в ванную принять душ.

Выставляя напоказ неряшливость и небрежность в одежде вне дома, в этих стенах Дженко возвращался к своей истинной натуре.

Первое правило работы частного сыщика вовсе не в том, чтобы оставаться незамеченным, даже наоборот. Внешний вид очень важен, ибо внимание посторонних должна прежде всего привлекать мятая одежда, пропахшая потом и никотином; колючая, неухоженная борода. На самом деле затрапезный вид служил броней. Ведь окружающие обычно довольствуются поверхностным взглядом. Видя перед собой жалкого оборванца, люди считают себя хитрее и оборотистее, а значит, со всей неизбежностью расслабляются, проявляют беспечность.

Притворяться – вот в чем фокус.

Пока горячая вода смывала пот и усталость, Бруно, закрыв глаза, пытался усмирить терзавшую его тревогу. Я во второй раз потерпел поражение, говорил он себе. Через пятнадцать лет мысль о Саманте Андретти вернулась только затем, чтобы мучить его. Почему именно сейчас? Бруно о ней забыл, похоронил вместе с другими нераскрытыми делами в коробке, остававшейся в «доме вещей». Появись девушка на неделю позже, он, скорее всего, никогда бы об этом не узнал. Глупо было думать, будто он в силах все исправить. Что он вообще может сделать? Поймать монстра? И чему это послужит?

Не Саманте, которая спаслась без его помощи. Самостоятельно.

Неужели он и вправду верил, что, найдя похитителя, загладит свою вину перед жертвой? Сильней всего его грызло то, что в свое время он, по сути, стал сообщником ублюдка. Когда родители Саманты обратились к нему за помощью, он должен был отказаться. А он принял поручение. Положил в карман их денежки, был с ними суров и нелицеприятен. «Вы заплатите вперед, по двойному тарифу. Не станете звонить и спрашивать, как идет расследование. Я не беру на себя обязательство постоянно держать вас в курсе дела. Я сам выйду на связь, когда будет что сообщить. Если не объявлюсь в течение месяца, значит ничего не нашел».

В действительности Дженко с самого начала не питал надежды на то, что раскроет тайну исчезновения. Почему же он тогда солгал? Было ли то одним из нелепых испытаний, которым он подвергал свою силу воли, а иногда и саму душу? Если получится отрешиться от жалости к тринадцатилетней девчушке и ее родителям, молящим о помощи, значит экзамен сдан? В этом вся правда? Неужто он жаждал только очередной победы над собой, торжества своей проклятой силы воли?

Открыв глаза, он сжал руку в кулак и чуть не заехал со всей силы по плиткам душевой. Но вовремя остановился. Нет, сказал он себе. Все с точностью до наоборот.

Я не верил в успех дела. Только в этом моя вина.

Вот именно: я должен был отказаться от задания, но не сумел все осмыслить. Достаточно ли я сделал пятнадцать лет назад? Не знаю. Теперь я больше ничего не могу сделать. Слишком поздно?

Человек с головой кролика был тем глумливым ответом, которого он заслуживал.

Бруно хотел бы с кем-нибудь посмеяться над этим. Боже, как было бы здорово привести сюда кого-нибудь сегодня ночью. Женщину, друга. Но никто никогда не переступал порога этого дома. Бруно не сожалел ни о чем, ему пришлось сделать выбор.

Одиночество обостряет восприятие, напомнил он себе.

Главным в его работе было обладать почти что шестым чувством. Залезать людям в голову. Но чтобы читать мысли, нужно всегда быть сосредоточенным. Семья и друзья отвлекают, это не идет на пользу.

Бруно вернулся в спальню, закончил вытираться перед зеркалом. На теле сказывалась стремительная потеря веса. Скульптурная лепка мускулов, достигнутая долгими ежедневными тренировками, быстро сходила на нет. Когда Бруно в ходе расследования не исполнял роль маргинала, он не пил, не курил и ревностно соблюдал диету. Это не помешало болезни проникнуть в его организм, но благодаря такой самодисциплине он стал одним из лучших в своей профессии.

Моя профессия – охота. И сложнее всего охотиться на такого зверя, как человек.

Бруно произнес это перед зеркалом, будто пытаясь себя убедить, что исполняет некую миссию.

Чтобы поймать человека, нужно обладать особо отточенными дарованиями. Хитроумием, наблюдательностью, знанием новых технологий, быстротой реакции, хладнокровием, устойчивостью к стрессам и отвагой.

Больше всего могло пригодиться глубокое знание человеческой природы.

Злостные должники, мелкие и крупные мошенники, хакеры, профессиональные воры – вот его добыча. Бруно ловил их и добивался того, чтобы они расплатились с долгами или вернули украденное, а за это получал щедрые воздаяния от солидных акционерных обществ. Деньги он переводил за границу, на анонимные счета, предполагая потратить их когда-нибудь, когда можно будет сбросить смрадное тряпье, какое он носил с незапамятных времен.

Слишком долго он откладывал этот момент.

Самое печальное в том, что никто не сможет воспользоваться его богатством. Конечно, он мог бы все отдать на благотворительность или оставить Линде. Но в таком случае всплыло бы то, на что он вынужден был идти, чтобы заработать эти деньги. Козни, обманы, компромиссы и уловки: тут нечем гордиться. Кроме того, если возникнет вопрос о происхождении денег, это поставит под угрозу конфиденциальность клиентов.

Лучше оставить все как есть, решил он.

После его смерти счета окажутся, как говорится, «спящими». И по прошествии определенного срока эти суммы вернутся в банк.

Теперь единственным наследством, какое он мог оставить, был монстр. И наследницей являлась бывшая тринадцатилетняя девочка по имени Саманта Андретти.

Мог ли пакет из сейфа в отеле «Амбрус» что-то изменить? Его содержимое было слишком опасным. Тогда почему Бруно не уничтожил его сразу? Почему попросил Линду сделать это?

Он знал ответ, но предпочел отмахнуться от правды.

Бруно откинул простыню, сел на постели с той стороны, где обычно спал. Перед тем как лечь, выдвинул ящик тумбочки. Там лежали три оранжевых флакона с таблетками. Паллиативное средство, которое врач прописал, чтобы, по его словам, облегчить состояние. В сущности, речь шла об антидепрессантах. Бруно открыл один из флаконов и высыпал на ладонь пару розовых таблеток. Подержал пару секунд, потом решил увеличить дозу, и таблеток стало пять. Самоубийство не входило в его намерения еще и потому, что с этим лекарством ничего бы и не получилось. Но нет ничего плохого в том, чтобы немного помочь смерти. Бруно налил в стакан воды из графина, стоявшего на тумбочке, но, прежде чем проглотить таблетки, задумался о Саманте Андретти.

Она спаслась. Даже – как уже говорилось раньше – спаслась сама.Но как ей удалось бежать из заточения?

Невероятно, чтобы она смогла одолеть похитителя, пятнадцать лет издевательств и лишений наверняка подорвали ее здоровье. Настолько, что она, убегая по лесу, сломала ногу, подумал Бруно. Значит, она обманула тюремщика? Воспользовалась тем, что он отвлекся? Может быть, монстр через столько лет стал слишком уверен в себе, а она выбрала удачный момент и сбежала.

Но картина не складывалась. Не хватало какой-то детали.

Бруно пытался представить себе сцену: вот Саманта бежит среди деревьев, тюремщик гонится за ней. На мгновение возник бредовый образ похитителя с головой кролика, но сыщик тут же отогнал его от себя.Почему она была раздета?Убегая стремглав, отчаянно стремясь к невероятному спасению, женщина упала и сломала ногу. Может быть, ей удалось доползти по лесу до шоссе.Как смогла она опередить преследователя?Лежа на дороге, не в силах сдвинуться с места, Сэм надеялась – молилась, – чтобы кто-нибудь проехал. Но тщетно. А похититель вот-вот настигнет ее.

Но вот женщина что-то слышит: отдаленный рокот, знакомый звук. Мотор приближающегося автомобиля. Различает свет фар пикапа, приподнимается, машет руками, чтобы привлечь внимание. Возможно, заметила изумление на лице водителя. Испугалась, что, вместо того чтобы остановиться, он нажмет на газ и оставит ее здесь. Злая, нестерпимая издевка судьбы.

Но машина остановилась. Оттуда вышел парень с изуродованным лицом. Монстр, который, однако, на монстра не был похож. Она надеялась, что юноша ей поможет, увезет отсюда, пробудит от кошмара. Но он заметил, как кто-то выходит из леса. «Я понял: он ищет женщину. Когда он тоже заметил нас, остановился». Так сказал Том. «Просто стоял. И смотрел на нас… У меня кровь застыла в жилах…» Сэм разглядела знакомый ужас в глазах своего спасителя – Дженко был в этом уверен, он сам расслышал темный отзвук того ужаса в записи телефонного звонка. В самом деле, Том снова сел в машину и уехал. Чуть позже позвонил по номеру экстренной службы.

И теперь, пока в больнице психолог пытался разговорить женщину, полиция прочесывала болота, пядь за пядью, в поисках места, где держали в заточении Саманту Андретти.

Почему же полицейские до сих пор не нашли его?

Бруно застыл со стаканом в одной руке и таблетками в другой. Внезапная догадка заставила его вздрогнуть.

Место заточения не нашли потому, что оно не на болотах, сказал он себе. Похититель сам привез девушку туда.

Но зачем он это сделал?

– По той же причине, по которой туда приехал Том, – проговорил Дженко вполголоса. Молодой браконьер сам подсказал ответ. Болота – идеальное место для охоты… А сложнее всего охотиться на такого зверя, как человек, повторил он.

Сэм не сбежала, похититель сам освободил ее.

На Дженко снизошло нечто вроде просветления. Монстр привез ее туда и отпустил. Голую, сбитую с толку – в лесах, обступивших болота. Дал ей определенную фору. Потом пустился по следу.

Что-то вроде испытания, подумал сыщик.Игра садиста.

Убегая, добыча повредила ногу. Хищник непременно настиг бы ее, если бы не непредвиденное обстоятельство.

Пикап браконьера.

Дженко поставил стакан, положил таблетки на тумбочку и забыл о них, а также о том, что смерть гонится и за ним. Вскочив с кровати, он принялся расхаживать по комнате. Отныне разумом правил адреналин. Детали постепенно вставали на свои места, он был уверен, что очень скоро проявится целое.

Чего же все-таки не хватает для полноты картины? Как ни крути, что-то здесь не так.

Почему, когда Том сбежал, похититель не воспользовался этим, чтобы настигнуть Саманту? Он мог утащить ее с собой. Возможно, боялся, что парень сразу оповестит полицию, сказал себе Бруно. Может, думал, что не успеет скрыться вместе с ней.

Но ведь он в любом случае мог ее убить.

Сейчас женщина, наверное, предоставляет полиции сведения, благодаря которым монстра можно будет поймать. Зачем было идти на такой риск?

Напрашивалось лишь одно объяснение такому ненормальному поведению: похититель испугался. Так же, как Том, решил пуститься наутек. Но зачем ему было бежать? Что его напугало? Ему нужно было укрыться. Укрыться от чего? Может быть, он боялся, что его опознают. Или что показания Тома помогут установить его личность. Но это имело бы смысл лишь в случае, если бы Том разглядел его лицо. А юноша видел только…

– Кролика, – громко произнес Дженко, и сам изумился тому, что сказал.

Почему человек в маске был вынужден убегать?

Потому, что маска сама по себе могла навести на след.

12

Версию, сколь бы абсурдной она ни была, следовало проверить.

У Бруно не оставалось выбора еще и потому, что один раз он уже не поверил в возможность проникнуть в тайну, связанную с исчезновением Саманты Андретти. И это стоило девочке пятнадцати лет забвения.

Он бросился в прихожую, расстегнул чехол для одежды и принялся искать справку, которую сунул в карман льняного пиджака. Если бы речь не шла о его драгоценном талисмане, он, наверное, сразу выкинул бы листок. Бруно вгляделся в рисунок Тома.

На рисунке, хотя и напоминавшем детский, человек с головой кролика представал вполне обычным, нормального телосложения. Никаких особенностей, которые могли бы привлечь внимание, разве что глаза сердечком.

Дженко задумался. Настал момент открыть третью комнату, имевшуюся в его квартире.

Ее порога он не переступал с тех пор, как врачи объявили о его неизбежной кончине, два месяца тому назад. На панели, прикрепленной к стене рядом с бронированной дверью, он набрал код из семи цифр.

Электронный замок открылся.

Было время, когда Бруно обожал затворяться у себя в кабинете. Там не только хранились самые щекотливые тайны: в том убежище хорошо думалось. Там детектив держал картотеку, на полках стояли книги по юриспруденции, пособия по сыскному делу и военной тактике и полное собрание сочинений Макиавелли.

Стены были выкрашены в зеленый цвет. Одну из них занимал непостижимый коллаж Ханса Арпа.

Дженко обожал дадаистов и купил его на аукционе за несоразмерную сумму. Одно из немногих в его жизни безумств, на которые стоило пойти. Войдя в кабинет, прошел мимо шедевра, даже не взглянув на него: все-таки немного жаль, что нельзя унести его с собой в могилу; зато направился прямо к стереопроигрывателю. Выбрал пластинку из своей коллекции, поставил ее. Игла коснулась бороздки, и «Гольдерг-вариации» Баха в исполнении Гленна Гульда, запись 1959 года, заполнили комнату.

Потом Дженко уселся за круглый письменный стол.

Там стоял ноутбук MacBook Air, соединенный через защищенную линию Интернета с внешним сервером, куда был загружен драгоценный архив сыщика. Проверенные данные, собранные за двадцать лет работы. Если они попадут в чужие руки, жди неприятностей.

Еще с этого устройства Бруно мог выходить в базы данных любого правительственного учреждения или подразделения полиции. Вторгаться в информационные системы предприятий или акционерных обществ. Добывать нужные сведения из перечней банковских операций и страховых полисов. Все это он проделывал, нимало не опасаясь, что его обнаружат.

Куском изоленты он прикрепил справку с рисунком молодого браконьера к лампе на гибком штативе, так, чтобы иметь изображение перед собой почти на уровне монитора.

– Посмотрим, получится ли тебя найти, – пригрозил он странной звероподобной фигуре с глазами сердечком. Потом запустил поиск, вставив в строку ключевое слово: «кролик».

Вначале Бруно прочесал банк данных, хранящийся на сервере сил правопорядка. Возможно, похититель Саманты в прошлом совершил другие преступления, пусть незначительные. Может быть, использовал маску, чтобы скрыть свои подлинные черты.

На мониторе показался длинный список преступлений. Кража кроликов, жестокое обращение с кроликами, наконец, история какого-то типа, который переоделся гигантским кроликом и приставал к женщинам на дороге. Дженко быстро проглядел список и не обнаружил ничего ценного. Потом решил сузить поиск, введя в строку второе слово.

«Дети».

Перед ним возник новый перечень. Не было предела человеческой жестокости. Отравленные пасхальные кролики из шоколада, которых какая-то психопатка раздавала детям у школы. Наркотики, спрятанные в плюшевых кроликах, которых перевозили несовершеннолетние курьеры. Не говоря уже о «крольчатках», девочках, которые позировали голышом перед веб-камерой в обмен на безделушку, приобретенную онлайн, или на подзарядку мобильника.

Здесь Бруно тоже не нашел ничего интересного. Тогда решил расширить временной диапазон, отступая все дальше в прошлое.

И тут внимание детектива привлек файл некоего Р. С., мальчика из восьмидесятых годов. Имя несовершеннолетнего не разглашалось, поскольку дело было связано с сексуальными домогательствами.

В то время Р. С. было десять лет. Он исчез однажды утром в понедельник и появился как ни в чем не бывало три дня спустя.

Между данным делом и похищением Саманты Андретти прошло почти двадцать лет. Маловероятно, чтобы оба исчезновения были делом рук одного и того же человека.

Кроме того, ключевое слово «кролик» обнаружилось не в скупом полицейском протоколе, описывающем произошедшее, а в пометке внизу страницы, куда, возможно, попало по ошибке.

«Исчезновение несовершеннолетнего – психологическая помощь – кролик – социальные службы – категорически не подлежит разглашению».

Относительно прочего имелась отсылка к отделу пропавших без вести.

Лимбу.

То был самый непроницаемый отдел в Управлении полиции. Данные, касающиеся исчезновения детей, держались в секрете. По статистике, пропадало примерно по одному ребенку в день, но официальные данные о количестве пропавших не разглашались. Причина простая: правда, что некоторые из пропавших добровольно возвращались назад, но судьба других так и оставалась неразгаданной тайной. А это, конечно, не способствовало доброй славе Управления.

Вот почему архив Лимба так и не оцифровали и в Интернете не было никаких его следов.

Двадцать лет, покачал головой Дженко и решил было перейти к другому промежутку времени. Но дело «Р. С.» являлось единственной зацепкой, и, возможно, стоило покопаться в нем. Существовало два способа: пойти в отдел пропавших без вести и запросить соответствующую папку, которую, весьма вероятно, уже уничтожили, или, прибегнув к более хитрой стратегии, начать с телефонного звонка.

Бруно выбрал второе.

Он вышел на сайт Управления и стал искать информацию о контактах с Лимбом. Начальницу отдела звали Мария Элена Васкес – это имя он уже где-то слышал.

Бруно записал номер, набрал его. Длинные гудки, и никакого ответа. Это невозможно, подумал он. Пусть ночь, но, согласно новому распорядку, рабочее время еще не кончилось.

– Алло? – прозвучал наконец мужской голос.

– Алло, извините за беспокойство… Я – спецагент Бауэр, мне хотелось бы поговорить с начальницей отдела. – Мужчина на другом конце провода молчал, и у Дженко возникло нехорошее предчувствие.

Молчание прервал собачий лай.

– Тихо, Хичкок, – произнес мужчина.

Услышав эту кличку, Бруно понял, что попал впросак. Трубку снял тот же человек, который днем спорил с Делакруа в лагере на болотах. Значит, незнакомец в синем костюме и при галстуке был полицейским. И несомненно, хорошо знал также и Бауэра.

– Начальницы отдела в данный момент нет на месте. Если угодно, я могу вам помочь, – проговорил мужчина размеренным тоном. – Я – спецагент Саймон Бериш.

Дженко понимал, что продолжать ломать комедию небезопасно.

– Речь идет о старом случае исчезновения, – все-таки рискнул он. Потом изложил суть дела и затаил дыхание, пока не расслышал стук клавиш: собеседник вносил данные в компьютер.

Бериш забормотал что-то.

– В базе данных немного сведений: только копия полицейского протокола о закрытии дела. – Он прочел. – Р. С., десяти лет… Исчез на три дня… Внезапно вернулся домой…

– Почему не указано настоящее имя мальчика? – удивился Бруно.

– Если на то пошло, тут даже не изложено, что произошло с ним за семьдесят два часа, на которые он пропал.

– Как такое возможно?

– Дело сохранилось полностью, в бумажной форме, и находится в самой старой части архива… Боюсь, вам придется прийти сюда лично, агент Бауэр.

Дженко проигнорировал предложение.

– Не могли бы вы мне сообщить, что еще имеется в протоколе, который у вас на экране?

– Тут только сказано, что вследствие произошедшего мать и отец отказались от родительских прав. Ребенка отправили в приемную семью: на ферму Уилсонов.

Ферма Уилсонов, записал Дженко в блокноте.

– Если вам интересно, здесь имеется выдержка из заключения психиатра, – заявил Бериш. – Хотите, я вам перешлю?

– Не беспокойтесь, будет достаточно, если вы мне ее прочтете… Если, конечно, вас не затруднит.

– Нет проблем, – заверил его Бериш. И начал читать. – «Не выказывая признаков умственной отсталости, несовершеннолетний испытывает затруднения в выражении эмоциональных состояний, что часто выражается в гипербеспокойном поведении, сопровождаемом сексуальной несдержанностью, пищевыми извращениями, энурезом».

Пищевые извращения выражались в поедании несъедобных веществ, таких как земля или бумага. Что до энуреза, то мальчик мог ходить под себя вследствие пережитого шока, подумал Дженко. Но сексуальная несдержанность сыщика насторожила. Что это могло означать?

– «Психическая картина осложняется расстройствами сна, которые генерируют, по пробуждении, болезненные фантазии: ребенок их воплощает в рисунках, свидетельствующих о незрелом видении реальности». – Бериш сделал паузу. – К заключению приложены некоторые из тех рисунков, – неожиданно заявил он.

Новость застигла Бруно врасплох. Незрелое видение реальности, повторил он.

– Я передумал: не могли бы вы послать мне копию?

– Давайте ваш мейл.

Если он не даст адрес, связанный с Управлением, Бериш сразу поймет, что говорил не с Бауэром.

– Даю номер факса.

– Да вы еще хуже нас экипированы, – заметил Бериш.

Дженко не понял, было ли это сказано в шутку, или собеседник дал ему понять, что раскусил его с самого начала.

– Что верно, то верно, – промолвил он с принужденным смешком, а затем продиктовал номер, не поддающийся определению.

– Сейчас налажу наш старый факс и все вам вышлю, – пообещал Бериш. – Так или иначе, повторяю приглашение: лучше вам все-таки зайти сюда, в старых архивных папках всегда найдется что-то интересное и неожиданное.

– Может, и заскочу, – соврал Бруно. – А пока – спасибо. – Он повесил трубку и уставился на аппарат, дожидаясь, пока тот оживет.

В нем зародилось подозрение, что этот Саймон Бериш не пошлет ровным счетом ничего.

Назвавшись Бауэром, он искушал судьбу. Но ведь Лимб не занимается делами, особо важными для Управления. К тому же дело «Р. С.» относится к восьмидесятым годам, да еще и благополучно завершилось появлением пропавшего мальчика.

Неминуемая смерть сделала его беспечным, в прошлом он никогда бы не допустил подобной оплошности. Но пока он изнывал от беспокойства, факс заработал. И в скором времени начал исторгать из себя лист за листом.

Дженко испытал облегчение, но ненадолго.

Вначале он подумал, что при пересылке произошла ошибка, потому что оттиски были все одинаковые. Потом осознал, что рисунки разные, но в них навязчиво повторяются одни и те же мотивы.

Небо, полное птиц, город или квартал с многоквартирными высотками. Посередине листка – большая церковь, за ней футбольное поле.

Но больше всего Дженко поразило, буквально заставив затаить дыхание, то, как Р. С. изображал людей.

Незрелое видение реальности. У всех маленьких обитателей того места были головы кроликов и глаза сердечком.

13

Пока он ехал по полям, горизонт еще не светился. Даже предчувствием зари. Луна уже покинула небеса, но звезды сияли. Максимум часа через три взойдет солнце и на мир вновь обрушится палящий зной, вынуждая человеческие существа заползать в свои норы, спасаясь от апокалиптического лета.

Перед тем как уйти из дома, Дженко снова надел измятый, провонявший льняной костюм. В кармане снова лежал талисман, на изнанке которого Том-браконьер набросал портрет человека-кролика.

Бруно направлялся к семье, принявшей десятилетнего мальчика после того, как родители отказались заботиться о нем. В сети сыщик нашел адрес этих людей; правда, они уже давно не брали детей на воспитание.

Съехав с автострады на грунтовую дорогу, «сааб» принялся плутать по лабиринту проселков между полей подсолнухов. Дженко уже боялся, что заблудился окончательно, когда фары автомобиля высветили указатель, обозначавший направление к ферме Уилсонов.

Проехав около шести километров, он увидел силуэт дома на фоне звездного неба. Дом располагался на холме, и два кипариса стояли на страже.

«Сааб» проехал под деревянной аркой и остановился на площадке перед домом, неподалеку от сеновала. Бруно вышел из машины и огляделся, стараясь понять, живет ли здесь кто-нибудь. Свет не горел. Бруно подумал, что, может быть, в деревне не прижился новый порядок, меняющий день и ночь местами. Он просунул руку в кабину и нажал на клаксон, чтобы привлечь внимание.

Два пса залаяли внутри дома. В окне второго этажа зажегся свет. Вскоре входная дверь отворилась, и кто-то показался на пороге. Бруно не успел как следует разглядеть стоявшего, поскольку тут же ему в лицо уперся луч электрического фонаря.

– Кто здесь? – прозвучал женский голос; оба пса, выскочив из дома, лаяли не переставая.

– Госпожа Уилсон, – обратился Дженко, прикрывая глаза ладонью от слепящего света. – Простите, что потревожил вас, но мне необходимо с вами поговорить.

– Вы не представились, – заявила женщина.

– Да-да, вы правы: меня зовут Леонард Мустер, – солгал Бруно, доставая из кармана пиджака поддельное удостоверение. – Я работаю в прокуратуре.

Женщина опустила фонарь и какое-то время молчала. Наверное, разглядывала незваного гостя, пытаясь понять, можно ли ему доверять.

– Чего хочет в такую рань работник прокуратуры от бедной старухи?

Дженко рассмеялся:

– Пустая формальность.

– Хорошо, проходите: поговорим внутри.

Тамитрия Уилсон и две ее дворняжки проводили Дженко в хозяйский дом. На женщине была длинная, до щиколоток, ночная рубашка. Ее седые волосы струились по плечам. При ходьбе она опиралась на трость, которую, вероятно, сама изготовила из какой-нибудь палки. Старуха провела гостя в просторную кухню с большим дубовым столом посередине.

Повинуясь движению ее руки, псы улеглись перед погасшим камином.

– Что я могу сделать для вас, господин Мустер? – спросила она, разжигая конфорку и ставя кофейник, чтобы подогреть кофе.

Леонард Мустер – фиктивный персонаж, которым Бруно уже представлялся в прошлом. Удостоверение заурядного клерка не нагоняло такого страху, как полицейский жетон, но и не возводило преграду. Дженко постиг на опыте, что люди порой вводят в заблуждение блюстителей порядка, поскольку втайне презирают всякую власть. Поэтому, чтобы полностью завоевать доверие и добиться сотрудничества, умелый частный детектив должен встать на одну доску с собеседником.

– Еще раз простите за визит в неурочное время, но в городе из-за жары в офисах сдвинули график, и теперь нас заставляют работать по ночам, – начал оправдываться Бруно. – Я пытался до вас дозвониться, но никто не подходил к телефону.

– На самом деле линия уже год как не работает, – угрюмо пробурчала старуха. – А этим, из телефонной компании, наплевать.

Бруно охотно поверил, ведь за весь путь он не встретил больше ни одного жилища.

– Я здесь потому, что прокурор поручил мне дополнить документацию по некоторым делам об исчезновении несовершеннолетних: вдруг не все бумаги в комплекте… Знаете, после того, как объявилась Саманта Андретти, на нас давят со всех сторон, начальству не нужно, чтобы из шкафов повываливались другие скелеты.

– Понимаю, – кивнула женщина, правда, без особой убежденности. – Но чем я могу вам помочь?

– Можете сказать мне, сколько детей из тех, кого вы принимали на ферме, пережили нечто подобное тому, что пережила Андретти?

Женщина повернулась к нему, посмотрела в упор:

– Все они.

Дженко старался не выдать изумления, он никак не рассчитывал на такой ответ.

– Все? – переспросил он.

Женщина поставила трость и сняла кофейник с конфорки. Прихрамывая, донесла его до большого дубового стола, прихватив заодно две красные эмалированные кружки. Пригласила Бруно сесть на одну из лавок, уселась сама.

– Мы с мужем создали этот приют много лет назад, – сказала она, указывая на что-то, находившееся за спиной Дженко.

Тот развернулся и понял, что она показывает фотографию в рамке, стоявшую на каминной полке. На ней был запечатлен мужчина, улыбающийся в объектив: в руках охотничье ружье, вокруг группа детишек.

– У нас не было своих детей, и мы решили посвятить себя чужим, обездоленным.

– Благородное начинание.

– Надеюсь… – кивнула она. – Мои особенные детки, вот как я называла их… И любила всех до единого, как будто сама их родила. Ни один не разочаровал меня. Где они сейчас, не знаю, но уверена, что до сих пор живу в их памяти. Все, чему я их научила, им пригодилось в жизни.

Женщина говорила о них так, будто они в самом деле были необыкновенными существами, а не просто проблемными детьми. Бруно подумал, что только сила любви способна превратить изъян в дарование.

– Никогда не слыхали о «детях тьмы», господин Мустер?

– Нет, – признался Дженко, но от такого определения мурашки побежали по коже.

– Ну так вот: это пропавшие несовершеннолетние, которых потом находит полиция или они необъяснимым образом появляются сами, как Саманта Андретти, – пояснила Тамитрия Уилсон. – Бессовестные люди похищают их и подвергают насилию. Одни убегают, других отпускают. Но время, проведенное в плену, накладывает отпечаток на всю их оставшуюся жизнь.

– Почему – «дети тьмы»?

– Потому, что их часто держат в подземельях, заживо похороненными. Снова увидев дневной свет, они как будто рождаются вторично. Но им никогда не стать такими, как прежде. – В наступившей тишине старуха разлила кофе по кружкам и протянула одну Дженко.

Сыщик пригубил черное пойло и тут же забросил удочку.

– В конторе, прежде чем ехать сюда, я переворошил много папок, и мне встретилось дело десятилетнего мальчика, который в официальных документах обозначался только инициалами: Р. С.

Женщина задумалась.

– Мне нужно знать, в какой период времени он жил на ферме, – заявила она.

– Где-то в начале восьмидесятых.

На этот раз Тамитрия Уилсон застыла, пораженная воспоминанием.

– Робин Салливан, – выпалила она.

– Он пропал на короткое время, – напомнил Бруно. – Всего на три дня. Но после семья не пожелала держать его при себе.

– Мать была дрянная женщина, отец еще хуже, – проговорила Уилсон с презрением. – Даже не знаю, почему эти двое так цеплялись друг за друга. Робин вечно страдал от их скандалов, на него в конечном итоге падали все шишки. Не думаю, чтобы родители его любили.

Услышав последнюю фразу, с такой уверенностью произнесенную, Дженко вдруг пожалел ребенка.

– Как по-вашему, что случилось с Робином за те три дня?

– Он не хотел об этом говорить. – Старуха задумчиво смотрела вдаль, затерявшись кто знает в каких воспоминаниях. – Мальчонка хрупкий, ласковый, очень нуждающийся в любви… Идеальная жертва первого встречного негодяя.

– Но кто вам сказал, что его похитили? Может, он просто сбежал из дома?

– Их завлекают, даря внимание, которого они лишены, – проговорила Тамитрия, не сводя с него глаз. – Изображают интерес, но хотят только одного: завести их в темное местечко…

– Да, но Робин… – пытался возразить Дженко.

Женщина, испепеляя его взглядом, стукнула кулаком по столу:

– Вы действительно хотите знать, почему я уверена, что Робин стал жертвой монстра?!

Дженко не ответил.

– Я точно знаю, что до исчезновения Робин был нормальным ребенком. Может, проблемным, как все дети, предоставленные самим себе, но нормальным, – в сердцах произнесла она. – После ужасных дней, о которых он не хотел говорить, мальчик изменился. Если вы читали его дело, то понимаете, о чем я.

– Пищевые извращения, энурез… – начал перечислять Бруно, припоминая скупые сведения из файла, который зачитал ему по телефону агент Бериш.

– Он поедал землю, штукатурку, туалетную бумагу. Нам приходилось постоянно за ним присматривать, ему сделали по меньшей мере шесть промываний желудка. Потом он переключился на насекомых. – Тамитрия тяжело вздохнула. – А еще он утратил контроль над сфинктером, деградировал до состояния младенца. Мы были вынуждены надевать ему подгузники, а это вредило его отношениям с другими детьми: над ним смеялись, его поколачивали.

Слабейший среди слабых, подумал Бруно.

– Он был замкнутым, одиноким?

– Наоборот, – возразила женщина. – У Робина сразу проявились симптомы расстройства аффективной сферы.

Сексуальная несдержанность, о которой писал психолог, наблюдавший его, вспомнил частный детектив.

– Что вы имеете в виду?

– Он постоянно искал телесных контактов. Сначала с родными, потом с товарищами, которые жили здесь, на ферме. Даже со мной и моим мужем… Но часто эти ласки выливались в нечто болезненное, нечистое. В каждом жесте Робина таилось сладострастие, обычно не свойственное детям такого возраста.

– Поэтому родители и не захотели больше иметь с ним дело, верно?

Женщина хмуро взглянула на него:

– Его заразила тьма.

Те же мурашки, что и прежде, побежали у Бруно по спине.Его заразила тьма, детектив постарался запомнить. Он был уверен, что эти слова – ключ к тайному миру Робина.

– Сожалею, что пробудил такие тяжелые воспоминания, – сказал он, отхлебнув еще глоток жуткого кофе. – Но сами понимаете: прокуратура окажется в неловком положении, если выплывет наружу, что мы проигнорировали дело еще одного похищенного ребенка.

– Так что конкретно вы хотите знать? – в недоумении осведомилась Тамитрия Уилсон.

– В свидетельстве психиатра относительно Робина Салливана написано, что он страдал расстройствами сна.

– Кошмарами, вы хотите сказать, – насмешливо протянула женщина. – Не понимаю, почему доктора употребляют всякие мудреные термины, вместо того чтобы называть своими словами самые простые вещи.

Дженко не отступал.

– Был ли какой-то повторяющийся мотив в кошмарах Робина?

– Дети пользуются снами, чтобы говорить о реальности. Когда им неловко или стыдно, они утверждают, будто это было во сне.

Уилсон что-то скрывает, заметил Дженко.

– По пробуждении Робин рисовал, – продолжал он, наблюдая за реакцией женщины. – И на этих рисунках у людей были кроличьи морды.

Тамитрия Уилсон застыла, устремив на него пристальный взгляд:

– Я знаю, зачем вы пришли сюда сегодня ночью, господин Мустер.

Меня раскусили, со страхом подумал Бруно.

– Неужели? – осведомился он игриво, стараясь соблюдать спокойствие.

– Да, – подтвердила женщина самым серьезным тоном. И добавила: – Наверное, настало время познакомить вас с Банни.

14

– Идите за мной и смотрите, куда ставите ноги.

Тамитрия Уилсон откинула люк в полу кладовки, и обнаружилась лестница, ведущая в подвал. Вооружившись фонарем, постукивая тростью, женщина стала медленно спускаться. Дженко шел за ней след в след, но все равно боялся упасть.

– К сожалению, здесь нет электричества, – посетовала она, освещая путь фонарем. – Ферма разваливается на глазах, но поднять ее я не в силах. Пробовала, но в конце концов решила, что дом состарится вместе со мной. У нас с ним множество недугов, но с этим ничего не поделаешь.

Бруно уловил тайную мысль старухи, которая живет одна в таком большом доме, где в довершение всего не работает телефон. Если Тамитрия себя почувствует плохо или упадет ненароком, она даже не сможет позвать на помощь. Ее обожаемые песики полакомятся трупом.

– Мне давно бы следовало отсюда уехать, – рассуждала старуха. – Но я не знаю других мест.

Тем временем Бруно, вцепившись в перила, прислушивался, как при каждом шаге скрипят деревянные ступени. Он никак не мог уразуметь, куда они направляются. Это немного его беспокоило, поскольку Тамитрия Уилсон не пожелала ничего объяснять: он должен все увидеть собственными глазами, иначе не поймет – вот и все, что она сказала. Кто такой Банни? Разве старуха минуту назад не уверяла, будто живет в доме одна? Может быть, длительное затворничество не пошло ей на пользу, подумал Бруно. Наверное, у нее с головой не все в порядке. Дженко хотел всего лишь узнать побольше о дальнейшей судьбе Робина Салливана и убраться восвояси, но теперь выбора не было, пришлось спускаться в подвал следом за Тамитрией.

Когда они наконец достигли подножия лестницы, Тамитрия осветила фонарем помещение.

То был склад, где громоздились ржавые кровати, матрасы, ломаная мебель, коробки и всякий хлам. Вещей скопилось столько, что невозможно было определить на глаз величину подвала.

– После смерти мужа я какое-то время еще держалась, – объясняла женщина, ковыляя между битком набитыми шкафами и грудами разных вещей. – Но потом правительство перестало нам помогать, мне не по карману стало нанимать работников, и пришлось сдаться.

– Когда это случилось? – спросил Дженко.

– Последний особенный мальчик вылетел из гнезда лет девять тому назад.

– А Робин?

Тамитрия, опершись о руку Дженко, переступила через кучу коробок, выпавших из осыпавшейся пирамиды.

– Он ушел, когда ему исполнилось восемнадцать, как и все остальные. По крайней мере, я помогла ему получить аттестат, – похвасталась она.

Бруно боялся, как бы женщина не свалилась посреди всего этого барахла.

– У вас не было от него вестей? Не знаете его адреса, номера телефона?

– Однажды он отправил мне открытку с курорта, что на южном берегу залива, – ответила Тамитрия, пока они обходили гору старых пожелтевших журналов. – Потом ничего.

Дворняжки не последовали за ними вниз, только время от времени поскуливали наверху. Завывания звучали все тише, и Бруно не осуждал собак за трусость. Банни, твердил он про себя. Будем надеяться, что оно того стоит.

Они подошли к кирпичной стене, почерневшей от сырости. Тамитрия остановилась и направила фонарик вниз. Бруно сделал шаг вперед и увидел, что на полу стоит большой зеленый сундук с медными уголками: такие делали в старину. На крышке виднелся висячий замок.

– Вот, – показала старуха. – Банни там, внутри.

У Бруно возникло неприятное впечатление, будто он стоит перед гробом. Женщина, больше ни слова не говоря, передала ему фонарь, положила трость на пол и кое-как опустилась на колени перед сундуком.

Бруно наблюдал, как она нащупывает цепочку, снимает ее. Сыщик догадался, что там ключ, потому что Тамитрия сразу начала ковыряться в замке. Выдернув дужку из железного кольца, она откинула крышку. Дженко не сдвинулся с места.

– Пожалуйста, посветите мне.

Сыщик подошел, направил фонарь на содержимое сундука.

Там лежали только белоснежные простыни и вышитые полотенца. Приданое в старинном стиле.

– Я решила хранить Банни здесь, просто не знала, куда еще его девать, – говорила Уилсон, роясь в белье. – Может, следовало выкинуть его, но рука не поднималась.

О чем она? Что в сундуке?

Тамитрия вдруг прекратила рыться. Бруно понял: женщина что-то нашла, но из-за ее спины ничего не было видно. Старуха разглядывала какой-то предмет, который держала в руках.

– Банни, – прошептала она, словно встретила друга, с которым не виделась много лет.

Наконец Тамитрия обернулась к Бруно. Она прижимала к груди какую-то книжицу.

– Банни прибыл сюда вместе с Робином. Мы всегда проверяли вещи новых ребят, не хотели, чтобы они привезли с собой что-то опасное для себя и для окружающих, например рогатку или перочинный ножик… Открыв чемодан Робина Салливана и увидев это, я сразу поняла: что-то здесь не так. – Она протянула книжицу Дженко. – А вам, господин Мустер, никогда не доводилось просто так, без видимых причин испытывать неприятное ощущение? – спросила Уилсон.

Бруно, к своему изумлению, не сразу взял брошюрку в руки, что-то останавливало его, какое-то предчувствие. Но, справившись с собой, он взглянул на книжицу.

Всего-навсего старый комикс.

На выцветшей обложке – большой голубой кролик с глазами в форме сердечка. Он веселый и очень ласковый. Между длинных ушей – название выпуска. Одно только слово.

БАННИ.

– Можно полистать? – спросил он у женщины.

– Конечно, сколько угодно.

Оглядевшись, Дженко обнаружил груду чемоданов. Пристроил сверху фонарь, чтобы освободить руки. Раскрыл комикс и стал разглядывать страницы. Немудрящие черно-белые рисунки. История как раз для детей. Банни оставляет лес и перебирается в парк большого города. Там встречает группу детей, они становятся друзьями, играют вместе, развлекаются.

Ни в рассказе, ни в рисунках не было ничего аномального. Но вместо того чтобы забавлять и утешать, они скорее раздражали, расстраивали. С каждой новой страницей Бруно все больше ощущал какое-то беспокойство.

Старуха права: что-то не так с этим комиксом.

Одна подробность особенно взволновала Бруно: взрослые, участвовавшие в истории, не подозревали о существовании Банни.

Его могли видеть только дети.

Дженко углубился в чтение. Он осознавал, что подошел вплотную к некоей тонкой грани. И даже если не получится ничего разглядеть, уже понятно, что по ту сторону его ожидает зло.

Он весь ушел в чтение и даже не обратил внимания, что старуха уже давно не произносит ни слова. Дженко не увидел длинной тени, нависшей над его головой, не услышал резкого свиста, раздавшегося в тот момент, когда тяжелая трость Тамитрии Уилсон обрушилась ему на затылок.

Последнее, что увидел сыщик, была улыбка Банни, адресованная ему.

15

Он убедился, что еще жив, когда почувствовал вкус собственной крови.

Пошевелил языком во рту и обнаружил, что не хватает зуба. Сломался, наверное, когда Бруно рухнул лицом вниз на пол. Старая ведьма, подумал он. Его окружал сумрак, но по запаху пыли и плесени Дженко догадался, что все еще находится в огромном подвале под домом Уилсонов. Он попытался встать, но голова кружилась. Тошнота, холодный пот, сердцебиение. Но, странное дело, страх перед последней чертой исчез.

Переделка, в которую он попал, хуже смерти.

Заперт в подземелье, без выхода, без света. Похоронен заживо. Дитя тьмы, если вспомнить слова, какими Тамитрия Уилсон описывала похищенных детей.

Его монстр – хромая одинокая старуха.

Борясь с подступавшей паникой, Дженко попробовал осмыслить то, что с ним произошло. Он помнил, как читал комикс, помнил морду Банни, потом раз – и дубиной по затылку. Почему Уилсон его ударила? Ведь могла бы отвязаться от него под любым предлогом, даже не пустить в дом. Но нет – привела сюда, вниз, показала коллекцию комиксов Робина Салливана. В этом нет смысла. Может, она сумасшедшая.

Нашаривая в темноте какую-нибудь опору, Бруно вцепился в край сундука. Встал на одно колено, поднялся рывком. Шея затекла, перед глазами мелькали светящиеся точки. Екнуло что-то внутри: это желудок вставал на место. Бруно ощупью нашел груду чемоданов, на которую положил комикс: тот оставался на месте, все еще развернутый. Сыщик закрыл книжицу и положил ее в карман пиджака, туда же, где был талисман. Тут он обнаружил, что на месте нет ни бумажника, ни мобильного телефона, ни фальшивого удостоверения, которое он показал женщине по приезде.

Вещи не выпали из кармана. Старая ведьма забрала их.

Первым делом надо вернуться к лестнице, ведущей наверх. Но Бруно уже не помнил, каким путем шли они к зеленому сундуку. Будет нелегко искать обратную дорогу в полной темноте. Но сдаваться рано, нужно хотя бы попробовать.

И он, вытянув руки перед собой, двинулся наугад в кромешном мраке.

Ступая осторожно, шаг за шагом, он пытался опознать предметы, встречавшиеся на пути. Створка шкафа, вешалка, люстра. Время от времени он натыкался на что-то коленями, пару раз чуть не упал. Но сконцентрировался на одном: на своем дыхании.

Пока дышу, буду жить – вспомнилось обещание, данное Линде.

Он планировал добраться до люка, ведущего в подвал. Люк, разумеется, закрыт, но можно попробовать его выбить. Бруно не был уверен, что у него получится, крышка ему показалась достаточно крепкой. Выбравшись, он, очевидно, предстанет перед Тамитрией Уилсон и ее клюкой. А может, у нее в доме есть и оружие – он припомнил охотничье ружье, которое держит господин Уилсон на фотографии, украшавшей каминную полку. Бруно Дженко оружия не любил. В ходе расследований сыщику довелось прибегнуть к нему пару раз, хотя до перестрелки дело так и не дошло. Но Бруно умел им пользоваться и регулярно тренировался на частном полигоне. У него было два ствола. «Беретта», хранившаяся в сейфе, в кабинете, и полуавтоматический пистолет в пластиковой кобуре, спрятанный в запасном колесе «сааба». В данный момент оба недосягаемы.

Бруно медленно продвигался вперед, пока не коснулся кончиками пальцев чего-то липкого и холодного. Тут он понял, что зашел в тупик – перед ним кирпичная стена.

– Вот дерьмо! – выругался он. Но к чему впадать в ярость. Может быть, положение, в которое он попал, всего лишь предвестие того, что его ожидает после смерти. Кромешный ад для него одного. Справедливое воздаяние за грехи, которые он совершил в течение жизни. За содержимое сейфа в номере 115 отеля «Амбрус», напомнил он себе. И устыдился. А потом расслышал слева от себя негромкие, приглушенные звуки.

Стон. Нет, голос.

Бруно двинулся в том направлении, по стенке, и в скором времени наткнулся на что-то вроде колонны. Прощупал ее как следует. То была широкая чугунная труба, выходящая наверх. Он это понял потому, что из полости раздавался тот же самый голос, который он только что слышал.

Он доносился из комнаты, располагавшейся наверху.

Слов было не разобрать, и Дженко приложил ухо к металлу. Звуки расплывались, но он вроде бы узнал голос Тамитрии Уилсон. Смысл разговора, однако, ускользал. Бруно напряг слух. Бесполезно: труба слишком толстая, невозможно ничего извлечь из сплошного гортанного пения. Но вдруг голос зазвучал отчетливее, обозначились отдельные слова. Женщина, наверное, подошла к тому месту, под которым стоял Бруно, и ему наконец удалось разобрать отдельные фразы.

– …Он показал мне фальшивое удостоверение. Но я потом забрала у него бумажник и выяснила из документов, что его зовут Бруно Дженко и он частный детектив. Черт бы его побрал!..

Она была в ярости. Непонятно, с кем она говорила, поскольку на ее инвективы никто не отвечал. Сама с собой разговаривает, сумасшедшая карга. Или со своими псами, подумал Бруно.

– …Привела его к Банни, что еще оставалось делать? Ничего другого не пришло в голову. А потом придумала там, внизу, стукнуть его по затылку. Так и сделала, как только он повернулся ко мне спиной…

Бруно не знал, на кого злиться, на нее или на самого себя: надо же, влип, как последний идиот.

– …Нет, никогда раньше его не видела. Не знаю, кто его подослал…

Последняя фраза не была случайной. Скорее всего, старуха отвечала кому-то. Бруно похолодел, словно от поцелуя призрака. Нет, она говорит не сама с собой.

– …И я подумала, что надо срочно предупредить тебя…

Она разговаривает по телефону. Стационарный не работает, но у старухи наверняка есть мобильник.

– Заперла его внизу… Да, будь спокоен: ему оттуда не выбраться…

Ктоможет быть спокоен? На кого злится старуха? У Бруно возникло неприятное ощущение. Он попал в ловушку, и дела его куда как плохи. Кто этот таинственный собеседник Тамитрии Уилсон?

– …Ладно, дождусь тебя…

Поздно искать ответ.

Кто бы ни был этот собеседник, он едет сюда.

16

Едет за мной.

Бруно задыхался, он чувствовал себя, как мышь в мышеловке. Сколько времени потребуется человеку, говорившему со старухой по телефону, чтобы добраться до фермы? Сколько осталось ему, Бруно, чтобы как-то выйти из положения? Он метался по подвалу, уже не разбирая, куда ставит ноги. Найти бы какое-то орудие для защиты – но ничего не разглядеть в кромешном мраке.

Несколько часов назад мысль о том, что жить ему осталось недолго, придавала особую силу, делала неуязвимым. Может ли с ним случиться что-то страшнее? Теперь же он изумлялся, насколько все-таки неистребим инстинкт выживания. Доказательство – страх, обуявший его.

Он приедет, и настанет конец.

Бруно поскользнулся, рухнул на груду жестянок, которые с грохотом раскатились по полу, и что-то стеклянное с пронзительным звоном разбилось на тысячу осколков. Он упал лицом вниз, вытянув руки вперед. Правая уткнулась во что-то мягкое. Вроде логова огромного насекомого. Бруно пошевелил рукой, потянул на себя нити, похожие на паутину. Его передернуло, он забарахтался, стараясь выпутаться. Но, прощупав как следует, понял, что это шерсть. Он упал в корзину с клубками.

Нужно успокоиться: он совсем потерял над собой контроль. Зато вдруг заметил слабое свечение впереди. Он нашел лестницу, ведущую к люку.

Поднялся по ней.

Здесь, наверху, свет просачивался сквозь щели в деревянной крышке. Время от времени по ним пробегала какая-то тень. Это псы сторожили единственный выход. Дженко уперся в крышку правым плечом, пытаясь ее приподнять. Как он и предполагал, люк был заперт – судя по звяканью металла, на задвижку. Болезнь подкосила Бруно: он был слишком слаб, чтобы выбить заклепки.

Но с верхней ступеньки, где он стоял, было лучше слышно, что происходит в доме. Он различил стук трости Тамитрии Уилсон, шарканье хромой ноги. То и другое вместе создавало навязчивый, почти гипнотический ритм: стук – шарканье, стук – шарканье, и так далее, до бесконечности.

Пахло свежесваренным кофе и печеньем. Старая карга возилась на кухне в ожидании гостя.

Бруно показалось, будто он слышит приближающийся рокот мотора. Уилсон удалилась. Через несколько минут вернулась. По числу шагов Бруно понял, что она уже не одна.

– Я решила позвонить тебе, потому что поняла: это все неспроста, – объясняла женщина уже не прежним суровым тоном, скорее с нежностью. – Как я тебе уже говорила по телефону, краснобай засыпал меня вопросами о детях, которые жили здесь, хотя в действительности его интересовал только один.

Похоже, достаточно было назвать имя Робина Салливана, чтобы старуха забеспокоилась. Дженко понял, что открывать эту дверь в прошлое было небезопасно. Переступив ее порог, он полетел стремглав в неизведанную бездну, и теперь единственный путь к спасению, единственный выход вот-вот закроется за его спиной.

– Я хорошенько его обыскала: оружия нет. Вот мобильник и документы, – сообщила Тамитрия, вероятно показывая предметы, которые выкрала у него.

Бруно почувствовал себя дураком. Обычно, направляясь в чей-то дом, он всегда где-то прятал телефон и бумажник – в почтовом ящике соседа или под капотом собственного «сааба». Теперь эти двое слишком много знают о нем.

– Он внизу. Оправился от удара: я недавно слышала какой-то шум. Теперь сидит спокойно, спрятался или замышляет что-то.

Гость Тамитрии слушал и помалкивал.

– Понятия не имею, с чего он явился совать сюда свой нос, – продолжала Уилсон.

Тут Дженко услышал их приближающиеся шаги. Больное сердце поршнем ходило в груди, грозя, как предвещали доктора, разорваться в любой момент.

У люка шаги замерли. Бруно приник к щели, чтобы рассмотреть лицо человека, приехавшего к Тамитрии Уилсон. Но старуха загораживала обзор.

– Что станешь с ним делать? – спросила она.

Хороший вопрос, хмыкнул Дженко. Ему бы тоже хотелось узнать ответ.

Но гость опять промолчал.

Дурной знак, подумал сыщик. Потом раздался выстрел. На несколько секунд наступила полная тишина. Бруно силился понять, что происходит, когда в щели внезапно показался глаз старой ведьмы.

Бруно тут же отпрянул, но было поздно.

Можно было ожидать, что Тамитрия Уилсон поднимет крик. Но она молчала. Так и глядела на Бруно, пока тонкая струйка крови не заскользила по неподвижному зрачку.

Женщина была мертва.

Дженко медленно спустился по деревянной лестнице, стараясь не шуметь. Глаз не спускал с люка, ожидая, что тот с минуты на минуту откроется. Ему удалось проскочить в темноту подземного склада и укрыться за какой-то мебелью.

Здесь, внизу, мы оба во мраке, он не захочет рисковать. Выкурит меня дымом, подумал Бруно. Или того хуже: подожжет дом, чтобы огонь покончил и со мной, и с телом старухи. Но Бруно тут же отбросил эту мысль. Нет, он этого не сделает. Сначала он должен вернуть себе то, что слишком для него ценно. Сыщик нащупал сборник комиксов, лежащий в кармане.

Банни. Он никогда не предаст кролика огню.

Минуты шли, нескончаемые, и Бруно молился, чтобы он оказался прав. Наконец что-то произошло. Он услышал, как щелкнула задвижка. Крышка люка начала подниматься. Свет проник в отверстие, ручейком заструился по ступенькам до самого пола, образовав ореол вокруг длинной черной тени.

Вот он, сказал себе Дженко. Ну же, давай спускайся. Иди ко мне, смелее.

Но человек все не решался. Бруно расслышал, как щелкнул курок пистолета-автомата. То было предупреждение: гость давал понять, что следующая пуля предназначена ему. Наконец мужчина сделал первый шаг во тьму. Второй, третий. Дженко высунулся из своего укрытия и увидел, что он уже на середине лестницы. Сыщик схватился за шерстяные нити из размотавшихся клубков и с силой дернул.

Паутина натянулась, птичка попала в сети.

Незнакомец замахал руками, пытаясь высвободиться. Но, застигнутый врасплох, не удержал равновесия и полетел вниз. Словно при замедленной съемке, проплыв перед глазами Дженко, он рухнул на пол. Глухой удар, сдавленный крик. Но не боли, скорее ярости.

Выгадав время, Бруно выскочил из укрытия и побежал к лестнице.

Перепрыгнул через лежащего, пока тот барахтался, пытаясь стряхнуть с себя путы. Даже вытянул руку – Бруно ощутил на лодыжке легкое прикосновение пальцев, выпустивших добычу. Он помчался по лестнице, прыгая через две ступеньки, наверх, к распахнутой пасти люка. Почти уже выйдя на свет, услышал звук выстрела, который ни с чем не спутаешь. Пуля оцарапала ухо. Дженко вцепился в пол, подпрыгнул, пролез в отверстие. Его встретил каменеющий взгляд Тамитрии Уилсон. Он чуть не свалился обратно в подвал, но все-таки удержался, откатившись на бок. Дыхание перехватило, но тем не менее он сразу же развернулся, чтобы закрыть крышку люка и запереть в кладовке настырного гостя. Второй выстрел помешал ему: пуля попала в деревянную плашку, и щепки вихрем полетели Бруно в лицо. Он запаниковал. Оставил в покое люк и, не оборачиваясь, стремглав ринулся к выходу.

Расстояние, не такое уж большое, показалось нескончаемым. Добежав наконец до двери, Бруно схватился за ручку. Дернул вниз, потянул на себя. Но дверь не сдвинулась. Ему не пришло в голову, что дверь могли запереть на ключ.

За его спиной зазвучали тяжелые шаги: гость поднимался по лестнице.

Бруно не обернулся, чтобы рассмотреть его. Как это ни абсурдно, сыщик был убежден, что, взглянув на этого человека, тут же умрет на месте. Он принялся пинать дверь ногами в совершенной панике: необычайное стремление спастись для человека, который уже почти исчерпал свой жизненный срок.

Шаги позади замерли.

Целится, подумал Бруно, предчувствуя, как пуля вонзится в его плоть. Но в последнюю секунду он успел заметить окно гостиной. Движимый отчаянием, ринулся к нему, открыл и выпрыгнул наружу.

Поднявшись с земли, бросился к «саабу». Машина стояла там, где Бруно ее припарковал, метрах в двадцати от крыльца. Пятнадцать, десять, пять.Выстрела не слышно – как такое возможно?Бруно обежал вокруг машины, присел на корточки у колеса, пробрался к водительскому месту. Открыл дверцу, рухнул на сиденье. Не поднимая головы из страха, что пуля настигнет его через заднее стекло, нащупал ключ, который, к счастью, оставил в замке зажигания. Нажал на педаль акселератора. Мотор издал протяжный хрип, будто захлебнулся топливом. Но вот карбюратор отобрал лишний бензин, и автомобиль, подпрыгнув, сдвинулся с места. Только тогда Дженко выпрямился. Бросил последний взгляд на дом, отраженный в зеркале заднего вида.

И увидел силуэт в том самом окне, из которого выскочил совсем недавно.

Кролик Банни махал ему рукой на прощание.

17

– Сэм, расскажи мне о двери.

Она слышит голос доктора Грина, но ответить не получается. Ее разум заперт в лабиринте, рядом с железной дверью, из-за которой доносится навязчивый звук.

То ли мышка прогрызает нору, то ли жучок точит дерево.

– Кто там за дверью, Сэм?

– Кто-то есть еще в лабиринте, кроме меня…

Другой голос накладывается на голос доктора Грина, но звучит он не здесь, не в больничной палате. Тонкий голосок. Еще одна девочка. Скребется в дверь, всхлипывает.

– Эй, ты меня слышишь? – говорит Саманта.

Ни слова в ответ.

– Тебе слышно меня?

Девочка шмыгает носом.

– Как тебя зовут?

Никакого толку.

– Ты глухая? – Нет, конечно, она слышит хорошо. Только напугана. Напугана до смерти.

– Послушай: тебе нечего бояться, я не причиню тебе вреда. Я такая же, как ты, со мной случилось то же самое. И теперь я очутилась здесь, сама не знаю где. – Ею овладевает странная эйфория. Она знает: это эгоистичное чувство. Но она довольна, что больше не одна. – Я тебе помогу, обещаю. – Она лжет, лжет сознательно: ведь ей самой нужна помощь. Нужно было бы сказать: «Никто нам тут, внизу, не поможет». А она плетет всякую чушь. – Это всего лишь игра, – говорит она. – Нетрудная, ты должна только соблюдать правила. – Следовало бы добавить, что правила устанавливает он, но Саманта не делает этого. – До меня не сразу дошло, но, когда поймешь механизм, все становится очень просто… Он всего лишь хочет с нами играть.

– Кто – он? – наконец отзывается из-за двери тонкий голосок.

Не знаю, думает Саманта. Может быть, Бог. Ведь он и есть Бог здесь, внизу, он решает, будет тебе хорошо или плохо, жить тебе или умереть. И своими играми испытывает тебя.

– Он никогда не отвечает на мои мольбы. Все зависит только от нас… Мы можем выбирать, вступить в игру или же нет… Но кто не играет, не получает ни еды, ни воды… Кто не играет, тот не выживет…

– Сколько игр ты сыграла? – спрашивает голос.

– Много… – Она уже сбилась со счета. – Но вот увидишь, тебе понравится, даже будет приятно. – Что за нелепость – как это может понравиться? Зачем она так говорит? Нет ничего приятного в том, чтобы находиться здесь, слово «приятно» меньше всего подходит к тому, что творится в лабиринте. Ты возненавидишь все это, вот что следовало бы сказать. Возненавидишь каждую вещь, даже саму себя за то, что он заставит тебя делать. – Теперь мы просто должны понять, как выпустить тебя оттуда, – произносит она, пробуя, насколько крепка железная дверь.

– У меня есть ключ.

Полная неожиданность.

– Чего же ты ждешь? Открывай дверь, выходи…

Молчание.

Но Саманта не отступается.

– Ты голодна? У меня тут есть немного еды…

Никакой реакции.

– Ты мне не доверяешь? – Еще бы, после всей чуши, которую она тут наплела. – Не будь дурочкой. – Она уже теряет терпение. – Говорю же: я не причиню тебе вреда. – Как-то обидно даже. – Хочешь сидеть взаперти – ладно, давай… Ты там умрешь, тебе ясно? – За эти слова ей становится стыдно. Она вспоминает свой первый день в лабиринте – тогда все ей внушало ужас. – Ладно, прости… Я слишком долго ни с кем не говорила. Даже не верится, что и ты здесь. Я… – Она плачет навзрыд и ненавидит себя за это. – Я… только хочу с тобой подружиться.

Тишину прерывает скрежет металла. Ключ поворачивается в замке – два, три раза.

Саманте даже не верится: все-таки она убедила пленницу.

Железная дверь приоткрылась, но только чуть-чуть. Саманта слышит удаляющиеся шаги – пленница отступает крадучись. Тогда она толкает дверь, и та медленно отворяется: теперь видно перепуганную девчушку, стоящую посреди комнаты. На ней ночная рубашка, порванная во многих местах. Босые ноги сбиты в кровь. Светлые волосы и лицо заляпаны грязью. Девочка не сводит с Саманты ярких синих глаз. Держит руки за спиной и раскачивается – прямо как маленькая.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – отвечает Саманта. Хочет подойти ближе, но девочка отступает. Боится подвоха, это ясно – ладно, чтобы завоевать доверие, требуется время. – Пойдем со мной, у меня есть чистая одежда, тебе будет впору. – Протягивает руку, но девочка по-прежнему жмется к стене. – Покажу тебе место, где я живу, комнату, где все мои вещи. Даже матрас есть, сможешь отдохнуть, если захочешь. – Но перспектива не кажется ей заманчивой: девочка не двигается с места. – Ты должна поесть, поспать. Иначе не будешь готова.

– Готова для чего? – спрашивает девочка.

– Для новой игры, – отвечает Саманта. – Никак не угадать, когда она начнется. Но я тебе все объясню, вот увидишь. – Она разворачивается и направляется к коридору, надеясь, что девочка все-таки решится пойти следом.

– Я и так все знаю, – произносит та.

Саманта в изумлении. Как это – она все знает, что это значит?

– Я и есть игра.

Последние слова вонзаются в голову, как металлические шарики в пинболе. Саманта краем глаза успевает заметить перемену. Руки девчушки уже не заведены за спину, и что-то сверкает на уровне бедра. Свет неоновой лампы падает на обнаженный клинок.

– Он сказал, что я должна это сделать, – говорит девочка, занося нож. – Если я это сделаю, он отпустит меня домой.

Сколько шагов их разделяет? Где-то с десяток? Инстинкт, отточенный за долгое-долгое время заточения, подсказывает, что у нее три выхода. Убежать. Бороться. Погибнуть. Она уже почти выбрала первый, но передумала. И вместо того чтобы бежать, бросается на девчушку. Та, понимая ее намерения, поступает так же. Обе, сцепившись, движутся к двери – железной двери, отделяющей жизнь от смерти. Саманта ближе, но она должна завладеть ключом. Хватает девочку за руку, выкручивает запястье, разгибает пальцы. Хватает. Выдергивает. Сжимает в кулаке. Выбегает, тянет на себя дверь; девочка тоже вцепилась в косяк обеими руками, выронив нож. Обе провожают взглядом сверкающее лезвие, пока оно падает на пол. Саманта тянет изо всех сил, а девочка, упираясь ногами, кричит:

– Нет! Нет! Нет!

Дверь захлопывается с громким лязгом, отдающимся по всему лабиринту. Саманта проворно вставляет ключ в замочную скважину. Дрожащими руками закрывает на один оборот. На второй. На третий. А девчушка все кричит, плачет. И Саманта ненавидит ее. Самой лютой ненавистью. Потом сама издает вопль.

– Все кончилось… Сэм, ты слышишь меня? Все кончилось.

Доктор Грин сжимал ее в объятиях. Но она продолжала биться, вырываться.

– Послушай, Сэм, ты теперь в безопасности. С тобой ничего не случится.

Но от отчаяния ее сотрясала дрожь, которая никак не унималась.

– Теперь дыши глубже… Вот так…

Она сделала вдох: кажется, стало легче.

– Продолжай, Сэм, не останавливайся.

В самом деле помогло.

– Я не хотела… – пролепетала она еле слышно.

– Чего ты не хотела? – спросил доктор Грин, прижимая ее к себе.

– Умоляю, прости меня…

– За что тебя прощать, Сэм? Ты ничего не сделала…

Но Грин не понимал, что говорит не Саманта, а девчушка из лабиринта.

– Открой, умоляю. Прости меня, – рыдает девчушка за запертой дверью. – Умоляю, не оставляй меня здесь!

Саманте все слышно из ее комнаты, но она решила не отвечать. Сидит на матрасе, прижав колени к груди, смотрит в пустоту. И не обращает внимания.

– Я больше не буду, честное слово!

Теперь Саманта не доверяет ей. Девчушка не оставила ей выбора. Таковы правила игры. И этой игрой предусмотрено, чтобы девочка, запертая в комнате, кричала и плакала, пока хватит сил.

– Не знаю, сколько времени она продержалась…

– О чем ты говоришь, Сэм?

– Может, дни, а может, недели… Я-то ведь знала, что происходит за той дверью. Сначала она хотела, чтобы я ее выпустила. Умоляла, иногда проклинала меня. Потом стала просить еды, воды. Потом – ничего… Больше ни слова… Но я-то знала, что она еще жива, – знала, и все… И ничего не сделала, пальцем не пошевелила… Я должна была открыть дверь… Но он подверг меня испытанию, он хотел знать, способна ли я сопротивляться, испытываю ли еще жалость к ней или к себе самой. Вот в чем была цель игры…

Грин разжал объятия.

Саманта это заметила и пристально на него взглянула:

– И только почуяв запах, я поняла, что выиграла.

18

– Робину Салливану в начале восьмидесятых было десять лет, сейчас ему под пятьдесят. – Еще толком не рассвело, но жара уже стояла невыносимая. Вентилятор на потолке крутился слишком медленно, чтобы разогнать застоявшийся воздух в тесном полицейском участке. Лопасти надсадно скрипели, напоминая трещотку для приманки птиц. Дженко это досаждало, но он все равно силился изложить факты. – Вы должны выписать ордер на арест.

Бауэр, навалившись на стол, вытирал бумажной салфеткой потную шею. Делакруа сидел верхом на стуле напротив Бруно, опершись подбородком на скрещенные руки. Оба даже не пытались притворяться, будто им это интересно.

– Да вы взгляните, ребята, что за ночка у меня выдалась… – попытался поддеть их частный детектив. Все лицо у него было в ссадинах от щепок, разлетевшихся с крышки люка. А в памяти накрепко засел Банни, который глядел из окна, как он отъезжает от фермы.

Белый полицейский, скомкав салфетку, бросил ее в мусорную корзину, но не попал. Его напарник вздохнул, будто обдумывая полученную информацию.

– Давай еще раз: ты утверждаешь, будто этот Робин Салливан убил женщину, а потом пытался расправиться с тобой?

По правде говоря, сделал два выстрела. И больше не стрелял.Почему?

– Поезжайте проверьте: найдете труп старухи.

– С какой стати ему тебя убивать? Я по-прежнему не понимаю… – оборвал его Бауэр.

Это действовало на нервы.

– С такой, что я до него добрался, – размеренно, будто повторяя прописную истину, проговорил Бруно. – Это человек, которого вы ищете, похититель Саманты Андретти. – Он воображал, что подобное откровение вызовет больший энтузиазм. – Подумайте хорошенько: Робин Салливан принадлежал к «детям тьмы», – процитировал он Тамитрию Уилсон. – В детстве его похитили на три дня, и он уже не смог стать прежним. – Мальчик так и не захотел рассказать, что с ним случилось, вспомнил сыщик.

– И что с того? – снова спросил Бауэр.

Дженко оглядел обоих.

– Вы шутите, да? – Он раскинул руки. – Откройте любой учебник психиатрии: тот, кто в детстве подвергся насилию, став взрослым, чаще всего ведет себя так же по отношению к невинным, беззащитным жертвам.

Его заразила тьма, – сказала Уилсон о Робине.

– Но насколько я понял, это все твои предположения, – возразил Бауэр. – Ведь ты не разглядел лица человека, стрелявшего в тебя.

Бруно вспомнил, как колотил ногами в дверь, пытаясь выбраться из дома. Снова услышал шаги за своей спиной. Ужас помешал ему обернуться и разглядеть преследователя, а тот медлил, не спешил стрелять.Почему он колебался?

– Я уже говорил вам: его лицо было закрыто. – Бруно ничего не сказал о маске кролика. И если судить по тому, насколько поверили в остальную историю, правильно сделал.

– Стало быть, если мы даже и найдем Робина Салливана, ты не сможешь его опознать. – Бауэр покачал головой. – Повтори-ка еще раз: как ты вышел на эту Тамитрию Уилсон?

– Тебе нужно сто раз напоминать, что я не обязан раскрывать свои источники? – Но полицейский это отлично знал, просто хотел поразвлечься.

– Странное дело: тут у нас сидит браконьер по имени Том Криди, и он утверждает, что недавно в баре к нему подсел какой-то тип, от которого несло, как от помойки, задал кучу вопросов о Саманте Андретти, а после даже и пригрозил. – Бауэр повернулся к Делакруа. – Как по-твоему, будет этого достаточно, чтобы обвинить обоих в пособничестве похищению человека?

Дженко усмехнулся, не веря своим ушам.

– А рассказал ли он вам о человеке с головой кролика? – выпалил он. – Ибо объяснимся начистоту, парни: если вы намереваетесь использовать милягу Тома против меня, вам придется обнародовать и его показания насчет человека-кролика, и тот факт, что ваш главный свидетель нуждается в психиатрической экспертизе.

Полицейские не моргнули глазом.

– Что тебе об этом известно? – тотчас же спросил Делакруа.

Дженко ни словом не упомянул о кролике Банни и комиксе. То были самые слабые звенья в цепи расследования, он сам еще не понял, что они означают и какую играют роль.

Только дети могут видеть кролика, – припомнил он.

– Если Том Криди навел тебя на Тамитрию Уилсон, значит он рассказал тебе больше, чем нам, – набросился на него Делакруа.

– Или мы должны поверить, что он ограничился только байкой о человеке-кролике? – презрительно бросил Бауэр.

Хочешь – верь, хочешь – нет, но так оно и было, подумал Бруно, но промолчал.

Делакруа решил пойти на мировую:

– Может быть, Криди спонтанно выдал тебе какую-то деталь, которую потом забыл, сочтя несущественной.

– Вы теряете время, – перебил его Дженко. – Я пришел сюда, чтобы заявить об убийстве, ясно вам? Я здесь затем, чтобы вам помочь, рассказал все, что знаю; ваше дело проверить. Я выполнил свой гражданский долг, хотя и не обязан был это делать. И в качестве законного опекуна Саманты Андретти…

Бауэр вскочил, схватил его за грудки:

– Слушай, ты, козел: мы нашли ее отца. Когда ему назвали твое имя, он сказал, что пятнадцать лет назад ты содрал с них кучу денег и испарился.

Не так уж он и не прав, подумал Бруно.

– Поэтому я знаю, что у тебя на уме: ты стараешься сделать себе рекламу, похваляясь поручением, которого тебе никто не давал. Ты гнусный паразит, только и всего.

Бруно даже не пытался оправдываться. Через несколько секунд Бауэр отпустил его и вернулся на место.

Зазвонил мобильник Делакруа. Полицейский вышел на связь, какое-то время слушал.

– Хорошо, спасибо. – Сбросив звонок, он повернулся к Бруно. – Патрульные, которых мы направили на ферму Уилсонов, не нашли никакого трупа.

Дженко мог бы возразить, что Робин Салливан, очевидно, нашел способ избавиться от тела. Но промолчал, поскольку Делакруа не закончил.

– Агенты, однако, сообщили, что в доме обнаружены следы борьбы. Кроме того, на крышке люка, ведущего в подвал, имеются выбоины, сопоставимые со следами от выстрела.

– Нашли они мобильник Уилсон? Можно было бы отследить ее последний звонок, – заметил Дженко.

– Никакого мобильника не было.

Некоторое время все молчали, потом в дверь кабинета кто-то постучал. Бауэр пошел открывать.

– Простите, доктор Грин хочет поговорить с вами, – сообщил молодой агент.

– Сейчас, – ответил Делакруа и повернулся к Бауэру; тот понял, что от него требуется, и оставил их одних. Смуглый полицейский поднялся с места. – Человек, за которым мы охотимся, очень опасен, – сказал он.

– Уж наверное, мне это известно, коль скоро он пытался меня убить, – съязвил Бруно.

– Ничего тебе не известно, – оборвал его Делакруа. Он говорил серьезно. – Это не предупреждение и не совет оставить все как есть. Говоря о том, что он опасен, я подразумеваю, что этот человек способен сотворить такое зло, какого мы с тобой и вообразить себе не можем… Грин его определяет как «садиста-виртуоза». Он относится к категории психопатов, которых профайлеры называют утешителями.

Дженко постарался запомнить термин, который раньше не попадался ему. Он догадался, что Грин тот самый использующий неортодоксальные методы профайлер, который работает с Самантой Андретти.

– Слово «утешитель» я сперва воспринял в позитивном смысле, – продолжал полицейский. – В конце концов, похититель Саманты держал ее в заточении пятнадцать лет, но сохранил ей жизнь. Можно было даже подумать, что у него не хватило духу ее убить, что он о ней заботился и даже сочувствовал ей. Но я ошибался… – Делакруа закусил губу, рассказ явно затронул его за живое. – В отличие от серийного убийцы садист-утешитель не удовлетворяется тем, что убивает: смерть – чисто побочное явление.

Бруно вспомнил, как Банни пощадил его.

– Главная цель таких психопатов – превратить жертву в подлое, гнусное существо, – продолжал полицейский. – В плену у утешителя жертва подвергается жестоким испытаниям, ее истязают страхом, принуждают к постыдным поступкам… Так ониутешаютсамих себя, оправдывают свою чудовищную природу.

Бруно слушал молча.

Делакруа встал.

– Если ты совершишь ошибку и попадешь в руки такого маньяка, будешь молиться о том, чтобы умереть поскорее, – заключил он. Потом бросил на сыщика последний уничтожающий взгляд и ушел, оставив дверь открытой.

За стенами кабинета туда-сюда сновали полицейские. Среди множества людей в мундирах Дженко почувствовал себя лишним. Перед тем как уйти, сделал глубокий вдох, потом с шумом выдохнул. Можно было ожидать, что эти два полицейских не поверят в его историю. Лелея мысль о чашечке превосходного черного кофе в «Кью-баре», он вдруг заметил в коридоре большого лохматого пса.

Хичкок, вспомнил он.

Потом услышал крики. Пошел посмотреть, что происходит. С порога увидел, как Саймон Бериш чуть ли не с кулаками набросился на Бауэра. Агенты едва растащили их.

Это я виноват, подумал Бруно, вспоминая, как назвался Бауэром, чтобы получить информацию из дела «Р. С.».

Сыщик заметил, что большой пес пристально смотрит на него. Не дожидаясь, пока и Бериш на него наткнется, Бруно проскользнул к выходу.

19

«Если ты совершишь ошибку и попадешь в руки такого маньяка, будешь молиться о том, чтобы умереть поскорее», – изрек Делакруа.

Для Бруно Дженко не было проблемы в том, чтобы умереть поскорее. Он и так умрет очень скоро.

И все же, когда полицейский заявил, что монстрам той категории, к которой относится Банни, неинтересно убивать своих жертв, что-то оборвалось у него внутри. Ведь на ферме Уилсонов, когда Бруно очутился в ловушке перед запертой дверью, зная, что монстр стоит за его спиной, тот не стал стрелять.

Я был нужен ему живым, думал Дженко, подходя к «саабу», стоявшему на парковке у полицейского участка. Он хотел вернуть меня обратно в подвал. Уволочь вниз, в темноту. И показать, на что он способен.

Бруно сел в машину, но отъехал не сразу. Сколько времени он не спал? Сил совсем не осталось. Сыщик отбросил мысль выпить кофе в «Кью-баре»: хватит с него полицейских. Можно заехать к Линде, попросить приготовить завтрак. Даже полежать у нее на диване, отдохнуть с полчасика под охраной единорогов. Мысль неплохая, ведь она наверняка волнуется, поскольку Бруно не перезвонил. И как бы он мог? Банни забрал у него бумажник и сотовый телефон. К счастью, он увез с фермы Уилсонов нечто более важное.

Бруно сунул руку под пассажирское сиденье и вытащил книжицу комиксов. Симпатичный кролик встретил его зловещей ухмылкой.

Не будучи специалистом в этой области, Бруно все-таки заметил, что на обложке напечатано только заглавие, и ничего больше. Перевернув альбомчик, он увидел, что и сзади ничего нет. Нигде не указывались ни издательство, ни типография. Не обозначалась розничная цена, не было штрихкода. Странно, подумал он. Определенно, если раскрыть тайну происхождения книжицы, можно многое обнаружить. Бруно мигом выкинул из головы Линду и ее единорогов: он должен прямо сейчас узнать, что означает этот комикс.

Взрослые не видят Банни. Только дети.

Бруно завел мотор и направился в центр.

Утром, к началу седьмого улицы понемногу пустели. Вампиры возвращались в свои укрытия, спасаясь от солнечного света. Бруно съехал с объездной автострады, миновал мост. Обычно в такой час уже скапливались чудовищные пробки, машины двигались со скоростью пешехода. Но жара, очистив город, одолела неистовый хаос: понадобилось меньше двадцати минут, чтобы доехать до места.

Старый «сааб» выглядел неуместным в этом модном жилом квартале, на улицах, осененных зелеными кронами; когда-то здесь тусовалась богема – художники, артисты, интеллектуалы, но теперь тут обитали в основном успешные предприниматели и отпрыски богатых семейств.

Бруно припарковался у белого четырехэтажного дома, построенного в начале двадцатого века. На изящной виниловой табличке выделялись серебряные буквы: М. Л. – ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ГАЛЕРЕЯ.

Но широкие витрины, выходившие на улицу, были занавешены плотными серыми шторами, наверное, чтобы уберечь произведения искусства от яростной атаки очередного знойного утра.

Прежде чем постучать в дверь, частный детектив осмотрел свой костюм. При других обстоятельствах в столь элегантном окружении его нынешний вид не помог бы ему получить искомую информацию. Но на этот раз он мог рассчитывать на личное знакомство с владельцем.

Ему открыл величавый старик: седые волосы аккуратно зачесаны назад, на носу – очки для чтения. Несмотря на удушающую жару, Мордекай Луманн выглядел, как всегда, безупречно: синий блейзер, рубашка, красный галстук, серые брюки и черные мокасины. В верхнем кармане пиджака, как обычно, цветной платочек. Он оглядел Бруно с головы до ног и наконец узнал:

– Господин Дженко!

Они не виделись три года.

– Я ведь не разбудил вас, правда? – осведомился Бруно, хотя трудно было предположить, чтобы человек вылез из постели с иголочки одетым.

– Не признаю этого безумного новшества: жить по ночам. Кроме того, я страдаю бессонницей. – Старик отступил от порога. – Прошу вас.

Дженко проследовал за ним вглубь дома по коридору, стены которого были выкрашены в темно-зеленый цвет и отделаны белыми деревянными панелями.

В прошлом Луманн обращался к нему по деликатному семейному делу. Чересчур предприимчивый племянник похитил у него очень ценную вещь, чтобы покрыть карточные долги. Дядя решил не обращаться в полицию, не желая огорчать сестру. Дженко удалось обнаружить парня в гостинице при крупном казино. Удостоверившись, что украденное все еще при нем, Бруно выдал себя за торговца предметами искусства, жаждущего совершить покупку. Так он заполучил похищенную вещь и вернул буйного молодца к домашнему очагу.

– Желаете чашечку чая? – любезно осведомился Мордекай.

– Да, пожалуй.

Они вошли в обширный торговый зал. Луманн не был обычным галеристом. Картины и скульптуры не интересовали его. Он занимался исключительно комиксами и графическими романами. Саги о супергероях и японские манги являлись гордостью его коллекции.

В углу зала Мордекай включил электрический чайник, чтобы заварить чай. Тем временем Дженко бродил среди пестреющих в витринах оттисков. В данный момент на продажу было выставлено только пять, и они красовались на отдельных подставках.

– Листов немного, но все ценные, – сказал хозяин дома, угадав его мысли.

Бруно подошел ближе к одному из рисунков, чтобы лучше рассмотреть его. Там изображалась схватка невероятно большеглазого мальчика-ниндзя с несколькими роботами-монстрами.

– Здесь показана последняя битва человечества, апофеоз борьбы, финальный поединок между человеком и наивысшим продуктом его собственного интеллекта: машиной, – провозгласил Мордекай, описывая выставленное произведение. – Прошу обратить внимание на то, как художник изображает роботов: они похожи на неких божеств. А юный ниндзя вобрал в себя славное наследие веков. – Старик с двумя дымящимися чашками подошел к витрине. – Понимаю, напиток не самый подходящий для такой погоды, но холодный чай я воспринимаю как святотатство. – Он протянул одну чашку сыщику. – Что я могу сделать для вас, господин Дженко?

– Ничего особенного, – проговорил тот, преуменьшая важность вопроса. – Мне просто нужна консультация. – Потом, держа на весу блюдце и чашку, вынул из кармана альбом с комиксами о Банни и протянул его галеристу.

Мордекай хотел было уже взять книжицу, но вдруг замер.

Дженко подметил изумление на его лице.

– Это невероятно! – воскликнул он и поставил чашку на столик. Потом порылся в карманах блейзера и вытащил пару белых хлопчатобумажных перчаток. Надел их и взял альбом, бережно, кончиками пальцев. – Идите за мной, – скомандовал он, не добавив ни слова.

Бруно прошел за ним в маленькую комнатку позади зала, которая служила личным кабинетом. Увидел, как старик поставил книжку комиксов на пюпитр.

Мордекай включил лампу на гибком штативе и направил ее на обложку. Потом стал не спеша пролистывать альбом.

– Я слышал, что он существует, но до сих пор не доводилось видеть его собственными глазами.

Дженко так и не понимал, откуда такой восторг, притом что исполнение комикса ему показалось довольно посредственным. Но, видя реакцию эксперта, поздравил себя с удачной мыслью показать Банни Мордекаю Луманну, а не какому-нибудь умничающему продавцу из магазина комиксов.

Низко склонившись над страницами, галерист водил пальцем по контурам рисунков с восторгом историка, обнаружившего драгоценные миниатюры, с волнением ребенка, погрузившегося в журнальчик, только что купленный на собственные сбережения.

– Кролик Банни, – объявил он, словно приветствуя персонажа. – Многие из моих коллег считают, что это легенда… По правде говоря, я и сам временами сомневался.

– Простите, что перебиваю, – вклинился Бруно, выводя старика из транса. – Сомневались в чем? Можете объяснить подробнее?

– Все очень просто, господин Дженко: этот комикс не должен существовать.

Бруно был ошеломлен:

– Что вы имеете в виду?

– По качеству печати, типу бумаги и способу переплета можно со всей вероятностью датировать это издание сороковыми годами прошлого века. В самом деле, кролик Банни – экспериментальный издательский проект того периода… В тот момент индустрия комиксов бурно развивалась. Это подвигало издателей, стремящихся привлечь более широкие слои публики, на поиски новых путей.

– Я вроде бы никогда не слышал о таком персонаже.

– Как бы вы могли о нем слышать? – спросил Луманн. – Банни недолго прожил: как это часто случалось в те времена, сюжет, который не пользовался успехом, был быстро сброшен со счетов и забыт.

– И со временем такие экземпляры превратились в раритеты, за ними стали гоняться, верно? – спросил Бруно, прикидывая, насколько благодаря безумным коллекционерам возросла цена комикса за последние семьдесят лет.

– Это не совсем так, – поправил его галерист. – Комиксы о Банни не редкость, их можно легко найти у любого старьевщика, на любых развалах. Есть только одно исключение: альбом, который вы сегодня принесли мне. – Мордекай повернулся к Дженко, глаза у него блестели. – Это апокриф.

– Не указаны ни автор текста, ни художник, ни издательство, ни типография, – подтвердил Бруно. – Его происхождение никак нельзя проследить.

– И, что еще важнее, когда речь идет о комиксе, отсутствует номер выпуска, – добавил Ломанн. – Это означает, что книжка не входит в серию. Она единственная в своем роде.

– Стало быть, ее ценность возрастает? Не понимаю…

– Дело не в деньгах, господин Дженко. – Луманн снял очки с носа, вынул платочек из кармана пиджака и принялся их протирать. – Хоть я и убежден, что найдутся люди, которые заплатят за нее запредельные суммы, особенность этой книжки не в ее уникальности. А в цели, ради которой она создана.

– Развлекать самых маленьких, – простодушно предположил Дженко.

– Вы уверены? – спросил Луманн. – Вы не заметили ничего необычного, пролистывая альбом?

Бруно почувствовал себя наивным простофилей.

– Согласно сюжету, только дети могут видеть кролика. Взрослым этого не дано, – ответил он.

– Вы не задавались вопросом почему?

Дженко не знал, что сказать.

Тем временем Мордекай направился к письменному столу.

– Комикс решительно скверный, вы не находите? – изрек он, роясь в бумагах, лежавших на столе. – И рисунки, и диалоги – хуже некуда.

– Да, это так.

Наконец Мордекай нашел то, что искал, и вернулся к пюпитру с маленьким прямоугольным зеркальцем.

– Каждая эпоха создает собственную эстетику, и порой безобразие порождает красоту. Вы согласны?

Бруно пришел на память коллаж Ханса Арпа, висевший у него в кабинете. Не всякий счел бы его произведением искусства. Чтобы оценить его по достоинству, требовался особый вкус, особая культура. Может быть, и он совершает ту же ошибку, оценивая комикс о Банни согласно собственным критериям.

– По-вашему, этот кролик – искусство?

Мордекай принял серьезный вид.

– Нет, друг мой. Ничуть не бывало. – Он поднес зеркало к пюпитру, пристроил его к углу разворота и обернулся к Дженко. – Вот, взгляните сами…

Бруно не спеша подошел и увидел.

В зеркальном отражении грубые, по-детски неумелые рисунки преобразились. Умильная улыбочка Банни стала двусмысленной. Кролик с глазами сердечком явно занимался сексом с женщиной. Дженко поднес зеркало к другим страницам. Банни везде представал в непристойных положениях, сдобренных насилием и жестокостью. Фетишизм, связывание и другие приемы крайнего садомазохизма.

– Порнография. – Сыщик припомнил неприятное ощущение, которое он испытал, когда пролистывал альбом первый раз, даже отдаленно не представляя себе его скрытого содержания.

– Зеркальный нарратив – графическая техника, известная уже в девятнадцатом веке, но именно в сороковые годы двадцатого века она внезапно и на короткое время вошла в моду, – объяснял Луманн. – Ее до сих пор используют в некоторых графических романах для сокрытия двойного сюжета или подтекста. Зачастую издатели об этом и не догадываются, это непристойные шуточки создателей рисунков. Есть коллекционеры, которые охотятся за подобными «аномалиями»…

– Недавно вы упомянули о цели… – напомнил Бруно. – Что вы имели в виду?

Мордекай глубоко вздохнул.

– Всю свою жизнь я посвятил комиксам, поскольку считаю, что они приносят радость: моя профессия состоит в том, чтобы помогать коллекционерам приобрести подлинные произведения искусства, но мне хорошо известно, что в конечном итоге ими движет желание испытать давно забытое чувство, вернуться в детство или в отрочество. – Он помолчал. – Поэтому, честно говоря, я не знаю, что могло подвигнуть человека на создание столь двусмысленной вещи. – Он ткнул пальцем в комикс, лежавший на пюпитре.

Только дети могут увидеть Банни.

Мордекай Луманн закрыл книжицу и вручил ее Бруно:

– Мое любопытство исчерпано, господин Дженко. И прислушайтесь к дружескому совету: избавьтесь поскорее от этой вещи.

Никак не могу, хотел бы сказать ему Дженко. Он в долгу перед Самантой Андретти с тех самых пор, как пятнадцать лет назад заключил договор с ее родителями. Долги надо отдавать, и заодно разобраться с собственным прошлым. С пакетом, погребенным в сейфе номера 115 в отеле «Амбрус». Бруно просил Линду уничтожить содержимое после его смерти. Но он передумал.

И пока Мордекай Луманн провожал его к выходу, Дженко решил, что настал момент вскрыть этот пакет.

20

Отель «Амбрус» представлял собой узкий параллелепипед, втиснутый в ряд совершенно одинаковых зданий, расположенных возле железнодорожного моста.

Сам по себе дом был ветхий, а относительно отеля ходили странные слухи. Например, будто из одного номера люди пропадали навсегда. Это Бруно нисколько не интересовало, он выбрал такое место, чтобы умереть, только потому, что оно сочеталось с образом жалкого оборванца, каким сыщик всегда представал перед целым светом. Никто не должен был узнать настоящего Бруно Дженко – подлинного профессионала, перфекциониста, который перевел за границу порядочное состояние и украсил стену своего кабинета произведением Ханса Арпа.

Но главное, никто не должен был подобраться к его секретам.

Речь шла не о том, что он обнаружил в ходе деликатных частных расследований: он собирался скрыть методы, которые использовал для успешного завершения подобных дел. Дженко отнюдь не гордился тем, что бывал вынужден предпринимать.

Набрав дату рождения Линды, он открыл сейф. Вынул пакет, прикинул на глаз его плотность. Бруно и не думал, что когда-нибудь снова увидит его. Но тогда почему было не избавиться от пакета в свое время, вместо того чтобы просить подругу сделать это после его смерти? На самом деле он сохранил пакет, ибо знал, что настанет такой момент, когда понадобится любое орудие, даже незаконное, чтобы добиться цели. И тогда содержимое пакета окажется весьма полезным.

Положив его в матерчатый мешок из прачечной отеля, Бруно тут же ушел.

Вернувшись домой, исполнил обычный ритуал, то есть снял с себя всю одежду в прихожей, но при этом не спускал глаз с мешка, который пока поставил на пол. Ему было страшно, ведь в глубине души он поклялся никогда больше не опускаться до договора с демоном.

Он истекал потом и охотно принял бы душ, но вместо этого надел спортивный костюм и уселся в кабинете перед компьютером. На этот раз никакой классической музыки, и даже шедевр дадаиста на стене против письменного стола оказался не в силах придать ему бодрости духа.

Бруно снял печати с пакета, открыл его ножиком для разрезания бумаг. Вынул серебристую коробочку. Через USB соединил ее с MacBook Air. И наконец вышел в Интернет.

Прибор, который он прятал в отеле «Амбрус», открывал тайные ходы.

За годы работы Бруно Дженко узнал, что на планете существуют места, где правила и законы – все без исключения – приостанавливаются на неопределенное время. Места, где зло процветает, не встречая препятствий, и скрытая природа человека пользуется беспредельной свободой. В этой бесплодной пустыне себялюбия жизнь и смерть имеют относительную ценность, а страдания других людей становятся предметом купли-продажи.

Одним из таких мест являетсяdeep web, глубокая Сеть – темный Интернет внутри Интернета, Сеть под Сетью, ничейная земля. За биткойны, электронную валюту, имеющую хождение только онлайн, можно купить и продать все, что угодно: оружие, наркотики, данные, даже людей.

Женщины и дети ценятся дороже всего.

Глубокая Сеть функционирует так же, как официальный Интернет. Там есть поисковики, такие как Tor и Ahmia. Или Grams, чье графическое оформление в точности копирует Гугл. Их можно использовать, чтобы ориентироваться в сайтах, где предлагаются товары или услуги – пистолет со сбитым номером, но также и рука, которая спустит курок. В некоторых блогах объясняется, как изготовить «грязную бомбу» из товаров, купленных в супермаркете, и на видео поэтапно показывается, как изнасиловать женщину, не оставляя следов.

Для Бруно Дженко глубокая Сеть была главным образом идеальным местом для купли-продажи информации. В сделках не было ничего мудреного, все это очень напоминало воскресный базар, с той лишь разницей, что некоторые пользователи выставляли на торги важную информацию, попавшую к ним в руки.

В основе работы Бруно лежала сноровка, с какой он добывал полезные или ценные сведения. Обычно, чтобы заполучить их, бравый детектив предпринимал бесконечные, часто скучные расследования. Выходил на улицу, разговаривал с людьми, просеивал данные, проверял их достоверность. То был долгий и трудоемкий процесс. Но иногда время настолько поджимало, а ставки оказывались столь высоки, что приходилось сокращать путь.

Бруно был детективом старой школы, опирался на проверенных осведомителей и распускал искусно сфабрикованные слухи, чтобы заполучить взамен достоверную информацию. Поэтому в глубокой Сети он себя не чувствовал как дома. Неохотно заходил на темную сторону Интернета. Годами просто наблюдал эту параллельную вселенную, никогда там не проявляясь. Так он смог пройти хорошую школу, усвоить, как функционирует этот мир и какие там подстерегают опасности. И прежде чем сделать первые шаги, предписал себе некий устав. Он состоял из единственного правила.

В глубокой Сети никогда не бывает безопасно.

Эти слова он твердил себе, пока в центре черного монитора не появился хронометр и не начался обратный отсчет времени. Непосредственно войти в эту Сеть невозможно, необходимо предпринять целый ряд действий. Прежде всего, как перед путешествием в неизведанный край, следует прибегнуть к защите. Вакцины, используемые в Сети, – мощные антивирусные программы и межсетевые экраны. Выстроив барьеры, странник по Сети должен подвергнуться контролю со стороны других пользователей. Если его не сочтут достаточно достойным доверия, то вытолкнут вон как чужеродное тело.

Чтобы свободно двигаться в сумеречном киберпространстве, Бруно за долгие годы создал немало персонажей. Если что-то, по его ощущениям, шло не так, он уничтожал персонажа и создавал следующего. Опасность могла ему померещиться, но и этого оказывалось довольно.

Хронометр наконец закончил отсчет, и посередине экрана появилась полоса, в которую Дженко ввел название сайта. Разумеется, на глубине тоже существуют социальные сети. И на АОЛ – Ад Он-Лайн – можно встретить по-разному проклятых представителей человеческого рода.

Дженко надеялся встретить там Банни.

При других обстоятельствах он бы устроил охоту на Робина Салливана в реальном мире и не пожалел бы на это времени. Но поскольку его собственное время на исходе, приходилось искать не самого похитителя, а его сетевого двойника.

«Садист-утешитель», припомнил он определение, приведенное Делакруа. «Дитя тьмы», как называла его Тамитрия Уилсон. Оба выражения означают одно и то же: Робин Салливан не в силах обуздать свою извращенную природу, он раб собственных наваждений. Иначе ему не хватило бы терпения так долго держать при себе похищенную девушку.

Он развит, подумал Бруно. Социально интегрирован, следовательно, вне подозрений. Мы видим монстра, но под внушающими тревогу чертами Банни скрыто человеческое существо.

Человек под двойной маской.

Первая – кролик – всего лишь шутка, обман. Вторая – собственное лицо – вот истинная маска, под которой он прячет от мира свою подлинную природу.

Банни позволил мне уйти, рассуждал Бруно, вспоминая то, что он пережил на ферме Уилсонов. Может, потому, что хочет еще поохотиться за мной.

АОЛ – вот где можно узнать, так ли это. Дженко выбрал себе ник и открыл новый профиль, заявив себя любителем связывания и украсив свою страницу недвусмысленными изображениями.

Потом стал контактировать с другими пользователями.

Маньяки, посещавшие эту соцсеть, большей частью обменивались экстремальным порно. Подходящее место, чтобы раскрыть самые болезненные фантазии и дать выход худшим извращениям. Там были представлены все альтернативные виды любви. Наибольший энтузиазм вызывали насильники, которые сначала рассказывали о своих действиях, а потом постили видеофильмы, собирая восторженные комментарии и лайкиот всего форума. Там можно было встретить психопатов любого толка. От некрофилов до «паразитов», которые следили за обычными людьми, ни о чем не подозревающими, а потом делились исподтишка сделанными фотографиями. Часто именно они таким образом предоставляли так называемую цель группам пользователей, которые шли избивать ни в чем не повинного отца семейства, идущего с работы, или насиловать студентку, спокойно спящую в собственном доме.

В последние дни излюбленной темой обсуждений на АОЛ была Саманта Андретти.

Ее похитителя восхваляли, называли героем, благодарили за то, что он подал пример. Пошлости по поводу жертвы похищения текли рекой, кто-то даже предложил вломиться в больницу, куда ее поместили, и довершить начатое.

При виде всех этих мерзостей Бруно содрогнулся от отвращения: можно ли так глумиться над чужой жизнью, да и над своей собственной? Ведь эти люди, скорее всего, ведут нормальное существование. Может, их родители еще живы, а может, у самих этих людей родились дети. Что бы подумали они, их любимые, если бы узнали правду? Что будет с вами, когда ваша жизнь, как теперь моя, подойдет к концу? Как поведете вы себя перед лицом смерти? Захватите с собой в могилу того монстра, который живет в вас, еще не зная, что только он и составит вам компанию на весь остаток вечности?

Дженко отогнал от себя эти мысли: не следует отвлекаться. И снова погрузился в мутный поток тьмы, который увлекал его вглубь монитора. Настал момент забросить удочку: он набрал послание, адресованное соседям по преисподней.

«Ищу Банни, симпатичного кролика с глазами сердечком. Хорошо заплачу за любые сведения, даже нескромные. Если что-то знаете, свяжитесь со мной в личном контакте».

Он использовал намеки, которые мог уловить только посвященный. Бруно исходил из мысли, что таким монстрам, как Робин Салливан, недостаточно действовать втихомолку, рано или поздно они выходят на сцену, чтобы похвастаться своими «свершениями». Ад Он-Лайн идеально подходит для такой цели.

Если он поделился с кем-нибудь, это скоро обнаружится. Дженко опустил взгляд на свои руки, застывшие над клавиатурой. Они заметно дрожали. Это от усталости: нужно поспать.

Имея в виду, что до ночи еще далеко и во всяком случае ему ничего другого не остается, как только ждать ответа от глубокой Сети, Бруно пошел в спальню и завалился в постель. Прижал руки к груди, закрыл глаза и сосредоточился на биениях сердца.

Сколько таких биений мне еще осталось?

Он уснул, не найдя ответа.

Далекий звук начал разгонять тьму – капля белизны в океане плотных черных вод. Постепенно, очень медленно Дженко вынырнул из сна. Подумал было, что это ему приснилось.

Но звук не прекратился и наяву. Подобный песне.

Бруно не привык слышать в этом доме человеческие голоса. Только классическую музыку и тишину. К тому же голос был не такой, как другие. Женский голос. И если подумать, это совсем не песня.

Хотя порой и мелодичная, но все-таки жалоба.

Бруно встал с постели, еще плохо соображая. Который час? За окнами уже темно. Ужасная мигрень мешала думать. В горле пересохло, и вернулась тошнота. Но Бруно взял себя в руки и пошел искать источник звука.

Звук шел из кабинета. Точнее, из компьютера.

Вокруг монитора образовалась слабо светящаяся сфера. Шаркая отяжелевшими ногами, Дженко подошел посмотреть.

Присев к столу, он сразу же заметил, что на его странице Ад Он-Лайн что-то изменилось. Под посланием, набранным несколько часов назад, открылось окошко, в котором двигались фигуры. Бруно раздвинул окно и добавил звук.

Порнографическое видео.

Видеокамера, однако, снимала сцену под странным углом. В комнате, погруженной в полумрак, различались только части двух обнаженных тел. Звук, который его разбудил, не песня и не жалоба: это женщина беспрерывно стонет от наслаждения.

Она лежала лицом вниз, и партнер, едва различимый, входил в нее сзади.

Дженко не придал этим изображениям особого значения, подумал даже, что фильм запустился случайно. Хотел уже закрыть окно, но замер, кое-что заметив. Тень на стене за лежащей женщиной не принадлежала человеку.

То была тень гигантского кролика.

Дженко и представить себе не мог, что Банни появится собственной персоной. Даже не понимал, что на самом деле он смотрит. Какой смысл в этом фильме? Что хотел показать ему монстр?

Стоны стали громче, чаще, партнерша вот-вот достигнет вершины наслаждения. Женская рука показалась на переднем плане и нечаянно сбила камеру, которая покатилась на пол. Но несмотря ни на что, продолжала снимать, уже в другом ракурсе.

Дженко пытался уловить детали, хорошо бы определить, где этот фильм снимался. В глубине кадра виднелись какие-то фигуры, но изображение было нечетким. Частный детектив пытался понять, что это такое. Увеличил изображение. Какие-то животные. Возможно, собаки. Смотрят на эту сцену. Какой абсурд. Нет, не собаки, лошади.

Бруно внезапно похолодел. Снова не то.

Единороги.

Его рука невольно потянулась к телефону на письменном столе, но так и застыла в воздухе.

Номер Линды вбит в мобильный телефон. Банни забрал его. Так он нашел Линду.

Но сейчас не время об этом думать, нужно выяснить, все ли с Линдой в порядке.В глубокой Сети никогда не бывает безопасно.Бруно весь напрягся, припоминая проклятый номер. Цифры всплывали одна за другой. Он принялся набирать, но все время путался. Вешал трубку, начинал сначала.В глубокой Сети никогда не бывает безопасно. Ну же, припоминай, это как считалочка: ряд цифр в заданном ритме. Две последние никак не приходили на ум. Вот наконец: семь и четыре. Он ткнул пальцем в кнопки и стал ждать. Мгновения длились бесконечно.

Фильм, снятый Банни, мелькал перед его глазами. В трубке раздавались длинные гудки. Но что совсем подкосило Бруно Дженко – те же гудки воспроизводила звуковая дорожка компьютера, стоявшего перед ним.

Это не запись.

Это прямая трансляция.

Звук, казалось, пробудил человека-кролика. Показ резко прервался. В последнем, исчезающем кадре Бруно разглядел, как сверкнуло лезвие ножа.

21

Входная дверь была всего лишь притворена.

Несколько секунд Дженко смотрел на нее, стоя на лестничной клетке. Он отдавал себе отчет, что это могла быть ловушка. Банни нашел способ завлечь его сюда и убить.

Вот и хорошо, если все так закончится.

Бруно неслышно толкнул створку левой рукой, в правой держа наготове пистолет. В квартире было темно, только с улицы бросали отсвет вывески магазинов. У Бруно был с собой фонарик, но он до поры до времени лежал в кармане пиджака.

Переступив порог, детектив тут же осмотрел все углы в прихожей: не затаился ли враг в засаде. Затем маленькими шажками двинулся в гостиную.

В квартире было тихо: ни шороха, ни стука. Даже кондиционер не работал, и стояла удушающая жара. На первый взгляд все в порядке. Белый диван, палас, черная лакированная мебель, единороги. Но вопреки видимости Дженко знал: случилось что-то ужасное. Атмосфера была пропитана отрицательной энергией – так от статического электричества потрескивает одежда.

Бруно прошел в спальню. Первое, что он ощутил, едва шагнув туда, был запах – острый, едкий: такой ни с чем не спутаешь. Кровь, капая с постели, пропитала палас.

Линда недвижно лежала в темноте.

Бруно подошел к ней, по-прежнему осторожно, опасаясь подвоха. Она лежала на спине, нагая. Живот вспорот. Широко распахнутые глаза устремлены в небытие, но до сих пор полны страха. Бруно взял ее за руку, попытался нащупать пульс. Тщетно. Тогда, наклонившись, он приложил ухо к груди.

Пока дышишь, живи, вспомнил он. Но его подруга уже не дышала.

Бруно чуть не заплакал. Как такое могло случиться? Руки убитой были покрыты порезами, ноги тоже. Значит, она не сдалась, она боролась. Бруно мог ею гордиться. Вещи, лежавшие на тумбочке, он сразу узнал: его собственный бумажник и сотовый телефон, которые у него отобрали на ферме Уилсонов. Банни они уже не нужны. Он забрал единственное существо, для которого Бруно Дженко не был человеческим отбросом, достойным презрения. Единственного человека, который его любил.

Сыщик схватил телефон и набрал номер экстренной службы. Но прежде чем отправить звонок, заглянул в электронный глаз, с помощью которого убийца заснял сцену секса, завершившуюся бойней: веб-камера все еще стояла на полу. Почему он оставил здесь аппаратуру? Что, если Банни смотрит на него сейчас, в этот самый момент? Что, если роли поменялись и монстр занял место зрителя?

Погруженный в эти мысли, Бруно вышел на связь. Тогда он и услышал звук.

Ясный, отчетливый, вроде удара. Он донесся из другой части квартиры. А единственными помещениями, которые Бруно не проверил, были кухня и ванная.

Он взял пистолет, вытянул перед собой руки, прицеливаясь в темноту. Снова вышел в коридор. Остановился перед кухней, выждал несколько секунд, прислушиваясь, не повторится ли звук. Потом стремительно ворвался. Никого. Направился дальше. Бруно хорошо знал дом Линды, он здесь бывал часто. Сейчас попытался вспомнить, как выглядит ванная комната. Не слишком просторная, с ванной. Дверь была приоткрыта. Бруно подошел, снова прислушался.

Там явно ощущалось чье-то присутствие.

Бруно потянулся к дверной ручке, но, едва коснувшись ее, ощутил что-то липкое. Ручка измазана кровью. Больное сердце подавало недвусмысленные сигналы, – похоже, ему не выдержать напряжения. Надо решиться, переступить порог, посмотреть, что таится за дверью. Но необходим отвлекающий маневр.

Фонарик, подумал Бруно.

Вынул его из кармана, взял в левую руку, в правой сжимая пистолет. Пнул ногой дверь, прицелился и одновременно включил фонарь, чтобы ослепить противника.

Лишь через несколько секунд до него дошло, что именно предстало перед его глазами.

Кролик Банни, голый, лежал на полу, прислонившись к стене и схватившись за унитаз. Нож, которым он убил Линду, был всажен ему в живот. Кровь текла ручьем. Из-под маски доносилось тяжелое дыхание, похожее на хрип. Линда не просто защищалась, подумал Бруно. Она тяжело ранила убийцу.

Но Дженко этого было мало. Ему претила сама мысль о том, что ублюдок может выкарабкаться. Бруно прикинул, вне себя от ярости, что если он довершит начатое Линдой, то расплата минует его. Что могут мне сделать, вынести приговор? Они не успеют даже провести процесс: я уже почти предстал перед более высоким, неумолимым судом. Бруно подошел к монстру ближе, прицелился.

– Сними маску, – велел он. – Хочу посмотреть тебе в лицо.

Огромный кролик вначале не сдвинулся с места. Потом с трудом поднял руку, ухватился за длинное ухо, потянул. Гротескная морда понемногу сползала, появлялись черты человека. Лет под пятьдесят, как Бруно и предполагал. Чисто выбрит, нос обычный, высокие скулы. Карие глаза, полные затаенной печали: их взгляд на мгновение проник Дженко в самое сердце. Залысины на лбу. Робин Салливан, человек как человек.

Но Бруно не поддался иллюзии. Мы не похожи. И никогда не будем похожи. Он охотно убил бы ублюдка голыми руками, тянул бы из него жилы, резал его собственным ножом. Но вместо того послал патрон в ствол, шагнул вперед и приготовился стрелять.

Салливан закрыл глаза, лицо исказила гримаса страха. Он дрожал.

– Прошу тебя… Отпусти их.

Эти слова отвлекли Бруно, он так и застыл, держа палец на спусковом крючке. Что он там бормочет? Детектив разъярился окончательно: плевать ему на последние слова мерзавца.

– Умоляю… – лепетал тот, весь в слезах.

– Что за хрень? Ничего не понимаю. – Дженко переполнял гнев. – Все, Робин. Тебе конец.

– Я сделал, как ты сказал… Теперь отпусти их.

Дженко застыл на месте. Похоже на блеф, но человек истекает кровью. Ему нет смысла врать. В уме у детектива зародилось подозрение, наметилась мысль, которая совсем его не порадовала.

– Тебя кто-то послал сюда?

Человек на полу вздрогнул от изумления. Наверное, тоже ожидал встретить кого-то другого.

Дженко отвел от него луч фонаря, давая себя рассмотреть.

– Кто это был? – спросил он, хотя и сам уже знал ответ.

– Он проник к нам в дом. Запер жену и девочек в подвале. Велел сделать все, что прикажет, иначе они умрут… – Мужчина разразился слезами. Грудь содрогалась от рыданий, из раны на животе хлестала кровь.

Кто этот человек, лежащий у его ног?

– Где ты живешь? – спросил Бруно.

– Ласервиль, десять/двадцать два.

Шикарный жилой квартал, застроенный особняками. Там обитают зажиточные семьи. Может, это и блеф, может, верить в это не стоит. Но все-таки Дженко, не опуская оружия, взял мобильник и позвонил в полицию. Попросил прислать «скорую помощь», потом добавил:

– Нужно срочно отправить кого-то по адресу: Ласервиль, десять/двадцать два, женщина и две ее дочери могут подвергаться опасности. – Подождав, пока оператор сделает запись, он продолжил: – Я бы также хотел связаться с агентами Делакруа и Бауэром, передайте им, что Бруно Дженко должен срочно с ними переговорить.

– На нем была маска, но я узнал его… – пробормотал раненый.

Дженко напрочь забыл о телефоне.

– Что ты сказал? – переспросил он, не веря своим ушам.

Лежащий уставился на него:

– Я знаю, кто это.

22

Кто-то постучал в дверь: пять раз торопливо, два – медленно.

Этот звук ее обрадовал. Потом дверь отворилась, и Грин вошел, толкая перед собой каталку с телевизором старой модели. Лукавая улыбка застыла на его лице.

– Хорошая новость, – объявил он. – Полиции удалось найти твоего отца, он уже едет к тебе.

Она не знала, как реагировать. Полагалось выказать радость, но ведь она даже не помнит, как ее отец выглядит. Чтобы не разочаровать Грина, она улыбнулась.

К счастью, доктор, не распространяясь больше на эту тему, указал на телевизор.

– Вот, позаимствовал у медсестер, – похвастался он, гордый, как мальчишка, которому удалась какая-то дерзкая проделка. – Хочу тебе кое-что показать. – Он поставил каталку напротив кровати.

Пока доктор возился с проводами и вставлял штепсель в розетку, Саманта, приподнявшись, с интересом наблюдала за ним.

Закончив, Грин картинно извлек пульт управления из заднего кармана брюк и, словно ковбой в перестрелке, направил его на экран.

– Спектакль начинается, – объявил он, пока телевизор включался.

Передавали новости, в прямой трансляции. Дело было вечером, толпа людей собралась вокруг нагромождения свечей, плюшевых игрушек и цветов. Раздавались песни, царило веселье. Перед скоплением народа – здание больницы.

– Что здесь делают все эти люди? – изумилась она.

Вместо ответа Грин усилил звук.

…Полиция много раз пыталась им воспрепятствовать, но люди приходят, – вещал ведущий.Их толкает необходимость как-то выразить теплые чувства к женщине, которую поместили в больницу Святой Екатерины.

Неужели они и правда пришли ради нее? Саманта не верила.

Сегодня Саманта Андретти – дочь и сестра любого из нас, – зазвучал женский голос. –Но также и героиня для всех женщин, которые подвергаются оскорблениям и насилию на улицах, на рабочих местах и в домашних стенах. У Сэм все получилось: она спаслась, она победила монстра.

Она расчувствовалась. В лабиринте она старалась по возможности сдерживать слезы, ведь если ты плачешь, это значит, что ублюдок победил, что ты уже не в силах защищаться и скоро уступишь ему контроль над собой. Но сейчас можно было расслабиться. И это было своего рода облегчением.

На экране вновь показался ведущий.Женщина уже дает полиции показания, благодаря которым в течение ближайших часов похититель, возможно, будет пойман…

Последняя фраза ее смутила. Грин, наверное, заметил это и тут же выключил телевизор.

– Почему все чего-то ждут от меня? – спросила она. Хотя, по сути, вопрос должен был звучать иначе: почему меня не оставят в покое?

– Потому что никто, кроме тебя, не сможет его остановить, – ответил доктор. Потом прошел на свое место, сел. – Недавно в одном альпийском местечке под названием Авешот пропала девочка[52]. Тогда люди тоже собирались перед домом, где жили ее родители, приносили подарки, молились. Но то, что произошло потом, нелегко забыть…

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Причина простая, Сэм. – Грин потянулся к ней. – Я хочу, чтобы ты навсегда избавилась от этого кошмара. Ты лучше меня знаешь, что, если мы не схватим его, ты, выйдя из больницы, так и не сможешь вернуться к нормальной жизни…

Она скосила взгляд на желтый телефон, стоявший на тумбочке. Доктор прав: хватит бояться всего на свете. Если совсем недавно ее смертельно напугал обычный телефонный звонок, что станется с ней во внешнем мире? Не всегда же за дверью будет сидеть полицейский, готовый защитить ее. Даже если ей дадут новое имя и предоставят безопасное место, где она сможет жить, все равно она каждый день будет проводить в страхе, чтоонвернется.

– Что я должна сделать? – спросила она решительным тоном.

– Я бы хотел попробовать что-то более… радикальное, – объявил Грин, бросив быстрый взгляд на зеркальную стену, будто ища одобрения у тех, кто наблюдал за сценой извне. – Если ты согласна, я увеличу дозу препарата, выводящего психотропные вещества. – Он показал на капельницу, прикрепленную к ее руке.

Проследив за взглядом доктора, она посмотрела на склянку с прозрачной жидкостью:

– Это опасно?

Грин улыбнулся:

– Я ни за что не стал бы рисковать твоим здоровьем. Единственное противопоказание – то, что ты быстрее устанешь и нам придется ненадолго прервать нашу беседу, чтобы ты смогла восстановить силы.

– Хорошо, давайте, – согласилась она без колебаний.

Грин встал, принялся возиться с капельницей. Подкручивая клапан, который регулировал поступление лекарства, снова обернулся к ней:

– Теперь ты должна выбрать какую-нибудь точку в комнате и сконцентрироваться на ней.

– Я ведь не потеряю контроль над собой? – робко осведомилась она.

– Я не собираюсь гипнотизировать тебя, – успокоил ее доктор, включая записывающее устройство. – Это упражнение, которое поможет тебе расслабиться.

Она стала глазами искать какой-нибудь знак или предмет, нейтральный, ни о чем не говорящий. Выбрала еле заметное влажное пятно на стене перед кроватью. Оно было правильной формы, чем-то напоминавшей сердце.

Сердце стены,невольно улыбнулась она и объявила:

– Я готова.

– Сэм, был ли такой момент, когда ты в лабиринте была счастлива?

Что за дурацкий вопрос?

– Счастлива? – переспросила она с обидой. – С какой стати мне быть счастливой?

– Знаю, тебе это кажется странным, но мы должны изучить досконально все, что ты могла пережить… В конце концов, ты провела там пятнадцать лет, не думаю, чтобы все эти годы ты испытывала только страх или ярость. Иначе тебе не удалось бы так долго протянуть.

– Привычка, – обронила она, даже не понимая, откуда явилось это слово. Броня, помогавшая ей выживать, состояла из маленьких ритуалов, наполнявших дни. Встать, расчесать длинные волосы, поесть, сходить в туалет, сложить одежду, постелить постель, лечь спать.

– Видишь ли, Сэм, страх – лучшая защита для монстров: эмоции подавляют память. Если мы хотим вспомнить что-то о твоем похитителе, нужно поискать его где-то еще. Не только в пакостях, но и в приятных вещах.

По правде говоря, если и выдавались какие-то хорошие минуты, ей было неудобно в этом признаваться. Как будто она тем самым становилась сообщницей собственного палача. Уставившись на сердце стены, Саманта стала рыться в памяти…

Она стоит на коленях на полу, погрузив руки в тазик с холодной водой. Стирает белье. Она в бешенстве: пришлось пожертвовать одной из небольших канистр, которые ублюдок позволяет ей время от времени находить и которые обычно приходится растягивать, чтобы не умереть от жажды. Но у нее месячные, и осталась всего одна пара трусиков. Проклятый сукин сын. Она сложила две стороны кубика и попросила прокладки: кричала, бродя по лабиринту, надеясь, что он услышит. Что тебе стоит принести пачку прокладок, вонючий козел? Она бормочет проклятия еле слышно, потому что всегда боится возмездия. Чешется нос, она вынимает руку из тазика и хочет почесать его кончиком пальца. И невольно поднимает взгляд.

Какая-то скользящая тень мелькает перед порогом комнаты.

Она в страхе кричит, отпрыгивает назад, падает на пол. Черт, неужели крыса? Боже, какая мерзость. Она могла себе представить, что крысы тут водятся, ведь лабиринт определенно под землей. Но ни разу не видела ни одной. Она воображает, как огромная зверюга со слипшейся шерстью выпрыгивает из унитаза. Вспоминает, что та малость съестного, какая еще осталась, хранится в соседней комнате. Ладно консервные банки, что с ними сделается, но крыса может прогрызть пакет с хлебом в нарезке или пластиковые упаковки с отвратительной ветчиной в желе, которые ублюдок закупает в огромном количестве на распродажах в супермаркете. По ней, так пусть бы крыса сожрала ее всю. Но пища – это топливо, твердит она себе, когда кусок в горло не лезет. Она нужна, чтобы сопротивляться, выживать.

Выживать день за днем. Всегда быть готовой к новой игре.

Поэтому, как ни противно, нужно пойти в соседнюю комнату и посмотреть. Она встает и тут понимает, что у нее нет никакого оружия для охоты за крысой. Ни палки, ни башмака, чтобы запустить в нее. Зато можно взять наволочку, положить туда немного еды и приготовить ловушку. Да, так можно сделать.

Она выходит в коридор, оглядывается, нет ли где крысы. Нет, пусто. Направляется в ту сторону, куда мелькнула тень. Проверяет все комнаты, пока не подходит к той, где устроила кладовку.

Консервные банки, канистры и прочие скудные припасы свалены в углу. Она смотрит туда, не решаясь переступить порог. Потом все-таки заходит.

В самом деле, посреди небольшой кучки что-то шевелится.

– Эй! – кричит она, будто этим можно спугнуть помойного грызуна.

Словно в ответ, одна из жестянок падает с пирамиды и катится к ее ногам.

Она снова кричит. Но потом подбирает жестянку с пола, потрясает ею, как грозным оружием. Размозжить башку пакостной твари. Подходит медленно, шаг за шагом. Все ближе и ближе. Незаметно, чтобы кто-то двигался, но она все равно заносит руку, готовая нанести удар. Застывает на месте.

Посреди запасов еды не крыса, а котенок, он с любопытством смотрит на девочку своими большущими глазами. И мяукает.

Ей даже не верится. Она кладет жестянку на пол и протягивает руки. Она счастлива до слез. Ей хочется одного: взять зверька на руки, погладить.

– Ну, иди ко мне, малыш, – зовет она.

И котенок дает себя поймать. Она прижимает зверька к груди, осторожно, чтобы не причинить вреда. Целует его в мордочку, а он мурлычет в ответ.

– Это был кот, серьезно? – Рассказ, кажется, позабавил Грина.

– Да, – подтвердила она и тоже рассмеялась. – Подумать только: я могла бы пристукнуть его жестянкой! Никогда бы себе этого не простила.

– И ты держала его при себе?

– Кормила его, он спал со мной в моей постели. Мы играли, я с ним разговаривала.

– Я тоже люблю кошек, – заявил доктор. – Представляю, каким он стал, когда вырос.

– Здоровый котище, – согласилась она. Правда, приятное воспоминание. Хорошо, что доктор Грин помог восстановить его.

– Как это было? Я имею в виду, что ты испытала?

– Я не ожидала, что смогу в лабиринте что-либо полюбить. Правда, это было странно, – задумчиво произнесла она. – Ведь в то время я и себя ничуточки не любила. Все время злилась. Орала, сквернословила. Этоонменя сделал такой… Но благодаря котеночку я обрела в жизни маленькую радость.

– Ты его как-то назвала?

Она задумалась:

– Нет.

– Почему?

Она помрачнела:

– У меня у самой не было имени там, внутри, никто меня больше никак не называл… Имена в лабиринте не нужны, от них никакой пользы…

Грин вроде бы что-то записал.

– Как ты объяснила себе появление котенка?

Она помолчала.

– Какое-то время думала, что это одна из его гнусных игр. Что он подарил мне котенка, а потом заставит сделать что-то ужасное…

– Почему потом ты перестала так думать?

– Поняла, что подарок не от него. Стала прятать киску…

– Прости, но как это возможно? Ты говорила, что лабиринт на тебя смотрит, что лабиринт все знает.

Скептический тон Грина не понравился ей.

– И все же так оно и было! – воскликнула она раздраженно.

– Сэм, ты уверена, что с тобой был кот?

– Вы хотите сказать, что я это придумала? – Она чуть не плакала от злости. – Я не сумасшедшая.

– Никто этого не утверждает, и все-таки я в недоумении.

Хотя он обращался к ней ласково, ее все это начинало бесить.

– Что вас приводит в недоумение? – вскинулась она.

– Одно из двух: кота на самом деле не было… или не былоего.

– Что вы хотите этим сказать?

Грин упрямо стоял на своем.

– Объясни мне, пожалуйста, одну вещь, Сэм, – начал он самым любезным тоном. – Похоже, ты в совершенстве усвоила правила лабиринта, так, будто кто-то должным образом обучил тебя. Но как это возможно, если он с тобой никогда не говорил? Иногда кажется, что ты хорошо его знаешь, хотя продолжаешь утверждать, будто никогда его не видела…

Опять этот вопрос: она устала повторять, чтоонникогда не показывался.

– Почему вы не хотите мне верить?

– Я тебе верю, Сэм.

Она отвела взгляд от доктора и снова устремила его на стену, на влажное пятно в форме сердца.

– Неправда.

– Верю, верю. Но хочу, чтобы ты подумала хорошенько… Если котенка в лабиринт принес не похититель, то как он туда попал?

Сердце на стене забилось.Невероятно.И все-таки она это ясно видела, не вообразила себе: сердце билось.

– Конечно, ты знаешь ответ, Сэм.

Еще одно биение.Вот, снова.Третье, четвертое. Все быстрее и быстрее. Расширяется, сжимается. Стена трепетала вместе с ней.

– Сэм, я хочу, чтобы ты подняла рубашку, – неожиданно попросил Грин. – Хочу, чтобы ты посмотрела на свой живот…

– Зачем?

Грин не ответил.

Она поколебалась, но все же сделала, как он велел. Но прежде чем поднять рубашку и посмотреть, сунула руку под ткань и провела по коже пальцами. Под пупком нащупала впадинку. Шершавую, ровную полосу. Провела по ней до конца, до самого низа. Шрам.

– Ты уверена, Сэм, что это был именно кот?

Удары сердца отдавались в ушах, заглушая голос доктора Грина. Сердце на стене билось, билось изо всех сил…

Она стоит на коленях на полу, погрузив руки в тазик с холодной водой. Стирает белье. Она в бешенстве: пришлось пожертвовать одной из небольших канистр, которые ублюдок позволяет ей время от времени находить и которые обычно приходится растягивать, чтобы не умереть от жажды. Она сложила две стороны кубика и попросила прокладки: кричала, бродя по лабиринту, надеясь, что он услышит. Что тебе стоит принести пачку прокладок? Она бормочет проклятия еле слышно, потому что всегда боится возмездия. Чешется нос, она вынимает руку из тазика и хочет почесать его кончиком пальца. И невольно поднимает взгляд.

По-кошачьи изящная тень мелькает перед порогом комнаты.

Она встает и бежит следом. Слышит смех, топот ножек. Это игра, единственная хорошая игра в лабиринте. Она нагоняет девочку, та поворачивается, с любопытством смотрит на нее большущими глазами. И улыбается. Потом тянется к маме. Та берет ее на ручки. Счастливая до слез. Ей хочется одного: приласкать девочку. Свою дочку.

– Иди ко мне, малышка… – шепчет она. Прижимает ребенка к груди. Целует в лобик, и девочка кладет ей голову на плечо.

С ее рождением все изменилось. Ради нее стоило продолжать жить. К счастью, миновало худшее время, когда малютка плохо росла, потому что там, внизу, нет солнца. Порошкового молока всегда не хватало, да и детские смеси приходилось экономить. Однажды она простудилась, и кашель никак не проходил. Вечный страх: вдруг дочка заболеет, она такая хрупкая, маленькая, и никто не поможет, если что-то случится. Когда они спят вдвоем на матрасе, брошенном на пол, мама кладет ей руку на грудь, хочет убедиться, что девочка дышит. И ощущает биение крохотного сердечка…

Сердце на стене перестало биться.

– Как же я об этом забыла? – спрашивает Саманта с глазами, полными слез.

– Не думаю, Сэм, что ты забыла, – утешает ее доктор Грин. – Всему виной наркотики, которыми накачивал тебя похититель, чтобы иметь над тобой полную власть.

Она боялась спросить, но лучше уж узнать сразу.

– Как вы думаете, что сталось с девочкой?

– Не знаю, Сэм. Но может быть, мы вместе это выясним… – Доктор встал, прошел к капельнице, уменьшил приток лекарства. – Теперь тебе нужно поспать. Позже мы продолжим беседу.

23

Для садиста-утешителя смерть – чисто побочное явление.

Дженко повторял про себя слова, сказанные Делакруа при их встрече в полицейском участке, когда он пытался предупредить детектива о том, насколько опасен психопат, с которым они имеют дело.

Вот почему Банни убил Линду чужими руками. Ублюдок сам марался в крови только при крайней необходимости, как в случае Тамитрии Уилсон, которая знала его настоящее лицо. С точки зрения монстра, в том, чтобы причинить смерть, нет ничего забавного. Другое дело – показать убийство в прямой трансляции, подумал он, вспомнив картинки, неожиданно всплывшие из глубокой Сети.

– Жаль твоего дружка, – заметил Бауэр.

Дженко поглядел на него искоса, без обиды, скорее не веря тому, что услышал. Этот говнюк никак не мог признать Линду женщиной. Не со зла, из пренебрежения. Для Бруно это звучало непростительно, хуже, чем прямая издевка.

Он видел, как Линду укладывали на носилки. Пронесли мимо него в черном мешке прямиком в морг. И теперь, сидя на поребрике в окружении патрульных машин со включенными мигалками, был вынужден выслушивать нелепые соболезнования полицейского, который его ненавидел.

Бруно вспоминал их последний телефонный разговор. Линда переживала из-за него. Подруга представить себе не могла, что и ее конец настолько близок.

С другой стороны, когда встречаешься с умирающим, разве придет в голову, что смерть заберет тебя первым!

К нему подошел Делакруа.

– Как ты? – спросил он с участием, похоже, искренним.

– В порядке, – буркнул Бруно. Неправда: он чувствовал свою вину. Линда умерла потому, что он не сумел ее защитить.

С другой стороны, обнаружив, что скоро умрешь, ты как-то не думаешь, что кто-то другой может тебя опередить.

– Кто он? – Бруно имел в виду убийцу подруги.

– Питер Форман, дантист, – ответил полицейский. – Женат, две дочки-блондинки, Мэг и Джордан.

– Он не соврал? Кто-то на самом деле заставил его убить Линду? – Дженко не мог выкинуть из головы увиденное.

– Увы, так и есть, – подтвердил Делакруа. – Короткое время назад спецназ ворвался в дом Формана в Ласервиле. Нашли жену и дочерей запертыми в подвале, перепуганными, но невредимыми. Женщина уверяет, будто мало что понимала в происходящем: она в шоке, твердит все время, что человек в маске кролика проник в их дом, пока она спала.

– Вы нашли его отпечатки в доме Форманов?

– Криминалисты только приступили к работе, думаю, мы получим результаты не раньше чем через два часа.

Бруно был в ярости.

– Если бы вы сразу проверили Робина Салливана, ничего этого не случилось бы. – Он стремился переложить на полицейских часть вины, терзаемый мыслью о том, что сам не сумел уберечь Линду от гибели.

– Твой Робин Салливан мертв! – заорал Бауэр.

– Что?

– Мы отследили, – заверил Делакруа. – Он погиб в автомобильной катастрофе лет двадцать тому назад.

Бруно был ошеломлен. До этого момента он думал, что Салливан и есть Банни. С кем же тогда говорила по телефону Тамитрия Уилсон? Кто был тот человек в маске кролика, который ринулся на ферму глубокой ночью специально ради него? Дженко никак не мог призвать мысли к порядку. Одно было ясно: он шел по ложному следу.

– Что будет с Форманом?

– В данный момент ему предъявлено обвинение в убийстве. Врачи из больницы Святой Екатерины говорят, что он потерял много крови, но состояние не критическое: его оперируют, он, скорее всего, выкарабкается.

– Я правильно понял, что вы его поместили в ту же больницу, что и Саманту Андретти?

– Это самое надежное место, поскольку там уже выставлена охрана, – заявил Бауэр с обычной самоуверенностью как о чем-то само собой разумеющемся. – Ты что-то имеешь против?

– Нет, что ты: самый разумный выбор, – согласился Дженко. – На вашем месте я бы еще погладил по головке этого примерного гражданина.

Насмешка не понравилась Бауэру, но Делакруа не дал ему ответить.

– Что ты знаешь такое, чего не знаем мы? – быстро спросил он, почуяв, что сыщик что-то скрывает.

Дженко пожал плечами.

– Ничего, – промолвил он многозначительно, имея в виду нечто совсем другое.

– Первый патруль приехал через десять минут после твоего звонка, ты все это время оставался наедине с Форманом. Хочешь, чтобы я поверил, будто вы не успели поговорить?

Дженко переводил взгляд с одного на другого. Неплохо бы заронить в них сомнение, намекнуть, что у него в руках есть какая-то информация: этот вопрос следует обдумать. Но голова кружилась, сердце разрывалось на части, и выдержать пантомиму уже не хватало сил.

– Дантист мог видеть лицо человека-кролика.

– Мог видеть или видел? – подстегнул его Бауэр, самый нетерпеливый.

– Как сказать…

– Этот говнюк меня утомил, – проворчал Бауэр, обращаясь к коллеге. – Подождем, пока Форман через пару часов отойдет от анестезии, и заставим дать описание.

– Форман узнал того человека по голосу, – заявил Дженко.

– Что-то не верится, – скептически заметил Делакруа.

Бауэр с ним согласился.

– Как может человек в состоянии шока, видя какого-то психа в маске, который вламывается к нему в дом, прислушиваться к голосу?

– Я сам об этом думал, – заторопился признать Дженко. – Но достаточно будет спросить у жены: она его тоже знает. – Дженко подождал, пока они переварят информацию. – Этот человек вхож в их дом. Но женщине невдомек, что он и человек-кролик – одно и то же лицо, иначе она бы вам сказала.

Бруно снова завоевал внимание Делакруа.

– Кто он? Друг семьи? Знакомый?

– Оставь этого гада, – вмешался Бауэр, пытаясь увести коллегу. – Он просто морочит нам голову.

– Уверен, жена Формана может дать сведения для того, чтобы составить фоторобот. – Дженко сделал эффектную паузу, чтобы напарники хорошенько оценили, какое преимущество они могут получить. – Нужно только, чтобы кто-нибудь направил женщину по верному пути… – заключил он, имея в виду себя самого.

– Чего ты просишь взамен на этот раз? – осведомился Делакруа.

– Взглянуть на фоторобот.

– И что ты станешь с ним делать? Возьмешься искать злодея? Разыгрывать одинокого мстителя?

Нет, у Бруно не было намерения мстить за Линду. Он порылся в кармане и протянул полицейским медицинскую справку.

– Я устал, – заявил Дженко. – Просто хочу уйти отсюда. – От этого тошнотворного мира, хотелось бы ему уточнить. – Спокойно уйти.

Делакруа передал справку Бауэру, потом повернулся к Дженко:

– И, поглядев в лицо монстру, ты успокоишься?

– Именно так, – отчеканил тот. – Все остальное я изложу только в присутствии госпожи Форман. Прочли, что написано в справке, а? Нет смысла мне угрожать, даже отправлять в кутузку за противодействие следствию. Единственное, что меня страшит, скоро свершится. Поэтому сейчас делайте так, как я сказал, или идите в задницу. – Бруно храбрился, но, по правде говоря, уже решил отдать им альбом комиксов и объяснить происхождение маски Банни. Тем более что, если Робин Салливан мертв, единственный след, который он взял, обрывается и книжица ему больше не нужна. Но, услышав следующие слова Делакруа, он передумал.

– Странно, что ты хочешь увидеться с женой дантиста, – проговорил он. – Потому что и она попросила о встрече с тобой.

24

Его отвезли на машине за город. Ночь еще длилась, но указатель температуры наружного воздуха на приборной доске показывал тридцать восемь градусов. Несмотря на это, Бруно бил озноб.

Смерть напоминала ему о себе.

Они приехали в мотель. Хотя тот и был расположен в зоне, которую с трудом можно было назвать туристической, вывеска сулила «отдых для всей семьи». Бунгало плотным кольцом окружали заросший водорослями бассейн, место вообще содержалось не лучшим образом. Вся территория охранялась полицией по меньшей мере так же плотно, как клиника, где лежали Саманта Андретти и Питер Форман.

Бауэр припарковался на площадке и пошел открывать заднюю дверь, чтобы выпустить Дженко. Частный детектив огляделся: полицейские, полсотни, не меньше, глазели на него, сразу давая ясно понять, что чужакам здесь не рады.

– Сюда, – указал Делакруа.

Маленькая квартирка, предназначенная для госпожи Форман, располагалась в центре, поэтому за ней было легче наблюдать. Едва переступив порог бунгало, Дженко заметил сотрудников группы психологической помощи из Управления. Специалисты оказывали помощь женщине и ее дочкам, которые еще не оправились от шока после пережитого.

Блондиночки Мэг и Джордан, обе не достигшие десятилетнего возраста, сидели за кухонным столом. Женщина-психолог пыталась отвлечь их, предложив порисовать. Сестренки, так или иначе, вели себя более спокойно, чем их мать: та продолжала рыдать, лежа на кровати в соседней комнате, а врач измерял ей давление. Завидев вновь вошедших, она рванулась с постели.

– Как Питер? – вскричала она в тревоге.

– Он в надежных руках, – успокоил ее Делакруа, потом сделал врачу знак удалиться и закрыл дверь.

– Госпожа Форман, вы можете повторить то, что рассказали нам прежде? – спросил Бауэр.

– Конечно. – Женщина, волнуясь, грызла ногти, покрытые красным лаком.

Дурная привычка, подумал Бруно, с которой она боролась, делая дорогой маникюр. Ныне, однако, страх заставил забыть о приличиях.

– Мне всегда, с самой юности, было трудно засыпать. Я принимаю снотворное, поэтому сплю крепко… Когда родились девочки, это Питер вставал по ночам дать соску или поменять подгузники.

Женщина оправдывается в том, что плохо смотрела за дочерьми, понял Бруно.

– Вчера вы тоже, как обычно, приняли снотворное? – спросил Делакруа.

– Эта жара, да еще дневной сон меня совсем выбили из колеи… – Пытаясь точнее припомнить, она обвела комнату невидящим взглядом. – Было, кажется, два часа дня. Я, наверное, услышала, как кто-то из девочек зовет меня, и открыла глаза. Никак не могла понять, во сне это или наяву… Ставни были закрыты, но, вглядевшись в полумрак, я заметила, что Питера нет рядом со мной в постели. Подумала, что он встал посмотреть, как девочки, и уже собиралась снова заснуть, но опять услышала голос Мэг: мне это не приснилось, она действительно звала меня. Но не из детской… Она звала меня издалека и была напугана.

Дженко увидел, как исказилось ее лицо. Только ужас способен так уродовать людей.

– Я встала, пошла посмотреть, – продолжала Форман. – Мэг и Джордан не было в их кроватках. Я их звала, но они не откликались. – Она всхлипнула, вот-вот расплачется снова. – Я в отчаянии заметалась по всему дому. Но потом увидела, что дверь в подвал приоткрыта. – Она помолчала. – Девочки знают, что им запрещено спускаться вниз, это опасно. Я подумала, что они не послушались или случайно свалились, но на самом деле… – Женщина умолкла, обессилев.

– Что случилось потом? – подбодрил ее Делакруа.

Форман, не обращая на него внимания, подняла взгляд на Дженко.

– Когда я шла к двери, передо мной возник этот… – Она не знала, как определить его, поэтому продолжала рассказывать: – На нем был комбинезон, лыжные перчатки… Я вначале не испугалась, скорее… Удивилась. Еще подумала, как же ему не жарко в таком наряде.

Это в порядке вещей, подумал Дженко. Рассудку нужно время, чтобы осмыслить странности, он пытается ввести ужас в умопостигаемые пределы.

– Но потом я увидела маску… – Женщина разразилась слезами. – Я была уверена: он сделал с девочками что-то плохое.

Дженко ждал, пока она успокоится.

– С вашими дочками все хорошо, – проговорил он, понимая: женщина нуждается в том, чтобы ей это беспрерывно повторяли.

– Этот человек схватил меня за руку и поволок в подвал. – Она перевела дыхание. – Девочки были связаны. Он связал меня тоже и оставил нас там.

Когда она закончила рассказ, Делакруа взглянул на Дженко, словно говоря, что теперь его очередь.

– Госпожа Форман, – начал он, чтобы привлечь ее внимание, – перед тем как потерять сознание, ваш муж сказал мне, что узнал человека в маске по голосу.

Женщина вздрогнула, явно заволновалась:

– Не знаю… Понятия не имею, куда девался Питер, что делал…

Убивал Линду, подумал Дженко, но оставил это при себе.

– Господин Форман имел в виду вашего садовника, только не смог назвать его имени.

Мысленно взяв на заметку эту новую информацию, полицейские уставились на женщину, ожидая ее реакции.

Она задумалась.

– Я тоже не знаю, как его зовут… Он не работает у нас постоянно, так, время от времени… – проговорила она.

– Может быть, у вас есть номер его телефона? – вмешался Делакруа.

Дженко заметил, что спецагент проявляет нетерпение; получив желаемое, он попытался исключить частного сыщика из диалога.

– Нет, муж ходил за ним на стоянку у торгового центра, – ответила женщина. – Питер объяснил, что там все время толкутся безработные, ждут, чтобы их наняли хотя бы поденно.

Дженко представил себе, как скупердяй Форман отправляется к этим бедолагам на своем шикарном лимузине и предлагает поденную оплату черным налом.

– Вы хотя бы помните, на какой машине ездил садовник?

– Кажется, на старом фургоне «форд» синего цвета.

– Можете вы описать этого человека?

– Думаю, да. – Женщина осеклась, как будто ей на ум внезапно пришло что-то важное. – Есть одна примета… У него было большое темное родимое пятно вот здесь. – И она полностью закрыла ладонью правый глаз.

В скором времени они сидели в гостиной бунгало, и женщина во всех подробностях описывала садовника.

Результат главным образом зависел от того, с какой точностью рисовальщик воспроизведет черты, сохранившиеся в памяти свидетеля, поэтому отдел криминалистики, добиваясь, чтобы портрет соответствовал реальности настолько, насколько возможно, использовал трех разных специалистов, которые одновременно создавали изображение. В конце каждый портретист покажет госпоже Форман свою работу, и та выберет из трех фотороботов наиболее похожий.

Процедура длинная и сложная.

Делакруа и Бауэр присутствовали в первом ряду, а Дженко стоял в сторонке, прислонившись к стене и скрестив руки. Он следил за работой рисовальщиков, наблюдая, как настоящее лицо Банни постепенно обретает форму. Три фоторобота получались довольно схожими. Добрый знак: следовательно, женщина отчетливо помнит черты садовника.

Настал момент воспроизвести родимое пятно на лице, и Бруно увидел, как оно появляется, покрывая почти всю правую сторону лица до самой брови.

Вот почему он носит маску, догадался сыщик. Кто знает, сколько насмешек, сколько издевательств вынес он с самого детства из-за этого физического недостатка. Возможно, полное отсутствие сочувствия к жертвам связано с тем, что он на собственном опыте испытал, насколько безжалостными могут быть люди.

Портретисты почти закончили работу, и Бруно мог взглянуть в лицо монстру, лишившему его Линды. Равнодушное, бесстрастное выражение, но это типично для всякого фоторобота. В то время как сыщик пытался проникнуть в тайну этого лица, у него закружилась голова, пресеклось дыхание. Отвернувшись, он бросил взгляд в кухню и увидел, что за столом сидит только одна из дочерей Формана. Определенно Мэг, младшая. Вторая, наверное, уже легла. Как и портретисты, девочка была погружена в рисование. Но на ее листке вместо заурядного лица монстра виднелся кораблик посреди моря в погожий солнечный день. Дженко отчаянно захотелось, чтобы иной мир оказался так же исполнен покоя, как и рисунок Мэг Форман. Да, прекрасное место: он бы охотно туда ушел. Девочка, словно прочитав его мысли, подняла голову и улыбнулась ему.

– Да, это он, – хрипло проговорила госпожа Форман.

Портретисты показали ей результат своего труда, и она тотчас ударилась в слезы.

Делакруа взглядом поискал Дженко, сделал ему знак подойти.

– Осталось выяснить еще одно, – сказал полицейский, обращаясь к женщине. – Когда мы вас освободили, вы попросили устроить вам встречу с господином Дженко. – Делакруа указал на частного детектива. – Он перед вами.

– Вы хотели видеть меня? – мягко осведомился Дженко.

Женщина всхлипнула, ее пробрала дрожь.

– Это не моя идея. Мне приказал человек в маске.

Бауэр и Делакруа переглянулись.

– Что именно он приказал вам? – спросил Бауэр.

– Передать ему послание. – Она помолчала. – Лично. – Женщина поднялась с дивана и под изумленными взглядами присутствующих прошла через всю комнату и встала перед Дженко.

Бруно видел, как она подходит. Не зная, чего ожидать, он не сдвинулся с места.

Подойдя вплотную, женщина шепнула ему на ухо:

– Робин Салливан передает вам привет.

25

Четвертый корпус, самый удаленный от центра Управления полиции, представлял собой серое, безликое здание.

Там, в цокольном этаже, находился Лимб.

Так полицейские обычно называли отдел по розыску без вести пропавших. Бруно Дженко всегда задавался вопросом почему, но, едва переступив порог, понял причину. Первый же зал произвел на него сильнейшее впечатление, буквально оледенив все чувства.

Тысячи глаз одновременно были направлены на него. Высокие стены, лишенные окон, сплошь покрыты фотографиями человеческих лиц.

Бруно сразу отметил, что эти изображения не безлики, как фотороботы разыскиваемых преступников. Люди на фотографиях представали веселыми, чаще всего их снимали в каких-то особых, праздничных обстоятельствах – в день рождения, во время поездки, на Новый год. Непонятно, зачем были выбраны именно эти. Логичнее было бы поместить, например, фотографии с документов. Или любой кадр, где черты лица не изменяла улыбка.

К каждому изображению прилагалась табличка. Имя, место, где человека видели последний раз, дата исчезновения. Там были женщины, мужчины, старики. Но больше всего обращали на себя внимание дети. Не существовало различий ни по признаку пола, ни по конфессии или по цвету кожи: Лимбом правила абсолютная демократия молчания.

Частный детектив вошел в зал, сделал несколько шагов, глаза следили за ним со стен. Бруно чувствовал, что, несмотря на радость, запечатленную на лицах, эти люди ему завидуют. Он сам скоро перейдет в мир теней. Но в отличие от них будет знать, что умер.

Зато обитатели Лимба понятия не имеют, что с ними. Они живут и умирают каждый миг в памяти тех, кто все еще ждет. И поэтому не находят покоя.

Его размышления прервал гулкий, все усиливающийся топот. Бруно отступил в страхе: из двери в дальнем конце зала галопом выскочил какой-то зверь и устремился к нему. Но издали послышался голос:

– Хичкок, место.

Повинуясь команде, здоровенный лохматый пес резко остановился и сел перед Бруно. Через несколько секунд в освещенном проеме той же самой двери показался высокий силуэт.

– Я чем-то могу вам помочь?

Дженко узнал спецагента, с которым говорил по телефону, когда позвонил в Лимб и запросил дело Робина Салливана.

– Агент Бериш? – спросил он.

Тот выступил вперед. В руке он держал бутылочку воды: в помещении стояла удушающая жара. Он опять был одет с непривычной элегантностью: синий костюм, яркий галстук.

Совсем не похож на полицейского, подумал Бруно.

– Моя фамилия Дженко, я – частный детектив.

– Да, я – Саймон Бериш, – представился тот, пристально вглядываясь в пришедшего. – Вы хорошо себя чувствуете?

Как бы не так, хотелось бы ему ответить.

– Я знавал и лучшие дни.

Бериша, казалось, удовлетворил ответ.

– Проходите, пожалуйста.

И он вместе с псом повел Бруно к кабинетам.

– Немного у вас персонала, – подметил сыщик, бросив взгляд на два пустых письменных стола. Ничего удивительного: Лимб – незавидное место, если учесть процент дел, которым суждено остаться нераскрытыми.

– Я не работаю здесь, – уточнил Бериш. – В последнее время прихожу, чтобы чем-то помочь, по крайней мере разобраться с корреспонденцией, – объяснил он, быстро направляя гостя в третью комнату.

Дженко, однако, понял, что полицейский пытается его от чего-то отвлечь. Перед тем как войти, он остановился у доски, где были собраны материалы текущего расследования.

Спиралью вилась дорожная карта, пестрели разные заметки и фотографии мест, сыщику совершенно неизвестных. Опорой всему служили руины мельницы, заброшенной после пожара. Под фотографией красовалась подпись красным фломастером: «Место, где ее видели последний раз».

Глядя на причудливую композицию, Бруно не сразу заметил, что Бериш стоит за его спиной.

– Кто эта пропавшая женщина?

– Мы пока не уверены, что она пропала без вести, – ответил полицейский. – Заведующая Лимбом проводит расследование под прикрытием.

Бруно обернулся в изумлении.

– Мария Элена Васкес, – припомнил он.

– Мила, – поправил Бериш.

Дело Подсказчика, похищенные изувеченные девочки – вот в какой связи он слышал это имя. События разворачивались несколько лет назад[53], и Мила оказалась вовлечена в следствие. В единый миг Дженко все понял: пререкания Бериша с Бауэром и Делакруа, при которых он присутствовал, ссору возле полицейского участка, упреки спецагента, адресованные коллегам. «Когда вы наконец начнете ее искать?» – спросил он и не получил ответа. Похоже, Бериш в одиночку занимался этим делом.

– Так вы, говорите, частный детектив, – произнес полицейский, проводя гостя в другую комнату.

Дженко прошел, уселся перед письменным столом, напротив Бериша, который уже занял свое место. Пес улегся у его ног.

– Не стану ходить вокруг да около, агент Бериш, – начал Бруно решительно еще и потому, что в его распоряжении времени оставалось мало. – Перед тем как обратиться к полицейским, я обычно готовлю почву. – Весь фокус в том, чтобы сделать вид, будто ты в них не нуждаешься, наоборот, они нуждаются в тебе. – Но за сведения, которые мне сейчас нужны, мне нечего предложить взамен.

– Ценю вашу искренность.

– А я – сердечность, с которой вы меня приняли.

– Мы тут непривередливы, – улыбнулся Бериш. – Доктрина агента Васкес состоит в том, чтобы сотрудничать всегда и со всеми. В отличие от других отделов Управления дела в Лимбе лежат годами, нисколько не продвигаясь. Не хватает средств, ресурсов, политической воли, чтобы вплотную заняться пропавшими без вести. Ведь в большинстве случаев битва проиграна заранее. А проигрывать не любит никто.

Дженко это понимал. Пятнадцать лет назад он взял на себя дело Саманты Андретти, хотя и думал, что она мертва.

– Я занимаюсь пропавшим без вести в середине восьмидесятых годов десятилетним мальчиком по имени Робин Салливан.

Бериш собирался уже вырвать листок из блокнота, чтобы записать данные, но замер на месте.

– Р. С., – вспомнил он. – Так это вы звонили ночью… – Впрочем, полицейский, похоже, не был особенно удивлен.

– Простите, что выдал себя за агента Бауэра, – покаялся Дженко. – Но ведь вы сразу поняли, правда? И все равно мне помогли…

Бериш долго вглядывался в него, потом расхохотался.

– Бауэр – дерьмо, – заявил он. – И я знаю, каково иметь дело с тупоголовыми коллегами.

Возможно, Бериш надеется подключить его к делу Милы Васкес, подумал Дженко. В лагере посреди болот он жаловался Делакруа: «Никто больше не отвечает на мои звонки» – вот что он сказал. Может быть, поэтому и оказывает услуги частному сыщику.

– То есть вы снова поможете мне?

Полицейский кивнул.

– Кажется, в прошлый раз по телефону мы выяснили, что тайна исчезновения разрешилась через три дня, когда мальчик неожиданно вернулся. Что еще вы хотите знать?

– По возвращении Робин был уже не таким, как прежде, – начал рассказывать Бруно. – Родители предпочли отказаться от проблемного ребенка со странными отклонениями и порывами: мальчик настолько изменился, что его трудно было узнать. В конце концов его отдали в приемную семью. – «Дети тьмы», – вспомнил он. Если верить Тамитрии Уилсон, отец и мать Робина не очень-то любили сына. – Никто не понял, что монстр исподтишка завладел им изнутри. – («Его заразила тьма», – сказала старуха с фермы.) – Тень, которая на него пала, сгущалась от того, что Робин испытал в детские годы: заброшенность, равнодушие, насилие – вот питательная почва, на ней и возросло то зло, что он сотворил впоследствии.

– И что же он сотворил? – поинтересовался Бериш.

– Похитил Саманту Андретти, – выпалил Дженко, окончательно сразив собеседника. Внезапно он впервые в жизни почувствовал, что может полностью кому-то доверять. И не кому-нибудь, а полицейскому, что самое удивительное. И он рассказал Беришу во всех подробностях, с чего началось его частное расследование и что происходило впоследствии.

Банни, человек-кролик. Таинственный апокрифический комикс с рисунками, которые в зеркальном отражении превращались в порнографические сцены. «Садист-утешитель», способный превратить обычного дантиста в безжалостного убийцу Линды. Питер Форман, опознавший в человеке, взявшем в заложники его семью, нанятого им садовника. Наконец, госпожа Форман, которая передала ему послание монстра.

– Бауэр и Делакруа уверены, что Робин Салливан погиб в автомобильной катастрофе двадцать лет назад. Но вполне вероятно, что ему удалось инсценировать собственную смерть. Сейчас его разыскивает полиция, по фотороботу: у него на лице темное родимое пятно во всю щеку, до самой брови.

– И вы тайком от всех проводите параллельное расследование, – проницательно заключил Бериш.

– Скажем так: у меня и у ваших коллег разный подход к делу, – привел Бруно довод в свое оправдание. – Готов предоставить им охоту на преступника, но мне необходимо понять. – Он не просто мотивировал свое участие в деле, в словах его звучал отчаянный призыв, просьба о помощи.

– Зачем вам это? Что там понимать?

– Пару часов назад я собирался бросить дело, да и сейчас не знаю, насколько меня хватит. –Рисунок Мэг Форман – море, солнце, кораблик. Вот куда я направляюсь. – Но если вначале я вбил себе в голову, что должен схватить похитителя Саманты Андретти, то сейчас я хотел бы просто пойти к ней в больницу и хотя бы попытаться объяснить, кем на самом деле был человек, укравший у нее пятнадцать лет жизни. – Он помолчал. – Пусть Салливана поймает полиция, не важно: будущее уже не касается меня. Я уже весь в прошлом, агент Бериш. И хочу выяснить, что случилось с Робином в те три дня, когда он пропал из дому в возрасте десяти лет.

Бериш вгляделся в него, будто догадываясь, что жить ему осталось недолго.

– Каков ваш запрос, господин Дженко?

Бруно вспомнил зал, стены которого сплошь покрывают фотографии.

– Я бы хотел увидеть лицо того мальчика.

Они спустились в тесный подвал, полный каталожных шкафов, скудно освещенный.

Пока здоровенный пес по кличке Хичкок обследовал обстановку, его хозяин уселся за маленький столик перед компьютером старой модели. После недолгих поисков Бериш углубился в проход между стеллажами и исчез из виду.

– Предупреждаю, все не так просто, – послышался голос из глубин архива. – Тут такая путаница, особенно среди дел, относящихся к восьмидесятым.

Минуты шли, и мысли Дженко снова обратились к Миле Васкес. Блестяще разрешив дело Подсказчика, она могла выбрать любую должность в Управлении, но предпочла похоронить себя в Лимбе.

– И давно у вас нет вестей от вашей коллеги? – спросил он, чтобы скоротать ожидание.

Голос полицейского звучал приглушенно, словно из колодца.

– Иногда Мила неделями пропадает, расследуя дело, – бодрым тоном заявил он. – Такое уже случалось. – Но слова звучали не вполне искренне, и Бруно понял, что полицейский волнуется.

– Чем в точности она занималась, когда вы потеряли связь?

Бериш не ответил. Чуть позже вернулся с раскрытой папкой в руках.

– Говорите, у Робина Салливана родимое пятно на лице? – Полицейский вынул фотографию с первой страницы и протянул ее Дженко.

Там были изображены двое мальчишек лет десяти в форме футбольной команды. Один держал мяч под мышкой, но внимание сыщика привлек второй.

Темное пятно покрывало чуть ли не половину его лица. Вид у него был грустный.

Тамитрия Уилсон характеризовала Робина Салливана как хрупкого ребенка, отзывчивого, крайне нуждающегося в ласке. И пришла к заключению, что Робин – идеальная добыча для любого, у кого на уме недоброе.

Его заразила тьма.

«Отзывчивость», о которой говорила Уилсон, оказалась щелью, раной, через которую зло проникло в кровь и достигло сердца.

– Как странно… – проговорил частный детектив.

– Что – странно? – переспросил Бериш.

– Прозревать монстра в чертах ребенка…

– Не надо его так называть, это серьезная ошибка, – предостерег его спецагент. – Моя подруга Мила всегда это повторяет… Им неведомо, что они монстры, они считают себя нормальными людьми. Если вы ищете монстра, то никогда его не найдете. Если же предполагаете, что это обычный человек, такой как мы с вами, какая-то надежда остается.

Им неведомо, что они монстры, постарался запомнить Бруно. Потом перевел взгляд на другого мальчика, изображенного на фотографии, кудрявого, с щербинкой на месте резца – улыбчивый дружок, одной рукой обхватил мяч, другой обнял Робина за плечи.

– Почему здесь двое детишек?

– Вы, должно быть, проходили через большой зал: его еще называют залом затерянных шагов. Там собраны последние фотографии пропавших, сделанные перед тем, как их поглотило небытие.

Вот почему столько улыбающихся лиц, понял Бруно.

– Люди фотографируются в счастливые моменты, даже в мыслях не имея, что окажутся на этих стенах.

Бериш кивнул.

– Поэтому часто бывает так, что в кадр попадает родственник, или друг, или просто случайный человек.

Дженко еще раз вгляделся в фотографию двух приятелей, которую держал в руках. Один грустный, другой веселый. Двое детишек, две судьбы.

– Полагаю, в деле ничего больше нет.

Бериш пролистал тощую папку:

– Кое-что есть: кажется, Робин Салливан рос в том же квартале, что и Саманта Андретти.

26

Поговорить о деле с Саймоном Беришем явилось в некотором смысле катарсисом.

Во всех деталях изложив ход расследования, Бруно поделился также и тревогой, которую внушала ему история Робина Салливана. Частично избавившись от негативной энергии, накопившейся за эти дни, он почувствовал, что в состоянии начать все сначала.

Им неведомо, что они монстры.

Дженко повторял слова Милы Васкес, переданные Беришем, пока ехал по улицам квартала, где рабочие когда-то селились в кирпичных коттеджах, к которым вели обсаженные деревьями дорожки. Место, где все друг друга знают, живут в полном согласии, растят детей и мечтают о спокойной жизни. Первый экономический спад в конце семидесятых несколько подкосил эти мечты и благие намерения. В ходе последующих изменений, а особенно после промышленного кризиса люди окончательно утратили иллюзии, и квартал изменился, быстро приобретя облик, который предстал теперь перед частным детективом.

Очередное окраинное гетто.

Дженко эти места казались знакомыми. Он никогда здесь не бывал, но помнил рисунки, приобщенные к заключению психиатра о Р. С.

Здесь все началось, сказал себе Бруно. И возможно, здесь же и закончится.

Время шло к полудню, город задыхался под плотным покровом зноя, и Дженко, опустив стекло, оглядывался вокруг, но картина открывалась унылая. Заброшенные предприятия, всюду свалки мусора, стены, испещренные надписями. Кондоминиумы превратились в общежития, и, несмотря на жару, по улицам слонялось много народу. Верный признак того, что работы нет и единственный способ выжить – заняться нелегальной торговлей или пристраститься к бутылке.

Квартал уже захирел в пору, когда Робин Салливан был ребенком, не говоря о годах, когда здесь жила Саманта Андретти. В самом деле, после исчезновения девочки ее отец уехал на поиски работы. Бруно не удивился, узнав, что похищенная и похититель происходили из одной среды. Все хищники выбирают для охоты знакомые места. Это в конечном счете закон природы.

Детективу Дженко была хорошо знакома склонность людей возвращаться к истокам. Опасные преступники, разыскиваемые полицией половины мира, ловкие мошенники, способные одурачить самую могущественную корпорацию, имели одну и ту же слабость.

Никто из них не мог противиться зову родного дома.

Многие пережили ужасное детство, не вылезая из исправительных заведений. Или же в собственной семье встречали только скандалы и насилие. И все-таки, даже если эти места были им ненавистны, что-то их тянуло туда. Некий ритуал примирения: словно они боялись забыть, кто они такие на самом деле и откуда пришли.

Однажды Дженко разыскивал человека, придумавшего хитроумный план, как обокрасть мощную международную компанию, и в конце концов присвоившего несколько миллионов. Чтобы вернуть награбленное, компания тут же наняла трех разных детективов. У них было меньше суток, чтобы поймать мошенника, перед тем как он навсегда заметет следы. Как у всякого профессионального плута, его план предусматривал бегство в надежное место, фальшивые документы, ложный след.

Пока коллеги преследовали беглеца, строя различные гипотезы, пытаясь вычислить, каким будет его следующий шаг, Дженко изучил его прошлое, те годы, когда этот ловкий аферист промышлял мелкими кражами в своем квартале. По старой фотографии сыщик выяснил, что мальчика растила бабка со стороны отца, давно умершая. Найдя кладбище, где она была похоронена, Бруно стал ждать. Через несколько часов, уже в сумерках, он заметил мужчину в плаще, шляпе и темных очках. Он бродил среди надгробных плит в полном одиночестве. Но перед тем как уйти, незнакомец прошел мимо могилы, за которой наблюдал Дженко, и будто ненароком уронил цветок. Бруно подметил этот жест и разоблачил мошенника.

Воистину, ты можешь оставить родные места, но родные места никогда тебя не оставят.

Вот почему, выслеживая кого-либо, Бруно Дженко связывался с друзьями и родственниками разыскиваемого и просил показать семейные альбомы и школьные фотографии. На этих изображениях он всегда находил какую-нибудь деталь, которую ни камуфляж, ни пластическая хирургия не могли скрыть. По этой же самой причине он пошел в Лимб, чтобы заполучить детскую фотографию Робина Салливана. Полицейские охотились за садовником с родимым пятном на лице, который ездит на синем фургоне «форд». Бруно хотел найти мальчишку, который любил играть в футбол.

Он все еще здесь, говорило шестое чувство.

Если пятнадцать лет назад Робин выбрал родной квартал, чтобы завладеть своей юной пленницей, то уж тем более сейчас это место покажется ему наиболее подходящим, именно таким, где можно найти укрытие и сообщников.

Он знает здесь каждый угол, ему здесь легко спрятаться.

Бруно заверил Бауэра и Делакруа, что не станет гоняться за монстром. Но после посещения Лимба что-то переменилось. Что-то непредвиденное, отдалявшее призрак конца, позволявшее ему все еще чувствовать себя живым. Глубоко укорененный инстинкт хищника.

Охотиться на человека труднее всего. А он, как и Робин Салливан, был охотником.

Шестое чувство твердило, что последняя правда о Банни где-то здесь, среди облупленных домов и зловонных помоек. Может быть, сказал себе Бруно, Робин передал мне привет через госпожу Форман, давая знать, что он здесь, близко. Может быть, он и сейчас наблюдает за мной, дожидаясь благоприятного момента, чтобы показаться мне на глаза.

Им неведомо, что они монстры.

Представляя себе, как он встретится лицом к лицу с противником, Бруно заметил небольшое футбольное поле, точь-в-точь такое, как на фотографии, где Робин был заснят со своим кудрявым дружком с щербинкой на месте резца.

Оно располагалось за церковью, которая, судя по табличке на воротах, была посвящена Божьей Благодати.

Рядом с домом священника был разбит сад, в нем, под сенью высокой липы – двое качелей и горка. Заметил Дженко и молодого священника: засучив до локтей рукава рясы, он с помощью гаечного ключа закреплял на горке нижний кусок трубы. Бруно остановил машину и пошел с ним поговорить.

– Стало быть, вы здесь выросли, – сказал священник, продолжая прилаживать трубу.

– Столько воды утекло: мне было четырнадцать, когда мы переехали сюда всей семьей, – подтвердил Дженко, чтобы надуманный предлог, под которым он представился, звучал правдоподобней. – Приехал вот в город по делам и решил заглянуть в эти края.

– Я всегда жил на севере, сюда меня перевели только два года назад.

– В самом деле: помню, в восьмидесятые годы здесь был другой священник, – соврал Бруно.

– Отец Эдвард, – уточнил его преемник, с натугой закручивая непослушную гайку. – Он преставился в две тысячи седьмом году.

– Точно, отец Эдвард, – подтвердил Дженко, даже сделав скорбную мину. – Вам довелось познакомиться с ним?

– К сожалению, нет. Но епископ, давая мне назначение, много о нем рассказывал: отец Эдвард так долго служил в этом приходе, что все в квартале помнят о нем. – Положив гаечный ключ в ящик с инструментами, молодой священник встал и опустил рукава рясы.

– Да, отец Эдвард – легенда здешних мест, – согласился Дженко. – Если он умер в две тысячи седьмом году, значит еще служил в то время, когда пропала девочка, о которой говорят по телевидению… Саманта Андретти, – забросил он удочку.

Священник помрачнел.

– Отец Эдвард порадовался бы, узнав, что она жива. Прихожане рассказывали мне, что он всегда в это верил, из-за чего многие считали его сумасшедшим. Представляете, каждый год в день ее исчезновения он служил литургию во здравие и просил всех помолиться, чтобы она вернулась домой. – Молодой священник принялся подбирать с газона жестянки и бумажные пакеты. – Он до последнего надеялся, что кто-нибудь что-нибудь расскажет на исповеди… Может быть, родственник похитителя, что-то заподозривший, или сообщник.

– Я слышал, будто в Ватикане есть тайный архив, где собраны все грехи, в которых злодеи покаялись на исповеди[54], – заметил Дженко, чтобы не слишком напирать на интересующую его тему.

Священник, усмехнувшись, покачал головой:

– Всякий раз, слыша очередную историю о тайнах Ватикана, я думаю: как легко люди забывают, что Христос завещал своей Церкви творить дела милосердия.

– Вы правы, – пошел на попятную Бруно, даже сделав вид, будто смутился.

Закончив уборку сада, молодой священник выбросил мусор в черный пластиковый контейнер. Тыльной стороной ладони вытер пот со лба и повернулся к Бруно:

– Чем еще я могу помочь вам, господин Дженко?

– Да, вот еще что… Мне бы хотелось повидать старых друзей, если, конечно, они до сих пор здесь живут.

– Вряд ли смогу быть вам полезен: как вы уже знаете, я здесь недавно.

– Погодите. – Бруно порылся в кармане. – Я захватил с собой старую фотографию, на ней – два мальчика из нашей футбольной команды. Мы всегда играли вон на том поле, позади церкви. – Он вытащил снимок, прихваченный из Лимба, и показал его священнику.

Тот взял фотографию и внимательно ее изучил.

– Этого, с родимым пятном, я бы непременно вспомнил, если бы где-то встречал, – проговорил он скептически.

Дженко был разочарован. Но подумал, что можно было бы найти друга Робина, кудрявого мальчишку с щербинкой на месте резца.

– А насчет второго что вы можете сказать?

Священник покачал головой.

– Мне очень жаль, – произнес он, возвращая фотографию.

Дженко снова сунул ее в карман.

– Ладно, все равно спасибо. – И он повернулся, чтобы уйти.

– Может, вам стоит заглянуть в часовню, – предложил священник в виде утешения. – Там небольшая витрина с трофеями футбольной команды, и в ней есть другие фотографии.

В зале, через который они прошли, стоял стол для пинг-понга, воздух был спертый, пахло спортивной обувью. Постеры с портретами футболистов, чемпионов нынешних и прошлых лет, делили стены с изображениями Христа.

– Сейчас сюда приходят одни малыши, – огорчался священник. – Лет в одиннадцать-двенадцать они уже идут на улицу, творят безобразия. Хуже всего, что проблемы с законом у подростков начинаются все раньше и раньше с каждым годом.

Пока священник разглагольствовал, Дженко заприметил витринку с трофеями.

Она стояла в коридоре, напротив раздвижной двери, на которой висела табличка: «Библиотека отца Эдварда Джонстона».

Подойдя к витрине, Бруно нагнулся, чтобы лучше рассмотреть фотографии команды, вставленные в рамки и помещенные среди кубков и медалей. Он искал снимки, относящиеся к восьмидесятым годам. Надеялся, что священник увидит в каком-то из старых товарищей Робина черты взрослого прихожанина, который мог бы сообщить что-то полезное.

Сыщик узнал кудрявого приятеля Банни, еще без щербинки на месте резца. Но к своему изумлению, так и не нашел среди юных футболистов будущего похитителя Саманты Андретти.

– В этом году мы заняли на соревнованиях последнее место, – посетовал священник за его спиной. – Уж и не знаю, сможем ли на следующий год собрать команду.

– Понимаю, – рассеянно кивнул Дженко, чувствуя, что опять потерпел поражение.

– Вот отец Эдвард, тот умел привлечь мальчишек, у него это на удивление здорово получалось, – продолжал священник. – К библиотеке их особенно тянуло.

Последняя фраза изумила Бруно. Каким чудом отцу Эдварду удавалось приохотить мальчишек к чтению? Тут детектив услышал, как священник отодвигает дверь, ведущую в зал, названный именем его знаменитого предшественника. Дженко обернулся, взглянул. То, что он увидел, приковало его к месту.

Библиотека отца Эдварда состояла из одних комиксов.

Полка за полкой, битком набитые, по всем стенам, до самого потолка. Бруно, онемев, приступил к осмотру. Тут были комиксы для всех возрастов. От книжек, предназначенных для самых маленьких, до тех, которые могли заинтересовать старших.

– Могу себе представить, что и вы в детстве много времени проводили здесь, – заметил священник.

Бруно машинально кивнул, прокручивая в уме полученные данные и пытаясь найти решение.

Священник, которому дети безгранично доверяют. Библиотека комиксов. Кролик Банни. Альбом с порнографическими рисунками. И, наконец, те три дня, на которые Робин Салливан пропал из дома.

Никто никогда не узнал, где он был, и он никому не рассказывал, что с ним случилось за то короткое время.Его заразила тьма. Но кто бы поверил ребенку, обвини он священника? Поэтому Робин молчал.

Отец Эдвард, повторял про себя Бруно, пытаясь представить, какие мерзости мог он творить с невинными детишками, прикрываясь сутаной. Он благодетель, он вне подозрения. Он просто святой. А по сути, он тоже был монстром и носил маску.

Бруно возненавидел его за то, что он сотворил с десятилетним ребенком много лет назад. Все верно: Робин не родился монстром, а стал им. Следовательно, то, что вытерпела Саманта Андретти, тоже на совести отца Эдварда.

– Не знаете, у кого еще я мог бы раздобыть сведения о моих друзьях с фотографии? – спросил Дженко. Тон его изменился, из мягкого, вежливого стал решительным и бескомпромиссным. Частный детектив должен был во что бы то ни стало отыскать хотя бы одного из друзей Робина.

– Дайте подумать, – сказал молодой священник. – Единственный, кто может что-нибудь об этом знать, – Банни.

Услышав имя, Бруно похолодел. Медленно повернулся, воззрился на священника:

– Кто?

– Старый сторож, – объяснил священник. – Он всегда прибирался в церкви. На самом деле его зовут Уильям, а прозвище, наверное, ему дали мальчишки много лет назад. Он всю жизнь здесь. Разве вы его не помните?

– Да, правда. Запамятовал, – спокойно проговорил Дженко, пытаясь переварить услышанное. – Банни.

– С тех пор как его забрали в больницу, мне приходится все делать самому. – Священник улыбнулся. – Вы сами недавно видели, как я работал в саду.

– Забрали в больницу? – переспросил Дженко, не уверенный, что правильно понял.

– Он тяжело болен, – подтвердил священник уже без улыбки. Может, по лицу посетителя догадался, что тот взволнован.

Дженко устремил на него пристальный взгляд:

– Где обычно жил Банни?

Священник указал рукой:

– Там, внизу, в каморке рядом с котельной.

27

Он неправильно оценил ситуацию.

Если бы не судьбоносное свидетельство молодого священника, Дженко до сих пор проклинал бы покойного отца Эдварда, а не стоял бы у каменной лестницы, которая вела в подвал церкви Божьей Благодати.

К жилищу сторожа Банни.

– Ничего, если я с вами туда не пойду? – спросил священник.

– Да-да, конечно, я сам, – ответил Дженко, вглядываясь в темноту, которая ожидала его внизу.

Священник удалился, а Бруно протянул руку к выключателю: подвал озарился слабым желтоватым светом мигающей лампочки. Сыщик медленно спустился по ступеням. Его встретила влажная прохлада, исходящая от фундамента церкви. Ощущение могло бы быть приятным в такое знойное утро, но Бруно содрогнулся, словно его настигло дыхание какого-то злобного существа.

Существа, угнездившегося там, внизу, и разбуженного его присутствием.

Спустившись вниз, он повернул направо. Лампочка, свисавшая с низкого потолка, дребезжала, грозясь вот-вот перегореть. Дженко постучал по ней кончиком указательного пальца, она зажужжала еще громче и чуть не погасла. Потом неожиданно разгорелась ярчайшим светом – как звезда, перед тем как потухнуть окончательно. Но продолжала гудеть на одной ноте. Под этот аккомпанемент Бруно начал исследовать подвал.

Перед ним простирался длинный коридор, состоящий из труб различного диаметра, которые вились по потолку и оплетали стены. Пахло керосином и скипидаром. В конце туннеля виднелась металлическая решетка. Дженко направился туда.

За решеткой располагалась крохотная комнатка.

Перед входом – рабочий стол, скамья, лампа на гибком штативе. Дженко включил ее, чтобы лучше видеть. Зажегся свет, и одновременно раздались пронзительные ноты какого-то блюза. Их издавал стоявший на полочке транзисторный приемник, собранный в обувной коробке из различных деталей. Судя по инструментам, лежавшим на столе, то определенно была работа Банни.

Но в каморке не только занимались ремонтом: напротив стола виднелась раскладная кровать, на ней – белоснежные простыни, мягкая подушка, из-под которой торчало горлышко бутылки виски, и темно-коричневое одеяло, аккуратно заправленное. Рядом с постелью высилась этажерка, где сторож держал какие-то дешевые безделушки, похоже подобранные на помойке. Глиняная ваза, кое-как склеенная, абажур с изображениями Мэрилин Монро, будильник с механическим заводом, остановившийся на шести двадцати восьми.

Дженко перебрал этот хлам, потом подошел к металлическому шкафу. Открыл его и увидел, что внутри – всего четыре вешалки с парой рубашек, линялыми джинсами и зимней курткой. Еще черный костюм, пропахший ладаном, и к нему темный галстук. Он, наверное, надевался, когда в церкви Божьей Благодати происходило отпевание: сторож помогал могильщикам выносить гроб и звонил в колокола по усопшему. На полочке под одеждой стояли две пары обуви. Рабочие башмаки и черные шнурованные ботинки. Рядом – старый кинопроектор «Супер‐8». Дженко много лет уже не видел такого.

Частный детектив закрыл створки шкафа и взялся за ящик тумбочки. Но сторож держал там только зеркальце, расческу, банковскую книжку с пожелтевшими страницами, где были обозначены суммы жалких сбережений, и, наконец, вырезку из спортивной газеты.

Вот он, весь мир сторожа Уильяма,alias[55]Банни.

Дженко в изнеможении опустился на раскладушку. Блюз, который передавали по радио, отзвучал, и тут же начался следующий. «Как можно жить, подобно крысе?» – задавался вопросом детектив. Скрытное, одинокое существование. Он невольно сопоставил сторожа с самим собой. Достаточно сравнить коллаж Ханса Арпа на стене его кабинета с безделушками на этажерке, что стоит сейчас за его спиной, заменить Баха на блюзы… вот и вся игра.

Жизнь Дженко неотличима от жизни церковного сторожа.

Оба предпочли сгинуть, скрыться с глаз людских, исчезнуть из мира. Есть только одна причина, которая может подвигнуть человека на такое самоуничтожение.

Тайна.

Для Бруно она была в основном связана с профессией частного сыщика. А для Банни?

Ты что-то сделал Робину Салливану. Причинил ему зло. Заразил его своей тьмой, превратил в монстра. Такого же, как ты.

Также Бруно подумал: не нужно далеко ходить, чтобы понять сущность этого человека. Достаточно продолжить сопоставление с самим собой. Как он сам хранил у себя дома шедевр дадаиста и пластинки Гленна Гульда, так и Уильям должен держать где-то поблизости то, что любит больше всего. Тогда, повинуясь наитию, Бруно нагнулся и сунул руку под раскладушку, на которой сидел. Пошарил в темноте. Наконец нащупал что-то и мигом вытащил на свет божий.

Картонная коробка стояла у его ног.

Бруно поднял крышку и тотчас же узнал знакомую улыбочку кролика с глазами сердечком. Но на этот раз кролик был не один. В коробке лежала целая стопка комиксов.

Дженко просмотрел их. Ни автора, ни издательства, ни номера выпуска. Апокрифы, как и тот экземпляр, который он таскал с собой в кармане льняного пиджака. Все одинаковые.

Бруно взял зеркальце, которое заметил в ящике тумбочки, и проверил, содержат ли рисунки в альбомчиках тот же зловещий двойной смысл. Да, все то же самое. Кто знает, сколько ребятишек, таких как Робин Салливан, попались на эту приманку и были обучены гнусностям, никак не совместимым с их юными годами.

Вне себя от бешенства, Бруно стал складывать альбомчики обратно в коробку, не зная, что дальше с ними делать. И нащупал на дне кое-что еще.

Плоский металлический контейнер.

Бруно вынул его, вгляделся. Когда снял крышку, ему в руки скользнула бобина с пленкой.

Фильм.

Тогда он вспомнил, что в шкафу стоит проектор «Супер‐8».

28

Сердце на стене продолжало биться.Тук-тук, тук-тук, тук-тук.Она забыла свою девочку.Тук-тук, тук-тук, тук-тук.Видела во сне, как она делает первые неверные шаги, раскачиваясь из стороны в сторону, как все малыши, и топает по лабиринту, познавая мир. Но всякий раз, когда женщина догоняла ее, чтобы заглянуть в лицо, девочка исчезала. Оставался только звонкий хрустальный смех, эхом отдававшийся от стен подземной темницы.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Она больше не может увидеть лицо дочки – и это наказание за то, что в своей памяти она заменила девочку на воображаемого котенка: теперь ей это ясно.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

– Ты его как-то назвала? – спросил тогда Грин, имея в виду котенка.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– У меня у самой не было имени там, внутри, никто меня больше никак не называл… Имена в лабиринте не нужны, от них никакой пользы…

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Где сейчас эта безымянная девочка? Грин пообещал, что они вместе поищут ответ. Но момента истины она ожидала со страхом.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Она металась в неспокойном полузабытьи. Иногда открывала глаза, узнавала больничную палату, пыталась вжиться в реальность, не отключаться, оставаться на плаву, но изнеможение засасывало ее, будто в трясину, и она проваливалась внутрь постели, словно в черную дыру, в тайный проход, ведущий обратно в лабиринт.

Нет, я теперь в безопасности. Со мной ничего не может случиться, за моей дверью – полицейский.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

В один из моментов смутного пробуждения она почувствовала, как чья-то теплая рука нежно касается ее лба. Она разглядела, будто сквозь сон, фигуру в белом рядом со своей постелью. Медсестра с рыжими волосами стояла к ней спиной, меняла капельницу.

– Спи, милая, спи… – ласково проговорила она.

Биения наконец прекратились. Веки отяжелели, тьма приняла ее в свои объятия.

Она мгновенно распахнула глаза.

Казалось, прошел один миг, а на самом деле кто знает, сколько времени утекло. Она это поняла потому, что медсестры больше не было, зато появился доктор Грин. Он заснул на стуле, вытянув ноги, скрестив руки, склонив голову на плечо. Очочки соскользнули на кончик носа.

Она получше вгляделась в этого человека. Шестидесятилетний мужчина, все еще приятной наружности, одетый со вкусом – галстукton sur ton[56]к голубой рубашке. Интересно, это жена ему подбирает одежду? Каждое утро сама вынимает из шкафа, приводит в порядок и кладет на постель. Такая теплая, обыденная мысль снова вернула ее к собственному положению. У нее украли пятнадцать лет жизни – обыкновенной, полной условностей, возможно посредственной, но все-таки жизни. Кто знает, как за это время изменился мир. Счастье, что ее поместили в ожоговое отделение больницы Святой Екатерины, где в палатах нет окон. Одна мысль о том, чтобы выйти за дверь, приводила ее в ужас. Как будто тебя заморозили на долгие годы или ты совершила путешествие в будущее. Не знаешь, что ждет тебя за порогом.

Иликто.

«Я хочу, чтобы ты навсегда избавилась от этого кошмара, – сказал Грин. – Ты лучше меня знаешь, что, если мы не схватим его, ты, выйдя из больницы, так и не сможешь вернуться к нормальной жизни…»

Ей и без того трудно, ей не вынести еще и страха, чтоонможет вернуться и унести ее обратно в лабиринт.

Грин проснулся. Поморгал, поправил очки. Заметил, что и она не спит, улыбнулся и спросил, потягиваясь:

– Ну как ты?

– Это я привела девочку в лабиринт? – выпалила она. Ее терзала мысль о том, что она могла, хоть и невольно, впутать в этот кошмар невинное существо. Собственную дочь.

Доктор уселся поудобнее и включил запись.

– Не думаю, чтобы ты была беременна, когда тебя похитили. Ведь тебе было всего тринадцать лет.

– Как же тогда это получилось? – Мысли у нее путались.

– Вопрос не в том, как девочка оказалась в лабиринте, а в том, как она оказалась в тебе. Ты понимаешь, в чем разница, правда, Сэм?

Конечно, она понимала, ей же не восемь лет.

– Я знаю, откуда берутся дети… Кто-то излил в меня свое семя.

– Можешь предположить, кто был этот «кто-то»?

Она задумалась.

– Кто-то, кто был со мной в лабиринте. – Было ясно, что такой ответ, самый логичный, какой только можно было придумать, доктора Грина не удовлетворил.

– Поточнее, пожалуйста.

Она напрягла память:

– Может быть, другой узник.

– Сэм, я не думаю, чтобы там были другие узники, кроме девчушки, о которой ты рассказывала, – заметил доктор Грин.

– Почему вы так в этом уверены? – Она видела, что Грин пытается что-то ей втолковать, и это ее раздражало. Я ведь не дура, так и рвалось у нее с языка.

– Видишь ли, Сэм, человек, который похитил тебя, остановил на тебе свой выбор.

– Что вы этим хотите сказать?

– Что ты входила в канон желаемого… Другими словами, все мы хорошо знаем, что нам нравится и что для нас лучше. Согласна?

– Да, – ответила она, не зная, к чему клонит доктор.

– Вот, например, мороженое. Какое ты любишь больше всего?

– Сливочное, и еще карамельное, – проговорила она, сама не зная, откуда явилось воспоминание.

– Так вот: если ты любишь больше всего сливочное и карамельное, тебе не придет в голову попросить стаканчик шоколадного или ванильного.

Она кивнула, хотя разговор ей казался на редкость глупым.

– Мало вероятности, что мы выберем вещь, которая нас не устраивает, тебе не кажется? – продолжал Грин. – Поэтому мы, как правило, привержены к одним и тем же предпочтениям, поскольку знаем самих себя. Поведение похитителя нам подсказывает, что его внимание сосредоточено на женщинах. Он забирает девочек, Сэм. – Он уточнил: – Девочек, не мальчиков.

Зачем столько слов?

– Что вы пытаетесь мне сказать?

Грин позволил себе глубоко вздохнуть.

– Что единственным мужчиной в лабиринте был твой похититель, Сэм. И если он – отец твоей дочери, ты не могла не видеть его лица, в этом нет никакой логики.

Зачем Грин напирает на эту историю? Почему упорно стремится причинить ей боль?

– Неправда, – произнесла она, запинаясь. – Все было не так. Непременно должно найтись какое-то другое объяснение. – Но на ум ничего не приходило.

– Сэм, я хочу помочь тебе. – Грин пододвинулся ближе, взял ее за руку. – Очень хочу, – повторил он, заглядывая ей в глаза. – Но если ты откажешься признавать реальность, у меня не получится пробудить твою память и ты никогда не вспомнишь, что стало с твоей дочерью.

Она почувствовала, как к глазам подступают горячие, тяжелые слезы.

– Это неправда, – прошептала она севшим голосом, еле слышно.

– Почему бы нам не попробовать то же, что в прошлый раз? Ты бы могла снова сосредоточиться на какой-то точке в этой комнате и расслабиться, – убеждал ее доктор. – Может быть, твоя дочь еще внизу, Сэм. И ждет тебя… Ждет не дождется, когда мама придет и освободит ее.

Она снова пристально вгляделась в еле заметное влажное пятно на стене, похожее на сердце – бьющееся сердце, сердце ее девочки. Я ее бросила? – спросила она себя. Убежала, а ее оставила, чтобы самой спастись?

– Смелее, Сэм, – подбодрил ее Грин. – Расскажи о том, как он приходит к тебе в лабиринте…

– Темнота, – проговорила она и осеклась.

– Хорошо, Сэм, продолжай…

– Я это называла игрой в темноту…

Неоновые лампы начинают мигать. Она знает, что это значит. Такое уже случалось. И случится снова.

Это сигнал: игра в темноту вот-вот начнется.

Чтобы спастись, нужно прибегнуть к одной процедуре. Со временем Саманта ее довела до совершенства. Это, правда, не всегда срабатывает, только иногда. Во-первых, бесполезно искать укрытие: в лабиринте нет закоулков или тайных уголков, где можно затеряться. Весь фокус в том, чтобы слиться с окружающим. Ничем не отличаться от того, что вокруг тебя. Но чтобы получилось, нужно дождаться последней секунды.

Она выбегает в коридор, мечется туда-сюда. При этом глаз не спускает с неоновых ламп, которые мигают все сильнее. Скоро начнется, уже недолго осталось. Она считает: «Три, два, один…»

Темнота.

Она проскальзывает в какую-то комнату и вжимается в стену. Дышать тяжело, сердце бешено бьется, но нескольких секунд ей хватит, чтобы успокоиться. Дыхание выравнивается, сердцебиение выравнивается. Она стоит не шевелясь.

Ждет.

В лабиринте, по видимости, все спокойно. В ушах стоит один только протяжный свист – голос тишины. Потом она что-то улавливает. Шарканье, скрежет металла. Может, плод воображения, но она знает, что это не так.

Он здесь. Спустился нанести ей визит.

Она не знает, откуда он пришел, откуда приходит каждый раз. Но теперь он здесь, с ней. Раздаются его шаги – неспешные, терпеливые. Он ищет.

Он тоже ничего не видит, в этом и состоит игра. Идет, вытянув руки, ощупывая все, что попадается на пути, – она слышит, как шуршат под его ладонями серые стены, будто какой-то змей подползает все ближе. Но она знает, что монстр жадно вслушивается в каждый звук, каждый шорох, пытаясь определить, где его пленница.

Он недалеко, он все ближе.

Звучат шаги: он подходит к двери комнаты. Не останавливайся, не останавливайся. Вот проходит мимо. Потом все-таки застывает на месте.

Что такое? Почему он не идет дальше?

А он возвращается. Стоит перед открытой дверью, колеблется. Решает, входить ему или нет.

Убирайся. Убирайся прочь.

Он переступает порог. Слышно его дыхание – дыхание монстра. Но она не двигается с места, распластавшись по стене. Не пытается бежать: уже случалось так, что, подойдя вплотную к цели, он по какой-то неясной причине, махнув рукой или передумав, оставлял ее в покое и уходил. Но на этот раз ей не повезет, у нее такое предчувствие. На этот раз удача на стороне противника. Слышно, как он ощупью, осторожно продвигается к ней.

Останавливается, как будто взглядом проницает тьму.

Она знает: сейчас что-то свершится, но не двигается с места. Его лицо совсем близко, в нескольких сантиметрах от ее лица, она чувствует его тепло, запах его дыхания. Сладковатый, но также горький: запах монстра.

Потом ладонь бережно опускается на ее щеку. Это не ласка, говорит она себе и вся застывает – не хочет смиряться, признавать себя побежденной. Ладонь гладит шею, спину, стискивает маленькую грудь. Скользит к животу, оттягивает резинку трусиков. Пальцы роются среди пушка. Замирают, встретив живую плоть. Она не закрывает глаза – не хочет накладывать одну темноту на другую. Хочет смотреть ему в лицо, даже в темноте. Я не жертва, твердит она про себя. Я не твоя. Но тем временем понимает, что надо о чем-то таком подумать, чтобы быть готовой, там, внизу. Потому что в последний раз, когда он брал то, что ему причитается, ей было больно…

– Вы это хотели знать, доктор Грин? Вот так все и происходило! – заключает она с надрывом. – Что, гад, доволен?

– Нет, конечно же нет, – открещивается Грин.

Она догадалась, что доктор искренне огорчен. Не только потому, что не получил сведений, на которые рассчитывал. Он расстроился из-за нее – из-за того, что ей приходилось терпеть извращенные игры невидимого монстра. Ей стало стыдно: зря она обругала доктора.

– Хорошо, Сэм, поищем вместе другой способ извлечь из твоей памяти черты похитителя, – пообещал он и выключил запись. Повернувшись к зеркалу, прикоснулся к связке ключей, что висела у него на поясе. Похоже на условный знак, сигнал для тех, кто наблюдал извне.

29

Рисунок Мэг Форман – кораблик колышется в тихом море, теплое солнышко. Место, куда Дженко хотел бы попасть, когда все кончится.

Самый расчудесный рай в представлении девочки.

Это воображаемое место – вожделенный приют, но еще не время туда идти. Я должен остаться здесь, посмотреть, что в этом фильме, сказал себе Дженко.

Он водрузил проектор на скамью сторожа Банни, вставил пленку и направил его на стену. Потом выключил лампу. Глубоко вздохнул в темноте.

И запустил фильм.

Первые кадры были пустыми, но после появилось изображение. Съемка любительская, оператор никак не мог попасть в фокус. Но вот изображение стало более четким.

Элегантный салон: кожаные кресла, паркет, панели из темного дерева. Красно-коричневый свет сосредоточен посередине кадра, нижняя и верхняя части остаются в тени. В результате людей можно превосходно рассмотреть от колен до подбородка.

Мужчины в элегантных костюмах – в мелкую полоску, с манишкой, платочком в кармане и гвоздикой в петлице. Почти все держали в руках бокалы или курили сигару. Они улыбались, дружески беседовали, а лакеи в белых ливреях сновали в толпе, разнося подносы с выпивкой и закусками.

Сцена из былых времен, подумал Дженко. Клуб, посещаемый уважаемыми людьми, высокопоставленными членами общества. Бруно боялся увидеть то, что скрывалось в бобине, воображая бог знает какие пакости. Он уже начал верить, что ошибся.

Потом сцена неожиданно поменялась.

Густой кустарник. Объектив что-то ищет среди листвы. Находит фигурку, слившуюся с ветвями. Девочка – светловолосая, босая. Голубое платьице порвано, руки и ноги исцарапаны колючками. Слышно только, как сухие листья шуршат под ее ногами. Потом раздается шум, девочка оборачивается в страхе. Кто-то смеется.

Дженко подался вперед: вдруг получится опознать девочку – но сцена опять поменялась.

Снова лес, но мультяшный, в технике сороковых годов. Огромный кролик с глазами сердечком посреди лужайки. Банни сидит на бревне и что-то рассказывает двум мальчикам, которые удобно устроились на его здоровущих лапах. Бабочка пролетела над их головами, ветер пошевелил листву дерева.

Внезапный обрыв. Стоны.

Нагая женщина занимается сексом с двумя мужчинами в капюшонах. Она лежит на широком мраморном алтаре, вокруг – свечи и ножи. Распущенные волосы падают женщине на плечи, тело покрывает тончайшая патина пота. Глаза ее закрыты, а двое мужчин по очереди грубо проникают в нее. В криках наслаждения слышатся неразборчивые слова. Заклинание или молитва.

Снова обрыв, новая сцена.

Комната при дневном свете, пустой стул. На стене надпись: «Любовь». Оператор необъяснимым образом задерживается на этом интерьере. Потом в комнате вдруг темнеет. К стулу привязан голый мужчина, его голова опущена на грудь. Надпись за его спиной едва видна. Оператор стремительно приближает камеру к узнику, в руке у него что-то зажато, возможно лезвие. Мужчина поднимает голову, кричит.

Дженко отпрянул, как будто все это происходило с ним. Но сцену снова залил дневной свет. Стул опять был пуст. Полный покой.

Очередной переход.

Школьный двор. Мальчики в коротких штанишках гоняются друг за дружкой. Оператор снимает их с далекого расстояния, из-за решетки. Останавливается на одном из мальчишек. Он не такой, как все. Альбинос. Застывает на месте, будто интуитивно чувствуя опасность. Озирается, потом вступает в игру как ни в чем не бывало.

Исступленная смена кадров. Старуха кормит грудью младенца. Шатер цирка посреди пустынной равнины. Слово «Красный». Безногий ползет, напевая песню. Телевизор, по которому передают старую рекламу моющего средства. Слово «Оргазм». Две женщины под черными капюшонами ласкают и раздевают друг друга. Слово «Свет». Похороны под дождем. Снова порнография. Кровь. Символы смерти. Дженко утомляло беспрерывное мелькание сцен. Но сами образы внушали глубокую тревогу. Бруно задавался вопросом, что именно он смотрит сейчас и с какой стати церковный сторож держит у себя такой фильм.

Еще одна сцена.

Место неопределенное, глубокая тьма, пронизанная пыльным лучом фонаря. Оператор идет по неровному полу, слышны его тяжелые шаркающие шаги, гулко отдающиеся в просторном пустом помещении. Он что-то ищет, но вокруг ничего нет. Замирает, прислушивается. Слышится приглушенный шепот. Оператор поворачивается направо, луч фонаря стремительно движется, высвечивая пядь за пядью. Скользит по кирпичной стене. Бруно улавливает какое-то копошение. Луч останавливается, движется назад, попадает в цель. Можно различить в углу россыпь испуганных глаз. Мальчики, нагие до пояса, жмутся друг к другу, стараясь спрятаться от преследователя. Их семь, может быть – восемь, им лет по десять. Оператор не торопясь движется к ним. Но на этот раз не один.

Из-за его спины выходят темные тени. Человеческие фигуры опережают его, идут к мальчишкам…

Проектор втянул в себя последний кусок пленки, и изображения исчезли со стены, оставив Дженко множество недоумений и неприятный осадок в душе.

Фильм, который он просмотрел, – сюрреалистический, это еще мягко говоря. И злобный – да, злобный. Что за расстроенное воображение могло породить такую вещь?

В церковном подвале, в темноте, Бруно пожалел, что начал расследование, вбив себе в голову, что обязан выполнить взятые пятнадцать лет назад обязательства перед родителями Саманты Андретти и перед самой девушкой. Не так хотел Бруно завершить свою жизнь, он предпочел бы не знать абсурдной и болезненной правды. А именно, что человеческая природа способна прозревать истину и творить красоту, но также и порождать отвратительные темные бездны вроде той, которая только что прошла перед его глазами.

К счастью, люди смертны, сказал он себе. И сторож Уильям сейчас как раз умирает. Но перед тем как черная богиня найдет их обоих, Дженко должен поболтать с Банни.

30

Место, куда он направлялся, располагалось в самом глухом углу квартала.

Изучая надписи на стенах, Дженко догадался, что уличные банды поделили между собой каждый сантиметр этого своеобразного анклава. В самом деле, едва Бруно миновал перекресток, откуда виднелась заброшенная школа, у него возникло впечатление, будто он пересек невидимую границу. Автомобиль с тремя парнями в банданах и темных очках тут же увязался за «саабом». Ребята, стоявшие на стреме, доложили о вторжении постороннего, догадался Дженко. Этой троице было дано задание следить за ним, не спуская глаз.

Ничего удивительного. Год назад разразилась война между бандами, меньше чем за неделю оставившая на улицах около двадцати убитых. Сбыт наркотиков, дележ территории – поди пойми. Жертвы совсем юные, не старше двадцати. Жизнь в этих трущобах ценилась так мало, что матери, производя на свет сыновей, уже знали, что переживут их.

Очень скоро тебя это уже не будет касаться, подумал Бруно себе в утешение. Мир живых, со всеми его проклятыми противоречиями, может отправляться в тартарары.

Дженко вел машину, держа руки на виду, на руле, давая понять надзиравшим за ним юнцам, что не имеет враждебных намерений. На пассажирском сиденье лежала бутылка виски, которую он купил в специализированном магазине. На приборную доску поместил примитивную схему, которую молодой священник из церкви Божьей Благодати начертил на листке бумаги, объясняя, как добраться до места. В этих краях спутниковые навигаторы выходили из строя, а на картах, найденных в Интернете, зона обозначалась большим белым пятном.

Добравшись до нужного здания, он припарковался рядом со скамейкой, прихватил с соседнего сиденья бутылку виски и вышел из машины. Полуденное солнце палило, Бруно чувствовал тяжесть в затылке. Огляделся, чтобы надзиравшие за ним парни отчетливо видели, куда он идет. Потом неторопливым шагом направился ко входу.

Как только Бруно переступил порог, ему в ноздри ударил запах кухни и дезинфицирующих средств. В холле стояли разнокалиберные пластиковые стулья и столик с россыпью брошюр на медико-санитарные темы – от профилактики венерических болезней до советов по уходу за зубами. В данный момент в этом помещении, похожем на зал ожидания, только какой-то бездомный спал на полу. Наверное, пришел сюда, спасаясь от жары, и никто не прогнал его.

Учреждение напоминало медицинскую консультацию, но, по словам приходского священника, который и направил сюда сыщика, представляло собой нечто большее.

Его называли «гаванью», поскольку люди главным образом приходили сюда умирать. Бедняки, бродяги, люди, у которых не было в мире никого, кто мог бы о них позаботиться. Родные не пускали их на порог, а сами они не могли позволить себе пребывание в больнице.

Дженко не нашел никого, к кому можно было бы обратиться, поэтому спрятал бутылку за пазухой и начал подниматься по лестнице, ведущей на верхние этажи. Ступеньки не внушали доверия, перила опасно раскачивались. Толкнув застекленную дверь, ведущую в палату, Бруно осознал, что в конечном итоге его неминуемая смерть не такое уж несчастье по сравнению с тем, что ожидало человеческие обломки, прибившиеся сюда. Вентиляторы на потолке не освежали, а только разгоняли пропитанный миазмами спертый воздух. Коек не хватало на всех, некоторых устроили на раскладушках, а кому-то пришлось довольствоваться инвалидным креслом.

Но Дженко сразу поразило то, что никто не жаловался.

Почти полная тишина царила в палате. Как будто все они давно уже приняли неизбежность конца и ждут его с великим достоинством. Точнее, со смиренным терпением, поправил он себя.

Наконец он заметил кого-то из обслуживающего персонала. Невысокая полная женщина средних лет с короткими седыми волосами. На ней были красные поношенные кеды с огромным высунутым языком, юбка до колен и футболка размера на два больше, чем нужно, с логотипом «Роллинг стоунз». На шее – красные пластиковые четки.

Женщина заметила его и, даже не спросив, кто он такой, одарила чудесной улыбкой и пошла навстречу.

– Добрый день, – приветливо сказала она.

Когда на него устремились голубые глаза невиданной чистоты, Бруно как будто коснулась необычайная благодать.

– И вам день добрый, – проговорил он с запинкой, стараясь скрыть свою грусть. – Я ищу человека, который попал сюда, к вам: сторожа церкви Божьей Благодати. Его имя Уильям, но все зовут его Банни.

Женщина как будто нахмурилась.

– Да, он здесь, – подтвердила она. – Вы его друг?

– Да, – кивнул Бруно. – Узнал вот, что Банни захворал, и решил его навестить. – Он тут же почувствовал, что женщина ему не верит. Может, даже заметила бутылку, спрятанную за пазухой, но ничего по этому поводу не сказала.

– У него нет друзей, – проговорила она вполголоса, будто не хотела, чтобы ее услышали другие пациенты.

– Сестра Никла, можете подойти на минутку? – позвал кто-то от входа в палату.

Женщина повернулась к девушке, очень хорошенькой, которая принесла тазик с полотенцами. Бруно поразился, узнав, что перед ним монахиня.

– Сейчас иду, – откликнулась женщина и снова повернулась к Бруно. – Вам здесь не место, – произнесла она очень мягко. Потом неожиданно подняла руку и погладила его по небритой щеке.

Эта ласка ошеломила его. Каким-то таинственным образом он уверился: сестра знает, что ему осталось недолго, и хочет дать понять, что все хорошо, что не надо бояться.

– Вы неверующий, – вздохнула монахиня. – Жаль.

– Я усвоил, что мир лежит во зле, – сказал Дженко, решив, что дальше притворяться бесполезно. – Если Бог создал мир, значит и Он – зло. В сущности, достаточно посмотреть, как Он обходится со своими возлюбленными детьми. – Он обвел рукой переполненную палату.

Никла одарила ждущих помощи сочувственным взглядом.

– Я называю это место «гаванью» не потому, что здесь последний причал. В действительности их плавание еще не началось и место, куда они направляются, похоже на безбрежное теплое море.

Бруно подумал о Мэг Форман, ему показалось, что женщина читает в его сердце, как в открытой книге.

– Море, нарисованное рукой ребенка, – вымолвил он неожиданно для себя.

Никле уподобление понравилось:

– Но Бог и есть ребенок, разве вы не знали? Поэтому Он причиняет нам зло, не отдавая себе отчета.

На этот раз и Бруно улыбнулся, позавидовав такой крепкой вере.

Сестра вдруг посерьезнела.

– Человек, которого вы ищете, – в крайней комнате в конце коридора. – Указав направление, она взглянула на Бруно с беспокойством. – Будьте осторожней.

31

Дверь была приоткрыта. Дженко толкнул ее рукой. Несмотря на тесноту в «гавани», мужчина, распростертый на койке, один занимал целую комнату.

Слабые лучики света просачивались сквозь запертые ставни и бесцеремонно ложились на белую простыню, в которую, точно в саван, было завернуто истощенное тело больного. Виднелась только голова и костлявые руки.

Судя по смраду, сторож Уильям уже гнил заживо.

Глаза старика были закрыты, он дышал с трудом. Проснувшись, пытался сообразить, кто это явился негаданно-нежданно нарушить его покой.

– Привет, Банни, – проговорил Дженко.

Тот молча вгляделся в него, потом спросил:

– Ты кто?

Бруно извлек из-за пазухи бутылку виски:

– Ангел смерти.

После минутного колебания больной ухмыльнулся, показав пожелтевшие зубы.

– Давай проходи, – пригласил он, махнув иссохшей рукой.

Бруно взял единственный стул, стоявший у стены, и придвинул его к койке.

– Не возражаешь, если мы немного поболтаем? – осведомился он, садясь.

– Ничуть, – прохрипел старик, потом закашлялся и сплюнул мокроту. – Ты из полиции?

– Не совсем, но у меня есть к тебе несколько вопросов. – Бруно заметил, что сторож смотрит на виски, как умирающий от жажды – на оазис в пустыне. – Если твои ответы меня устроят, я тебя оставлю наедине с ней, – пообещал сыщик.

Банни довольно захихикал:

– Знаю, о чем ты хочешь меня спросить.

– Раз знаешь, почему бы не начать рассказывать? Чем раньше закончим, тем будет лучше для всех.

Старик перевел взгляд на стену, словно прикидывая, с чего бы начать.

– Ты сильно удивишься, если я скажу тебе, что мое имя вовсе не Уильям?

– Не удивлюсь совсем.

– Сорок лет я служил сторожем в церкви Божьей Благодати только затем, чтобы меня не нашли.

– Кто тебя искал?

– Полиция. Или такие, как ты. – Грудь его сотряс очередной мощный приступ кашля. – Но теперь-то можно сказать, что я всех вас надул. – Он опять захихикал.

– Зачем нам потребовалось тебя искать?

– Затем, что я для вас – сущий дьявол.

Возможно, тут была жалость к себе, но Дженко уловил в его словах и толику гордости.

– А это не так?

На несколько секунд старик погрузился в собственные мысли.

Но Дженко подстегнул его:

– В чем состояла твоя задача? Заманивать мальчишек теми комиксами? Промывать им мозги? Кстати, я посмотрел фильм.

– Тебе не понять, – презрительно процедил старик. – Никому из вас не понять.

Солнечный свет внезапно померк. За закрытыми ставнями собирались темные тучи. Палата погрузилась в серый полумрак.

– Что тут понимать? Может, объяснишь?

– Бесполезно.

– А ты попробуй.

– Оставь все это, мой тебе совет. – Очередной смешок, очередной приступ кашля. – Поверь мне: живи лучше своей жалкой жизнью, как жил до сих пор.

Дженко был взбешен, но не хотел это показывать.

– Кого ты покрываешь?

– Никого.

Но Дженко чувствовал, что сторож врет.

– Что ты на этом выгадал, Банни? Разве что жил всю жизнь в подвале… – насмешливо протянул он.

– Когда от меня потребовали, я свой выбор сделал, – неожиданно проговорил старик.

За окном послышался удар грома: приближалась гроза.

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит – сделал выбор? Объяснись, – продолжал дразнить его Бруно.

Старик уставился на него слезящимися глазами, лишенными всякого выражения.

– Вместо того чтобы доискиваться, кто они, ты должен был бы задаться вопросом,чтоони такое.

Бруно на мгновение задумался, потом догадался:

– Ты тоже из детей тьмы.

Сторож кивнул.

Бруно понял, что Банни сопротивляется только для видимости: ему хочется поговорить, хочется выплеснуть то, что скопилось внутри за бог весть сколько времени. Стоит подождать, и ответы явятся сами собой. В самом деле, скоро старик принялся рассказывать.

– Играю я однажды на улице, и ко мне подходит мужчина. Подзывает меня, говорит, что хочет сделать мне подарок. Показывает книжечку комиксов. Книжка о кролике, но он говорит, что там есть секрет. Объясняет, что нужно делать… «Возьми зеркало, – говорит. – И если тебе понравится то, что увидишь, снова приходи ко мне».

– Что было потом?

– Я пришел к нему снова, но только из любопытства… Он завел меня куда-то и запер в какой-то черной дыре. Оставил там в темноте. Я был совсем пацаном, до смерти перепугался. Не знаю, как долго я вопил, сколько времени вообще просидел там. Сколько дней, а может, и месяцев. Но потом дверца отворилась, кто-то протянул мне руку. Полицейский. Ты спасен, ты в безопасности, вот что он сказал… Но он не знал, что мне уже не было спасения – ни за что, никогда. Никто и представить себе не мог, какое меня коснулось проклятие. Я сам тогда еще не догадался. Но тьма уже пометила меня.

– Как звали человека, который тебя похитил?

Старик потупил взгляд:

– Банни, разумеется… Во всяком случае, так он представился мне. Взрослые знали его под другим именем. Двадцать лет он служил ночным сторожем на складе удобрений. Днем спал, поэтому ни с кем из людей не общался. Когда пришли его арестовать, соседи даже сказать не могли, кто живет в этом доме. На суде он не промолвил ни слова, даже когда ему вынесли приговор – пожизненное заключение на весь остаток дней.

Из рассказа Дженко вынес, что старик вроде бы даже восхищается своим мучителем. Хотелось услышать продолжение.

– На этом дело не кончилось, правда?

– Мне стукнуло тринадцать лет… Однажды поутру к нам заявляется агент из пенитенциарной системы. Говорит, Банни, мол, умер, но перед тем написал завещание и назначил меня единственным наследником. – Больной провел тыльной стороной ладони по пересохшим губам, зачавкал вязкой слюной, скопившейся во рту. – Мать не хотела брать ни гроша от этого человека, но мы были слишком бедные и не могли позволить себе отказаться. Нам достались не только деньги, прислали и все его вещи. Одежду, проектор «Супер‐8», коробку комиксов, все тех же самых, и чудной фильм.

– Ты его посмотрел.

– И все понял. То было послание… «Передай наследие», типа того.

– Кто все это начал?

– Понятия не имею, – ответил сторож. – Но я выполнил то, что мне было поручено, я отлично поработал, – похвастался он.

Им неведомо, что они – монстры, повторил про себя Дженко. Сторож тоже считал себя нормальным. В конечном итоге, по его собственному разумению, Уильям всего-навсего хорошо сделал свою работу.

– Хочешь, чтобы я поверил, будто ты не знаешь, кто за всем этим стоит? Кому ты служил так преданно? – снова спросил детектив.

– Темноте, – ответил старик, на этот раз без обиняков.

Гром грянул снова, но шума дождя все еще не было слышно.

Дженко негодовал:

– Ты к этому приобщил Робина Салливана, когда он был ребенком?

Старик вздрогнул, услышав это имя.

– Ты похитил его и три дня держал при себе… В темноте? – не отставал сыщик.

– Я передал наследие, – с ухмылкой провозгласил сторож.

– Сколько таких было до и после? Сколько?

– Не помню, сбился со счета. Но те, другие, ничего не значат… Нужно долго стараться, чтобы найти правильного мальчишку. После Робина я еще продолжал какое-то время, хотя знал, что именно он сделает выбор. Так же, как примерно в его возрасте я.

Дженко порылся в кармане и достал фотографию, взятую из дела, хранившегося в Лимбе, на которой Робин Салливан стоял в обнимку с кудрявым и щербатым дружком. Показал ее старику.

– Вот и ты, сынок, – обрадовался тот, сразу узнав мальчишку. – Сколько лет… – Глаза у него блестели.

– Кто этот другой мальчик на фотографии? Кудрявый, без одного зуба?

Старик недоуменно уставился на Бруно.

– Из фотографии следует, что он часто бывал в приходе, поэтому я уверен – ты его знаешь. – И Бруно, дабы вдохновить доходягу, помахал у него перед носом бутылкой виски.

Сторож облизнулся:

– Кажется, это Пол… Он жил в зеленом доме в двух кварталах от церкви.

Вначале немного поартачившись, сторож пошел на контакт. Детектив не знал, как это объяснить. Не исключено, что Уильям нагородил всякого вранья, просто чтобы от него отделаться. Единственный способ выяснить, так ли это, – явиться собственной персоной в зеленый дом и постучать в дверь. Но перед уходом Дженко вручил умирающему обещанную награду:

– Прощай, Банни.

– До скорого, – ответил старик.

При мысли, что оба они могут оказаться в одном и том же месте, Бруно содрогнулся. Но сторож прав: он еще должен заслужить покой, которым исполнен рисунок Мэг Форман, а времени осталось немного.

Снова прозвучал раскат грома: гроза уже совсем близко.

32

Между Бруно и зеленым домом встала плотная стена воды.

Дженко вышел из «сааба» и под дождем направился к крыльцу. Спрятавшись под навесом, поднял воротник пиджака. Ливень настиг его по выходе из «гавани» и до сих пор не прекратился; волосы Бруно и его льняной костюм промокли насквозь. Он пощупал лоб: кажется, температура. Сердце, однако, билось в груди, опровергая прогнозы медиков. Это ненадолго, сказал он себе. Бесполезно строить иллюзии. Это не сердце бьется, а тикают часы, у которых кончается завод.

Бруно попытался привести себя в порядок, чтобы выглядеть приличнее. Потом прочел имя на почтовом ящике. Пол Мачински. Прочел по складам, чтобы лучше запомнить. «Пол»: совпадает с тем, что подсказал сторож.

Но что-то все равно не складывалась.

Он попробовал позвонить, но безуспешно. Может быть, из-за грозы отключилось электричество. Тогда он постучал в дверь. Подождал несколько секунд. Постучал снова: вдруг обитатели дома не слышат стука из-за шума дождя. Но и на этот раз ничего.

Тогда он подошел к окну и заглянул внутрь.

Гостиная: диван, усеянный газетами, перед старым телевизором – бесформенное кресло. Рядом, на столике, по меньшей мере десяток пустых пивных бутылок и пепельница, полная окурков.

Из беспорядка – типичного для холостяков – Дженко заключил, что Пол Мачински живет в доме один. А еще то, что, возможно, в данный момент его дома нету.

С бывшим членом футбольной команды, в которой играл и Робин Салливан, он хотел встретиться по совершенно определенной причине. Если монстр искал надежное укрытие в квартале, где вырос, могло случиться так, что он обратился к Мачински за помощью и советом. Может, Пол даже знает, где прячется Банни.

Он все еще здесь, я знаю.

Частный детектив понимал, что нужно быстро принять решение. Он мог подождать в машине или на крыльце, пока вернется хозяин дома, или войти самолично.

Он обычно предпочитал второе.

Когда бывало нужно расспросить осведомителя или свидетеля, он старался заранее подготовиться. Единственный способ разговорить человека – как можно больше узнать о его жизни.

К примеру, однажды ему было нужно, чтобы женщина средних лет рассказала, где находится ее знакомая. Если бы Бруно просто явился к ней и прямо об этом спросил, она бы ничего не сказала. Люди не доверяют чужакам, которые задают вопросы: даже если речь идет о том, чтобы выгородить человека, с которым едва общаешься, автоматически срабатывает чувство солидарности. Заводить с ней дружбу Дженко было некогда, и он просто несколько часов наблюдал за женщиной. Обнаружил, что чуть ли не целыми днями она смотрит мыльные оперы по телевизору. Тогда пришел к ней и спросил, где найти подругу, прикинувшись безумно влюбленным. Женщина, растрогавшись, тут же выдала все, что он хотел знать.

Вот почему и сейчас Дженко подергал ручку двери, ведущей в зеленый дом. Убедившись, что замок хлипкий, пару раз двинул плечом, и дверь отворилась.

Бруно зашел внутрь, и первое впечатление от дома смогло многое поведать о Поле Мачински. Во-первых, былой парнишка со щербинкой на месте резца во взрослой жизни отнюдь не благоденствовал. Мебель, казалось, была подобрана со свалки. Палас на полу был когда-то бежевым, но теперь представлял собой настоящий архипелаг жирных пятен. Всюду пыль, грязь. В углу валялась подстилка, рядом – две миски и ошейник, но, к счастью, собак поблизости не было.

Детектив закрыл за собой дверь, заглушая шум дождя. В доме было два этажа. Дженко решил сначала осмотреть верхний.

Лестничную площадку продолжал короткий коридор, куда выходили три комнаты. Бруно подошел к двери матового стекла и понял, что за ней ванная. Стоило приоткрыть ее на несколько сантиметров, как огромная черная псина с неистовым лаем бросилась на сыщика. Он поспешил закрыть дверь: не хватало еще, чтобы покусала собака. Бруно проклинал все на свете: пса, себя самого, сердце, которое бешено колотилось в груди. Он испугался, но потом ему стало смешно: до чего идиотский способ заполучить роковой инфаркт.

Детектив продолжил обыск. Во второй комнате остались только ржавые сетки от двуспальной кровати. На полу образовалась лужа дождевой воды: видимо, протекала крыша. В шкафу сохранилась женская одежда, пропахшая нафталином. Бруно решил, что она принадлежала матери Пола, и предположил, что госпожа Мачински уже давно умерла.

Зато третьей комнатой пользовались изо дня в день. Постелью Полу служил матрас, брошенный на пол. На черных стенах висели постеры групп «хэви-метал», можно было подумать, что здесь живет подросток восьмидесятых годов. Но мужчина, который спал в этой комнате, вот-вот разменяет шестой десяток. Рядом с проигрывателем располагалась порядочная коллекция виниловых пластинок. На полочке красовался небольшой кубок на подставке с латунной табличкой, где значилось: «Турнир приходских команд 82:83 – третье место». Если учесть, до чего он докатился, этот момент славы, наверное, был единственным, выпавшим на долю Пола.

Рядом с матрасом, под стопкой порнографических журналов стояла керамическая миска, а в ней – все необходимое для того, чтобы раскурить трубку. Бруно заметил также кусок плинтуса, слегка отстающий от стены. Без труда приподняв его, обнаружил полость, где хранился кубик гашиша. Взвесил его на ладони: в принципе, объем скромный, тянет на мелкого толкача. Бруно положил наркотик на место.

Тут сыщик заключил, что при поверхностном знакомстве с домом он не извлек никаких полезных сведений, которые помогли бы ему вступить с Полом в дружескую беседу. Трудно найти общие интересы с человеком, который охотнее всего ловит кайф и читает одни непристойности. Нужно поискать другой путь, чтобы завоевать его доверие и заставить открыться. Из всех, кого Бруно удалось отыскать, Пол Мачински наиболее близок к Робину Салливану.

Если он знает, где находится Банни, его можно спровоцировать, сделать так, чтобы он невольно выдал себя. Но как?

Собака в ванной заливалась лаем и мешала думать. Болела голова. Сыщика объяла внезапная дрожь, да так, что застучали зубы. Температура поднималась. Он вернулся на нижний этаж.

Следовало сразу покинуть дом и устроиться в «саабе», дожидаясь возвращения Пола Мачински. Но стоило Бруно спуститься по лестнице, как он вдруг почувствовал полное изнеможение. Претила сама мысль о том, чтобы выходить из дома, снова под дождь. Сыщик сдвинул с дивана газеты, но все-таки выбрал кресло и расположился в излюбленном, судя по всему, месте Пола, перед телевизором, сейчас выключенным. На спинке лежал плед, грязный и продырявленный, но Бруно все же завернулся в него. Озноб не проходил. Бруно был испуган, хотя понимал, что нужно срочно отогнать от себя мысли о неизбежной смерти. Успокоиться. Подумать о чем-то другом.

Ему пришел на память старый сторож и особенно то, с какой легкостью выдал он имя кудрявого щербатого мальчишки, изображенного рядом с Робином на фотографии, взятой из Лимба.

Когда Дженко обвинил сторожа в том, что он увлек во тьму бедного беззащитного мальчика, Уильям привел в свое оправдание совершенно нелепый довод.

«Я передал наследие» – вот что он сказал.

Старик говорил о Робине как о своем достойном ученике, и это никак не укладывалось в голове у Бруно. Если старый Банни считал Робина своим наследником – новым Банни, – почему он помог чужаку в его поисках? Не следовало ему раскрывать личность друга детства, который запросто мог поделиться какими-то сведениями, в результате чего любимчик сторожа попадется.

А тот почти сразу назвал имя Пола.

Концы с концами не сходились. Но хотя бы дрожь унялась. Да и пес на верхнем этаже умолк. Убаюканный тишиной, утонув в старом кресле, Дженко рассматривал свое отражение на экране выключенного телевизора. Как хорошо, что он еще здесь, что еще не умер. Выкарабкался в очередной раз, думал он с облегчением и благодарностью.

И, сам того не заметив, провалился в глубокий сон.

33

Чьи-то сильные руки стиснули горло, рот раскрылся в отчаянной попытке вдохнуть кислорода. Что хуже такого пробуждения от глубокого сна, подобного смерти: ты обнаруживаешь, что еще жив, только для того, чтобы умереть снова – и в мучениях.

Силач за спиной Дженко не ослаблял хватку. Тот изнемогал в могучих, безжалостных объятиях. Попытался оторвать эти руки от горла, но пальцы скользили по коже, влажной от дождя. Успеть бы объяснить Полу Мачински, зачем он вломился к нему в дом, словно грабитель. Сказать, что понимает его реакцию, но, учитывая положение вещей, она все-таки чрезмерна. Сыщик очень хотел втолковать все это человеку, который его убивал. Но тут различил его отражение в выключенном телевизоре, который стоял напротив.

У силача было темное родимое пятно на правой стороне лица.

То был не Пол Мачински. То был Салливан.

Вот почему старик мне помог. Послал меня сюда и каким-то способом предупредил своего ученика. Загнал меня в ловушку.

Банни уже не нужна была маска кролика, они наконец встретились лицом к лицу. Он тоже вглядывался в отражение сыщика на экране. В его глазах, блестящих, как бильярдные шары, не было ненависти, даже злости. Только холодное, трезвое намерение убить.

Рисунок Мэг Форман –теплое море, кораблик, солнце.Рай, придуманный девочкой. Я заслужил его, он мне полагается, убеждал себя Бруно. «Но Бог и есть ребенок, разве вы не знали? – сказала монахиня в „гавани“. – Поэтому Он причиняет нам зло, не отдавая себе отчета».

Дженко начинал примиряться с мучениями конца.

Светящиеся пятна, похожие на гибких маленьких фей, заплясали у него перед глазами. Из легких вышел весь воздух, он уже задыхался.Теплое море, кораблик, солнце, – казалось, он уже видит все это. Иду, сказал он. Почувствовал, как его тянут вверх, и резко запрокинул голову, почти инстинктивно. И все-таки ему удалось попасть затылком в нос нападавшему.

Ошеломленный неожиданным ударом, Робин Салливан немного ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Бруно выскользнул, извернулся, пытаясь выбраться из кресла. Рухнул на руки, прямо на загаженный палас. Вздохнуть удалось только с третьей попытки. Сыщик развернулся посмотреть, что делает противник: у Банни из носа хлестала кровь, глаза застилали слезы. Но это не помешало ему снова броситься на Дженко. Силач схватил его за щиколотку, но сыщик выдернул ногу, перекатился вбок, подальше от монстра, но также и от входной двери. На самом деле он не знал, куда двигаться, словно муха, которая не различает щель приоткрытого окна и остается в плену у собственной глупости.

Бруно встал и, шатаясь, добрел до кухни, единственного места в доме, которое он не осмотрел.

И с облегчением увидел, что рядом со старым холодильником, стенки которого покрывали магнитики, находится выход на задний двор.

Тем временем Банни пришел в себя и уже в него целился.

Выйти из дома не означало спастись, но попытаться стоило: во всяком случае, Бруно не хотел признавать себя побежденным. Из последних сил он ринулся к двери, надеясь, что она не заперта, как тогда, на ферме Уилсонов, когда Банни преследовал его точно так же, как и сейчас.

Он схватился за ручку, потянул: дверь открылась. Оставалось сделать еще шаг, но Бруно запнулся. Все происходило как при замедленной съемке. Он почувствовал, как пуля вонзилась в спину, между лопаток. Кусок раскаленного металла прорвал живую плоть.

Но он не слышал выстрела. Как же это может быть?

Ощущение такое, будто его пронзила пуля. Но, нагнувшись, он не обнаружил на груди выходного отверстия. Так и не найдя объяснения, почувствовал, как подгибаются ноги, и рухнул на колени. В ушах стучало беспорядочно и громко – это сердце бешено колотилось, утратив ритм.

Никто не стрелял.

Инфаркт, которого он ждал со дня на день, настиг его.

Бруно Дженко выпустил ручку двери, не удержался на коленях, ударился спиной о дверцу холодильника и соскользнул на пол, увлекая за собой каскад разноцветных магнитов.

В этот миг между жизнью и смертью взгляд его уперся в один из магнитов: тропическую пальму. Этим магнитом к дверце холодильника был прикреплен рисунок.

Несомненно, детский, судя по манере и колориту.

На нем был изображен огромный кролик с глазами сердечком, держащий за руку девочку со светлыми волосами.

Но Дженко ошеломила подпись под рисунком. Уменьшительное имя.

Мэг.

34

Невероятно, как быстро работает мозг умирающего, подумал Дженко. Он рассуждал сейчас с удвоенной скоростью.

Где младшая дочь Формана могла познакомиться с кроликом Банни?

Бруно поднял глаза, ожидая увидеть противника, готового нанести последний удар. Но, что удивительно, тот стоял неподвижно и пристально смотрел на лежавшего. Наверное, ждал, пока сам сдохнет. Но что бы он там ни думал, у Дженко еще было время узнать правду. С неимоверным усилием он сунул руку в карман. Вытащил фотографию, принесенную из Лимба, и протянул ее человеку с темным родимым пятном на лице.

Тот, с минуту поколебавшись, взял ее в руки.

По выражению его лица Дженко догадался, что был прав.

– Ты – Пол Мачински, верно? – спросил он наудачу.

Силач вначале промолчал, но потом вдруг вскинулся.

– Что означает эта фотография? – спросил он, явно нервничая. – Кто ты такой? И что ты делаешь в моем доме?

Этого хватило, чтобы Бруно убедился: перед ним не Робин Салливан.

Старый сторож надул меня, подумал он. Вот почему он казался изумленным, когда Дженко спросил, как зовут кудрявого мальчика с фотографии. Он понял, что я ищу не того человека. Ведь я думал, что Робин – тот, печальный, с родимым пятном на лице. Ничуть не бывало.

Робин – другой. Веселый.

Старый Банни его направил по ложному следу, но подмена произошла раньше. Их всех ввело в заблуждение свидетельство дантиста: Питер Форман узнал по голосу человека в маске кролика, который,по его словам, угрожая жизни жены и дочерей, принудил его убить Линду. Это дантист первым указал на садовника.

Где младшая дочь Формана могла познакомиться с кроликом Банни?

– Расскажи мне о Робине, – слабым голосом попросил Дженко у Пола Мачински.

– Нет, дружище, лучше я тебе вызову «скорую».

Он казался искренне обеспокоенным, но Дженко покачал головой.

– Робин Салливан, – повторил он.

– Его уже так не зовут, он поменял имя. Мы дружили в детстве, потом я потерял его из виду… Он, верно, думал, что я его не узнаю, когда нанял меня привести в порядок его сад, но я сразу понял, кто это.

– Кто? – спросил Бруно. – Скажи мне, пожалуйста. – Ему было необходимо это услышать.

– Робин… Робин Салливан… У него шикарный дом, красивая жена, две дочки. Он теперь зубной врач и называет себя Питер Форман.

Где младшая дочь Формана могла познакомиться с кроликом Банни?

– Теперь расскажи мне об этом… – Дженко показал на рисунок, прижатый магнитиком в форме пальмы.

– Все, я звоню в «скорую», – не вытерпел Пол, вынимая из кармана мобильник.

– Прошу тебя: рисунок.

Мачински уже набрал номер, но все-таки ответил:

– Мне его подарила младшая дочка Формана. Где-то с неделю назад.

Девочка пожалела одинокого человека, который на детской фотографии выглядел таким же грустным, каким остался на всю жизнь. Бруно Дженко принял его за монстра и теперь раскаивался.

– Мэг тебе объяснила, что на этом рисунке?

– Нет.

Где младшая дочь Формана могла познакомиться с кроликом Банни? Она всегда знала, кто скрывается под маской, – понял Дженко. –Банни – это ее папа.

Бруно другими глазами взглянул на сцену в доме Линды, когда нашел в ванной тяжело раненного Питера Формана. Именно тогда монстр начал представление.

Но зачем было впутывать собственную семью, инсценируя похищение? «Он проник к нам в дом, – заливался слезами дантист, в то время как он сам явился перед женой в маске Банни и запер ее в подвале вместе с девочками. – Велел сделать все, что прикажет, иначе они умрут…» – заверял он, рыдая. Но зачем было перед домашними ломать комедию? Почему он просто не отправился в дом Линды, чтобы убить ее?

Потому, что в этом тоже состоял грязный трюк, подумал сыщик. «На нем была маска, но я узнал его… Я знаю, кто это». Не просто хитроумный план, чтобы сбить всех со следа, направив подозрения на ни в чем не повинного садовника.

Нет, у него была вполне определенная цель.

Найдя человека в маске кролика распростертым на полу в ванной комнате, нагим и окровавленным, Бруно подумал, что Линда защищалась и тяжело ранила убийцу. И гордился ею.

Но не Линда ранила его ножом, понял он теперь. Банни это сделал сам.

Бруно удивился, когда Бауэр и Делакруа сообщили, что Формана поместили в больницу Святой Екатерины. «Это самое надежное место, поскольку там уже выставлена охрана», – заявил полицейский с обычной самоуверенностью.

Самым надежным местом для Банни стала больница, где содержалась Саманта Андретти.

Он хочет снова забрать ее, подумал Бруно.Этот ублюдок хочет снова утащить ее в темноту.

Но едва лишь все детали плана предстали перед его внутренним взором, частный детектив Бруно Дженко умер.

35

Доктор Грин вошел в палату и быстро закрыл за собой дверь. Он что-то прятал за спиной.

– Вот, – объявил он, показывая бумажный пакет. – Подумал, вдруг ты проголодалась.

Она взглядом следила за Грином, пока он усаживался на свое место.

– Больничная еда – ужасная пакость, это определенно вкуснее. – Он вынул из пакета два сэндвича, завернутых в прозрачный целлофан, и спросил: – С курицей, с тунцом?

– С курицей, – ответила она.

Доктор протянул ей один из бутербродов:

– Отличный выбор: никто не готовит салат с куриным филе лучше моей жены.

Взяв бутерброд в руки, она стала его разглядывать.

– Почему ты не ешь? – спросил Грин, вгрызаясь в сэндвич с тунцом.

– Да так, простите… – извинилась она. – Мне кое-что пришло в голову… Каким образом похититель давал мне лекарства, чтобы я вела себя хорошо?

– Ты имеешь в виду психотропные средства. – Грин задумался. – Наверное, добавлял в еду.

Она повертела сэндвич в руках: давно не доводилось ей пробовать что-то, с любовью приготовленное.

– Ваша жена, должно быть, вас очень любит.

– У нас бывали хорошие и плохие времена, – признался Грин. – Думаю, это случается со всеми парами, которые столько времени вместе.

Она повернулась к зеркалу:

– Мой отец еще не приехал?

– Скоро приедет, и мы проведем его прямо сюда.

– Не знаю, хочу ли я… – Она чувствовала, что пока не готова к встрече.

– Никто тебя не заставляет, Сэм. Ты можешь отложить свидание на какой угодно срок.

– Дело в том, что я даже не помню, как он выглядит.

– Если хочешь, могу принести фотографию. Вдруг что-то восстановится в памяти.

Слова доктора ее приободрили. Она развернула сэндвич, жадно впилась в него зубами: Грин прав, на редкость вкусно.

– Вторник, – произнесла она, не отдавая себе отчета.

– Что? – встрепенулся тот.

Она снова уставилась на стену, сосредоточившись на влажном пятне – бьющемся сердце, и повторила:

– Вторник – день пиццы…

На самом деле она не знает, вторник ли это. Даже не знает, день или ночь. Возможно даже, что день, который она называет «вторник пиццы», выпадает раз в месяц или реже. Но она так решила. Одна из маленьких условностей, какие ей удалось внедрить в рутину лабиринта.

Все началось в первый раз, когда у нее получилось сложить третью сторону кубика Рубика. Она гордилась собой, настолько кичилась хорошо проделанной работой, что пришла в бешенство. Ведь она заслужила награду. И пошла по лабиринту, размахивая кубиком, как трофеем, чеканя шаг и вопя: «Пиццу! Пиццу! Пиццу!»

Она добивалась не только справедливого воздаяния, ей хотелось досадить ублюдку: пусть послушает. Она ведь знала, что ему все слышно. И находила своеобразное удовольствие в своем бунте.

И в конце концов она добилась, чего хотела.

В одной из комнат она нашла коробку с пиццей «маргарита», размякшей, просроченной на несколько дней. Ублюдок думал наказать ее, но она все съела за милую душу. С тех пор это стало правилом.

Всякий раз, когда складывалась третья сторона кубика, наступал новый вторник. Являлась просроченная пицца.

Кто знает, где ублюдок ее берет. Коробка простая, без надписей. Место изготовления не указано. Может, она из сетевой пиццерии, а может, из маленького заведения, торгующего только навынос. Сэм представляет себе неистребимый запах жареного, печь из белых кирпичей, покрытых маслянистым налетом, который уже не отмыть никаким мылом.

Каждый раз, впиваясь зубами в первый кусок этой пиццы, она пытается вообразить, как выглядит человек, который ее приготовил. Ей почему-то кажется, что это парень с крепкими руками, испачканными в муке, и у него пивной живот. Веселый парень, ему нравится общаться с друзьями, вместе ходить в кино, смотреть боевики или играть в боулинг. Невесты у него нет, но есть хорошенькая брюнетка, кассирша в супермаркете.

Парень не задается вопросом, кому достанутся его пиццы, – зачем это ему? Он и не подозревает, что вот эта, которую он сейчас готовит, попадет в лабиринт, чтобы утолить голод несчастной узницы. Не знает, что представляет собой единственную, пусть косвенную, связь с внешним миром, какая ей осталась. Но само его существование доказывает, что за стенами лабиринта что-то есть. Что человечество не погибло в ядерной катастрофе или что с неба не свалился астероид…

– В коробках, которые приходили в эти мои воображаемые вторники, я всегда надеялась найти предназначенное мне послание. Конечно, не записку, но хоть какое-то слово, написанное томатным соусом. Простое слово – например, «привет». Однажды поверх пиццы лежал маленький артишок, и я это восприняла как знак. Но больше такого не повторялось.

– Что больше всего угнетало тебя в лабиринте? – спросил Грин, дожевывая сэндвич с тунцом.

– Цвет стен… Невыносимый серый цвет.

– Есть теория, которая объясняет, как те или иные цвета влияют на психику, – начал рассказывать Грин, вытирая рот бумажной салфеткой. – Зеленый внушает уверенность, поэтому игровые столы почти всегда зеленые: чтобы игроки шли на риск… Зато теплые тона стимулируют действие серотонина, делают людей разговорчивыми или сексуально раскованными.

– А серый цвет? – спросила она.

– Угнетает деятельность эндорфинов, – объяснил Грин. – Палаты психиатрических больниц окрашены в серый цвет, а также камеры в тюрьмах особого режима. – Помолчав, он добавил: – Клетки в зоопарке… В конечном итоге серый цвет укрощает.

«Серый цвет укрощает», – повторила она. Ее держали взаперти, как дикого зверя, инстинкты которого следовало побороть.

Доктор Грин, видимо, заметил, что тема разговора расстроила ее. Чтобы развеселить пациентку, он свернул в комок бумажную салфетку, повернулся к урне, стоявшей в углу, прицелился и попал в корзину.

– Я был нападающим в университетской баскетбольной команде, без ложной скромности – выдающимся игроком.

Это вызвало у нее улыбку.

Но она тут же заметила, что доктор Грин, стараясь отвлечь ее внимание, побрякивает ключами из связки, висящей у него на поясе. Снова подает знак полицейским за зеркальной стеной, подумала она. Что все это значит? Может, это никакой не тайный язык, просто у нее мания преследования?

Доктор заметил, что кусочек тунца упал на голубую рубашку.

– Что теперь жена скажет, – пробормотал он, тщетно пытаясь оттереть пятно пальцами. – Нужно как-то от него избавиться. – Он поднялся. – Я скоро вернусь.

Вот и хорошо, подумала она. Ей хотелось в туалет, и, хотя был прилажен катетер, ей было стыдно делать это в присутствии доктора.

– Заодно принесу тебе чего-нибудь попить, – пообещал он, стоя в дверях. – А ты не расслабляйся, мы с тобой еще поработаем.

Послушавшись Грина, она и в одиночестве не сводила глаз с сердца на стене. Вот тогда-то желтый телефон на тумбочке и зазвонил снова.

На этот раз ее тоже сковал страх.

Грин прав, сказала она себе. Кто-то опять ошибся номером. Бояться смешно. Однако есть только один способ убедиться, так ли это.

Ответить.

Звонки отдавались зловещим гулом по всей палате и у нее в голове. Она хотела одного: чтобы трезвон поскорее прекратился, но ничуть не бывало.

Тогда она решилась. Протянула руку к тумбочке. Мешала загипсованная нога, но ей удалось зацепить трубку пальцами. Схватила ее, поднесла к уху. Я услышу одну только тишину, глубокую, ненарушимую, представила себе она. И внутри этой тишины затаится дыхание.

– Да? – только и сказала она, в страхе ожидая продолжения.

– Вы забыли назвать адрес, – заявил мужской голос.

Она ничего не понимала, на заднем плане слышался какой-то шум. Как и говорил Грин, это ошибка. Она успокоилась.

– Алло? – Мужчина на другом конце провода терял терпение.

– Простите, но я не знаю, о чем вы.

– Мне нужен адрес, – повторил звонивший. – Чтобы доставить заказ.

Она широко раскрыла глаза, дрожь пробежала по всему телу, как от электрического разряда.

– Пиццу, – уточнил тот, у телефона. – Куда ее привезти?

Она отбросила трубку, словно та внезапно раскалилась. Потом инстинктивно повернулась к зеркальной стене. То было не просто предчувствие. Глядя на свое отражение, она ясно ощущала, что за стеклом таится зловещая тень человека, подслушавшего ее рассказ.

И этой шуткой монстр давал понять, что он рядом.

36

Ровный, монотонный звук в глубине.

– Разряд!

Он уже не владел собственным телом. Был еще здесь, но как будто уже и не был. Заперт в скафандре плоти. Но боли не чувствовал. Наоборот: странное блаженство.

Веки не хотели смыкаться, поэтому глаза его были широко раскрыты и он мог с самого лучшего места следить за спектаклем, который разыгрывали люди, суетившиеся вокруг. Зритель собственной смерти –круто!

– Разряд!

Врачей было двое: мужчина и женщина. Он – крепыш лет тридцати, темноглазый, с короткой стрижкой. С таким хорошо попить пивка, пойти на матч. Он прижимал мешок Амбу[57]к носу и рту больного. Она – миниатюрная, но настроенная не менее решительно. Голубоватые волосы, стянутые в конский хвост, светлая кожа, веснушки, зеленые глаза. В другое время он охотно пригласил бы ее куда-нибудь. Женщина снова скомандовала, выходя из себя:

– Разряд!

Крепыш отступил на шаг, а женщина приладила электроды к груди больного и пустила ток. С каждым разрядом в груди у него как будто разгоралось пламя. Вспыхивало и мгновенно угасало.

Через короткое время звук в глубине изменился, обрел ритм.

– Хорошо, – обрадовалась женщина с голубыми волосами. – Мы его вернули, теперь можно отправлять.

Никто вас не просил возвращать меня. Следовало оставить там, где я был.

Его положили на носилки. Пронесли по дорожке, изрядно встряхивая, поместили в машину «скорой помощи». Двери закрылись. Завыла сирена.

– Эй, красавчик, оставайся с нами, хорошо? – говорил мужчина, чтобы больной не провалился в забытье. – Тебе повезло: твой друг десять минут делал тебе непрямой массаж сердца. Если бы не он, мы бы ничем не смогли помочь… Так что готовь хороший подарок.

Пол Мачински, хоть и на короткое время, спас ему жизнь: невероятно. Он хотел сказать врачам «скорой помощи», что тот человек невиновен, что он никак не связан с похищением Саманты Андретти. Что на самом деле Банни – это… Кто такой Банни? Забыл.

Темнота.

Внезапная вспышка – так в прежние времена разгоралась магнезия при фотосъемке, – и перед ним предстает совершенно другая сцена. Он уже не в машине «скорой помощи». Неистовый шум и грохот. Вокруг суета. Он все еще лежит, над ним, высоко, яркий белый свет. Вокруг порхают тысячи рук. Неясные голоса. Люди все голые.

– Содержание кислорода в крови? – спрашивает толстушка с огромной грудью.

– Падает… Шестьдесят шесть процентов, – ответил бородач, весь заросший волосами.

– Асистолия, – объявляет другой, пузатый.

– Готовлю атропин, – говорит женщина и поворачивается, показывая аппетитную попку.

Они раздеты потому, что жарко, подумал Дженко, не в силах объяснить себе подобный абсурд. У всех были серьезные лица, а он весь трясся от смеха.

– Накладываем кислородную маску, – скомандовала молодая докторша, черные волосы которой мягко струились по плечам. Она единственная надела белый халат. Но под халатом ничего не было.Боже, как бы ему хотелось снять этот халат с нее!

– Какое давление?

– Восемьдесят восемь на пятьдесят девять.

Может, снимешь халатик, а? Уверен, тебе понравится, детка… Он уже не владел собой, но в конечном итоге, умирать не так уж и плохо. Им овладела эйфория.

Тем временем кто-то говорил по телефону:

– Алло, звонят из кардиологического отделения больницы Святой Екатерины, нам нужна информация по поводу пациента… Его зовут Бруно Дженко.

Значит, я в больнице Святой Екатерины. В той же больнице, что и Саманта Андретти. И Банни тоже здесь, мелькнуло в памяти – а кто такой Банни? Имя выскочило из головы. Но Саманта в опасности. Эй, вы меня слышите? Вот-вот случится что-то ужасное, вы должны срочно предупредить полицию. Или, если уж на то пошло, принесите мне текилы, и устроим праздник.

– Что он сжимает в правой руке? – раздался чей-то голос: это бородач пытается разогнуть ему пальцы. – Какая-то скатанная бумажка, но ее у него никак не отнять.

– Оставьте: главное, что этим он не причинит вреда ни себе, ни нам, – проговорила хорошенькая докторша. – Готовьте адреналин.

Темнота.

Снова вспышка, на этот раз похожая на фейерверк. Прежнего шума не слышно, он затих, появился ритмичный, убаюкивающий звук – электронная версия биений сердца. Он все еще лежал навзничь, чувствуя давление широкой пластиковой маски, которая закрывала ему почти все лицо и через которую насильно закачивался в легкие кислород.

Перед постелью молодая докторша с черными волосами и доктор постарше разговаривали между собой. Странное дело: оба одетые.

– Кто распорядился реанимировать его? – спрашивал врач, в гневе потрясая листком.

Это талисман, сказал себе Дженко.

– Бригада «скорой помощи» не могла об этом знать, а у нас не было времени рыться у него в карманах, – оправдывалась докторша. – Как нам было понять, что у него терминальная стадия?

Его ужасно бесило, что эти двое говорили о нем, будто его и не было рядом.

– Ресурсы отделения ограничены, а ты их расходуешь на больного, который хорошо, если доживет до утра.

Может, и мне не хотелось, чтобы меня возвращали к жизни, – ты об этом подумал, козел? Сдох бы я вовремя – и не увидел твоей поганой рожи. Но все-таки было неприятно, что его смерть больше никого не волнует. Хотя, в сущности, он пожинал плоды одинокой жизни. Не завел семью, никогда не думал о том, чтобы иметь детей. Даже заранее отмел эту перспективу. Проект «жениться и оставить потомство» никогда даже не рассматривался.

Старый Банни передал свое наследие новому Банни, подумал он. Память о монстре, нашедшем последний приют в «гавани», кто-то будет хранить. А у нового Банни есть жена и две белокурые дочки. Но как, черт возьми, его зовут?

Форман, вспомнил он.Питер Форман, дантист!

Но радость открытия почти сразу померкла, ведь не существовало способа сообщить об этом миру.

Снимите с меня кислородную маску, я должен кое-что сказать!

– Ты возродила к жизни овощ, – вынес приговор пожилой врач.

Я не овощ, мудило. Сними с меня хренову маску, и я это докажу.

– Простите, доктор, – покаялась хорошенькая врачиха. – Такое больше не повторится.

Пожилой хмуро взглянул на нее. Потом вернул талисман и отправился восвояси.

Докторша покачала головой, хотела уже сложить листок, но вдруг снова в него вгляделась. Она не читает медицинское заключение, заметил Дженко. Она рассматривает рисунок с обратной стороны.

Портрет Банни, набросок, сделанный браконьером, который первым пришел на помощь Саманте Андретти.

Тут что-то произошло. Он услышал чей-то тихий голос. Линда –егоЛинда – говорила с ним.Передай наследие. Не так-то это легко. Бруно собрал все силы. В отличие от рассудка тело его почти уже умерло. Но он должен это сделать. Разглядел свою правую руку, пальцы, охватившие бумагу, скатанную в комок.Передай наследие, ласково повторила Линда. Начал с указательного пальца, слегка пошевелил им. Только не уходи, мысленно умолял он докторшу. Побудь здесь еще немного. Теперь большой палец – колоссальное усилие, все равно что сдвинуть тяжеленную глыбу.Передай наследие!Он почувствовал, как Линда берет его за руку, помогает разогнуть пальцы. Средний, безымянный, мизинец. Он не знал, происходит ли это наяву или только в его воображении. Голос Линды умолк. Докторша свернула талисман и сунула в карман халата.Нет!

Слабый шорох выскользнувшей из пальцев бумажки.

Докторша остановилась, обернулась. Глянула вниз. Ну же, подойди ближе. И она в самом деле пошла к кровати. Наклонилась, подобрала комок бумаги, выпавший из его руки. Развернула. На лице – сомнение. Несколько раз перевела взгляд с него на листок и обратно. Потом вынула из кармана талисман. Сравнила.

Набросок браконьера с рисунком младшей дочери Формана, который был прикреплен магнитиком к холодильнику Пола Мачински.

Один и тот же персонаж. Кролик с глазами сердечком.

Докторша заколебалась. Вынула что-то вроде карандаша из кармана халата. Нет, это тонкий фонарик. Наклонилась к его лицу. Пальцами приподняла правое веко. Вонзила прямо в зрачок этот ярчайший луч. То же самое – с левым глазом.

Бруно попробовал пошевелить губами, надеясь, что она заметит, несмотря на широкую пластиковую маску.

Она заметила.

После недолгого колебания осторожно приподняла маску, освободив часть лица. Нагнулась еще ниже, приложив ухо к его губам.

Еле дыша, собрав последние силы, Дженко произнес несколько слогов.

Докторша подождала, потом выпрямилась. Поправила кислородную маску, озадаченно глядя на него.

Бруно не был уверен, что ему удалось передать сообщение. Может, он и не сказал ничего, ведь разум выкидывает странные шутки, – правда, галлюцинация, в которой все были голые, ему понравилась.

Потом женщина направилась к двери.

Нет, черт побери, нет…

Но она не вышла, а сняла трубку телефона, висевшего на стене, и набрала номер.

– Да, это я.

Ну же, красавица,передай послание.

– У пациента из палаты триста восемнадцать, кажется, есть кто-то из родных… Он только что назвал мне имя, нужно разыскать этого человека.

37

Июньский день клонился к вечеру, и в воздухе пахло летом.

Они с Полом возвращались с маленького футбольного поля за приходской церковью, вволю наигравшись, потные и настолько счастливые, насколько могут быть счастливы детишки в десять лет. Солнце красным шаром зависло в глубине улицы, а через открытые окна неслись голоса, раздавались взрывы хохота из телепрограмм: жители окрестных домов приступали к ужину.

Пол Мачински был его лучшим другом. Во всяком случае, так решил отец Эдвард. Отвел обоих в сторонку и заявил: «Отныне вы станете друзьями-неразлей-вода». Пол бойкостью не отличался, поэтому просто кивнул, не задавая вопросов. А Робин и сам знал, почему священник свел их вместе. Есть определенный вид мальчишек, таких как они с Полом: названия для него не придумали, но каждому сразу ясно, в чем разница между ними и другими ребятами. С ними редко заговаривали, никогда не приглашали на вечеринки; собираясь поиграть в футбол, последними выбирали в команду; а главное, никто их не называл по имени, только по фамилии.

Салливан и Мачински.

Хулиганы изводили зануд или маменькиных сынков, но не их. Их попросту не существовало.

Отец Эдвард, хорошо знавший, какими жестокими могут быть дети по отношению к себе подобным, позвал их в ризницу. Объявив друзьями, хотел, наверное, избавить их от позора одиночества, которое в беспечную пору детства представляет собой самое постыдное клеймо.

Несмотря на родимое пятно, скрывавшее пол-лица, что, собственно, и являлось причиной его ужасающей застенчивости, Пол не был так уж плох. Конечно, было нелегко выдавить из него хотя бы слово. Робин догадывался, что друг живет с матерью, а отца никогда не знал. Поэтому, чтобы не смущать его, не пытался копнуть глубже. Но люди говорили, будто мать Пола связалась с женатым мужчиной, поэтому родные отказались от нее, выставили за дверь вместе с ублюдком в ее чреве.

Хотя Пол носил фамилию матери и мог со всех точек зрения считаться сыном греха, Робин ему завидовал. У него самого дома дела шли скверно, дня не проходило, чтобы родители не устроили скандал. Оба пристрастились к бутылке и дебоширили напропалую. Как-то раз мать пырнула мужа ножом в живот, пока тот спал. Он выкарабкался, но, выйдя из больницы, тут же проломил ей череп утюгом. Иногда во время домашних разборок доставалось и Робину, но Пол никогда не спрашивал, откуда у приятеля синяки.

Вообще-то, у всех мальчишек в квартале бывали дома неприятности. Но в отличие от них двоих те умели приспосабливаться и отлично чувствовали себя в мире. Будто Господь Бог наделил их чем-то вроде брони, а им с Полом дать ее позабыл.

Должно быть, это сближало их. Но было ли достаточным основанием для дружбы? Робин думал, что нет, что отец Эдвард проявлял излишний оптимизм, надеясь на взаимопомощь и взаимовыручку. Их ничего не связывало, они попросту вместе проводили время, кидая камни в пустые жестянки и гоняясь за бродячими котами.

Но потом кое-что произошло.

Они играли в одной и той же футбольной команде, как обычно запасными. Но на поле случилось что-то вроде чуда: они неожиданно составили грозную пару защитников. С тех пор их положение несколько улучшилось. Вне футбольного поля ребята по-прежнему звали их по фамилии и редко к ним обращались. Но пока длился матч, их уважали.

В тот июньский вечер 1983 года, шагая по улице и обсуждая только что проведенную игру, Робин Салливан и Пол Мачински снова были друг другу практически чужими, поскольку объединяло их только футбольное поле. Обогнув церковь, они наткнулись на сторожа Банни, который выносил мусорное ведро.

– Эй, ребятки, как дела?

Ни один из мальчишек не ответил на приветствие, оба ускорили шаг. В то время Робин считал, что мужик этот совсем чудной. Улыбаясь, он показывал зубы, пожелтевшие от табака, и мальчику казалось, будто он как-то чересчур любезничает с дамами, идущими на мессу. Да и отец Эдвард вел себя с ним отчужденно, словно не доверял ему. Чаще всего сторож молча занимался своими делами. Когда кто-то о нем упоминал, Робин сразу представлял себе Банни в церковной ризнице с метлой в руках. Однажды он проезжал на велосипеде мимо церкви Божьей Благодати и, обернувшись, заметил, как сторож, перестав подметать, пристально глядит на него. В этом взгляде, которым Банни проводил его до самого конца квартала, было что-то, леденящее кровь, так что у Робина даже зашевелились волоски на руках.

– Как прошел матч? – поинтересовался сторож, ставя ведро на землю.

– Как всегда. – Странно, но ответил Пол. Только через много лет Робин понял, что друг осмелел потому, что хотел как можно скорее отделаться от Банни, которого боялся.

– Я часто за вами наблюдаю: вы прямо неразлучны. – Эта безобидная констатация факта вроде и не требовала ответа, но Банни еще не закончил. – Вижу, как вас третируют другие ребята. Но вы двое мне нравитесь, и я почти уже решил вам доверить секрет, о котором никто не знает… – Сторож закашлялся, сплюнул мокроту на мостовую. – Ведь вы умеете хранить секреты, правда? – Мальчики промолчали, но сторож упорно продолжал: – Есть у меня один комикс, который, сдается мне, вам должен прийтись по душе. Не из тех, какие покупает отец Эдвард… Мой комикс – особенный. – Глаза у Банни блестели.

– Что значит – особенный? – заинтересовался Робин.

Банни огляделся вокруг и вытащил из заднего кармана штанов свернутый в трубочку альбом.

– Кролик? Сказочка для сосунков, – презрительно проговорил Робин, глянув на обложку.

– А если я скажу тебе, что это совсем не так? – возразил сторож. – Если ты посмотришь на него через зеркало, увидишь такое, чего и вообразить нельзя.

Пол потянул Робина за край футболки:

– Мы к ужину опоздаем.

Но тот не обратил внимания.

– Я тебе не верю, – заявил он сторожу.

– Ну что ж, остается пойти ко мне и убедиться собственными глазами.

– Зачем это нам идти к тебе? – подозрительно осведомился Пол.

– На самом деле незачем: если у вас есть зеркало, я покажу хоть тут.

Ясно, что сторож их подначивал. Но Робина ему не перехитрить.

– Пойди принеси зеркало, а мы тебя тут подождем.

Банни лишился дара речи. Потом ухмыльнулся:

– Жаль, ребятки: я думал, это вас заинтересует. Что ж, покажу кому-нибудь, кто побойчее… – И он повернулся к ним спиной, собираясь уходить.

Пол продолжил путь, а Робин стоял на месте и смотрел, как сторож удаляется.

– Ну что, ты идешь? – спросил Пол у друга.

И Робин, с некоторой заминкой, отправился следом.

Они дошли до угла, где должны были расстаться. Полу нужно было свернуть направо, к зеленому дому.

– Все нормально? – спросил он у Робина, видя, что тот впал в задумчивость.

– Нормально, – ответил Робин.

– Мы с тобой по-прежнему друзья, правда? – робко проговорил Пол.

– Конечно друзья, – заверил его Робин.

Несколько секунд они молча глядели друг на друга.

– Ну, тогда пока, – сказал Пол, направляясь к дому.

Сделав несколько шагов, Робин оглянулся и посмотрел ему вслед. Подленький голосок твердил ему, что Пол никогда ничего не добьется в жизни. Голос этот был ему известен и принадлежал его отцу. Пока Фред Салливан бывал пьян, проблем не возникало. Но, отходя от пьянки, он буквально зверел. Либо колотил сына, либо придирался к нему без всякого повода. Особенно если вспоминал, что он – родитель, и выдавал настоящие педагогические перлы. К примеру: «Женщины умеют только одно». Или: «Не давай себя облапошить неграм». Но чаще всего звучало: «Водись с теми, кто лучше тебя». Робину нетрудно было бы установить, с кем «водиться», поскольку практически все были лучше его. Но если он будет и дальше корешить с «Полом – уродской рожей», его ни за что не примут ни в какую компанию.

В этот июньский день, под вечер, когда опускались сумерки, он вдруг вознегодовал: неужели даже сторож Банни может насмехаться над ними, выставлять их трусами? Наверное, пришла пора доказать, что они с Полом – разные люди. Поэтому Робин подождал, пока друг отойдет подальше.

Потом вернулся.

Подойдя к церкви, постучал в дверь, ведущую в подвал. Он собирался преподать сторожу урок, стащить у него что-нибудь и тут же сбежать. Потом предъявил бы краденое, похвастался перед ребятами своей удалью. Как говорил отец, чтобы научиться противостоять сильным, нужно начать угнетать слабых.

– Вижу, ты передумал, – отметил Банни, увидев мальчика у себя на пороге.

– Да, передумал! – бросил Робин ему в лицо.

– Тогда сделай милость, проходи… – И он показал на лестницу за своей спиной.

Робин последовал за ним, но, едва деревянная дверь захлопнулась за ним, его охватило дурное предчувствие.

Они спустились в подвал, туда, где располагалась котельная. Каморку Банни ограждала металлическая решетка, точно как в курятнике.

Робин огляделся.

В жилище сторожа ему стало неуютно. Туда не проникал солнечный свет, там воняло керосином. Раскладушка, дешевые безделушки на полочке, рабочий стол, железный шкаф. Банни тут же включил транзисторный радиоприемник, собранный из различных деталей в коробке для обуви: передавали веселый, жизнерадостный блюз, совсем не вяжущийся с окружающей обстановкой.

Сторож уселся на кровать, выдвинул ящик тумбочки и вынул зеркальце, чтобы показать секрет, содержавшийся в комиксе.

– Иди сюда, ко мне, садись поближе, – пригласил он, слегка похлопывая по одеялу. Тон его изменился, в нем появилась какая-то неприятная сладость.

Тут Робин испугался. Пол был прав, он не хотел больше оставаться здесь.

– Я, пожалуй, пойду, – робко проговорил он.

– Почему? Разве тебе здесь не нравится? – Сторож притворился обиженным. – Уверен, мы с тобой поладим.

– Нет, серьезно… Меня мама ждет, – пробормотал мальчик. – Наверное, ужин уже приготовила.

Его мать в лучшем случае припасла жареную курицу из супермаркета, купленную пару дней назад, и, скорее всего, швырнет ее на стол, даже не разогрев. Но в данный момент Робин съел бы какую угодно гадость, лишь бы уйти отсюда.

– Хочешь молока с печеньем? – спросил Банни, взял из шкафчика пакет и стал наливать молоко в грязный стакан.

Робин не ответил.

Банни огорченно покачал головой:

– Все вы одинаковые: сначала храбритесь, потом идете на попятную.

– Я не иду на попятную, может быть, в другой раз… – Но Робин пятился к выходу.

Банни взглянул на него серьезно.

– Мне жаль, парнишка, но это вряд ли возможно. – Он поставил перед ним стакан. – Давай пей свое молоко.

38

Через тридцать лет, прошедших с того дня, когда он спустился вслед за сторожем Банни в подвал, Робин Салливан, alias[58]Питер Форман, помнил всю сцену в мельчайших деталях. Запахи, затхлый холод, приглушенные звуки. Даже мелодия блюза навсегда запечатлелась в памяти.

Картина прошлого, проступившая на белом потолке больничной палаты, померкла, и снова заныла рана на животе. Швы стягивали кожу, но он пырнул себя ножом весьма удачно. Точно знал, куда вонзить острие: в то же самое место, куда мать однажды воткнула кухонный нож отцу. Врачи тогда сказали, что, несмотря на потерю крови, мужчине повезло: ни один жизненно важный орган не был задет.

Почти все его детство родители подавали ему скверный пример, а вот сторож Банни оказался хорошим учителем. Те три дня, когда он держал мальчика в заточении, ублюдок пользовался им, но, по сути, показал, что существует некая тайная дрожь наслаждения в страхе, который ты внушаешь другим.

Ведь именно этого старый Банни и добивался. Страх детишек питал его, был его страстью.

Семьдесят два часа унижений, издевательств и психологических пыток. Робину удалось сбежать по чистой случайности, только потому, что на третью ночь его мучитель напился допьяна и заснул, забыв привязать его к спинке кровати. Робин выбрался из темницы и попросил помощи у женщины, проходившей мимо, а та сразу же отвела его в полицию.

Но зачем он, убегая, прихватил с собой комикс о кролике?

А еще Робин решил не рассказывать о том, что с ним случилось. Сначала он думал, что это от стыда или из страха, что монстр найдет его и отыграется. Но все было не так. Имелась другая причина, связанная с тем, что старый Банни успел посеять в его уме этим самым комиксом, а еще просмотром странного фильма.

За время краткой изоляции страх прорыл в нем глубокую впадину. Отдаленную, неведомую бездну, в которой взрослый Робин накапливал неизъяснимые желания, темные порывы, взращивал семена насилия. Но в десять лет он не мог еще знать, что вызревает в этой пучине.

Чье-то присутствие.

Кто-то поселился в нем. Он читал это во взглядах родителей, когда вернулся домой. Зловещий кролик отражался в глазах матери. И они с отцом впервые испытали перед сыном страх. Поэтому и удалили его.

На ферме Уилсонов он научился по-другому выражать свои чувства, разделяя их с другими ребятишками, такими же, как он, у которых бесстыжие, бессовестные мужчины и женщины силой и обманом отняли невинность детства. Но Робин чувствовал, что отличается от прочих тем, что не признает своего положения жертвы. Может быть, поэтому Тамитрия Уилсон так привязалась к нему: она думала, что Робин просто пытается освободиться от ужасного опыта, не желая, чтобы пережитый кошмар запятнал всю его будущую жизнь. Поэтому она сделала так, чтобы мальчику дали новое имя, помогла получить аттестат о среднем образовании, дававший право поступить в университет.

Тамитрия ударила по голове и заперла в подвале частного сыщика Бруно Дженко, когда тот объявился как-то ночью и стал расспрашивать о мальчике по имени Робин Салливан. Заботливая мать, она хотела защитить сына по имени Питер Форман, который оставил позади свое ужасное прошлое.

Он хорошо относился к Тамитрии, но вынужден был убить ее, раз она не понимала самых элементарных вещей. А именно: что мальчик Робин Салливан отказался от роли жертвы потому, что знал: он принадлежит к палачам.

Тамитрия что-то заподозрила из-за альбома комиксов, который он всегда носил с собой, но истинного значения книжицы так и не поняла. Покидая ферму, Робин попросил женщину сохранить ее: у него духу не хватило избавиться от комикса, а главное, он уже решил: Банни заслуживает того, чтобы сойти с этих страниц.

Он уже раздумывал втайне, какую маску ему придать. Только не человеческую. Потому что Банни должен был стать чем-то вроде божества.

Маску он захватил с собой и той ночью, когда Тамитрия позвала его на ферму, сообщив о типе, который лезет не в свое дело. Он зарыл труп старухи за сеновалом, но ему было не по себе оттого, что он был вынужден ее убить. На самом деле ему не доставляло удовольствия отнимать у кого-то жизнь. Хотя часто приходилось это делать.

В отличие от старого Банни ему нравились девочки.

Он давал волю своей фантазии, охотясь в глубокой Сети. Но те, которых он похищал и уволакивал в тайную нору, не выдерживали долго. Как хомячки или канарейки, они начинали хиреть через месяц, максимум через год. И тогда, чтобы не присутствовать при мучительной, медленной кончине, он делал так, чтобы девочки переставали страдать. В конечном итоге проявлял милосердие.

Но с Самантой все вышло по-другому.

Он сразу понял, что она не такая, как все. Во-первых, судьбе было угодно, чтобы она по своей воле подошла к фургону с зеркальными стеклами в самое обычное февральское утро по дороге в школу. Так и муха, не отдавая себе отчета, подлетает слишком близко к паутине, привлеченная собственной тенью в сверкающем сплетении нитей. Саманта Андретти заплатила должную цену за собственное кокетство.

Он был уверен, что эта миниатюрная девчушка и месяца не протянет в заточении. Но потом она стала его гордостью. Сэм не только выдержала целых пятнадцать лет, именно благодаря ей он сразу стал усовершенствовать стратегию сокрытия Банни от всего света.

Только благодаря ей Питер Форман женился и стал отцом двух чудесных девочек.

Скрывшись в нормальной семье, в существовании на первый взгляд безмятежном, законопослушный дантист мог вести две полноценные жизни. Его жена даже не подозревала, что в нем таится другое существо. Признаться, его позабавил ее смертельный испуг прошлой ночью, когда он выскочил в маске Банни и запер ее и малышек в подвале. Там, где Мэг однажды застала его с головой кролика. Ему удалось убедить девочку держать рот на замке, сказав, что это секрет, который папа может доверить только дочке.

Дома ему всегда удавалось быть мягким и обуздывать себя. Зато с Самантой он часто бывал жесток, определенно от избытка любви. Еще эта история с девочкой. Он всегда предохранялся, когда вступал с ней в отношения. И потом, на несколько лет у Сэм прекратились менструации, стало быть, она не могла зачать. И все-таки забеременела. Наверное, следовало сразу ее убить, но у него не хватило духу. Думал, она все равно умрет родами. Но когда подошел срок, помог ей родить девчонку, свою незаконную дочь. Благодаря своим познаниям в медицине – он все-таки был врачом, хотя и зубным, – Робин умудрился кое-как провести кесарево сечение и извлечь плод. Потом ушел и не появлялся в темнице почти неделю. Был убежден, что, возвратившись, обнаружит два трупа. Но эта ни на кого не похожая шлюшка исхитрилась не умереть от потери крови.

Сложнее всего оказалось унести девчонку.

Ей исполнилось три года, но на вид можно было дать не более полутора лет. Она плохо росла, имелись и другие проблемы, связанные с заточением.

Сэм его не простила. До этого она всегда держала голову высоко, но, когда у нее отняли единственный смысл жизни, все обернулось наихудшим образом. Она стала его игнорировать. Уже не злилась, и страх, который она испытывала постоянно, тоже исчез.

Она больше не боялась Банни.

Прежде чем дать ей умереть, он решил предоставить ей возможность самой изменить собственную судьбу.

Поиграть.

Засунул ее в багажник машины и отвез на болота. Там раздел, чтобы в последний раз полюбоваться ее дикой, животной красотой.

Потом отпустил.

Подождал где-то с час, потом начал искать.

Найти ее оказалось непросто. Наконец заметил ее на обочине шоссе, раненую. Пока он в маске Банни шел от леса к дороге, показался проклятый пикап. Парень, который вел машину, определенно браконьер, поспешил на помощь. Робин наблюдал за сценой, укрывшись за деревом.

Сэм бросилась на шею этому чужаку.

Видя, как она обнимает другого, Робин терзался ревностью. Он понял, что был влюблен в нее всегда, с самого первого дня. Поэтому не мог вынести того, что происходило у него перед глазами, и вышел на свет.

Завидев его, парень, который поднял Саманту – его Саманту, – после минутного колебания пустился наутек.

Вот и славно, мальчик. Вот и славно.

Когда пикап тронулся с места, Саманта закричала. Он тотчас же бросился к ней, утешить ее, сказать, что любит. Но она произнесла слова, уязвившие его, причинившие сильную боль.

Проговорила еле слышно: «Убей меня».

После всех лет, проведенных вместе; после рождения их дочки; после того, как он выразил свою к ней нежность, эта малодушная дрянь предпочла умереть, но не признаться в том, что их связывает глубокое чувство.

Этого он не смог стерпеть. И поскольку видел, что правая нога у нее сломана, решил предоставить ее судьбу воле случая. «Раз ты этого хочешь, так тому и быть», – сказал он и отправился восвояси.

Он ни разу не обернулся, не посмотрел на нее. Но под маской Банни струились горячие слезы, слезы боли.

Когда он вернулся домой, по телевизору уже передавали новость о том, что девушка нашлась. Люди не верили в такое чудо, выходили на улицы, ликовали. Он должен был бы бояться за себя, ведь полиция, давно забывшая о Саманте Андретти, а значит, и о нем, теперь снова откроет охоту. Но, странное дело, его это совсем не волновало.

Следующие несколько часов было нелегко играть роль мирного стоматолога, особенно в кругу семьи. Он боялся, что скорбь сломает преграду, таким усилием воли воздвигнутую, и из бездны раздастся отчаянный вопль Банни, страдающего где-то там, во тьме.

Но потом, еще до захода солнца, на него снизошло откровение.

Она тоже его любит. Но, как это часто бывает с влюбленными парами, мы время от времени ссоримся. Что, собственно, и произошло: ссора между влюбленными. Всему виной его дурацкая ревность. Он ушел оскорбленный, преисполнившись гордыни, но теперь должен попытаться выяснить отношения.

Вот что следует сделать.

Достаточно будет пойти к ней в больницу. Если получится поговорить с ней, все разъяснится, станет так, как раньше. Вот почему даже мысль о том, что придется ранить себя ножом, не испугала его. Это испытание любви. Сэм должна оценить такой жест.

Ему даже удалось использовать старину Пола Мачински, для того чтобы осуществить свой план. Несколько недель назад он поехал поискать садовника на парковку у торгового центра, где собирались безработные. Узнал друга детства по родимому пятну на лице. Конечно, было рискованно предстать перед ним, но любопытство пересилило: хотелось выяснить, сможет ли и Пол узнать его.

Нет, не узнал – сразу понял Робин.

По счастливому стечению обстоятельств эта случайная встреча оказалась полезной, чтобы сбить со следа и полицейских, и бестолкового частного детектива. Пока они искали Пола Мачински, Робин мог действовать беспрепятственно.

Лежа в хирургическом отделении клиники, он строил планы относительно их с Самантой будущего. Убежав вместе из больницы, они на какое-то время скроются. Возможно, в прежнем убежище. В конце концов, там всегда было их любовное гнездышко. Если только за это время полицейские не обнаружат его в полуподвале дома, где он вырос. Единственное наследство, которое оставили ему родители, оба умершие от цирроза печени.

Так или иначе, долго там оставаться нельзя. Поэтому Робин задумал снять приличную сумму с банковского счета, купить подержанный автомобиль и уехать куда глаза глядят. Какое-то время они будут колесить по стране, заметая следы. Но в один прекрасный день приедут в мирную горную деревушку. И останутся там навсегда. Под вымышленными именами купят настоящий дом, оба найдут достойную работу, даже попробуют завести детей – одного или даже двоих.

Да, это будет прекрасно. Бегство влюбленных.

Оставалось только поговорить с Самантой, поделиться с ней этой мечтой, попросить, чтобы она согласилась осуществить такой чудесный план. Сэм умная, понимающая: она многое ему прощала, простит и сейчас.

Робин снова устремил взгляд на потолок больничной палаты. Его милая Сэм недалеко отсюда, в ожоговом отделении. Их разделяют всего лишь два этажа. Не верилось, что ему так долго удавалось противиться искушению сразу побежать к ней. С некоторым трудом, все еще чувствуя боль от швов, стягивающих рану, он поднялся вполне довольный.

Скоро он вновь обнимет свою любимую.

39

Железная дверь на пожарную лестницу была всего лишь прикрыта.

Робин Салливан, некоторое время понаблюдав за ней, заметил, как полицейские украдкой снуют через нее туда и обратно. Подойдя ближе, учуял крепкий табачный дух. Толкнув дверь наружу, предстал перед двумя полицейскими, которые перекуривали, болтая. Увидев его, замерли, окинув взглядом: человек в больничной рубахе и резиновых шлепках. Он кивнул в знак приветствия, и полицейские снова принялись болтать и курить как ни в чем не бывало.

Он оперся о перила. Веял легкий ветерок, и жара уже не казалась такой нестерпимой; над головой простиралось великолепное звездное небо. Да, это идеальная ночь. Он вдохнул полной грудью, чутко прислушиваясь к тому, что происходит за его спиной. Один из полицейских погасил окурок, раздавив его о стену, и швырнул в пустоту, затем попрощался с коллегой и отправился на свой пост. Оставшись наедине со вторым полицейским, Робин сунул руку в карман.

Второй полицейский тоже докурил сигарету. Как и его коллега, повернулся к стене, чтобы погасить окурок, и тут Робин вытащил шприц, который только что заполнил снотворным в амбулатории. Стремительным движением вонзил его полицейскому в шею. Потом быстро отпрянул. Полицейский поднес руку к горлу и обернулся, вытаращив от изумления глаза. Протянул другую руку, чтобы схватить его, но мощный барбитурат, введенный прямо в яремную вену, уже достиг центральной нервной системы. Полицейский зашатался и рухнул на колени.

Робин удостоверился, что он потерял сознание.

И принялся снимать с него мундир.

Ожоговое отделение занимало верхний этаж больничного корпуса. Все палаты располагались во внутренней части здания, в них не было окон, выходящих наружу, чтобы солнечный свет и жара не повредили кожу пациентов. Хитро придумали, поместив туда Саманту, подумал Робин. Так легче ее охранять.

Он поднялся туда на служебном лифте. Едва двери открылись, как навстречу ему шагнули двое полицейских, но он опустил голову, скрывая лицо под козырьком фуражки. Не обратив на него внимания, патрульные прошли мимо.

В коридоре – только врачи и санитары. Основная масса сил правопорядка была сосредоточена вокруг здания, патрулировались одни лишь лестницы, соединявшие этажи: в палатах, где лежали другие пациенты, следовало поддерживать стерильную чистоту.

Робин ходил от палаты к палате в поисках той, куда поместили Сэм. Нехорошо являться к ней с пустыми руками. Хотелось бы что-то ей принести, может быть, цветы, но это рискованно: его сразу заметят. Он уже придумал, что сделает: бросится перед ней на колени и попросит прощения.

Дверь в ее палату он узнал по тому, что снаружи караулил агент полиции. Двинулся к нему.

Увидев, как он приближается, полицейский окинул его взглядом и спросил:

– Что происходит?

– Понятия не имею, – ответил Робин. – Мне приказали явиться сюда.

Агент взглянул на часы:

– Странно: меня должны сменить в два.

Робин пожал плечами:

– Не знаю, что тебе сказать.

Полицейский схватил рацию, прикрепленную к поясу:

– Спросим у сержанта.

Робин остановил его:

– Наверняка здесь какая-то ошибка, сейчас спущусь и доложу.

– Ладно, – согласился дежурный.

– Как там дела внутри? – будто из чистого любопытства спросил Робин, показывая на дверь.

– Профайлер сделал перерыв, девушка, полагаю, спит.

Робин кивнул и направился прочь, но на полпути обернулся:

– Раз уж я здесь, можешь пойти покурить или попить водички, я могу задержаться минут на пять.

– Ах черт, здорово, – обрадовался полицейский. – Спасибо, ты настоящий друг.

Робин проследил, как он идет по коридору, сворачивает за угол. Подождал еще несколько секунд, потом оперся спиной о дверь, нащупал ручку. Убедившись, что никто на него не смотрит, повернул ее и быстро проскользнул в палату.

Было темно, только слабо мерцали, перемигиваясь, лампочки на медицинских приборах вокруг кровати. Он подождал, пока глаза привыкнут к полумгле, и мало-помалу предметы начали выступать из сумрака. Со стороны кровати доносилось дыхание – размеренное, спокойное.

Моя любовь сладко спит, подумал он. Как же она будет счастлива, когда увидит меня. Все-таки пятнадцать лет вместе – почти как законный брак.

Он подходил все ближе. Хотел разбудить ее поцелуем.

У самой постели застыл, улыбнулся. Протянул руку, чтобы приласкать спящую, но не нашел ее.

Постель была пуста.

– Привет, Банни.

Мужской голос прозвучал прямо за его спиной. Он невольно вздрогнул, стал оборачиваться.

– Не двигаться, – велел тот, кто стоял позади.

Он отчетливо слышал, как стучат сапоги: его окружают, берут на мушку. Наставили на него стволы с приборами ночного видения. Послали, должно быть, спецподразделение. Такое внимание ему льстило. Он помотал головой, все еще не веря, что наступил конец, потом медленно поднял руки, сдаваясь.

– На колени, – приказал тот же голос.

Тон не был властным. Наоборот: спокойным, терпеливым. Это его чуть-чуть приободрило.

– Руки за голову.

Он подчинился, чувствуя, как сердце рвется на части и слеза скользит по щеке. Мысль о том, что все кончено, была не так мучительна, как осознание того, что он никогда больше не увидит любимую. Его схватили, надели наручники.

– Могу я хотя бы узнать, кто арестовал меня? – спросил Робин.

– Спецагент Саймон Бериш, – представился тот.

40

Обнаружив, что постель Салливана пуста, они поняли, что монстр беспрепятственно разгуливает по больнице. Если объявить охоту на человека, может пострадать слишком много невинных людей, поэтому предложение Бериша было тут же всеми одобрено.

Не нужно перемещать Саманту Андретти. Достаточно поставить полицейский пост перед дверью другой палаты и ждать внутри, когда ловушка захлопнется.

Салливана в конечном итоге арестовали. Когда его уводили, он плакал, как ребенок. Первая его просьба оказалась весьма необычной. Молоко и печенье.

Бериш продолжал думать об этом, двигаясь к фургону, где располагался оперативный штаб. Хичкока пришлось оставить за пределами заграждения. К счастью, кто-то принес миску с водой. В три часа ночи жара стояла, как в полдень, и было очевидно, что пес страдает больше людей от взбесившейся погоды. «Скоро поедем домой, слышишь?» – сказал полицейский, похлопав ховаварта по морде. Попробовал позвонить Миле, ни на что особенно не надеясь. В самом деле, сотовый начальницы Лимба по-прежнему оставался отключенным.

Васкес, куда же ты, к черту, подевалась?

Он понятия не имел, каким делом занимается Мила и почему пропадает по целым неделям. Во время последнего разговора она сообщила, что напала на многообещающий след. Когда Бериш спросил, что это за след такой, она грубо оборвала коллегу:

– Не лезь не в свое дело, Бериш.

Выходка, несомненно, в ее духе, но на этот раз Бериш самому себе поклялся, что не пойдет у нее на поводу. Подруга слишком часто забывала о своих материнских обязанностях: Алиса еще совсем ребенок, ей нужна мать. Пусть только вернется со своего распроклятого задания, он все ей выскажет без обиняков – все, что накипело.

– Звонок отправлен на автоответчик, – зазвучала запись по телефону. Бериш уже собирался наговорить сообщение, но замер.

Бауэр и Делакруа направлялись к нему.

– Так что, объяснишься ты наконец? – спросил блондин. – Каким боком ты встрял в дела Бруно Дженко?

– Он приходил в Лимб вчера ночью, там мы и познакомились. Он запросил информацию об исчезновении Робина Салливана.

– А ты взял, да и предоставил ее? – Бауэр развел руками, словно не веря. – Ты даже не служишь в том отделе, но идешь навстречу любому, кто подаст запрос?

Бериш вышел из себя:

– Послушайте, парни, давайте начистоту: вы ищете кого-то, на кого возложить вину за ваш прокол?

Блондин хотел ответить, но вмешался Делакруа:

– Никто никого не обвиняет, мы просто хотим понять, как обстояло дело.

Бериш оглядел их, оценивая обстановку, и начал рассказывать:

– Дженко сообщил мне обо всем, что обнаружил: о комиксе, о Банни и о мужчине с родимым пятном на лице… Думаю, он отчаянно хотел выговориться, освободиться от терзавшей его тревоги. – Бериш вспомнил, как резко побледнел частный детектив, как тяжело давался ему рассказ об этой истории. – Так я невольно оказался в курсе расследования.

– И что ты дал ему взамен? – Бауэр никак не мог успокоиться.

– Фотографию, – невозмутимо ответил Бериш. – Дженко хотел знать, как выглядел Робин Салливан ребенком… На снимке, хранящемся в досье Лимба, он запечатлен вместе с другом детства.

– Очень трогательно, – фыркнул белокурый полицейский.

Бериш, не обращая на него внимания, продолжал рассказывать Делакруа:

– Пару часов назад мне позвонила докторша из клиники, сказала, что один их пациент, в тяжелом состоянии, произнес мое имя и она подумала, что я родственник или друг. Когда я приехал, мне сообщили, что первую помощь ему оказал некий Пол Мачински, он же и сопроводил его в больницу. Мне его показали, и я понял, что мы ошиблись, что мальчик с родимым пятном на лице, изображенный на фотографии из Лимба, не Робин Салливан, а следовательно, дантист солгал.

Делакруа пристально вгляделся в коллегу, наверное, пытался понять, всю ли правду тот рассказал.

Бериш отдавал себе отчет, что за ним все еще тянется его дурная слава, ведь долгие годы он был в Управлении изгоем. Может, поэтому и нашел общий язык с Бруно Дженко.

– Вы должны быть благодарны частному детективу, – проговорил он. – Если бы не он, Саманте Андретти грозила бы серьезная опасность.

– Он умер двадцать минут назад, – выпалил Бауэр, развернулся и пошел прочь.

Новость застала Бериша врасплох. Он едва был знаком с этим человеком, но все равно расстроился.

– Он говорил, что, когда все закончится, ему хотелось бы встретиться с Самантой, кажется, за что-то попросить у нее прощения…

Делакруа положил ему руку на плечо:

– Это было бы лишним.

Бериш воззрился на него в изумлении:

– Почему?

– Через полчаса начальник созывает пресс-конференцию.

Что за чертовщина, о чем говорит Делакруа?

– Есть новость, которую мы пока не обнародовали. Она касается именно Саманты Андретти…

41

Она натянула на голову простыню, не хотела, чтобы за ней наблюдали из-за зеркала. И не хотела больше слышать звонки желтого телефона на тумбочке.

Онзнает, что я здесь, он идет за мной, хочет захватить меня и отправить обратно в лабиринт. В тюрьму с серыми стенами, без выхода.

«Палаты психиатрических больниц окрашены в серый цвет, а также камеры в тюрьмах особого режима, клетки в зоопарке… – перечислял Грин. – В конечном итоге серый цвет укрощает».

Куда подевался доктор? По меньшей мере час миновал с тех пор, как он вышел из палаты, чтобы замыть пятно от сэндвича на рубашке. Сказал, что скоро вернется, а на самом деле оставил ее одну.

Простыня – это кокон, последняя ее защита.

Вначале это срабатывало, она сразу успокаивалась. Но после в ее убежище что-то вторглось. Вдобавок к привычным больничным звукам вернулось биение сердца на стене.

Сердце рожденной в неволе девочки, о которой я ничего не помню. Сердце моей дочери. Но также и дочери монстра.

Перестань биться. Прошу тебя, перестань. Но оно не переставало.

От этого непрекращающегося биения можно было сойти с ума. Нужно что-то делать, иначе не будет покоя. Тогда, набравшись храбрости, она осторожно высунула голову из-под простыни.

Ему объяснили, что он может наблюдать за женщиной из-за фальшивого зеркала. Так что сейчас только тонкое стекло отделяло Саймона Бериша от Саманты Андретти.

Кроме браконьера, который ее спас, полицейских, профайлера, работавшего с ней, и, разумеется, монстра, державшего ее в заточении, никто не знал, как она выглядит в данный момент, став уже взрослой женщиной. Люди в основном помнили ее тринадцатилетней девочкой. Для большинства Сэм все еще была ребенком.

Бериш оказался среди тех, кого приобщили к правде.

Спецагент видел перед собой хрупкое, беззащитное создание. Делакруа рассказал, что Саманта, убегая, сломала ногу, и все потому, что долгое заточение сделало хрупкими ее кости. Иммунная система тоже пострадала, почему и решили поместить ее в стерильную палату.

Откуда берутся люди, способные так обойтись с невинной жертвой?

* * *

Сердце на стене сделалось огромным и продолжало расти.

Это просто влажное пятно на белой стене, твердила она себе. Галлюцинация. Во всем виноваты психотропные средства, которыми меня накачивал ублюдок. Все скоро пройдет, стоит только противоядию из капельницы очистить мне кровь и мозг.

Сердце стучало, как барабан. Призывно.

Вот моя девочка, ей нужна только мамина ласка. Но мама бросила ее. К глазам подступают слезы. Не верь ей, она – дочь монстра, она хочет снова завлечь тебя в лабиринт. Ты знаешь, что она все еще там, она тебя ждет. Если не хочешь туда возвращаться, забудь о ней.

Не могу. Я – мать, я не могу.

Решительным жестом она откинула простыню. Села на постели. Вытянула ноги, вынула катетер, выбросила его – на полу образовалась лужа мочи. Посмотрела на капельницу, осторожно вытащила иголку из вены – потом вставит ее снова. Неизвестно, хватит ли сил подняться на ноги, в первый раз она рухнула на пол – доктор Грин ее поднял, от него пахло одеколоном. Сначала она спустила с постели правую ногу, оперлась стопой о пол, потом обеими руками взялась за левую, загипсованную, и мало-помалу стала продвигать ее к краю кровати. Потом, дернувшись всем телом, и ее опустила на пол. Затем оперлась обеими руками о матрас, глубоко вздохнула и встала.

Сначала комната закружилась перед глазами, но ей удалось не потерять равновесия. Отлично, сказала она себе. И направилась к сердцу, которое билось на белой стене.

Она должна была доказать своему рассудку, что ничего такого в реальности нет, что это обман, ложное ощущение. Она шагнула вперед правой ногой, подтянула все тело, потом переставила левую, в гипсе. Прикинула, что до цели осталось каких-то два метра: похоже, все получится.

Шаг, еще шаг; идти все-таки трудно. На четвертом она остановилась, чтобы отдышаться. Тем временем сердце на стене забилось быстрее. Скорее туда. Нужно его остановить.

Когда осталось меньше метра, она улыбнулась. Еще немного – и она до него доберется. Ну же, вперед, последний рывок.

Оказавшись рядом со стеной, она не удержалась, протянула руку. Осторожно коснулась сердца. Оно тут же перестало биться.

Наконец успокоилось.

Под пальцами ощущалась влага. Конечно, она была права: всего-навсего проклятущее влажное пятно.

Но когда она отняла руку от белой стены, ее сердце тоже остановилось.

Бериш все смотрел на девушку, распростертую на больничной койке, и бесконечная жалость переполняла его.

«Есть новость, которую мы пока не обнародовали. Она касается именно Саманты Андретти…» – заявил Делакруа.

Бериш понимал, почему Управление не хочет огласки, ведь если люди узнают правду, несдобровать полиции, которая не сумела спасти Саманту Андретти за долгих пятнадцать лет.

– Знаю, о чем вы думаете, – прозвучал женский голос за его спиной.

Бериш обернулся: перед ним стояла темнокожая красавица лет сорока, элегантно одетая.

– Значит, все верно? Девушка в коме? – спросил он.

– Не совсем так, – поправила его дама. – На самом деле она в состоянии кататонии: иногда частично приходит в сознание, иногда отключается полностью.

– По правде говоря, спецагент Делакруа по-другому описал мне состояние Саманты…

– Как именно?

– Как вечное заточение в кошмаре, от которого невозможно пробудиться.

Женщина вздохнула.

– Мы надеялись, что она доставит нам сведения, которые помогут поймать похитителя или найти тюрьму, где ее держали пятнадцать лет, но все попытки оказались тщетны. – Она умолкла, покачала головой. – Настоящая тюрьма – в ее рассудке, эти оковы уже невозможно разбить.

На лице ее отразилось разочарование. Интересно, подумал Бериш, какую роль играет эта женщина в деле Саманты Андретти.

– Я спецагент Саймон Бериш, – сказал он, протягивая руку.

Слабо улыбнувшись, она ответила на рукопожатие:

– А я профайлер, которому поручено это дело, мое имя Клара Грин.

Стена под влажным пятном была серого цвета.

А на ладонь ее попали чешуйки белой краски. Этого не может быть, сказала она себе. Страх нахлынул волной. Это все не взаправду. Это не со мной.

Нужно немедленно дать кому-то знать. Желтый телефон, сообразила она. Уже не враг, а друг.

Так быстро, как только могла, она поковыляла к тумбочке, волоча загипсованную ногу. Дотянулась до аппарата, схватила трубку, поднесла к уху. Набрала девятку, как говорил доктор Грин… Аппарат молчал, связи не было.

Ей хотелось завопить во весь голос, но она сдержалась.

Повернулась к двери позвать на помощь. Но если все происходит в действительности, глупо думать, будто кто-то может ее спасти.

Тем не менее она бросилась к выходу, в отчаянии, в страхе перед тем, что может там обнаружить. Добравшись до двери, подергала ручку: не заперто. Это добрый знак.

Отворив дверь, увидела спину полицейского, который сидел перед дверью в палату. На радостях чуть не бросилась ему на шею. Но эйфория длилась всего лишь миг: перед ней – неодушевленный предмет, мелькнула догадка.

Манекен с улыбкой на лице, как в витринах универмагов, одетый в полицейскую форму.

На столике, между шприцами и лекарствами, стоял старый портативный стереомагнитофон: кассеты крутились, воспроизводя привычные больничные звуки. Тут же и телевизор, по которому Грин показывал прямую трансляцию телерепортажа, но только сейчас она заметила, что к телевизору подключен видеомагнитофон.

Кипа старых, пожелтевших газет, на верхней – статья о ее неожиданном появлении. На стуле – рыжий парик и халат медсестры. «Спи, милая, спи…» – по-матерински ласково уговаривала ее женщина, меняя капельницу.

Наконец она огляделась вокруг. Узнала серые стены и железные двери, выходившие в коридор. Малейшую надежду на то, что она ошиблась, опровергла реальность. Теперь она точно знала, что происходит.

Игра.

Она не покидала лабиринта.

– Мне сообщили насчет вашего друга, частного детектива: мои соболезнования, – проговорила доктор Грин.

– Мы не были друзьями, – уточнил Бериш, хотя ему и хотелось добавить, что он с удовольствием познакомился бы поближе с Бруно Дженко. – Но все равно спасибо.

– Хотите чашечку кофе? – предложила женщина.

– Не откажусь, – ответил Бериш, бросая последний взгляд через фальшивое зеркало. Кто знает, сколько таких Самант Андретти томится где-то в заточении: никто не знает о них и никто не в силах их спасти.

Потом Бериш вспомнил комикс о кролике с глазами сердечком. Кто знает, скольких детей заразила тьма и они выросли монстрами.

Кто знает, сколько Банни еще гуляют на свободе.

42

Я не Саманта Андретти.

Осознание буквально раздавило ее. Нужно выбираться отсюда. Она знала, что это невозможно, но отуманенный мозг отказывался признавать, что все вокруг – иллюзия.

Садистская игра монстра.

Она побрела дальше по коридору; загипсованная нога волочилась мертвым грузом. Скорее всего, и это обман, нет никакого перелома. Просто способ удержать меня в постели, чтобы я не вышла из комнаты и не узнала правду. И за зеркалом, которого она так боялась, скрывался не чей-то угрожающий взгляд, а все та же проклятая стена.

Преодолев метров двадцать, она замерла. Ее внимание привлек какой-то слабый звук. Он доносился из третьей комнаты справа.

Что-то вроде радиопередачи.

Она пошла в этом направлении, остановилась у порога. Прислушалась: какая-то беседа.

Решила украдкой заглянуть внутрь.

Доктор Грин стоял к ней спиной. Перед ним – магнитофон, куда записывались их разговоры. Он слушал в наушниках. Но звук был достаточно громким, так что она отчетливо могла разобрать фразы.

«Не знаю, смогу ли я».

Она узнала собственный голос. Потом услышала голос доктора:

«Послушай, Сэм: разве ты не хочешь, чтобы этот человек заплатил за то, что сделал с тобой? А главное, ты ведь не хочешь, чтобы он сотворил то же самое с кем-то еще…»Эти слова он произнес, когда она очнулась, ничего не помня, а он показал ей листовку с фотографией тринадцатилетней Саманты Андретти.«Как ты поняла, я не полицейский. У меня нет пистолета, я не гоняюсь за преступниками и не подставляю себя под пули. У меня, по правде говоря, на это и духу не хватит».Она слышала, как доктор смеется над собственной шуткой. «Но в одном могу тебя заверить: мы его поймаем вместе, я и ты. Он этого не знает, но есть место, откуда ему не сбежать. Там-то мы и станем его преследовать: не снаружи, а внутри, в твоем уме».

Последняя фраза доктора Грина заставила ее содрогнуться, так же как и в первый раз.

«Ну, что скажешь: ты доверишься мне?»

Она вспомнила, как протянула руку, чтобы вернуть листовку. Сама того не ведая, положила начало игре.

«Молодец, храбрая моя девочка».

Я не твоя девочка. И совсем не храбрая.

Ты не доктор. И не собираешься мне помогать.

Ты – этоон.

Теперь, когда она увидела монстра воочию, он показался ей еще более чудовищным. Мысль о том, что в высшей степени нормальный, обыкновенный человек таит в себе столько зла, была страшнее любого кошмара. Чудовища в сказках внушают такой ужас, такое отвращение, что жертвы начинают верить в утопию, грезить о возможной победе. Но перед лицом столь обыденного, столь банального существа всякая надежда на спасение исчезает.

Возможно, сэндвич с салатом из куриного филе, которым он ее угостил, и в самом деле приготовила жена. И, уходя отсюда, он ложился к ней в теплую постель, под крышей самого обычного дома, неотличимого от других. Может быть, у него есть дети, даже внуки, наверняка приятели, школьные друзья, которые думают, будто знают его по-настоящему, а на самом деле не знают о нем ничего.

Только я знаю, кто он такой.

Тогда ее внимание снова привлек карабин с ключами на поясе у мужчины.

Она опустила взгляд на свой живот, провела пальцами по шраму, его пересекавшему. Если я выжила до сих пор, значит я сильнее, чем могу сейчас вспомнить. И тогда она решила, что настал момент задать себе вопрос, которого она до сих пор избегала.

Кто я такая?

43

– У меня грандиозная новость, – объявил Грин, входя в палату. – Нам удалось схватить его: твой похититель арестован!

Она сделала вид, будто лишилась дара речи от изумления. В действительности ее сковал страх. Господи, только бы он не заметил.

– Как это произошло?

– К сожалению, я пока не смогу поделиться с тобой всеми подробностями, но знай: мы никогда не совершили бы это без твоей помощи. – Он, казалось, ликовал. – Ты можешь гордиться собой.

– Стало быть, мы закончили?

– Да, дорогая, – сказал доктор, снимая пиджак со спинки стула. – Твой отец приехал в больницу, – добавил он. – Мы с ним немного поговорили: я объяснил, что тебе нелегко будет сразу встретиться с ним, но он согласился подождать, пока ты не будешь готова к общению.

– А вы куда теперь пойдете, доктор Грин?

Он улыбнулся:

– Вернусь домой, но скоро приду проведать тебя, обещаю.

– У вас красивый дом?

– Кредит тоже ничего себе, кстати сказать.

– Как зовут вашу жену? – Она сразу отметила, что вопрос застал его врасплох.

– Адриана, – ответил он после недолгого колебания.

Похоже, правда, подумала она.

– Дети есть?

Он воззрился на нее в изумлении, потом выдавил:

– Да.

– А как их зовут?

– Откуда такое любопытство? – Он опять рассмеялся, но скорее принужденно. – В моей жизни, видишь ли, нет ничего интересного.

– Просто хочется знать, – сказала она без всякого страха.

Тогда мужчина снова повесил пиджак на спинку стула и уселся на прежнее место. Как будто бы уже и не спешил никуда.

– Старшая – Джоанна, ей тридцать шесть лет. Потом – Джордж, тридцать четыре года. Наконец, младший, Марко, ему двадцать три.

Она кивнула, словно приняв это к сведению. Но ей все было мало:

– Чем они занимаются?

– Марко учится в университете на юридическом, ему осталось сдать три экзамена. Джордж с парой друзей основал небольшое акционерное общество по обслуживанию информационных систем. Джоанна в прошлом году вышла замуж, она агент по недвижимости.

Она вглядывалась в лицо мужчины: не придумывает ли он на ходу. Нет, все правда, решила она.

– Как вы познакомились с женой?

– В лицее, – ответил он как ни в чем не бывало. – Мы вместе более сорока лет.

– Было трудно завоевать ее любовь?

– Я ухаживал за ее лучшей подругой, которая нас и познакомила. После того как увидел Адриану первый раз, я проходу ей не давал, пока она не согласилась встречаться со мной.

Доктор пристально глядел на нее, но и она не отводила взгляда.

– Вы сразу сделали ей предложение?

– Через месяц.

– Подарили кольцо?

– Не мог себе этого позволить, просто спросил, хочет ли она стать моей женой.

– Что в этой капельнице?

– Психотропный препарат.

– Мои воспоминания реальны?

– Частично – да, частично – внушены под действием наркотика.

– Как давно я здесь?

– Почти год.

– Почему вы заставили меня поверить, будто я – Саманта Андретти?

– Это игра.

– Кто вы такой?

Он не ответил.

Она смерила противника вызывающим взглядом:

– Кто я такая?

Мужчина улыбнулся ей, но лицо его приняло совершенно другое выражение. Обходительность доктора Грина исчезла без следа.

– Мне жаль, – сказала она. – На этот раз выиграла я.

Монстр глубоко вздохнул:

– Мои поздравления, ты молодчина.

– И что будет теперь?

– То же, что всегда. – Доктор порылся в кармане пиджака и вытащил маленький шприц, уже заряженный. – Я введу тебе немного вот этого, и ты спокойно заснешь. Проснешься, ничего не помня.

– Сколько раз мы уже играли в эту игру?

– Не счесть сколько, – улыбнулся он. – Эта у нас любимая.

Мужчина подошел к постели. Она протянула правую руку, давая понять, что готова.

– Покончим с этим. – Передо мной – жалкий человечишко, ничего больше, внушала себе она.

Когда он наклонился, чтобы сделать укол, она протянула левую руку и ухватилась за стойку, к которой крепилась капельница. С силой дернула на себя, и стеклянный резервуар обрушился на затылок лжепрофайлера, расколовшись на тысячу кусков.

Мужчина выпустил ее руку и рухнул на пол. Он был оглушен, но не потерял сознания. Она поняла, что времени мало: скоро монстр придет в себя и завершит начатое.

Она упала с кровати прямо на него и сняла с пояса связку ключей от лабиринта. Потом, перешагнув через неподвижное тело, устремилась к выходу. Задыхаясь, с саднящим горлом шаг за шагом двигалась к двери. Закованная в гипс нога сильно мешала. Но она должна,должнадобраться. Шаг, еще шаг – но с таким грузом расстояние, отделявшее ее от порога, на глазах увеличивалось. Время от времени она оборачивалась, чтобы оценить обстановку.

Негодяй понемногу приходил в себя. Сначала схватился за голову. Потом обнаружил, что исчезли ключи, и все понял. Кроткий доктор Грин приказал долго жить, теперь каждая его черта источала ненависть, словно горящая свеча – воск.

Она увидела, как он поднимается, готовый броситься на добычу, будто разъяренный зверь. Встал, прыгнул – ладони шлепнули по лицу, но пальцам не удалось ухватить ночную рубашку. Будет вторая попытка, и вряд ли ей снова повезет.

Кинувшись к железной двери, которую он покрасил белым, чтобы стало похоже на больничную палату, женщина распахнула ее так быстро, как только могла.

Переступила через порог, потянула за ручку.

Тот краткий миг, когда дверь закрывалась, растянулся до бесконечности, все движения замедлились. Ей казалось, будто она переживает какое-то дежавю, как с той девочкой, которой он внушил, что нужно убить ради того, чтобы выбраться на волю, – кто знает, происходило ли это в реальности или было очередным химическим бредом. Пока действие длилось, неуклонно стремясь к завершению, она подмечала смену выражений на лице монстра, от ярости и презрения до полного изумления.

Дрожащими руками она принялась перебирать ключи. Попробовала один, второй, но тут их по меньшей мере два десятка. Ничего не получится. От отчаяния она чуть не выронила связку. С четвертой попытки почувствовала, что ключ проворачивается в замке.

Один оборот, второй, третий.

Внутри раздался яростный удар. Это он колотился в дверь, пытаясь вырваться на свободу. Она слышала, как он вопит и молотит по железу кулаками, боялась даже, что вдруг у него получится выломать дверь, но решила не обращать внимания и занялась делом, ведь теперь понятно, что спасение всегда было близко.

Вооружившись связкой ключей, она открыла все замки. И, побывав во множестве пустых комнат, обнаружила заржавевшую лестницу, ведущую наверх, к люку.

Но чтобы подняться, нужно было избавиться от гипса. Раз за разом она ударяла ногой о створку железной двери, пока не пошли трещины. Она вцепилась пальцами, ногтями, вырывая один кусок за другим.

Потом полезла, не зная, что ждет ее наверху. Может, еще один лабиринт – после всего пережитого она уже ни в чем не была уверена.

Стоя на последней ступеньке, она обеими руками повернула что-то вроде предохранительного клапана, которым закрывался люк. Пришлось потратить много сил, чтобы чуть-чуть его сдвинуть. Зато в образовавшуюся щель хлынул холодный воздух и бледный дневной свет. Она толкнула еще сильнее, и крышка люка откинулась с металлическим лязгом.

Она подтянулась, осмотрелась, пытаясь понять, где находится.

Над ней – руины заброшенной мельницы со следами пожара. Вокруг, на сколько хватает взгляда, заснеженный лес.

Ни звука, ни следа присутствия человека или животного. Ни единой приметы. Место незнакомое, оно может находиться где угодно. Как монстр каждый раз добирался сюда? Наверное, где-то здесь у него машина. Припарковал ее подальше – из осторожности. Она не знала, где здесь дорога, –еслидорога вообще здесь есть. Она босиком, в легкой рубашке. На таком холоде мне долго не протянуть, подумалось ей. Если не найду помощи, ночью замерзну насмерть. Альтернатива есть: вернуться в подземелье и лучше подготовиться к походу или даже отложить его до тех пор, пока она не наберется сил.

Но она хотела только одного: поскорее убраться отсюда. Любой ценой.

Но прежде чем пуститься в путь, она подняла с земли крышку люка. Из отверстия еще доносились вопли человека в лабиринте. Она с тяжким грохотом захлопнула крышку, завинтила клапан. Звуки затихли, растворились в воздухе. Монстр получил по заслугам.

Был похоронен заживо.

И она пошла по колено в снегу. Пусть холодно, зато она свободна. Тут она поняла, что условия, нестерпимые для тела, оказывают благоприятное воздействие на мозг: внезапно вернулись обрывки воспоминаний.

Шрам на животе: у меня есть дочь, но я никогда не рожала в лабиринте. Девочка дома, в безопасности.

Я служу в полиции, в отделе под названием Лимб. Меня зовут Мария Элена Васкес.

Но все меня всегда называли Милой.

Благодарности

Стефано Маури, издателю и другу. И заодно – всем издателям, которые во всем мире публикуют мои книги.

Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти, Алессии Уголотти, Томмазо Гобби, Диане Волонте и неизменной Кристине Фоскини.

Вы – моя команда.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери и великолепным сотрудницам Лондонского агентства.

Тиффани Гассук, Анаис Бакобца, Алии Ахмед.

Вито, Оттавио, Микеле, Акилле.

Джанни Антонанджели.

Алессандро Узаи и Маурицио Тотти.

Антонио и Фьеттине, моим родителям. Кьяре, моей сестре.

Саре, моей «настоящей вечности».

Донато Карризи

Игра Подсказчика

© Donato Carrisi 2018

© А. Ю. Миролюбова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление

⁂

Антонио, моему сыну, продолжающему меня

Луиджи Бернабо, моему другу

Звонок в полицию был зарегистрирован 23 февраля в 19:47. Женщина звонила с сотового и взволнованным тоном просила выслать патрульную машину к ферме, расположенной на отшибе, километрах в пятнадцати от города.

В тот момент над всем регионом бушевала неистовая буря.

На вопрос оператора о причине звонка женщина ответила, что какой-то мужчина вторгся на их участок. Стоит перед домом, под дождем, в темноте. Муж вышел, чтобы убедить его уйти по-хорошему, но пришелец ничего знать не хочет.

Стоит и молча смотрит на дом.

Женщина не смогла описать незнакомца: с того места, где она находилась, учитывая сплошную пелену дождя, она едва могла разглядеть его при вспышках молний. Сообщила только, что он приехал на старом зеленом фургоне, и сказала напоследок, что обе дочки напуганы.

Оператор записал адрес и заверил, что непременно кого-нибудь отправит посмотреть, в чем дело, но предупредил женщину, что из-за неблагоприятных погодных условий поступило очень много вызовов по поводу дорожно-транспортных происшествий и подтоплений. Поэтому придется запастись терпением.

Первая патрульная машина освободилась только в пять утра – через девять часов после звонка. Полицейские довольно долго добирались до фермы еще и потому, что ночью река вышла из берегов и дорогу в нескольких местах размыло.

Перед патрульными, прибывшими на место, когда уже начинало светать, предстала вполне мирная сцена.

Типичный дом в колониальном стиле, деревянный, выкрашенный белой краской, рядом погреб для хранения яблок. Гигантский сикомор отбрасывал тень на площадку перед домом. Игрушечная лошадка возле веранды, два розовых велосипедика у сарая с инструментами. На ярко-красном почтовом ящике надпись: СЕМЬЯ АНДЕРСОН.

Ничто не предвещало беды. Разве только тишина, нарушаемая лишь непрестанным лаем дворняжки, которая металась перед будкой на длинной привязи.

Полицейские громко позвали обитателей дома, но ответа не получили. Поскольку в доме, по-видимому, никого не было, они решили, что съездили понапрасну. Только из чувства долга, перед тем как развернуться и уехать, один из них поднялся на крыльцо, чтобы постучать в дверь. И обнаружил, что она не заперта. Заглянув внутрь, заметил страшный беспорядок.

Запросив по рации разрешения, полицейские вошли в дом, проверить, что там происходит.

Они увидели опрокинутые столы и стулья, разбросанную домашнюю утварь, плотный ковер из осколков стекла на полу. Но на верхнем этаже все было еще хуже.

Повсюду кровь.

Красная, уже засохшая, она пропитала подушки и простыни в спальне. Брызги попали на вещи из обыденной жизни – на домашние тапочки, на щетку, на кукол в детской. Виднелись длинные полосы на полу, отпечатки рук на стенах: знаки отчаянных попыток к бегству. Зрелище резни. Но полицейских больше озаботило то, чего они не нашли.

Отсутствовали тела.

От четырех членов семьи, отца, матери и восьмилетних девочек-двойняшек, живших в этом доме, остались только фотографии, вставленные в рамки или прикрепленные к стенам. С этих снимков улыбающиеся Андерсоны, вероятно, взирали на собственное убийство.

К восьми утра ту отдаленную сельскую местность наводнили полицейские.

Пока поисковые команды с собаками, натасканными на обнаружение трупов, исследовали окрестности, не пропуская ни малейшей рытвины или пригорка в надежде найти останки, эксперты-криминалисты изучали хаос внутри дома, пытаясь воссоздать произошедшее.

Одновременно была предпринята полномасштабная охота на человека.

Внимание сконцентрировалось на незнакомце, о котором вкратце рассказала по телефону госпожа Андерсон. О нем только и было известно, что это мужчина. Ни описания, хотя бы самого общего, ни какой-то приметы, которая пригодилась бы для опознания.

Единственная информация, бывшая в распоряжении полиции, – старый зеленый фургон, о котором упомянула женщина. Но и этот след вряд ли мог куда-нибудь привести, поскольку ни номера, ни марки машины женщина не назвала.

Еще до полудня скудная информация о том, что произошло и еще могло произойти, просочилась в СМИ. Этого оказалось достаточно, чтобы возбудить любопытство публики.

К вечеру Карл, Фрида и малышки Эуджения и Карла из обыкновенной, ничем не примечательной семьи превратились в героев хроники, державшей в напряжении миллионы людей по всей стране.

Тайна исчезнувшего семейства.

Интерес к истории подогрел тот факт, что Андерсоны переехали в деревню, отказавшись от достижений технического прогресса. У них не было ни электричества, ни Интернета, ни даже телефона. Единственное исключение – сотовый для чрезвычайных ситуаций, с которого и впрямь был совершен только один звонок, с просьбой о помощи.

Нескольких зловещих подробностей дела, вкупе с уверенностью в том, что монстр до сих пор разгуливает на свободе, оказалось достаточно, чтобы среди людей распространился страх, слепой и нерассуждающий. Людьми овладела тревога, каждый боялся, что случившееся может повториться. Общество требовало быстрого завершения расследования, то есть, само собой, задержания виновного.

Но у полиции не было ничего, кроме простых очевидных фактов. Несмотря на задействованные силы, единственный вывод, к которому пришло следствие, заключался в том, что убийца использовал зеленый фургон, чтобы вывезти трупы – бог знает куда и зачем.

Слишком мало, чтобы надеяться на скорое завершение дела.

Следователи полагали, что преступник, вторгшийся в дом Андерсонов, скорее всего, избавился от машины, но все-таки предпринимали попытки найти подозрительный автомобиль на записях с дорожных видеокамер, сделанных в определенном интервале до и после звонка госпожи Андерсон. Они рассчитывали на то, что такую устаревшую модель легко заметить. Была также выделена специальная линия, по которой принимались сообщения о старом семейном фургоне зеленого цвета. Как можно было легко вообразить, от горожан поступило множество звонков, большей частью ни на чем не основанных.

Кроме одного.

Ближе к вечеру некто неизвестный указал на присутствие зеленой машины «фольксваген-пассат» в районе старой скотобойни: она стояла в помещении пустующего склада. Когда полицейские с командой кинологов отправились проверить этот автомобиль, они увидели через окна обильно залитые кровью сиденья.

Открыли вместительный багажник, готовые к ужасной находке, но там, как и в доме, не было и следа трупов.

Когда полицейские начали огораживать новое место преступления, чтобы там могли спокойно работать эксперты-криминалисты, собаки вдруг принялись истошно лаять.

Они кого-то унюхали на скотобойне.

Меньше чем за полчаса весь квартал оцепили. Чуть позже прибыло спецподразделение. Началась полномасштабная операция с участием десятков человек, экипированных по последнему слову техники. Они разделились на группы, прочесывая каждое помещение, каждое возможное укрытие. Топот ног, обутых в тяжелые ботинки, лай собак и крики спецназа гулким эхом отдавались в этих заброшенных местах. Наконец один из агентов сообщил по рации, что «на четвертом этаже кто-то есть». И все бросились к указанному месту.

В темной комнате, среди остовов старых компьютеров и других электронных устройств, пришедших в негодность, стоял человек.

Стоял неподвижно, лицом к стене из черных мониторов. На нем не было одежды. Он поднял руки, сдаваясь, и медленно повернулся к полицейским, которые целились в него из автоматов и слепили мощными фонарями.

Кроме необычного убежища, где этот человек скрывался, полицейских поразили еще два момента. Его возраст нельзя было определить. И все его тело было покрыто татуировками, включая лицо и гладкий череп.

Числа.

Человек не оказал сопротивления, позволил надеть на себя наручники, не сказав ни слова. Рядом с ним валялся маленький серп, испачканный кровью. Вероятно, орудие резни.

Задержание основного подозреваемого произошло всего лишь через двое суток после звонка госпожи Андерсон с просьбой о помощи. Хотя вначале следователи пребывали в замешательстве, дело было раскрыто неожиданно быстро – пусть даже с помощью анонимного звонка.

Начальник полиции публично поблагодарил безымянного гражданина, оказавшего содействие правосудию, и перед лесом микрофонов объявил о том, что очередная битва со злом завершилась победой. Ужасная смерть Андерсонов для всех осталась в прошлом, хотя трупы так и не были найдены. Ведь с арестом человека, покрытого татуировками, порядок и спокойствие были восстановлены – и обыватели могли вздохнуть с облегчением.

Следствие завершилось, и, как водится, настало время сочувствовать жертвам, возносить молитвы за них, где бы они ни находились.

Никто и вообразить не мог, что самое страшное еще предстоит.

Энигма

1

Письмо пришло в свой срок, как всегда, в феврале.

Всякий раз его содержание было практически одним и тем же. Ее ставили в известность, что клиническая картина не изменилась и что в данный момент невозможно строить какие-либо прогнозы на будущее. Послание, кто бы его ни составлял, всегда заканчивалось одной и той же фразой:

«Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым».

Этой фразой ненавязчиво предлагалось принять решение: продлить еще на год процедуры по искусственному дыханию и искусственному кормлению или раз и навсегда положить конец этой растительной жизни.

Мила сунула письмо в ящик стола и взглянула в окно кухни, на открывавшуюся панораму. Заходящее солнце отбрасывало на воды озера странный сероватый отблеск, и Алиса на лужайке среди деревьев, близ пристани, гонялась за опавшими листьями, уносимыми ветром. Зима была в разгаре, и с лип, обступивших дом, листва давно облетела. Откуда только взялись эти сухие листья – разве что из густого леса, обрамлявшего чистое зеркало зеленоватых вод.

На Алисе был теплый свитер, длинный шарф развевался по ветру вместе с рыжими волосами. Ее дыхание паром застывало в воздухе, но девочка казалась счастливой. Мила тем временем наслаждалась домашним теплом. Она готовила на ужин тушеные овощи, а в духовке поспевал яблочный пирог, от которого вся кухня пропахла сахаром и корицей. В последние месяцы она открыла в себе способности, о которых раньше не подозревала. В прежние времена Мила считала, что еда – всего лишь способ снабжать организм энергией, теперь она даже обрела способность извлекать из продуктов вкус. Алиса наверняка дивилась этому не меньше Милы, ведь прежде она практически не показывалась на кухне.

За последний год многое изменилось. Речь шла не просто о новых привычках: началась новая жизнь.

Во время своего последнего расследования Мила подвергалась серьезной опасности.

Мысль о том, что она может погибнуть на службе, до сих пор не слишком ее тревожила. Каждый полицейский осознанно идет на такой риск. Но, приблизившись к последней черте, она по-другому взглянула на проблему. Перед ней внезапно возник совершенно банальный вопрос, которым, однако, она до сих пор никогда не задавалась.

Если она умрет, что будет с Алисой? Девочке и так нелегко расти без отца.

Отсюда явилось и созрело решение уйти в отставку. Теперь, казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Мила Васкес полностью посвящала себя своему призванию: поиску людей, пропавших без вести.

Она никогда не считала себя обычным сотрудником полиции. Она, собственно, никогда не была и обычным человеком, иначе не выбрала бы для себя такое занятие – охотиться за тенями.

К семнадцати годам Мила поняла, что она – другая: в отличие от всех своих знакомых она никогда ни к кому не испытывала сочувствия. Многие годы она стыдилась этого, это мешало ей завязывать отношения, выставляло в невыгодном свете. Когда наконец, лет в двадцать пять, она набралась смелости и поговорила с психиатром, тот дал определение ее расстройству:алекситимия. Что-то вроде эмоциональной безграмотности. Мила не была способна испытывать к окружающим какие-то чувства и не была в состоянии распознавать и описывать собственные ощущения. В конечном итоге никаких чувств у нее как будто и не было.

Люди называют это «душевным холодом».

Со временем она поняла, откуда взялся такой темный дар. Мила осознала, что она представляет собой портал, тайную дверцу в другое измерение, сотканное из сумерек и зла. Этот проход, единожды отворенный, уже невозможно закрыть.

Я пришла из тьмы. И во тьму время от времени должна возвращаться.

В полицейской работе такая ее особенность очень помогала, позволяя рассматривать каждое дело трезво и отстраненно. В частности, чрезвычайно полезной она оказывалась при поисках пропавших без вести детей и подростков: в таких случаях повышенный градус эмоциональной вовлеченности только мешал, препятствуя объективному восприятию: коллеги часто поддавались искушению бросить все, только бы не сталкиваться с ужасной реальностью, которая ожидала их в конце расследования.

Мила все это знала: искать пропавшего ребенка – все равно что следовать за черной радугой. И в конце тебя встретит не кубышка с золотом, а безмолвный монстр, до отвала напившийся невинной крови.

Алекситимия была для нее проклятием, но также и броней. Но за это нужно было платить.

Неспособность к сочувствию опасно сближала ее с монстрами, которые, не зная жалости, питаются страданиями жертв. Чтобы отличить себя от них, Мила часто втайне прибегала к лезвию бритвы. Резала себя, чтобы хоть так почувствовать чужую боль. По сути, шрамы, испещрявшие ее тело, свидетельствовали о попытках отождествить себя с пропавшими без вести, которых она искала, испытать к ним сочувствие, вступить в контакт. Телесная боль заменяла душевную, избавляла от чувства вины, которое неизменно сопутствовало безразличию.

Тем самым Миле не было дано стать матерью, ни хорошей, ни плохой. Она просто не располагала такими способностями. Она заботилась об Алисе так, как ухаживала бы за цветком в горшке. И все-таки занималась дочерью, как могла – в пределах, доступных для нее, разумеется.

Но теперь все это осталось в прошлом.

Примерно год назад Мила решила, что пришел момент растопить лед в сердце, превозмочь душевный застой. Она сняла этот домик на озере и бежала от мира вместе с Алисой.

Это далось нелегко. Им пришлось привыкать друг к дружке. Но мало-помалу обе обнаружили, что они вовсе не чужие люди. Хотя Мила часто боролась с искушением запереться в ванной наверху, развернуть одно из лезвий, спрятанных в шкафчике за зеркалом, и полоснуть в очередной раз по покрытому шрамами телу. Чтобы вместе с кровью вышел на поверхность душевный трепет, позволявший ей еще причислять себя к человеческому роду. Ибо иногда она в этом сомневалась.

Сегодня, в конце февраля, студеной вечерней порою, Мила смотрела, как дочка одна резвится на лужайке, и невольно задавалась вопросом, что именно Алиса унаследовала от нее. Девочке исполнилось десять лет. Еще немного – и гормональные бури перевернут все ее существование. Невинные забавы будут отвергнуты без сожаления, осознанно и немилосердно. И она, как все, мгновенно забудет, что это значит: быть ребенком. Хотя, как это прекрасно известно взрослым, будет всю оставшуюся жизнь тосковать по детству.

Но мать девочки волновало совсем другое.

Мила боялась, что вместе с отрочеством дочку настигнет душевный холод, как это случилось с ней самой. Ученые пока не располагали доказательствами, что алекситимия передается по наследству, но практика показывала, что это вполне вероятно. Правда, могло оказаться, что Алиса пошла в отца, но этого Мила тоже не могла принять.

Только не в него. Не в него, твердила она, вспоминая письмо из больницы.

Мила никогда не произносила его имени. Даже вспоминать это имя было зазорно. Алиса и та не называла имени отца.

Словно привлеченная взглядом матери, девочка обернулась. Мила через окно замахала ей рукой, призывая вернуться в дом.

– На дереве – дупло с бельчатами, – сообщила продрогшая Алиса, едва переступив порог.

Мила набросила ей на плечи плед: погода стояла сырая, промозглая. Другая мать согрела бы дочку в своих объятиях. Но у Алисы не было другой матери, только она.

– Никаких следов Финци? – спросила Мила.

Алиса пожала плечами.

То, что девочка так равнодушно восприняла недавнее исчезновение кошечки, беспокоило Милу. Может быть, это признак алекситимии?

– Что у нас на ужин? – спросила Алиса, чтобы сменить тему.

– Тушеные овощи и яблочный пирог.

Алиса взглянула на нее с интересом:

– Если я поем овощей, можно будет взять кусок пирога в берлогу?

Берлогой называлась палатка из одеял, которую Алиса соорудила себе на верхней площадке лестницы. Она проводила там много времени, читала с фонариком, слушала музыку на старом айподе – в последнее время девочка пристрастилась к Элвису Пресли.

– Там поглядим, – отвечала Мила – она предпочитала неукоснительно соблюдать правила домашнего распорядка, и ее трудно было сбить с намеченного курса.

– Как ты думаешь, он приедет в эти выходные?

Вопрос поставил Милу в тупик. Раньше девочка редко спрашивала онем, но за последний месяц это случилось уже в третий раз. Непонятно почему, Алиса вбила себе в голову, что отец приедет их навестить. Мила объясняла ей, что это невозможно, что ее отец уже много лет в коме и уже никогда не очнется. По крайней мере, в этой жизни. Разве что, может быть, в аду. Но Алиса упорно воображала, что он рано или поздно объявится и они смогут проводить время вместе, как настоящая семья.

– Это невозможно, – повторила Мила в который раз, видя, как исчезает из глаз дочери веселый блеск.

Плотнее закутавшись в плед, Алиса уселась в старое кресло перед разожженным камином. Она никогда не упрямилась.

Миле было известно такое, чего она предпочла бы не знать; такое, о чем лучше не ведать никому. Нечто невыразимое о человеческих существах. О том зле, какое люди творят со своими ближними. И Алиса не должна догадаться, что к садистам относится также ее отец: она еще до этого не доросла.

Мила, бывший агент полиции, давно решила, что расскажет дочери о преступлении, с которым было связано ее появление на свет, как можно позже: пусть пока остается в неведении, подальше от мира с его жестокостью.

Мила должна ее защитить.

Портал, выходящий в измерение тьмы, она закрыть не могла, но зато сожгла все мосты, соединявшие ее с прошлым. Хотя пистолет всегда лежал в ящике прикроватной тумбочки, Миле уже не нужно было отправляться на охоту.

Она была убеждена, что если сама больше не пойдет во тьму, то и тьма не придет за ней.

Но именно в тот момент, когда эта мысль оформилась в слова, взгляд уловил едва заметное изменение в пейзаже за окном. Солнце почти село, но его слабый луч отразился от ветрового стекла неизвестного темного лимузина, мчащегося по дороге вдоль озера.

Мила ощутила знакомое покалывание в ложбинке у шеи. И предчувствие того, что нежданный визит принесет одни неприятности.

Лимузин с тонированными стеклами остановился на площадке перед домом, рядом с «хендаем» Милы. Мотор продолжал работать.

Из высокого окна Мила наблюдала за сценой: несколько секунд ничего не происходило. Потом задняя дверца открылась, и из автомобиля вышла Джоанна Шаттон.

Сделала знак водителю, который ее сопровождал, чтобы тот оставался в машине. Поправила длинные светлые локоны, струившиеся по плечам поверх пальто из верблюжьей шерсти. И по лужайке направилась к двери, чуть пошатываясь, поскольку шпильки застревали во влажной земле.

Если сама Судья взяла на себя труд лично явиться сюда, дело серьезное, подумала Мила Васкес.

У Джоанны Шаттон была при себе небольшая папка.

Аромат духов донесся с порывом ветра, облаком вплыл в дом, стоило Миле открыть дверь. На какой-то миг ей стало неловко принимать такую гостью в комбинезоне и махровых носках.

Шаттон смерила ее уничтожающим взглядом и выдавила из себя улыбку.

– Не собиралась просто так нагрянуть к тебе, – заявила она вместо оправдания. – Я бы предупредила, что собираюсь приехать, но мы не нашли твоего нового номера телефона.

– У нас телефона нет.

Судья посмотрела на нее так, будто услышала непристойную брань, но от комментариев воздержалась.

Мила же продолжала стоять в дверях. Хотела сразу обозначить границу между прежней жизнью и жизнью нынешней, дать понять, что не так-то легко переступить черту.

Несколько секунд Шаттон выдерживала ее ожесточившийся взгляд. Начальница Управления федеральной полиции была женщиной твердой и никому не позволяла перечить себе. Но была также и достаточно умной, чтобы понимать, когда следует пойти на компромисс. Ее называли «Судьей» еще и поэтому.

– Я проделала долгий путь, Васкес. Может, хоть чаем меня угостишь, прежде чем выпроводить?

Мила пристально взглянула на нее. Решила, что выслушает все, что Шаттон собирается сказать, но дала торжественную клятву, что не даст себя завлечь в очередное дело и после чаепития отправит гостью туда, откуда она явилась.

Потом погасила газ под тушившимися овощами и, поскольку ужин пришлось отложить, накрыла кастрюлю крышкой. Вынула яблочный пирог из духовки и поставила остывать на подоконник. Затем отправила Алису наверх.

– Почему мне нельзя остаться? – возмутилась та. У них никогда не бывало гостей, и неожиданный приезд незнакомки был чем-то новым, заманчивым.

– Потому что ты должна принять горячую ванну, – распорядилась мать. – Тебе завтра в школу.

– Можно, я перед ванной в берлоге немного послушаю Элвиса?

– Ладно, – разрешила она, ведь главное – устроить так, чтобы Алиса не слышала того, с чем приехала Шаттон.

Разрешив эти мелкие проблемы, Мила вернулась к Судье с чашкой горячего чая. Та, отпив глоток, тут же поставила чашку на столик перед диваном. Таинственную папку, все еще закрытую, положила рядом.

– Красиво тут у тебя, – заметила она, оглядываясь вокруг.

В камине потрескивал огонь, озаряя простую деревенскую обстановку волшебным янтарным светом.

– Мой отец увлекался рыбалкой, у него был домик на озере, и нам с сестрой в детстве приходилось проводить в лесной глуши нескончаемые выходные.

Мила просто не могла себе представить Шаттон в брюках и туристских ботинках. Может, она и подчеркивала так свою женственность потому, что ее отец всегда хотел сына, мальчика.

– Мы на рыбалку не ходим, мы с дочерью вегетарианки.

Этот выпад Судья оставила без ответа. Мила молча смотрела на нее, спрашивая себя, долго ли Шаттон будет тянуть время, прежде чем перейти к делу, ради которого приехала.

– Знаешь, меня просто ошеломило твое решение все бросить, – продолжала Судья как ни в чем не бывало. – Я думала, что такие полицейские, как ты, не в состоянии оставаться в стороне.

– Вам в Управлении меня не хватает? – спросила Мила с вызовом: теперь она могла даже и дерзость себе позволить.

– Многим не понравился твой уход.

– Только не вам.

– Именно, – призналась Шаттон, нисколько не чинясь.

Даже не смотрит на папку, отметила Мила. Продолжает ходить вокруг да около, потому что не может себе позволить уехать ни с чем. Любопытно, как она будет действовать.

– Не вижу у тебя телевизора, – сказала Судья, оглядывая кухню.

Мила затрясла головой: мол, в самом деле, его нет.

– Нет даже подключения к Интернету? – изумилась Шаттон.

– У нас есть книги. И радиоприемник.

– Тогда ты слышала новости за последние два дня.

Прежде чем Мила успела что-то сказать, Шаттон назвала имя.

– Андерсон… Тебе что-то говорит эта фамилия?

– Вы взяли татуированного типа, я думала, дело закрыто.

Судья положила ногу на ногу, слегка улыбнувшись.

– На месте преступления и в машине подозреваемого достаточно крови, чтобы предположить резню, – изрекла она с нарочитым апломбом. – То, что при нем нашли орудие расправы, облегчило задачу прокурору: он без колебаний выдвинул обвинение в убийстве нескольких человек.

– Стало быть, никакой адвокат не вытащит вашего арестанта из передряги, в которую он попал по своей вине. – Мила решила раз навсегда покончить с вопросом. – Что же тогда беспокоит вас?

– Все не так просто, – пояснила Шаттон. – В том месте, где мы его схватили, была раскладушка, какая-то одежда, походная плитка и консервы. Он жил бомжом среди останков старых компьютеров. Поэтому, а еще из-за чисел, он получил в СМИ прозвище Энигма: так называлась шифровальная программа для самого первого поколения электронно-вычислительных машин.

– Где он их взял?

Вопрос Милы выбил Шаттон из колеи.

– Взял – что?

– Компьютеры.

– Какая разница где? Подобрал там и сям, на помойках, в заброшенных конторских помещениях старой скотобойни: там, похоже, образовалась настоящая свалка разной аппаратуры. – Шаттон еще отхлебнула чаю, чтобы успокоить нервы. – СМИ хотят раздуть из этого историю, но я не допущу, чтобы какой-то псих вроде тех, что ходят в жестяных шляпах, чтобы инопланетяне не прочитали их мысли, стал знаменитостью.

Бывший агент Васкес сразу уловила, что Шаттон так и не добралась до истинной проблемы. Что-то другое заботило начальника Управления.

– Вы не знаете, кто это, верно?

Судья кивнула.

– Никаких совпадений в банке данных – ни по отпечаткам пальцев, ни по ДНК. Но настоящая тайна в другом: после того как распространились сведения о татуировках, никто не вызвался его опознать. Более того, никто никогда его не видел – можешь ты в это поверить? – Шаттон разволновалась. – Как человек, покрытый цифрами с головы до ног – включая подошвы и ладони, – мог оставаться никем не замеченным? – Она стала перечислять. – Никто никогда не видел его и не сфотографировал даже случайно. В камеры видеонаблюдения, которые сейчас на каждом углу, он ни разу не попал. Никаких его следов нет нигде, кроме склада, где мы схватили его после анонимного звонка. Откуда он явился? Почему прятался там? Где брал все необходимое? Как, черт бы его побрал, доставал себе еду? Как умудрялся оставаться невидимым все это время?

– Он, конечно же, молчит, – предположила Мила.

– С тех пор как мы его обнаружили, не произнес ни слова.

– Значит, есть риск, что тела Андерсонов так и не будут найдены…

Шаттон на несколько секунд смолкла. Ее молчание означало, что Мила попала в цель.

– Эти числа – наша единственная зацепка, – признала Судья.

Она наконец взяла папку, открыла ее и стала раскладывать на столике перед Милой фотографии татуированного тела, все более и более детальные.

– Мы выяснили, что он сам наносил себе татуировки. По состоянию чернил также выяснили, что он это делал постепенно, на протяжении некоторого времени… Сейчас пытаемся понять, скрыт ли в этих последовательностях цифр какой-то смысл, или все это – плод нелепого наваждения.

Шаттон всячески пытается выдать его за сумасшедшего, догадалась Мила, но опасается, как бы реальность не оказалась куда страшнее.

– Кто-нибудь сделал попытку составить психологический профиль? – У бывшего агента полиции невольно вырвался этот вопрос, она сама удивилась звуку собственного голоса. Она ведь поклялась, что не позволит себя вовлечь, но на мгновение инстинкт охотника возобладал.

Сочтя эту маленькую уступку очком в свою пользу, Шаттон поспешила ответить:

– Он оставил множество следов, в правомерности обвинения сомневаться не приходится: все указывает на неорганизованного субъекта, который действовал под влиянием порыва… Но он донельзя холоден, бесстрастен, онконтролирует ситуацию. И так смирно, так спокойно ведет себя, что можно подумать, будто он все это предвидел с самого начала; и пока мы прилагаем все усилия, пытаясь хоть что-то понять, просто смеется над нами.

Мила вгляделась в фотографии, разбросанные по столу, хотя в руки брать не стала. Числа, из одной, максимум из двух цифр, покрывали каждый миллиметр кожи. Они были разного размера. Одни меньше, другие больше или четче прорисованы.

В этих операциях, осуществлявшихся годами, просматривался какой-то метод, некое тщание, внушающее беспокойство. Нет, это не простой психопат, решила про себя Мила. Мгновенный холодок пробежал у нее по спине.

– Зачем вы явились ко мне? – спросила она, отрывая взгляд от фотографий, словно пытаясь отделаться от них. – Не понимаю, чем я могу быть полезна.

– Послушай, Васкес…

– Нет, я не стану слушать, – взбунтовалась Мила, пресекая в зародыше всякие уговоры. – Понимаю, что у вас на уме: вам нужен кто-то, кто поможет найти тела Андерсонов. Может быть, специалистка по розыску без вести пропавших, давно ушедшая в отставку: даже если у нее ничего не выйдет, это не повредит репутации Управления. – В самом деле, оперативница, чудом избежавшая смерти во время последнего дела в своей карьере, как нельзя лучше послужит для СМИ отвлекающим фактором. Милу от этого тошнило. – Вам уже должно быть ясно, госпожа Шаттон, что я вам помогать не стану. Потому что я навсегда покончила с этим дерьмом.

– Я здесь не затем, чтобы просить тебя найти Андерсонов, – невозмутимо отозвалась Судья.

Мила осеклась.

– Я приехала сюда потому, что, вероятно, ты единственная можешь открыть нам, кто такой Энигма.

Мила не знала, что и сказать. А Шаттон принялась рыться в фотографиях.

– Среди вытатуированных чисел мы обнаружили одно слово. На левой руке, среди мешанины цифр, в потайном месте, в локтевой впадине, написано вот что…

Найдя нужную фотографию, Судья протянула ее Миле. Та, немного поколебавшись, взяла ее в руки и онемела.

Четыре буквы. Имя. Ее имя.

2

Зная, что заснуть не получится, Мила провела ночь, скорчившись на том же диване, с которого несколько часов назад Джоанна Шаттон бросила ей в лицо ненавистную правду:

– Вероятно, ты единственная можешь открыть нам, кто такой Энигма.

Отголоски этих слов все еще звучали в доме.

– Тебе не нужно будет с ним встречаться, – уверяла Судья. – Ты просто выслушаешь полный отчет обо всем, что мы о нем знаем, и поделишься своими соображениями: говорит тебе это о чем-либо или нет; потом с чистой совестью забудешь об этой истории.

– Почему вы так уверены, что татуировка означает мое имя, а не что-нибудь другое? – запротестовала она. – «Мила» может означать тысячу разных вещей, ведь насчет чисел вы тоже не можете пока сказать ничего конкретного.

– Возможно, мы ошибаемся, но должны попытаться.

Воззвав к ее чувству долга, Шаттон достигла цели.

Мила наблюдала, как пламя в камине постепенно затухает, пока оно не угасло совсем, оставив ее наедине с давно знакомым холодом.

В объятый тишиной дом проникал приглушенный шум леса. Ветер раздвигал кроны деревьев, прокладывая себе дорогу, а издали доносилась ленивая мелодия волн, чередой набегавших на берег озера.

Алиса, почуяв неладное, разволновалась. Мила ощущала свою вину. Поэтому разрешила ей лечь спать в берлоге из одеял, в окружении плюшевых зверушек с их умильными улыбками, захватив с собой фонарик, любимые книги и айпод с Элвисом.

Тьма явилась за ней. И Мила должна была принять решение, которое касалось также и дочери. Решение, которое позволило бы вернуться назад.

До сих пор все шло так хорошо: зачем только она открыла дверь Судье? Вместе с ней Мила впустила в дом нечто безымянное, то, что питается злобой, жиреет от криков невинных жертв и, уж конечно, внедрившись куда-либо, не желает покидать это место. Вот и сейчас Мила ощущала присутствие, тень среди теней, которыми полнилась комната. И не знала, как ее выгнать вон.

Безымянный злодей, свершивший расправу над Андерсонами, вытатуировал на себе ее имя.

Одна мысль об этом доставляла мучение. Не столько смысл такого поступка волновал ее, сколько действие само по себе, знак, оставленный на коже. Сколько раз и Мила тоже резала свое тело, пытаясь извлечь из себя какое-то человеческое чувство, испытав боль, приблизиться к милосердию и состраданию, чуждым ей от природы. Сходство или, того хуже, сродство с монстром ужасало ее.

Это не может быть случайностью.Он знает. Поэтому и пытается впутать ее?

Вопросы и сомнения вихрем проносились в уме. Внутренний голос призывал бросить все, забыть речи Шаттон и эту историю, вновь погрузиться в полное уединение, которое она избрала для себя и дочери, и продолжать свою новую жизнь. Ведь никто не может заставить ее ехать в город, чтобы раскрыть то, что таится под загадкой Энигмы.

Ибо Мила была уверена: эта татуировка – призыв.

Я не позволю себя одурачить, твердила она. Мысль о том, что ей предстоит иметь дело с тем человеком, даже не встречаясь с ним лично, приводила в смятение.

Но другая ее сторона, глубоко скрытая в подсознании, подталкивала Милу в противоположном направлении: надо пуститься в путь и раскрыть подоплеку.

Хочу раздвинуть занавес, заглянуть за кулисы, посмотреть в глаза фокуснику и разоблачить трюк.

То был темный зов, Мила это ясно ощущала, но, несмотря на все усилия, не могла отрешиться от него. Пусть у нее получалось справляться со своей второй природой, окончательно ее обуздать Мила была не в состоянии.

Рассвет рассеял вместе с тенями и последние попытки сопротивления. Несмотря на долгую ночь, Мила мыслила трезво и понимала, что бесполезно игнорировать призыв Энигмы, что эта история так или иначе сгонит ее с насиженного места, выкурит из надежного гнезда, которое она ценою стольких усилий выстроила на берегу озера, убежища уютного, закрытого со всех сторон, как берлога Алисы. Уж лучше выйти навстречу тому, что надвигается.

Она убеждала себя, что делает это также ради Андерсонов, ведь нужно помочь найти их тела, чтобы предать достойному погребению. Но в глубине души знала, что это не так. Ее влекла сама тайна, в которую предстояло проникнуть. Не ради славы – а из абсурдной уверенности, что, если она примет вызов тьмы и тьму одолеет, мир станет более безопасным местом, для ее дочери в том числе.

Она пошла будить Алису ароматом свежеиспеченных оладий.

Берлога представляла собой сооружение из одеял, развешенных на веревках и скрепленных прищепками для белья, и располагалась на самом верху лестницы, перед дверью, ведущей на чердак. Мила подняла плед в красно-зеленую клетку, служивший входом, и луч света проник в крохотную теплую пещеру.

Девочка подняла встрепанную голову с подушек, сплошным ковром покрывавших дубовый паркет: опять она заснула с наушниками айпода в ушах. Алиса протерла глаза и изумленно уставилась на поднос в руках у матери.

– Сегодня ведь не суббота, – проговорила она, догадываясь, что под изменением в их обычном распорядке что-то кроется.

Мила сразу сменила тему:

– Сегодня после школы ты поедешь домой к Джейн, я поговорю с ее матерью.

– Почему?

– Мне нужно съездить в город, но к вечеру я вернусь. Хорошо?

Алиса вновь поглядела на оладьи, не говоря ни слова. Мила поняла: дочь подозревает, что ее любимый завтрак приготовлен в качестве извинения. И она права: мать так или иначе нарушила свое слово, отказалась от собственного выбора – навсегда оставить в прошлом прежнюю жизнь.

– Поедешь к нему?

Мила вздохнула:

– Нет, я поеду не к твоему отцу.

– Ну ладно.

Алиса, как всегда, сразу оставила тему; но если эта навязчивая идея не пройдет, подумала Мила, нужно будет показать дочь психологу.

– Так или иначе, к ужину я вернусь.

– Хорошо, мама.

Слово ошеломило ее, Алиса почти никогда так к ней не обращалась. Когда дочка так поступала, бывшего агента Васкес пробирала дрожь: Мила была уверена, что каждый раз, называя ее мамой, девочка пытается донести до нее что-то важное, и она не знала, в силах ли она, способна ли постичь смысл послания.

Мила подала дочери поднос с оладьями, кленовый сироп и стакан молока.

– Финци и сегодня не вернулась, – сообщила она. – Наверное, придется поискать ее в лесу.

Алиса сунула в рот оладью, просто приняв информацию к сведению.

– Поешь и ступай собираться, школьный автобус придет через полчаса, – сказала Мила и сама занялась сборами.

В углу стенного шкафа стояла большая коробка. Мила выволокла ее наружу и сняла крышку. Там лежали ботинки, черные джинсы, свитер с высоким воротом и кожаная куртка: одежда, которая в прежние времена делала ее невидимой. Превращала в темное пятно, сливавшееся с тысячами других пятен, погруженное в беспрестанно меняющий цвета калейдоскоп, который представляло собой лицо земли.

Но на дне коробки находился еще один предмет, которым она столько времени не пользовалась.

Мила вынула старый сотовый телефон – модель устаревшая, куда ему до смартфона, – и подсоединила к зарядке, поскольку батарея давно разрядилась.

Нужно было совершить целый ряд звонков. Первый – разумеется, Шаттон.

– Двенадцать часов, – заявила Мила, едва та ответила. – После я не буду иметь к делу никакого касательства.

Она поехала на станцию на старом «хендае». Села на поезд в половине восьмого, через полчаса прибыла в город. Едва ступив на перрон, погрузилась в шум и грохот столицы, вот только уже потеряла к нему привычку. Озеро заставило ее забыть, что значит жить без тишины. Мила внезапно почувствовала себя как будто в осаде.

На привокзальной площади узнала старого друга, который ждал у газетного киоска, как они договаривались. Саймон Бериш не изменился, выглядел, как всегда, безупречным джентльменом; он издалека поймал взгляд Милы и помахал рукой.

– Я и не рассчитывал снова тебя увидеть. – В его голосе слышалась некоторая досада.

– Я тоже, – призналась Мила, хотя и без неудовольствия.

Они распрощались, когда Мила приняла решение уйти в отставку. Мила еще помнила тот последний их разговор, когда она сообщила коллеге о своих намерениях. Хотя Мила и не сказала это открытым текстом, стремление покончить с прошлым касалось также и его. Бериш принял это как должное. Они попрощались как обычно, сознавая, однако, что больше никогда не увидятся.

– Успеем выпить кофе? – спросил он.

– Не думаю: Судья организует брифинг в мою честь через двадцать минут.

Саймон молча показал ей дорогу. Они направились к парковке.

В небе над городом сгустились серые облака. Дождь уже прошел, на асфальте блестели лужицы. Бывший коллега шел немного впереди, явно избегая ее взгляда. Зная его, Мила задавалась вопросом, долго ли он еще вытерпит, прежде чем взорваться. Ждать пришлось недолго.

– До сих пор не могу поверить, что Шаттон удалось убедить тебя вернуться, – буркнул Бериш сердито.

– Вовсе я не вернулась, – огрызнулась Мила. – Я здесь задержусь лишь на несколько часов.

– Я удалил твой номер из списка контактов. Когда утром зазвонил телефон, я понятия не имел, что это ты, иначе бы не ответил.

Он пытался казаться грубым, но Мила знала, что это делается для ее блага. Чтобы упростить ее уход, Бериш год назад занял ее место в Лимбе – так назывался отдел по розыску без вести пропавших. Не самая желанная должность в Управлении; но он хотел успокоить Милу, довести до ее сведения, что работа, проделанная до сей поры, не пропадет втуне и люди с фотографий, усеивающих стены Зала Затерянных Шагов, не будут забыты.

Они дошли до малолитражки, окна которой были чуть опущены, чтобы внутрь поступал свежий воздух. Бериш стал рыться в карманах пиджака, ища ключи. Хич просунул морду в заднее окошко.

– Привет, красавчик, – поздоровалась Мила.

Пес породы ховаварт постарел, но сразу ее узнал. Он-то как раз был счастлив снова увидеть ее.

– Ну и каково тебе живется на озере? – спросил чуть позже Саймон, в сплошном потоке машин, характерном для утра пятницы, следуя в Управление федеральной полиции.

– По-другому, этого мне достаточно. – В салоне ощущался слишком сладкий аромат – ландыш и жасмин. Вряд ли это дезодорант для автомобиля: похоже, в жизни Бериша тоже произошли изменения.

– А как Алиса? Вам не одиноко?

– Алиса подрастает, и мы там с ней не одни, у нас есть кошка по кличке Финци.

При слове «кошка» Хич издал грозное рычанье.

– Хорошо, что вы живете поодаль, здесь у нас все хуже и хуже, – отметил Бериш. – Не верь тому, что услышишь о резком сокращении преступности, вновь заключенном мире между бандами и прочей ерунде.

Такую политику называли «методом Шаттон», и, с тех пор как Судья заняла свой пост, он принес неожиданные плоды. Мила знала, что за последние годы обстановка в городе значительно улучшилась, но это не поколебало ее решения уехать оттуда.

Бериш тоже не слишком доверял такой внезапной перемене.

– Сейчас можно по вечерам гулять по центру, в то время как несколько лет назад он с наступлением темноты превращался в пустыню. Но так ли все благополучно?

В самом деле, если раньше ты осмеливался высунуть нос из дому после шести, тебя в лучшем случае обирали до нитки, припомнила Мила.

– Куда подевались преступники, воры, насильники, дилеры? Да, теперь мы можем пойти в кино или поесть мороженого, не беспокоясь о том, вернемся ли домой живыми и невредимыми. Но никто не задается вопросом, где затаилась вся былая злоба…

– И что ты думаешь по этому поводу? – спросила Мила, глядя, как по обе стороны от ветрового стекла вырастают одно за другим многоэтажные здания, словно соревнуясь, которое из них первым достигнет неба.

– На вид все кажется в норме, блестит и сияет… Но попробуй побродить по Паутине, и ты увидишь, что нормой там и не пахнет, – заявил Бериш. – Все полны злобы, сами не зная, на кого, почему. Время от времени что-то из этого мусора всплывает из глубин Сети, но мы спускаем дело на тормозах, приписываем простой случайности… Позавчера один такой фанатик избил до крови мальчика одиннадцати лет только за то, что ребенок нечаянно прошел перед объективом его смартфона, когда он делал фотографию, чтобы разместить в соцсетях.

Бериш не просто полицейский, потерявший веру в людей, подумала Мила. Он знает, что говорит. Долгие годы он был лучшим в Управлении специалистом по допросам. «Все хотят поговорить с Саймоном Беришем» – утверждали коллеги, имея в виду также и самых закоренелых преступников. Саймон знал обитателей этого города лучше, чем кто-либо другой.

– Нам не хватало только Энигмы и всей этой истории, – сказал наконец полицейский, быстро взглянув на Милу. – Знаю: ты здесь из-за него.

Мила не рассказала ему, зачем приехала в город. Сообщила только, что в Управлении попросили у нее консультации по поводу одного расследования, но не стала вдаваться в подробности.

– И что ты сам думаешь об этом деле? – спросила она, ничего конкретно не утверждая.

– Оно мне совсем не нравится, – озабоченно проговорил Бериш. – В Управлении все бурлит; по-моему, от нас что-то скрывают, недоговаривают…

Мила промолчала.

– После нарочитой скорби по погибшим Андерсонам в Интернете разразилась настоящая буря. Самые порядочные возмущаются тем, что патрульную машину отправили на ферму через несколько часов после просьбы о помощи. Но иные уже начинают негодовать на самих Андерсонов за то, что они отказались от цивилизации, от новых средств связи, уехали с двумя маленькими дочками в деревню, где даже нет электричества… Но что еще хуже, находятся такие, кто восхваляет татуированного психопата. – Бериш помрачнел. – Они упиваются его деяниями так исступленно, что понимаешь: насилие не завершилось той ночью в том уединенном доме, но продолжает распространяться, как сейсмическая волна, несущая другие разрушения. Ты полагаешь, будто этих фанатиков – ничтожное меньшинство, но потом выясняешь, что среди них – конторская служащая, студент, отец семейства. Самое скверное, что они не скрывают своего лица и выступают под своим именем.

– Как ты это объяснишь?

Саймон Бериш потер седеющий висок:

– Я допрашивал и приводил к признанию десятки убийц: всегда наступал момент, когда самые закоренелые стыдились того, что совершили. Обычно это происходило, когда я называл имя жертвы. Одно мгновение – и вину можно было ясно прочесть во взгляде… Может, мы и стали лучше и число преступлений в самом деле сократилось, как утверждает Шаттон, но обычные люди утратили стыд.

Слушая речи Бериша, Мила не могла не поздравить себя с тем, что прервала с ним всякие отношения. Дружба между полицейскими не может продолжаться, если один из них уходит в отставку, таково правило. Действительно, бывший коллега мог говорить только о преступлениях, убийствах и всяческих страданиях. Ладно, сейчас он знал, что Мила приехала в город по делам Управления. Но если бы она в какие-нибудь выходные пригласила Бериша к себе на озеро, им трудно было бы найти тему для беседы.

Бериш припарковался метрах в двадцати от главного входа. Мила потрепала по голове старину Хича и вышла из машины.

– В котором часу твой поезд? – спросил Бериш, исполненный решимости.

– В семь.

– Хорошо, в половине седьмого подъеду и отвезу тебя на вокзал.

3

Зал для брифингов представлял собой небольшую аудиторию на пятом этаже Управления: там стояли синие пластиковые креслица, высился помост для выступающих и висел экран. Окна выходили во внутренний двор, и плотные занавеси были всегда задернуты ради соблюдения секретности. В зале витал запах пыли и никотина, хотя запрет на курение в общественных местах действовал уже более тридцати лет.

Этот затхлый дух Мила узнала сразу, как только вошла. Достаточно оказалось вдохнуть уже забытый запах, как она вернулась в иное время, к прежней жизни.

Взгляды присутствующих немедленно устремились на нее.

Кроме Шаттон, на которой был безупречный деловой костюм в мелкую белую полоску, присутствовали Бауэр и Делакруа, агенты, ведущие расследование. Первый – грузный блондин, с густыми бакенбардами, вечно раздраженный. Второй темнокожий. Миле показалось, что он куда умнее напарника.

Еще там присутствовали мужчина средних лет в белоснежном халате – Мила сразу определила, что это судмедэксперт, которому поручено дело, – и молодая женщина в униформе из отдела криминалистики: на ее личике с острым подбородком застыло суровое выражение, характерное для тех, кто считает, что полицейские намного превосходят весь человеческий род. Наконец, там был Коррадини, советник, вернее, рупор мнений Судьи; в своем строгом темном костюме он походил скорее на менеджера, чем на сыщика. Мила никогда не встречалась с ним лично, однако видела, как он выступает по телевидению каждый раз, когда Управление оглашает на всю страну свои заслуги в раскрытии того или иного дела. Стратегию «метода Шаттон» разрабатывал он.

Никто из присутствующих не поздоровался с Милой. Только Шаттон пошла ей навстречу и ввела в зал.

– Добро пожаловать, агент Васкес, – сказала она, улыбаясь.

Мила почувствовала себя неловко, ведь она уже не агент и на шее у нее висит бедж, предназначенный для посетителей. Можно вообразить, о чем сейчас думают бывшие коллеги, собравшиеся в этом зале.

В их глазах татуировка с ее именем делала ее сообщницей Энигмы.

Не важно, правда это или нет, главное – она замешана. Кроме того, сам факт, что она подала в отставку, говорил не в ее пользу. Ведь полицейские не покидают службу, вспомнила Мила: они уходят на пенсию или погибают на своем посту.

Шаттон тоже чувствовала напряжение, но предпочитала делать вид, будто все под контролем.

– Начинаем.

Судья уселась посередине первого ряда и усадила Милу подле себя. Той быть на виду совсем не нравилось, но выбирать не приходилось.

Пока остальные рассаживались, Коррадини притушил свет и взошел на помост. Потом обратился к Миле:

– Недавно мы дали вам подписать документ о неразглашении того, что вы услышите на данной встрече, иначе вам могут вменить в вину сообщничество с преступником и препятствие следствию.

Ее это задело: нужно ли повторять предупреждение – но теперь она «штатская» и должна смириться.

– Сейчас я изложу вам программу, госпожа Васкес. Сначала агенты Бауэр и Делакруа вкратце изложат дело Андерсонов, и вы поделитесь своими соображениями.

Мила не была уверена, что сможет помочь. Она вдруг поняла, что рискует разочаровать всех.

– По ходу изложения фактов ты вольна задавать любые вопросы, какие сочтешь уместными, – вмешалась Шаттон. – Наша цель – понять, по какой причине татуированный человек приобщил тебя к делу.

Судья запретила своим людям называть убийцу так, как его окрестили СМИ. Но Мила больше не принадлежала к полиции и могла по-прежнему звать его Энигмой.

Слово взял Бауэр:

– Итак, обобщим то, что произошло на ферме Андерсонов той ночью.

Хотя изложение дела предназначалось только для Милы, агент обращался ко всей аудитории. Под этим крылась явная враждебность по отношению к бывшей коллеге. Бауэр взял маленький пульт дистанционного управления и включил видеопроектор, прикрепленный к потолку.

По экрану заскользили снимки, сделанные на месте преступления.

– На основании звонка госпожи Андерсон мы можем утверждать, что убийца явился на ферму около двадцати часов.

Его разглядели при свете молний, подумала Мила. Кошмар предстал чем-то вроде миража. Чем-то таким, во что поначалу ум отказывается верить. Кто заметил его первым – Фрида, Карл или кто-то из девочек?

– Для резни в его распоряжении оказалась целая ночь, но мы полагаем, что ему хватило пары часов. – Бауэр нажал на кнопку пульта. – Пункт первый: серп.

Крупный план орудия расправы.

– Мы полагаем, что убийца не принес его с собой, возможно – взял из сарая, где хранились сельскохозяйственные инструменты: вероятно, в его первоначальные намерения не входило убивать, он просто хотел чем-нибудь поживиться.

Лезвие и рукоятка серпа были покрыты темно-красными пятнами.

– Нам не удалось снять с орудия отпечатки пальцев, – проявила рвение криминалистка. – Слишком много крови.

– Второй пункт: сотовый телефон.

Еще фотография: сотовый, с которого был произведен звонок в полицию, оставленный на кухонной полке. Из окна, рядом с которым та висела, было видно крыльцо и передний двор.

– С него госпожа Андерсон позвонила в полицию, из-за дождя она не смогла дать описание пришедшего, но утверждала, что муж говорит с каким-то мужчиной, стоящим перед домом.

Мила представила себе, как глава семейства, набравшись храбрости, идет выяснять, с какими намерениями явился незнакомец. Определенно в глубине души Карл Андерсон предчувствовал нечто скверное. Но должен был защитить жену и девочек, поэтому не отступил.

– Мы решили, что Карл Андерсон, заметив незнакомца в своих владениях, направился к нему с тем, чтобы попросить удалиться.

Мила так и видела, как он преодолевает те несколько метров, которые отделяют его от пришельца, прикидывая, что ему сказать, как убедить уйти. Может, подумал предложить ему денег, ведь угрожать незнакомцу – значит подвергнуть семью слишком большому риску. Но при виде татуированного лица, подумала Мила, у него, должно быть, остановилось сердце. Все страхи, самые безумные и сверхъестественные, обрели форму и предстали во плоти.

– Увидев оружие у него в руках, Карл Андерсон сразу понял, что это конец, – заявил Бауэр. – Что бы он ни сказал и ни сделал, он не смог бы предотвратить события.

Тем не менее он заговорил вежливо, была убеждена Мила. Да, Карл все равно попытался. Видя, что спасения нет, жертвы не могут не вступать в переговоры со своими палачами. Сначала выказывают абсурдное сочувствие и понимание. Убедившись, что это бесполезно, умоляют сжалиться.

Многие психопаты-садисты тянут время, дожидаясь этого рокового момента, не потому, что не решаются начать, а потому, что мольбы жертв доставляют им наивысшее наслаждение.

Тем временем на экране показался вид на ферму сверху.

– Третий пункт: кровь, – продолжал Бауэр. – Единственное доказательство того, что в данном месте произошли убийства. Хотя ночной ливень уничтожил все следы вне дома, согласно тому, как мы восстановили события, убийца нанес Карлу Андерсону смертельный удар во дворе. – Бауэр показал на фотографии точное место. – Потом направился в дом.

Последовало изображение комнаты, где все было перевернуто вверх дном.

Мила представила себе жену: она смотрит из окна и видит, как муж внезапно падает на землю. Недолго думая, хватает дочек и быстро тащит их в единственное, как она думает, безопасное место: на верхний этаж.

– Убийца сначала выместил злость на мебели и безделушках: может быть, он искал жертв, а может, пугал их ради забавы.

Потом поднялся, думала Мила, чуть ли не слыша медленные, тяжелые шаги по ступеням.

Бауэр показал фотографии выбитых дверей в спальни, кровавых отпечатков рук на стенах, красных полос на полу, на которых остались следы убийцы.

– В доме была кровь только женщины и двойняшек, – выступила молодая криминалистка. – Это подкрепляет предположение, что Карл Андерсон был убит первым, во дворе фермы.

– Кровь артериальная, – уточнил судмедэксперт, до тех пор молчавший. – Из чего следует, что у жертв не было ни малейшего шанса.

Бауэр поглядел Миле в глаза.

– Фрида Андерсон сражалась до последнего, защищая Эуджению и Карлу, об этом говорят следы борьбы, отмечаемые повсюду. Но даже отчаянный плач восьмилетних девчушек не остановил убийцу.

Агент умолк, и в зале повисла напряженная тишина.

– Остальное легко вообразить, – заключил Бауэр. – Убийца забирает трупы, грузит их в зеленый фургон, увозит неизвестно куда, потом спокойно возвращается в свою нору.

Анализ динамики преступления был исчерпан, и настал момент заняться профилем Энигмы.

Делакруа сменил Бауэра на помосте, и тот передал коллеге пульт от видеопроектора, словно эстафетную палочку.

В отличие от коллеги, этот полицейский обращался непосредственно к Миле.

– Пункт первый в профиле убийцы – это, опять же, кровь, – подхватил он с того места, на котором закончил предшественник. – Кровь играет решающую роль во всей этой истории. Во-первых, на вторичной сцене преступления – скотобойне, где жил татуированный, – был найден автомобиль, изнутри залитый кровью Андерсонов, не говоря уже об орудии убийства. Во-вторых, кровь нашего подозреваемого таит в себе нечто необычное: проведя анализ, мы обнаружили присутствие химического соединения.

– «LHFD», – пришел на помощь судмедэксперт. – Галлюциногенная смесь, известная как «Слеза ангела».

Синтетический наркотик, подумала Мила. Мог он послужить причиной яростного, неодолимого стремления убивать? Действовал ли убийца под влиянием химии?

– Знаю, о чем вы думаете, госпожа Васкес, – заметил Делакруа, будто читая ее мысли. – Но мы не позволим ублюдку выйти сухим из воды, свалив вину на наркотики.

– Такая проблема пока не стоит, – вмешалась Шаттон. – Подозреваемый отказывается говорить не только с нами, но и с адвокатом, которого ему предоставила прокуратура.

– Пункт второй: личностные характеристики, – продолжал Делакруа. – Еще не выяснив имени убийцы, мы попытались составить психологический портрет… Походная плитка, съестные припасы, одежда и прочие предметы, обнаруженные в месте его обитания, говорят о том, что он способен позаботиться о себе. Привычку окружать себя устаревшими или сломанными компьютерами мы пока еще не осмыслили. Возможно, чтобы поддерживать свое существование, он продавал детали, либо же такое поведение можно определить как компульсивно-маниакальное.

Мила знала, что психопаты иногда собирают разные вещи, чтобы удовлетворить свою потребность обладания. Ту же самую логику могут впоследствии применить и к жертвам: лишенные человеческого достоинства, они из «людей» превращаются в «вещи». Так их легче уничтожать.

Делакруа показал несколько снимков убежища Энигмы.

Стены почернели от плесени, пол вспучился во многих местах, и всюду – отложения отдаленных эпох цифровой революции. Из мониторов монохромных, жидкокристаллических и мониторов с катодными трубками выстроена стена, на которую с потолка сочится влага. Системные блоки с гибкими дисками и приводами для дисков оптических скопились в углу – выпотрошенные, со всеми заржавленными платами на виду; от некоторых осталась только коробка.

Ни дать ни взять путешествие во времени, восхитилась Мила. Казалось, миновали века, хотя такая технология вышла из употребления чуть более десяти лет назад.

– Целая команда экспертов проверяет, не работает ли еще какой-то из них, – продолжал Делакруа. – Не остался ли в памяти какого-то компьютера след, который позволит нам установить личность подозреваемого.

В этом-то и заключалась основная проблема. Казалось, у Энигмы не было прошлого.

– И это подводит нас к вопросу: каким образом он мог передвигаться без помех, никем не замечаемый.

Научился избегать взглядов прохожих и электронных глазков камер видеонаблюдения, подумала Мила. Возможно, передвигался только по ночам. Воспользовался нашим безразличием к бедным и отверженным, чтобы стать невидимым, и обманул нас. Такое поведение требует изрядной самодисциплины, которой он придерживался долго и самоотверженно. Хотя ей было трудно в этом признаться, Мила втайне восхищалась подобной силой воли.

– Что вы скажете об анонимном телефонном звонке, который его выдал? – спросила агент в отставке.

Делакруа, казалось, пришел в замешательство.

– Обычный сигнал от частного лица, не пожелавшего сообщить свое имя. Что в этом странного?

– Странно то, что наш подозреваемый оставался невидимым столь долгое время, а потом вдруг на его след вышли с такой легкостью, вот и все.

– Сигнал поступил не о нем, а о зеленой машине, – поспешила напомнить Шаттон. – Теперь, пожалуйста, продолжим.

Мила не настаивала.

– Третий пункт: тело, покрытое татуировками цифр. – Делакруа вывел на экран крупные планы татуировок, которые Судья уже показывала Миле прошлым вечером, во время своего визита. – Числа от нуля до девяносто девяти, время от времени они повторяются. Именно на основе повторов нам удалось выделить четыре комплекса: левый бок, правый бок, таз и нижние конечности, грудная клетка и голова.

Об этом Мила размышляла всю ночь: некоторые категории психопатов зацикливаются на числах. Худшие. Иные серийные убийцы, например, чтобы решить, когда, где и кого прикончить, прибегают к сложным расчетам и схемам собственного изобретения. Разумеется, не имеющая под собой никакой математической основы, логика, которой они руководствуются, понятна только им, а следователи, соответственно, ее постичь не могут. Поэтому большинство профайлеров считают, что числа только мешают расследованию и лучше не слишком полагаться на них, пытаясь понять «модус операнди», способ действия.

– Пока вам все ясно, госпожа Васкес? – осведомился Делакруа.

– Да, – отозвалась Мила, давая понять, что все, услышанное до сих пор, никак не помогло ей опознать татуированного.

Делакруа снова направил пульт на видеопроектор. Показалось лицо Энигмы, невозмутимо глядящего со снимка, сделанного сразу после ареста.

Глядя на него, Мила невольно откинулась назад на пластиковом креслице. Взгляд темных глаз этого человека, обрамленных вязью чисел, был настолько пронзительным, что, казалось, отрывался от экрана и проникал прямо в ее мысли. Сила этого взгляда внушала страх.

– Вглядитесь хорошенько, госпожа Васкес: узнаете ли вы его?

Мила последовала совету Делакруа и пристально вгляделась в фотографию. Через несколько секунд покачала головой.

Агент не падал духом.

– Мы восстановили на компьютере внешность убийцы, устранив татуировки.

Результат показался на экране:лицо обычного человека.

Гладко выбритое, ничем не примечательные, совершенно заурядные черты. Только глаза сохранили темную энергию, которая чуть раньше так взволновала Милу. Но она снова была вынуждена дать отрицательный ответ.

– Я не знаю его, никогда не видела.

По залу прошел удрученный ропот. Шаттон тоже была разочарована.

– Ты в этом абсолютно уверена? – переспросила Судья.

– Да, уверена, – подтвердила Мила. – И то, что я до сих пор услышала, ни о чем мне не говорит.

Снова ропот досады. Впав в раздумье, Шаттон поигрывала тяжелым золотым браслетом, который носила на запястье.

– Почему вы до сих пор не распространили эту восстановленную фотографию? – поинтересовалась Мила. Кто-то мог бы опознать Энигму без татуировок.

– Не хватало еще, чтобы мы подпитывали миф о монстре! – возмутилась Судья. – В Сети и так полно экзальтированных типов, которые души в нем не чают.

Утром и Бериш намекал на такой феномен, как эти фанатики. Но Мила считала, что не распространить истинный облик Энигмы было ошибкой: куда лучше выставить его заурядным человеческим существом, лишив тем самым мистического ореола.

– Мне нужно с вами поговорить. – Шаттон встала и отвела агентов и судмедэксперта в сторонку.

Милу исключили из этого круга: наверное, ее присутствие больше не требовалось, вот они и вели себя так, будто ее здесь нет. Она попыталась мысленно отстраниться от их дискуссии, сосредоточившись на том, что услышала за это время.

В конечном итоге версия полиции заключалась в том, что Энигма – бомж с кислотной зависимостью, живущий, по всей вероятности, за счет продажи деталей от старых компьютеров, что-то вроде психопата, помешанного на числах; и вот вечером он случайно забрел на ферму Андерсонов и устроил жестокую резню, находясь под возбуждающим воздействием «Слезы ангела».

Все сходилось как нельзя лучше.

Тогда зачем я здесь? – снова спросила себя Мила. Я здесь потому, что Энигма вытатуировал мое имя у себя на руке, вспомнила она. Причина простая: он хотел, чтобы я пришла. И смысл может быть один-единственный.

Я – ответ на загадку Энигмы.

Она выслушала отчет о динамике расправы и попытку создать профиль убийцы, но одного элемента не хватало.

Жертв.

– Устранение трупов для него важно, – вдруг произнесла она вслух, сама того не замечая, и все, кто собрались вокруг Шаттон, повернули головы. – Что мы знаем об Андерсонах? – продолжала Мила, не заботясь о том, что прервала их беседу.

Присутствующие воззрились на нее в остолбенении.

– При чем тут это? – рявкнул Бауэр раздраженно.

– Я думаю, что татуированный человек весьма хитер. Возможно, он предвидел, что вы соберетесь в таком составе. – Мила указала на компактную группу. – Он представил себе, что в число собравшихся войдут агенты, расследующие дело, а также судмедэксперт и криминалист. Предположим, он добивался моего присутствия с единственной целью: донести до вас мою точку зрения.

– Васкес, я бы не был в этом так уверен, – презрительно процедил Бауэр.

Мила почувствовала, что просто обязана все объяснить.

– Работая в Лимбе, я никогда не знала, стоит ли за исчезновением добровольное удаление, несчастный случай или чья-то рука. Но в отличие от дел об убийствах, где имеется труп и орудие, а то и возможный мотив, для меня единственным источником информации был именно пропавший… И я усвоила, что анализ поведения человека до того, как он растворился в небытии, имеет определяющее значение… Я ставила перед собой целый ряд вопросов: входил ли человек, которого я ищу, в группу риска? Сказал он или сделал что-либо, подвергшее его опасности, превратившее в потенциальную жертву? Могли ли его слова и поступки вызвать у кого-то реакцию, развязать агрессию?

Переключить внимание от возможного подозреваемого к жертве – метод, которым она пользовалась многократно.

– Много лет назад один криминолог сказал мне, что невозможно проникнуть в сознание серийного убийцы, поскольку его поведение определяется импульсами, инстинктами и фантазиями, которые накапливались годами – с тех пор, как он был ребенком. Но он же и открыл мне, что можно проникнуть в сознание жертвы.

Она опустила тот факт, что означенный криминолог был также и отцом ее дочери, но взгляды присутствующих показали, что она почти что их убедила.

– Хотя это и трудно принять, но иногда жертвы и палачи сближаются. У них есть много общего: они похожи, сами того не зная.

Каждому из нас предназначен свой убийца. Как с родственной душой, иногда мы с ним встречаемся, иногда – нет.

– Продолжай, – подбодрила ее Шаттон.

– Как я уже сказала, устранение трупов важно для татуированного человека, – вернулась Мила к первоначальному рассуждению. – Убийца оставляет потоки крови и уносит тела: зачем? Ведь всей этой кровью он дает нам понять, что Андерсоны мертвы. Он не скрывает следов того, что сотворил: наоборот, выставляет их напоказ. Но также подсказывает нам, что мы не должны останавливаться на видимости, а должны продолжать расследование… Может, мы не просто должны искать трупы. Может, чтобы найти их, мы должны что-то узнать об этих людях… Не «где они», а «почему именно Андерсоны».

Делакруа обменялся взглядом с Шаттон, потом взял несколько листков из папки, лежавшей на свободном кресле. Сверился с ними.

– Насколько нам известно, Андерсоны жили в деревне, отказавшись от современных технологий.

Такой их выбор возмутил многих, вспомнила Мила. Если бы они не жили настолько уединенно, полиция успела бы вовремя. Или сам Энигма не явился бы к ним.

– Кто-то их сравнил с амишами – сектой, проповедующей простоту жизни и отказ от современных технологий, но это не совсем так, – продолжил Делакруа. – Андерсоны лечились современными средствами и одевались нормально, вот только не пользовались электричеством. Никаких электроприборов – ни телевизора, ни компьютера, ни Интернета. Единственное исключение – сотовый телефон, на крайний случай.

Мила была в курсе того, что существуют различные движения, отрицающие технологическую цивилизацию, – «луддиты»,laggards[59]. Одни это делают по этическим или религиозным причинам, другие – по политическим.

Тем временем проектор показал семейное фото: отец, мать и двойняшки счастливо улыбались в объектив, одетые в одинаковые красные свитера, – снимок, вероятно, был сделан на Рождество.

Мила изумленно воззрилась на Андерсонов в их прежней жизни.

– До того как заделаться фермером, Карл Андерсон работал брокером в торговом банке SPL&T. Имел завидный доход.

Вначале Мила думала, что Андерсоны всегда жили на ферме. Она ошибалась. Но в самом ли деле они располагали средствами? И действительно отказались от роскоши, чтобы удалиться вместе с дочерьми на лоно природы?

– Собственная квартира в центре, в престижном кондоминиуме. Страхование жизни на крупную сумму, вложения в акции и облигации. Яхта. В гараже – автомобиль класса люкс. Частная школа для девочек, отдых в дорогих экзотических местах.

Как можно было перейти от подобного существования к другому, диаметрально противоположному? Жертвы и палачи иногда сближаются, повторила она себе. Может, и Энигма, до того как стал бомжом, был примерным гражданином, имел семью, работу и собственность.

– По нашим сведениям, Андерсоны купили ферму около года назад.

Снова взглянув на рождественскую фотографию, что красовалась на экране, Мила испытала странное ощущение – щекотку в ямке над ключицей, у самой шеи, что почти всегда было предупреждением.

– Заплатили наличными. Остальное имущество отписали на девочек, но воспользоваться им сестры смогли бы только по достижении совершеннолетия. – Делакруа прервался, вчитываясь в текст, который держал перед собой, словно не веря собственным глазам. – Ближайшие родственники засвидетельствовали, что это муж принял решение и увез в глухомань жену и детей. Похоже, в один прекрасный день Карл Андерсон бросил работу, закрыл счета в банке и аннулировал все контракты: от платного телевидения и Интернета до водоснабжения и электричества.

Значит, Карл сделал выбор за всех; у Милы это не укладывалось в голове.Зачем это было ему нужно?

И тут в голове бывшего агента полиции зазвучали слова Судьи, которые та произнесла, едва войдя в ее дом на озере.

«Не вижу у тебя телевизора, – сказала тогда Шаттон. – Нет даже подключения к Интернету?» – спросила потом, вовсе ошеломленная.

«У нас есть книги. И радиоприемник», – ответила Мила.

Точно как Андерсоны, призналась она себе, и это ее до крайности взволновало.Сходство не с Энигмой, сходство со мной.Мила, подобно Карлу Андерсону, бросила все и удалилась от мира, забрав с собой дочь, с мнением которой и не думала считаться. Хотя ее решение не было настолько радикальным, причина была налицо: она боялась за Алису, боялась, что тьма найдет ее.

Какая там жизнь на лоне природы: Андерсоны бежали. Карл боялся за свою семью, поэтому они уехали как можно дальше.

Тут она разглядела кое-что и вскочила на ноги. Подошла вплотную к экрану.

– Что такое? – изумилась Шаттон.

Мила заговорила не сразу.

– Энигма и Карл Андерсон были знакомы, – изрекла она наконец без малейшего колебания.

Все уставились на нее, совершенно опешив.

– Ты-то, черт возьми, почем знаешь? – вспылил Бауэр.

Мила подняла руку, указывая на изображение.

– Часы на руке у мужчины, – только и сказала она.

Все вгляделись. И поняли.

На руке Карла Андерсона, между рукавом красного свитера и спортивным хронографом, виднелась татуировка.

Число.

4

Она ошибалась насчет Карла Андерсона.

Когда Энигма приблизился к ферме, Карл вышел, чтобы с ним поговорить. Но о чем? Может быть, уже знал о его намерениях и хотел его остановить?

А жена? Фрида знала, кто это такой? Из ее звонка в полицию ничего подобного не следовало. Но спустились сумерки, электричества не было, дождь стоял стеной, и татуированный человек находился далеко от дома. Однако у Милы складывалось ощущение, что женщина ни о чем не догадывалась.

Зато Карл боялся Энигмы. Поэтому и увез семью из города, отказавшись от денежной работы и вольготной жизни. Где другие видели лишь ничем не объяснимый выбор, бывший агент полиции явственно различала признаки бегства.

В истории семейства Андерсон зловещим образом отражалась жизнь Милы, ее выбор. Это ей не нравилось. Естественно, она не ожидала, что бывшие коллеги из Управления согласятся с ее предположениями. И пока она в коридоре размышляла об этом, из-за запертой двери кабинета Судьи до нее доносились отдельные реплики оживленной дискуссии, проходившей там.

Судья и Коррадини, вместе с Бауэром и Делакруа, спорили о том, следует ли принять в расчет версию Милы Васкес. Она предполагала, что у резни был мотив, в то время как они легко могли выйти из положения, приписав бешеную расправу больной психике монстра, после чего закрыть дело.

Но татуировка на запястье Карла Андерсона все усложняла.

Дверь кабинета распахнулась, и Коррадини кивком пригласил ее войти. Вид у всех был недовольный.

– Переехать за пятнадцать километров от города не значит сбежать, – тут же выпалила Шаттон. – Я бы еще в это поверила, если бы Андерсоны бросили все и уехали из страны.

– Думаю, дело не врасстоянии, а в отказе от технологий. – Мила была в этом убеждена, хотя еще и не могла связать концы с концами. – Энигма окружает себя неисправными компьютерами, Андерсоны отрекаются от прогресса: вам не кажется, что здесь есть связь?

– Одни только предположения, госпожа Васкес, – покачал головой Коррадини. – Рискованные предположения.

– Чтобы подкрепить твою версию, нам нужны вещественные доказательства, – вступил Делакруа.

– Разве татуировка на запястье Карла Андерсона таковым не является?

– Изображение нечеткое, – отмахнулся Бауэр. – Может быть, это блик. Я не вижу никакого числа, только смутное пятно.

Мила не верила себе.

– Меня вызвали сюда с определенной целью, – напомнила она. – И не вы меня позвали, а человек, заключенный в тюрьму. – (Как до них не доходит такая простая вещь?) – Вам не кажется, что во мне – ключ к разгадке?

Никто не возразил: добрый знак.

– Я не знаю татуированного, и это факт. Но, может быть, я знаю что-то такое, о чем сама не догадываюсь, – продолжила Мила. – Ясно одно: Энигма показал, что хорошо меня знает.

Шаттон явно была в замешательстве. Мила затруднялась сказать, доверяет ли ей хоть кто-нибудь в этом кабинете.

– Если поспешить, я успею на поезд, который отходит через полчаса: вернусь домой пораньше. Решайте сами, Судья.

Та на минуту задумалась, потом повернулась к Коррадини:

– Ты что скажешь?

Советник пожал плечами.

– Хорошо, – решилась Шаттон. – Устроим ей встречу с задержанным.

До сих пор о встрече никто не заговаривал. Наоборот, Судья исключила такую возможность, когда заявилась к Миле домой, чтобы просить ее о помощи.

У Милы не было ни малейшего намерения оказаться лицом к лицу с Энигмой. Она уже пожалела о том, что согласилась выслушать краткий отчет о результатах следствия. Но вывод, к которому она пришла, породил ряд сомнений. Чтобы разрешить их, ничего другого не оставалось, как только привести ее к человеку, который впутал ее в это дело.

Отступать было поздно.

Тюрьма особого режима находилась в каких-то трех кварталах от Управления. То был небоскреб из бетона, похожий на полую башню. Хотя он и возносился вверх, его называли «Ямой», ведь тот, кто попадал внутрь, никогда не выходил наружу.

На внешних фасадах не было ни единого отверстия. Окна камер выходили во внутренний двор. Солнечный свет проникал в этот узкий колодец всего на несколько минут, как раз в полдень, отчего заключенные еще сильнее чувствовали, что они погребены заживо.

Именно в этот час Бауэр и Делакруа подвезли Милу к зданию, у которого толпились в поисках информации корреспонденты газет, телерепортеры и сотрудники новостных сайтов. Собрались здесь в честь вновь прибывшего, подумала Мила, выглянув из окошка машины.

Праздник начинается, и герой торжества – Энигма.

Пока машина въезжала в первые из трех ворот, преграждавших единственный вход в супертюрьму, Мила в последний раз подняла глаза к небу и смерила взглядом впечатляющий серый монолит, казалось поглощавший лучи солнца, которое в данный момент находилось почти в зените. Кто знает, что испытывают заключенные, переступая этот порог в первый и единственный раз, зная, что обратной дороги нет.

Машину завели в гараж, ее должны были осмотреть охранники. То была стандартная процедура, даже для автомобиля, приписанного к полиции, из опасения, что без ведома водителя и пассажиров кто-то исхитрится подложить туда взрывное устройство. Среди заключенных были видные члены мафии и террористы, которых кому-то из оставшихся на свободе выгодно ликвидировать, пока строгий тюремный режим не заставит их раскаяться в содеянном и заговорить.

– Добро пожаловать в «Яму», госпожа Васкес, – поприветствовала ее охранница из-за стойки наисовременнейшего пункта регистрации, оснащенного мониторами и сложными электронными устройствами. – Я – лейтенант Ражабьян, мне поручено сопровождать вас.

Она тут же выдала Миле бедж с штрихкодом.

– Наденьте его и не снимайте ни при каких обстоятельствах, иначе телекамеры инфракрасного диапазона зафиксируют вас как «незаконно вторгшуюся» и охранники получат право стрелять без предупреждения.

Мила повесила бедж на шею.

– Теперь вам следует раздеться для тщательного осмотра.

Ее, Бауэра и Делакруа обыскивали пятеро охранников, в разных комнатах. Милой занимались две женщины. После обыска посетителям выдали синие комбинезоны, в такие же были одеты и заключенные, только цвета различались в зависимости от отсека.

У Милы возникло ощущение, будто она попала в какой-то особый мир, подчиненный собственным правилам, где время утрачивало всякий смысл.

Ражабьян вела их по бесконечным коридорам, неотличимым друг от друга, освещенным холодным светом люминесцентных ламп. Вентиляция в здании была искусственная. При мысли о том, что их окружают стены толщиной более трех метров, Мила почувствовала первые признаки приступа клаустрофобии. Она сделала глубокий вдох, вспомнила светлое озеро, кроны лип, колышущиеся на ветру, и на какое-то время ее отпустило.

Они подошли к лифту.

– Вы уже бывали здесь, у нас, госпожа Васкес? – спросила сопровождающая, нажав на кнопку вызова.

– Не думаю, ведь она работала в Лимбе, – с презрительным смешком ответил за нее Бауэр.

– Тогда позвольте вас немного просветить, – продолжала охранница. – «Яма» состоит из двадцати четырех этажей. На первых шести – офисы, склады, различное оборудование. С седьмого и выше – различные отсеки тюрьмы как таковой, они отличаются цветами. На нижних этажах – «белые воротнички»: задержанные за политические преступления, за единичные убийства. Чем выше, тем преступники опаснее, а следовательно, тем строже режим.

Как в Дантовом аду, подумала Мила. Только этот прирастает вверх.

Лифт наконец пришел. Ражабьян пропустила посетителей вперед. В кабинке лейтенант приложила магнитный ключ, чтобы разблокировать панель, и нажала на кнопку. Заметив номер этажа, Мила вспомнила, что совсем недавно говорила Ражабьян, и внутри у нее все сжалось.

Они направлялись на последний, двадцать четвертый этаж.

Подъем длился двадцать четыре секунды, которые Миле показались вечностью. Потом двери лифта автоматически раскрылись, и перед ними предстал розовый коридор. Это сразу обескураживало. Все было выкрашено в розовый цвет – от пола до ламп на потолке.

– Некоторые психологи считают, что розовый цвет усмиряет ярость, – поспешила сказать Ражабьян, заметив их изумление. Но Мила вспомнила, как подобный эксперимент проводили в восьмидесятые годы в другом тюремном комплексе. Заключенные сожрали штукатурку, а потом напали на надзирателей.

Лейтенант провела их в крыло, где располагались камеры.

– Здесь мы держим психопатов, – рассказывала она. – «Серийников», «массовиков», пироманов, педофилов-убийц: наихудшие образцы того, на что способна человеческая природа. У нас даже каннибал есть.

По пути Делакруа обратился к Миле:

– Ты увидишься с татуированным человеком в его камере. Если его переместить, это может вызвать у него излишнее волнение, а так нам будет удобнее проследить за его реакциями.

Мила хотела что-то возразить, но Делакруа опередил ее:

– Он не сможет до тебя дотронуться: между вами будет стекло толщиной в десять сантиметров.

– Но увидеть-то меня он сможет?

– Да, конечно, – подтвердил Делакруа. – Я ведь только что об этом сказал.

Мила пожалела, что задала такой глупый вопрос: слишком нервничала. Они остановились перед бронированной дверью.

– Ты одна войдешь в комнату, примыкающую к камере, – сообщил Делакруа, отведя ее в сторонку. – Наше присутствие может смутить его или разозлить, а наедине с тобой он вдруг да и решит открыться.

Мила кивнула:

– Хорошо.

– Мы будем все время следить за встречей через видеокамеры, – заверил ее агент.

– Не надо меня успокаивать, я бывала и в худших передрягах, – не удержалась Мила. То была чистая правда. Но она осознавала также, что отвыкла от подобных вещей.

– Знаю, – ответил Делакруа, притом всем своим видом давая понять, что прошлое – это прошлое и не стоит слишком полагаться на давний опыт. – Если захочешь прервать свидание, сделай вид, что поправляешь волосы.

Лейтенант Ражабьян набрала код на панели рядом с бронированной дверью. На дисплее замелькали цифры, раздался писк: начался обратный отсчет пяти секунд, после чего замок разблокировался.

Делакруа взглянул на Милу:

– Готова?

Та глубоко вздохнула, потом выдохнула:

– Готова.

– И вот еще что, – вмешался Бауэр. – Он не знает, что ты здесь.

Ошибаешься, подумала Мила. Знает.

Дверь открылась, и она шагнула в темноту.

Каждый психопат сам по себе тюрьма, припомнила Мила. Внутри у него обитает демон, все беспокойное существование которого подчинено одной цели: всеми правдами и неправдами выбраться наружу. Самые жестокие убийцы всегда кажутся стороннему наблюдателю смирными и вежливыми людьми. Но насилие может проявиться в любой момент. Так демон дает внешнему миру понять, что он существует и полностью контролирует человека, в котором живет.

Бронированная дверь закрылась за ее спиной. Мила очутилась в тесной, слабо освещенной комнатке. Пока глаза привыкали к полумгле, перед ней начала подниматься переборка.

С той стороны хлынул свет, белейший, ослепительный.

Барьер сдвигался все выше и выше, постепенно показывая за пуленепробиваемым стеклом человека, стоящего посреди камеры.

Энигма застыл неподвижно, одетый в розовый комбинезон, карнавальная фигура добра и зла. Его озарял луч полуденного солнца, пробившийся сквозь узкую амбразуру. Среди такого блеска он походил на злобного ангела. Сложив руки на животе, переплетя пальцы, он не сводил с Милы глаз.

Знает, уверилась Мила, вспомнив, что напоследок сказал Бауэр. Почуял, что я пришла. Ждал меня.

Бывшая сотрудница Лимба подошла ближе к стеклу, чтобы заключенный смог ее узнать, но также и затем, чтобы лучше рассмотреть его. Складывалось впечатление, что татуировки, которыми пестрели не закрытые комбинезоном участки кожи, – не просто картинки. Числа двигались, наползали одно на другое: жили.

Плод разыгравшегося воображения, разумеется; не стоит предаваться пустым фантазиям. Он всего лишь человек, сказала Мила себе. Не монстр. Он из плоти и крови. Он уязвим. Его можно убить. Заставить страдать.

– Думаю, ты знаешь, кто я такая, – начала Мила.

Татуированный промолчал.

– Ну вот, я здесь. Ты ведь этого хотел?

Молчание обескураживало. Мила искала, за что зацепиться, чтобы продолжить разговор, и одновременно осматривала место, в котором держали заключенного. Кроме койки, прикрепленной к полу, и металлического унитаза, в камере ничего не было. Ни единого знака на стенах, никаких личных вещей. Четыре видеокамеры следили за каждым его шагом, ничто не могло укрыться от электронных глаз.

Через несколько секунд Мила заговорила снова:

– Если ты передумал, если не хочешь меня здесь видеть, я могу и уйти.

Тут мужчина расцепил руки, правой почесал шею, потом висок. Судорожными движениями, словно под действием нервного тика.

– Расскажи мне о Карле Андерсоне, – предложила Мила. – Я видела цифру, вытатуированную у него на запястье; думаю, вы знакомы.

Кроме тех первых движений, никакой реакции.

– Может, я ошибаюсь, но складывается впечатление, что ты не случайно оказался на ферме. По-моему, ты туда явился намеренно. Зачем?

Энигма задвигался снова: на этот раз ладонью разгладил морщинку на комбинезоне в районе грудной клетки, потом смахнул воображаемую пыль с левого плеча.

Жесты были быстрые, но завораживающе выверенные. Почти изящные.

– Я думала, ты позвал меня, чтобы рассказать какую-то историю. Или я ошибаюсь? Может быть, разъяснишь, что на самом деле случилось тем вечером: любопытно услышать твою версию.

Задержанного вроде бы вовсе не задевали ее слова. Он по-прежнему не сводил с нее своих невероятно черных глаз. Милу передернуло: ей показалось, будто этот взгляд ищет слабое место, трещинку, чтобы пробраться внутрь.

– Не уверена, что наша беседа приносит плоды, – попыталась она прибегнуть к иронии. На самом деле ей было не по себе, хотя она и старалась всячески это скрыть. – Если ты ничего мне не скажешь, меня больше не пригласят, тебе это известно, правда?

Энигма не откликался на ее слова, оставался безразличен. Наверное, знал, что Мила вовсе не собирается возвращаться сюда. Еще несколько часов, и я сяду на поезд, вернусь домой, твердила она себе. Но прежнего не воротить, и она это знала. Пусть у этого человека нет шансов отсюда выбраться, одна мысль о том, что он существует, смущает душу.

Кто ты такой? Что за цифрами расписал себя? Почему захотел, чтобы я пришла?

Решив не медлить более, порылась в кармане и вытащила единственное, что ей разрешили с собой пронести. Копия восстановленной на компьютере фотографии Энигмы, которую ей показали на брифинге этим утром, где его лицо представало таким, каким было изначально, без татуировок.

Лицо обычного человека.

Мила прислонила портрет к стеклу так, чтобы татуированный мог хорошо его разглядеть.

– Ты от этого бежишь, не так ли? – заявила она напрямик, забыв об осторожности. – Может быть, своим теперешним видом ты надеешься внушать окружающим страх? Уверена, ты до смерти напугал Фриду Андерсон и ее дочек, пока гонялся за ними, прежде чем убить, – молодец, ты воплотил в себе чудовищ из сказок, какие мама рассказывала девочкам…

Но я тебе открою кое-что новое: ты не менее банален, чем любой другой. Еще один маленький человек, свершивший нечто жестокое, глупое и непристойное. История полна таких, как ты, в тебе нет ничего особенного. Твои деяния хороши для спонсоров, размещающих рекламу посреди теленовостей: ты позволишь им продать немного больше моющих средств, но это не обессмертит тебя. Сегодня все говорят о тебе, но скоро найдут другой отпад, другой кошмар, который привлечет их внимание. О тебе позабудут… Ты уже умер, хотя сам об этом не подозреваешь. Осозна́ешь это через несколько лет, когда у тебя войдет в привычку считать время и ты вдруг поймешь, что здесь, внутри, у тебя даже отобрали возможность распорядиться собственной жизнью.

Как только Мила выложила ему эту горькую правду, татуированный снова задергался: положил руку на левый локоть, провел до запястья.

Потом двинулся прямо на Милу; та отпрянула.

Заключенный произнес вполголоса, свистящим шепотом:

– Свисстуун…

Мила вся задрожала от страха. Этого звука ей не забыть никогда. Он выйдет вместе с ней за эти стены, последует за ней на озеро, станет вплетаться в сказки, которые она рассказывает на ночь Алисе.

Пока бывшая сотрудница Лимба стояла, вся сжавшись от страха, Энигма принял первоначальную позу, сцепив руки на животе и сплетя пальцы. Полуденное солнце исчезло в единый миг, и в камере воцарился тяжелый сумрак.

И тут заключенный повернулся к ней спиной.

Мила поняла, что он прерывает встречу. Немного подождала, надеясь, что он передумает. Потом подняла руку и пригладила волосы. Те, кто наблюдал извне, распознали сигнал, и переборка перед стеклом начала опускаться, а через пять секунд щелкнул электронный замок на бронированной двери.

– Черт побери, Васкес, могла бы еще продержаться, – накинулся на нее Бауэр, едва она переступила порог.

Мила обошла его и обратилась к лейтенанту Ражабьян:

– Тут есть туалет? – Она скверно чувствовала себя, боялась, что ее вот-вот стошнит.

– В помещении охранников есть служебный, – ответила та.

Бауэр, взбешенный тем, что его игнорируют, преградил ей путь:

– Мы услышали слово, которое нам ничем не поможет. Что значит «свистун»? Я так и знал, что не надо было тебя вовлекать; к чему нам бывшая сотрудница Лимба?

Делакруа старался его сдержать:

– Успокойся, она не виновата, поищем другой след.

Но Мила, забыв о тошноте, развернулась и посмотрела ему в лицо:

– А я думаю, что он сказал нам все.

– Что за хрень, Васкес: ты бредишь?

– Этот нервный тик… Он почесал себе шею, потом висок. Потом ладонью разгладил складку на комбинезоне, в районе грудной клетки, и сделал вид, будто счищает пыль с левого плеча. Наконец, перед тем как отвернуться, дотронулся до локтя и запястья, опять же левых.

До Бауэра не доходило, но Делакруа все понял.

– Просмотрим снимки и выясним, какие числа соответствуют тем частям тела, на которые он указал… Может быть, ублюдок нам отправил послание.

5

Они отправились в Управление анализировать видеофайл.

Было несложно определить числа, которые заключенный указал жестами во время своей немой беседы с Милой.

Всего шесть.

Без какой-либо видимой связи. Случайная последовательность цифр.

Но и «свистун», единственное слово, произнесенное татуированным человеком, никак не вписывалось в контекст ситуации.

Разрешить головоломку Шаттон поручила лучшему криптографу из всех имевшихся в наличии.

Его прозвали Сёрф, потому что он любил заниматься сёрфингом и в жизни, и в Интернете. У него была слишком маленькая голова по отношению к плотному, могучему телу, поэтому казалось, будто его собрали как-то не так. Он даже зимой носил бермуды-карго и гавайские рубашки.

В своей специальности он не имел себе равных.

Лаборатория Сёрфа находилась в подвале Управления, единственном месте в здании, куда не провели центральное отопление. Она не была похожа на офис правительственного учреждения. Там стояли компьютеры, снабженные сложнейшими программами дешифровки, всюду громоздились книги, но также и валялись доски для сёрфинга, флаконы с добавками для наращивания мышечной массы; все было покрыто пылью. На стенах сплошным ковром висели постеры далеких экзотических пляжей, и все четыре письменных стола тонули в бумагах.

Однако во всем этом беспорядке для Сёрфа имелся какой-то смысл.

Он специализировался на дешифровке все более и более сложных кодов, с помощью которых осуществляла свои финансовые операции организованная преступность. Мила видела, как он работает, когда распутывалось «дело о кроссвордах». Серийный убийца каждый раз оставлял на месте преступления по кроссворду. Сёрфу удалось предусмотреть его следующий шаг, что позволило полицейским задержать преступника до того, как он нанес очередной удар.

– Книга Бытия: «И прошли семь лет изобилия, которое было в земле Египетской», – прочел Сёрф и оглядел присутствующих. – Вам это что-нибудь говорит?

Все молчали.

– Евангелие от Матфея: «По причине умножения беззакония во многих охладеет любовь», – процитировал Делакруа.

Мила и Бауэр покачали головой. Шаттон эти слова тоже ничего не говорили. Коррадини отошел в сторонку выкурить электронную сигарету, но прислушивался к обсуждению, которое длилось уже около полутора часов.

Они испробовали десятки комбинаций без какого-либо удовлетворительного результата. Но предположение, что числа могут обозначать стихи из Библии, не было столь уж произвольным.

Среди основных категорий, на которые делятся убийцы и садисты, имеются «миссионеры», убивающие оттого, что считают, будто им поручено свыше очистить человечество от грехов, поражая тех, кто, на их взгляд, особенно мерзок. Обычно они выбирают жертвы среди геев и проституток, но также и среди вероломных жен и подкупленных адвокатов. И подписываются цитатами из Священного Писания.

– Нам, возможно, следует подойти с какой-то другой стороны, – высказалась Мила. – Наш подозреваемый не похож на проповедника.

– Ты-то откуда знаешь? – завелся Бауэр. – Вдруг убийца окружил себя ломаными компьютерами потому, что он фанатик технологий, а покарать Андерсонов решил за то, что они отрицали прогресс.

Милу удивляло, что в этой комнате кто-то еще мог рассматривать Энигму через призму душевной болезни. По ее мнению, несмотря на странности, убийца Андерсонов обладал высоким коэффициентом интеллекта, а главное, действовал отнюдь не импульсивно.

У него в голове имелся совершенно определенный план.

– Я продолжаю настаивать на том, что ключ ко всему – «свистун», – заявила Судья. – Обнаружив связь между словом и числами, мы найдем решение.

– Мы уже пробовали, – отозвался Сёрф. – Компьютер не нашел никаких зацепок.

– Компьютеры иногда ошибаются, – пробурчал Бауэр.

– Только не мой. – Сёрф подошел к доске, покрытой записями, и обалдело уставился на нее, сгорбив мускулистые плечи и свесив могучие руки. – Согласен, мы пока еще в самом начале, нам предстоит проделать немалый путь. – Сказав это, он вдруг принялся лихорадочно стирать ладонью написанное.

Может, не хочет зацикливаться на чем-то одном, подумала Мила.

– Забудем Библию и предположим, что наш татуированный более утончен, – стал рассуждать эксперт, одновременно вытаскивая из кармана бермудов-карго все необходимое для того, чтобы свернуть косяк.

Шаттон запрокинула голову и оглядела свою команду: не разделяет ли еще кто-нибудь ее крайнего изумления. Но никто не сказал ни слова.

– Может быть, он использовал некий тайный язык чисел, – предположил криптолог, набивая папиросу травкой. – Может, наш друг в прошлом служил в армии или работал в секретных службах.

Но Делакруа сразу это исключил:

– В таком случае в наших архивах хранились бы его отпечатки пальцев и ДНК.

– А если он просто был математиком? – высказал Сёрф другую гипотезу, потом, забыв о косяке, прошел в другой конец комнаты и принялся рыться в запихнутых в картонную коробку пособиях, ненужные вышвыривая прямо на пол. – Помню, однажды я наткнулся на числовые системы – сложные, но достаточно интересные…

– И в чем интерес? – скептически спросил Коррадини.

– Сложное число состоит из двух частей, реальной и воображаемой, – объяснял Сёрф так, будто речь шла о самых обыденных на свете вещах. – Поэтому оно может быть представлено как комбинация обеих.

– Нельзя попроще? – буркнул Бауэр, как всегда, раздраженный.

Сёрф взглянул на него с серьезным видом:

– Не замечал ли ты, что иногда, набрав на калькуляторе длинную последовательность цифр, ты прочитываешь слева направо то, что у тебя получилось, и выходит неприличное слово? Вдруг наш татуированный просто хочет послать тебя в задницу, Бауэр?

Агент побагровел, хотел было ответить, но вмешалась Мила:

– Он нас презирает, считает, что мы не доросли, но он не стал бы использовать слишком сложный код: он хочет нас унизить, но в то же самое время хочет быть понятым. Иначе то, что он сделал, – его «творение», его «шедевр» – пропадет втуне.

– Она права, – согласился Делакруа. – Речь должна непременно идти о чем-то простом.

Сёрф задумался.

– О’кей, давайте снова посмотрим запись.

Он взял тележку с телевизором, по которому они много раз уже смотрели и пересматривали запись с Энигмой, сделанную в «Яме», и выкатил ее на середину комнаты. Захватил и фотографии татуировок. Надежда была на то, что, заново проанализировав все имеющиеся материалы, они смогут уловить оттенок, ранее ускользнувший, или же на них снизойдет озарение.

Сёрф включил DVD-плейер, и видеозапись, без звука, вновь появилась на экране.

Просматривая запись в энный раз, Мила испытала те же ощущения, что и вживую. Хотелось отвести взгляд, но она не стала этого делать. Все слишком серьезно, сказала она себе, надо выдержать во что бы то ни стало.

Энигма стоял посередине камеры, озаренный полуденным светом, словно мистическим ореолом. В таком ракурсе, снятый сверху, он внушал еще больший трепет.

– У него на теле – числа от нуля до девяносто девяти, и они повторяются, – уточнил Сёрф, скорее для самого себя, чем для присутствующих. – На основании повторов мы можем выделить четыре комплекса, или группы.

Он повторял то, что Мила уже слышала из уст Делакруа на утреннем брифинге и еще раз десять с тех пор, как они затворились здесь.

– Левый бок, правый бок, таз и нижние конечности, грудная клетка и голова, – перечислял Сёрф, просматривая фотографии с деталями татуировок, которые держал в руке.

Присутствующие слабо верят в то, что головоломка мгновенно разрешится, подметила Мила. А эксперт тем временем заново припоминал все жесты Энигмы.

– Он почесал шею, потом висок. Потом грудь и левое плечо. Наконец, локоть и левое запястье.

– Может, стоит пригласить кого-нибудь для консультации? – предложил Коррадини, первым потерявший надежду. – Привлечь спецслужбы.

Шаттон молча обдумывала предложение.

– По моему мнению, мы должны испробовать все, – продолжал советник Судьи.

Тут эксперт нажал на кнопку пульта дистанционного управления, чтобы вернуться к началу записи. Пока изображения быстро мелькали на экране, Мила уловила перемену в выражении лица криптолога. Сёрф что-то разглядел.

– Смотрите, – проговорил он наконец, и глаза у него заблестели.

Все уставились в телевизор.

– Что такое? Я ничего не вижу, – возмутилась Шаттон.

– Погодите, сейчас покажу все с начала…

Сёрф снова отогнал запись назад, по-прежнему в убыстренном темпе. В сцене, которая Миле все время казалась скорее статичной, действительно стали заметны изменения.

Тень Энигмы перемещалась по боковой стене камеры, следуя движению солнечного луча, проникавшего сквозь узкое окно. Феномен, который при нормальной скорости воспроизведения едва ощущался.

Никто пока не понял, почему это так важно, однако у Сёрфа, похоже, возникла какая-то мысль, поскольку он вскочил на ноги и прошел к одному из столов, заваленных бумагами. Выудив одну из них, вернулся к собравшимся.

Он держал перед собой план города и лихорадочно пожирал его глазами, пытаясь что-то найти.

– «Яма» расположена на северо-западе: окна камер выходят во внутренний двор, и свет попадает в них лишь ровно в полдень.

– Сёрф, объясни, наконец, к чему ты клонишь, – взмолился Делакруа: он, подобно всем прочим, сидел как на иголках.

Только до Милы дошло.

– Зная точное положение солнца в этот момент, Энигма показывает числа, дотрагиваясь сначала до груди и головы, потом до левой стороны тела:север и восток. – Потом добавила: – Как компас… Человек-компас.

– Боже правый, эти числа – географические координаты, – ахнула Шаттон.

– Широта и долгота, – подтвердил Сёрф, не в силах сдержать возбуждения. Он мгновенно присел к одному из терминалов и запустил программу поиска на местности. Все сгрудились вокруг него, дрожа от нетерпения.

– Попробую шестидесятеричный метод, – заявил он. – Градусы, минуты и секунды.

Чуть позже он вставил числа в соответствующее окно, появившееся на мониторе. Числа разделились на две группы из трех цифр:севери потомвосток.

Программе понадобилось меньше секунды, чтобы выдать результат.

– Вот, пожалуйста, – объявил Сёрф, глядя на карту. – Старый нефтеперерабатывающий завод на заливе.

6

Все были убеждены, что Энигма показал место, где спрятаны трупы Андерсонов.

Но на самом деле никто не мог быть уверен, найдут ли они там что-нибудь. А если это очередной обман? Ведь они даже не знали, зачем убийца после расправы увез с собой останки жертв. Что, если это ловушка?

Шаттон не хотела рисковать: она распорядилась, чтобы спецназ сначала прочесал территорию бывшего нефтезавода, а уж потом коллеги там спокойно поработают.

Бауэр и Делакруа присоединились к группе захвата, чтобы координировать операцию.

Управление бурлило. В боевых подразделениях и группах поддержки задействовали более двухсот человек.

Мила, как гражданское лицо, не могла принимать участия, но присутствовала при ритуале подготовки.

Полицейские надевали бронежилеты, шлемы; вооружались автоматами. Поскольку раздевалки не могли всех вместить, переоблачались везде: в туалетах, даже в офисах и в коридорах.

Пока мужчины проверяли снаряжение и застегивали друг на друге кевларовую броню, всюду царила напряженная тишина. Мила вновь погрузилась в наэлектризованную атмосферу затишья перед бурей. Она неожиданно затосковала по тем дням, когда была причастна к этим мужчинам и женщинам в мундирах: они принадлежали к единому сообществу, они все вместе гнали от себя страх смерти.

Судья подошла к ней.

– Хочу попросить тебя об одолжении, – сказала Шаттон. – Давай пока придержим историю о том, что Энигма и Карл Андерсон были знакомы.

Мила изумилась тому, что Шаттон употребила прозвище, которое сама запретила, но вовсе не тому, что она всячески пыталась замолчать самую неприятную подробность дела. Так или иначе, от нее следовало ожидать подобного хода: если бы информация просочилась в СМИ, это скверно бы отразилось на ее репутации.

– Наличие сходной татуировки на запястье Андерсона бросит тень на трагедию злополучного семейства, напрасно пятная память этих людей, разве не так?

Трудно с этим примириться, но ее бывшая начальница была права. Чем бы ни грешили мертвые, пусть это пребудет с ними. Кто такой Энигма, все равно не узнать, сказала Мила себе. И потом, меньше чем через пару часов я буду в поезде, который отвезет меня домой, где я смогу навсегда обо всем забыть.

– Ладно, – согласилась Мила.

– Даешь слово?

– Даю.

Шаттон обрадовалась.

– Хочешь, пойдем на командный пункт? – предложила она. – Двенадцать часов, которые ты мне предоставила, еще не истекли, – добавила Судья с иронией. – И думаю, ты это заслужила.

Миле хотелось сказать, что ей это ни к чему, но она бы солгала. Она приняла приглашение.

Войдя в зал, бывшая сотрудница Лимба огляделась. Присутствовали в основном начальники подразделений, их заместители и ассистенты, не считая обильно представленной правительственной администрации. Целая стена мониторов показывала прямую трансляцию с места событий, передаваемую через видеокамеры, вмонтированные в шлемы штурмовиков.

Джоанна Шаттон была единственной женщиной, занимавшей высокую должность, осознала Мила. Понятно, что она всячески подчеркивала эффективность полиции, а главное, метода, носящего ее имя.

Мила устроилась на креслице где-то позади, а Судья начала краткую вступительную речь.

– В этом году отмечены значительные успехи в борьбе с преступностью, – произнесла она, обращаясь к гостям, все еще стоявшим посередине зала. – Число убийств сократилось на восемьдесят семь процентов, число изнасилований – даже на девяносто три. Банды присмирели, и мы все меньше видим наркоманов и распространителей наркотиков. Но самое важное – у горожан повысилось ощущение безопасности. Поэтому я должна сказать: то, что происходит в эти часы, следует счесть исключением. Кроме того, я могу с гордостью утверждать, что мои люди проявили себя с лучшей стороны: виновный немедленно оказался в руках правосудия, и осталось лишь прояснить некоторые аспекты дела. Если, как мы все на то надеемся, вскоре отыщутся тела семьи Андерсон, дело можно считать закрытым… Увы, больше мы ничего не можем сделать для этих несчастных. Разве что прочесть молитву над их могилой и посулить вечную память.

Засим последовала тишина – настолько нарочитая, что Мила побоялась, что она вот-вот разрешится аплодисментами. Но ее нарушил Коррадини, обратившись к Шаттон.

– Судья, вот-вот начнется, – сообщил он.

Все расселись по местам.

Броневикам и патрульным машинам хватило четверти часа, чтобы пересечь город и добраться до заброшенного нефтезавода, который указал Энигма своей последней головоломкой. Крупномасштабный военный парад, заставивший застрять в пробках. Горожане не могли остаться в стороне от такой демонстрации силы: они толпились на улицах, выглядывали из окон, смотрели сквозь витрины магазинов, чтобы не пропустить это шествие полицейских. Разумеется, все показывали по телевизору.

Такое развертывание сил оправдывалось только одним, подумала Мила. Чем бы ни закончился поход на старый нефтеперегонный комплекс, что бы там ни нашли, это явится эпилогом к делу. Шаттон пресечет дальнейшие пересуды, бросающие тень на все благие дела, какими прославилось Управление под ее руководством. Энигма сидит в тюрьме, и о нем скоро забудут. Это шоу, этот фейерверк предназначены для славного финала.

Вот почему Судья не хочет упоминать о татуировке на запястье Карла Андерсона. Хотя Мила и обещала молчать, ей начинало казаться, что в этом нет ничего хорошего.

Тем временем подразделения спецназа рассыпались по периметру нефтеперерабатывающего завода и ожидали команды.

На его территории могли поместиться по меньшей мере шесть футбольных полей; кроме основного корпуса, там были ангары, от него отходящие, где в свое время располагалось оборудование, уже пришедшее в негодность. На молу стояли огромные цистерны, соединенные с нефтепроводом, – заржавленные гиганты, неподвижно застывшие вдоль берега, погруженные в сон. Из одиннадцати высоченных труб, испускавших дым от перегонки нефти, осталось только семь, из-за них это место походило на призрачный собор.

Обычно то была ничейная земля, где ютились бездомные и наркоманы. Подразделениям спецназа был отдан приказ стрелять без предупреждения, поэтому перед штурмом было объявлено в мегафон, чтобы все покинули территорию и немедленно сдались властям.

На командный пункт по рации передали сообщение, что задержано восемьдесят шесть человек и все они будут подвергнуты самой тщательной проверке.

Больше не было причин ждать. Ровно в семнадцать часов Шаттон отдала приказ к началу операции.

Глядя на монитор, Мила переживала эти волнующие моменты так, будто сама участвовала в операции. Отдается гулкий топот тяжелых ботинок по неровной почве или по металлическим лестницам, позвякивают автоматы и светошумовые гранаты, прикрепленные к бронежилетам, шумно дышат собаки, размеренно, несмотря на бушующий в крови адреналин, движутся тренированные бойцы.

Сигнал то и дело пропадал, а с ним и голоса Бауэра и Делакруа, докладывавших о том, как проходит операция.

– Мы прочесали около шестидесяти процентов территории, – объявил первый через двадцать минут. – Аппаратура саперов не обнаружила присутствия С-четыре или других взрывчатых веществ.

Речь шла о мудреных электронных носах, способных унюхать подозрительные химические вещества. Хорошая новость, подумала Мила, которая все-таки боялась теракта. Например, взрыва грязной бомбы, изготовленной из того, что легко можно заказать в Интернете или даже приобрести в супермаркете. В конце концов, Энигме нечего терять: он уже заработал пожизненное заключение и ад в придачу; если бы он и захватил с собой с десяток полицейских, это ничего бы не изменило.

Шаттон не сидела в партере вместе со всеми прочими. Как хороший командир, она сняла пиджак делового костюма, закатала рукава шелковой блузки и, уперев руки в боки, стояла посреди зала, внимательно следя за тем, как разворачивается штурм.

Мила заметила, что начальница от волнения покусывает нижнюю губу. В конечном счете на кону была ее репутация.

– Собаки не учуяли на территории мертвых тел, и личный состав не докладывает о чем-либо чрезвычайном. Продвигаемся дальше, – объявил Делакруа.

В его голосе явно звучало разочарование, которое передалось присутствующим.

Мила заметила, как Коррадини подходит к Судье и что-то шепчет ей на ухо. Может, они обговаривают, как смягчить поражение.

– Минуточку… это что за хрень? – проорал Бауэр прямо в рацию.

Взгляды присутствующих зажглись любопытством, все уставились в монитор. Шаттон отстранила советника, воодушевленная новой надеждой. Но когда наконец одна из видеокамер запечатлела сцену, градус настроения на командном пункте резко понизился.

– Что это значит? Что за шутки? – вопросил чиновник высокого ранга, вставая с места.

В кадре было видно, как спецназ врывается в просторный ангар, совершенно пустой. Бойцы, опустив оружие, недоуменно переглядывались.

Перед ними, на стене площадью с десяток квадратных метров, красовалась надпись, сделанная спреем и поблекшая от времени: кто знает, сколько лет назад ее оставил здесь какой-то граффитист.

Одно только слово.

Свистун.

7

– Чего бы ты хотела на ужин?

– Не знаю, – отвечала Алиса.

– Раз уж я в городе, могу купить чего-нибудь особенного, чего на озере нет.

– Например?

– Скажем, что-нибудь из индийской кухни, овощное.

– Индийская кухня мне нравится, – обрадовалась девочка.

Было уже почти восемь вечера, и Мила хотела удостовериться, что мать Джейн, как они и договаривались, забрала Алису из школы вместе со своей дочерью. Через полчаса Саймон Бериш заедет за ней в Управление и отвезет на вокзал.

– Мама…

Мила терпеть не могла, когда Алиса так обращалась к ней: понимала, что этого не заслуживает.

– Да?

– Можно тебя попросить?

Боже милосердный, только бы опять не об отце.

– Конечно…

– Давай заведем другого котика?

Милу удивила такая просьба.

– Чем тебе Финци не подходит?

– Она ненавидит меня.

– Ничего подобного. И мы ее найдем.

– Хорошо, тогда можно мне айфон? Джейн подарят айфон на день рождения.

Невероятно, как устроен ум у детишек, как умудряются они перескакивать с одной раздражающей темы на другую.

– Ты знаешь, что я об этом думаю, – осторожно начала Мила, все еще не зная, что и сказать.

Они уже поднимали этот вопрос, но Алиса периодически к нему возвращалась, поскольку у всех ее школьных подружек были смартфоны и она себя чувствовала ущемленной. Мила не была уверена, что девочка достаточно взрослая для таких вещей. Ей пришли на ум Андерсоны, по собственной воле отказавшиеся от всякой электроники. Мы думаем, что владеем такими приборами, а на самом деле они владеют нами.

– Сегодня я виделась с дядей Саймоном, – сказала она, чтобы сменить тему.

– Хич там тоже был?

Мила знала, что тема собаки отвлечет Алису.

– Разумеется. Может, пригласить их к нам как-нибудь на выходные; что скажешь?

Мила не знала, верно ли она поступает, нарушая собственное правило больше не видеться с бывшими коллегами, но подумала, что в данный момент Алиса нуждается в дружбе взрослого мужчины, не зря же отец не сходит у нее с языка. А Саймон Бериш – самый задушевный друг, какого только можно себе представить.

– Дядя Саймон классный, – согласилась дочка. – Только скажи, чтобы он и Хича привез.

– Скажу, – заверила Мила и сбросила звонок.

Она двинулась по коридору Управления, теперь пустынному: накал страстей, ощущавшийся здесь несколько часов назад, остался лишь в воспоминании, которое омрачалось горьким привкусом поражения.

Все, что от нее требовалось, она исполнила, да и двенадцать часов, обещанные Шаттон, истекали.

Судья затворилась в кабинете со своей командой, обсуждая, как сохранить лицо при том обломе, который устроил ей Энигма.

Задействовать беспрецедентное количество людей и средств, чтобы ворваться в пустое пространство. Надпись на стене, красовавшаяся там кто знает с каких пор, тяготила, как невыносимое бремя, казалась нестерпимой насмешкой.

Свистун.

В ушах у Милы раздавалось зловещее шипенье, с каким татуированный человек произнес это слово во время их встречи в тюрьме.

Ссвисстуун…

Он бросился к ней, придвинулся к пуленепробиваемому стеклу, сверля ее взглядом. И у Милы было впечатление, будто от одного этого шепота рухнет преграда, разделяющая их.

Она решила больше не думать об этом, боялась, что жуткий голос что-то вложит ей в голову – звуковой вирус или паразита, способного вырыть себе нору в ее мыслях.

Направляясь к выходу, она прошла мимо открытой двери в лабораторию. Человек пятьдесят айтишников сидели на рабочих местах и проверяли старые компьютеры, вывезенные со свалки, которую устроил у себя Энигма.

Их подсоединили к самым современным и продвинутым машинам, которые сканировали остатки памяти и переводили на хитроумные жидкокристаллические мониторы. Каждый из айтишников прочитывал информацию в своем.

Движимая любопытством, Мила переступила порог.

На мониторы выносило всякую всячину. Письма, текстовые документы, фотографии. Улыбающиеся незнакомые лица, неведомые пейзажи, изображения летнего отдыха и повседневной жизни. Счастье и печаль вперемешку. Письма любовные и деловые, договоры, страховые полисы, списки подарков на свадьбу или на день рождения, билеты на самолет или на поезд, адреса и номера телефонов.

– Невероятно, как мы разбрасываемся нашими жизнями.

Обернувшись, Мила увидела Делакруа.

– Покупаем компьютер, вкладываем в него всю нашу подноготную, а потом, когда он ломается, выбрасываем, даже не думая, что там, внутри, вместе с микросхемами содержится вся наша жизнь.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросила бывшая сотрудница Лимба.

– Просматривают в который раз, но, кажется, в памяти нет ничего, что касалось бы Энигмы.

Недолго Мила тешилась иллюзией, будто можно отыскать что-то полезное в этой груде технологических отходов.

– Значит, ты уходишь, – заключил полицейский.

– Вроде да, – пожала она плечами.

– Наверное, мы больше ничего не узнаем об этой истории, – с горечью отметил Делакруа. – И татуированный человек навсегда останется без имени.

Такое случалось чаще, чем можно вообразить: расправа кровавая, но опереться не на что, и неумолимое время уничтожает улики. Полицейские говорят, что, если дело не раскрыть за первую неделю следствия, его судьба предрешена.

– По крайней мере, виновный сидит в тюрьме, – утешила его Мила.

О телах Андерсонов никто из них речи не завел, оба боялись, что трупы так и не найдут.

– Было приятно работать с тобой, Васкес.

Она была уверена, что Делакруа говорит искренне, ведь он единственный из бывших коллег не давал ей на каждом шагу понять, что она – чужая.

– Но в другой раз не отключай мобильник или заведи электронный адрес, – добродушно пожурил он Милу. – Вчера мы никак не могли с тобой связаться, и Судья рвала и метала.

– Другого раза не будет, – отрезала Мила. – И в задницу Судью: хочет поговорить со мной, пусть приезжает лично.

Делакруа развеселился.

– На улице льет как из ведра, – предупредил он и пошел к айтишникам заниматься делом.

Мила продолжила путь и вскоре вернула охраннику бедж с надписью «посетитель». И почувствовала себя снова на свободе.

Она прошла через длинный портик здания. Сквозь стеклянные двери было видно, как над городом беснуется буря. Выйдя на улицу, Мила тут же увидела малолитражку Бериша, ждущую ее на углу с включенным мотором.

– Ну как прошел день? – спросил старый друг, едва Мила села в машину.

– Я уж не чаяла, когда он кончится, – заявила та, ведь именно такие слова Бериш хотел услышать.

Дождь хлестал по ветровому стеклу, дворники не справлялись, и дорогу было видно плохо. В салоне было уютно и тепло, но от мокрой шерсти Хича исходил пронзительный запах, а в сочетании с женскими духами, которые Мила распознала еще утром, эффект получался и вовсе сногсшибательный.

Бериш встроился в хаос, царивший на дорогах в пятницу вечером. Офисы недавно закрылись, люди высыпали наружу и теперь торопились домой, чтобы скорей начать уик-энд.

– Тебя впутали в дело Энигмы, верно? Теперь-то уж можешь поделиться…

– Чем меньше ты об этом знаешь, тем лучше для тебя, – заявила бывшая коллега и тут же сменила тему, поскольку больше не хотела говорить о делах. – Я обещала Алисе привезти на ужин индийской еды, но такими темпами того гляди на поезд опоздаю. Ты не можешь ехать быстрее?

Проигнорировав просьбу, Бериш продолжал гнуть свое.

– Хитроумный план вашего противника увенчался тем, что он вам натянул нос, – сказал он свое веское слово.

И был прав. В какой-то момент, после истории с географическими координатами, Мила подумала, что Энигма – противник с утонченным, развитым интеллектом. Она забыла, что речь идет всего-навсего об убийце, погубившем невинных людей. Или не хотела об этом помнить. Как всем и каждому, ей было трудно принять тот факт, что зло банально.

«Кто знает, почему мы всегда воображаем дьявола хитрым, – говаривал отец ее дочери, лучший криминолог из всех, кого она знала. – Может, потому, что иначе мы бы горько сетовали на то, что не сумели его остановить».

Тем временем впереди образовалась пробка.

– Вот черт, не надо было ехать через центр, – ругнулся Бериш, проклиная себя. Потом, улучив момент, встроился в первый ряд и припарковался у тротуара.

– Что ты делаешь? – удивилась Мила.

– Здесь рядом есть индийский ресторан, они наверняка продают еду навынос. – Выходя из машины, он повернулся к Миле и подмигнул ей. – Не хочу огорчать мою маленькую племянницу.

– Выбирай вегетарианские блюда, – напутствовала его Мила, потом смотрела, как он уходит в бурю, прыгая через лужи, опустив плечи, словно сгибаясь под тяжестью дождя.

Оставшись одна, Мила включила указатели поворота с обеих сторон, сигнализируя другим водителям, что машина стоит. Хич спал на заднем сиденье и слегка похрапывал. Его размеренное дыхание, писк поворотников, перестук дождевых капель по крыше чудесным образом успокоили ей нервы. И в этом душевном покое начали вызревать мысли. Мила отстранилась от окружающего и погрузилась в свою внутреннюю тишину.

Дело Андерсонов – крайне запутанное. Все имеющиеся в наличии данные, элементы, улики, показания не согласуются между собой. Невозможно вычислить «замысел», скрывающийся за резней.

Всем правитхаос.

Но ведь числа предполагают порядок, точность, аккуратность, сказала она себе. Человек, покрытый числами, не мог подчиниться слепому инстинкту, велящему убивать, обстоятельствам, року. Он презирает хаос. Иначе не расписал бы себя подобным образом.

Так в чем же замысел?

Не отдавая себе отчета, она делала то, чего не делала давно: имевшуюся в ее распоряжении информацию раскладывала по клеточкам в поисках соответствий.

На мгновение она вышла из раздумий, вдруг поняв, что без записей не обойтись. Огляделась, по наитию открыла бардачок: Бериш, хороший полицейский, обязательно должен держать в автомобиле блокнот и ручку. Так и есть.

Мила пролистала тетрадку, нашла первый чистый листок и принялась составлять перечень.

– Кровь

– Тела

Мы знаем, что имела место резня, но не знаем, куда подевались жертвы. Значит, какая-то часть истории нам неизвестна. Но какой смысл убийце прятать тела, когда кровь, пролитая на ферме, указывает на бойню? То есть либо убийца пытается скрыть от самого себя то, что он совершил, – ведь многие психопаты, совершив убийство, испытывают ужасное чувство вины, – либо убрать трупы для него необходимо, это решающий фактор. Поведение Энигмы заставляет склоняться в пользу второй гипотезы.

– «Слеза ангела»

От крови жертв переходим к крови Энигмы, в которой обнаружены следы синтетического наркотика, галлюциногена.

– Татуировки

– Числа

На теле Энигмы и на запястье Карла Андерсона вытатуированы числа. Из этого можно сделать вывод, что они были знакомы.

Но какую роль играют вытатуированные цифры?

Энигма использовал их, чтобы указать нам географические координаты, которые, однако, нас привели в место, где ничего не было, кроме граффити, одного-единственного слова без всякого смысла.

– Свистун

Что оно значит? Это – сообщение или просто насмешка? Это слово Энигма произнес во время их краткой встречи в «Яме», ввергнув ее в глубокое смятение.

Тогда Мила записала:

– Страх

Карл Андерсон боялся Энигмы, поэтому увез семью на ферму. Но если приглядеться, Андерсоны оказались недоступными для средств связи, но вполне достижимыми физически. Как и я, – вдруг поняла Мила, – когда переехала на озеро.

И это приводит к следующему спорному пункту.

– Отказ от технологий

Мила отказалась от сотового телефона и компьютера с Интернетом, чтобы пресечь всякие попытки вернуть ее к прошлому, свести на нет избранный ею путь. Но это не слишком помогло, поскольку Шаттон лично приехала к ней на озеро.

Энигма сделал то же самое. Он сам приехал к Андерсонам. Дрожь охватила Милу при одной мысли.

Наконец она записала:

– Старые компьютеры

Андерсоны отказались от технологий, Энигма окружил себя старыми компьютерами. Прослеживается некая симметрия, но отсутствует логика.

Мила отложила ручку и вгляделась в результат. Ничего нового, только обобщение смутных данных. Ею внезапно овладел бессильный гнев. Вырвав листок из блокнота, Мила с досадой скомкала его.

Чем я занимаюсь? Пора забыть обо всем. Почему же это дело не выходит у меня из головы?

Но причина была слишком очевидна.

Потому, что ублюдок вытатуировал на теле мое имя.

Мысль о том, что ее имя неизгладимо начертано на коже монстра, приводила Милу в бешенство. Будто ее саму заперли вместе с ним в той камере, в «Яме», на весь остаток дней.

«Как я позволила себя завлечь?» Мила всерьез опасалась, что эта история превратится в наваждение. Ей, в отличие от других полицейских, не удавалось забыть о делах, которыми она занималась. То было ее проблемой, главным ее недостатком, когда она работала в Лимбе.

Пропавшие без вести следовали за ней повсюду.

Она искала их, вглядываясь в лица прохожих, когда шла по улице; она без конца думала об их прерванных жизнях и не могла во всей полноте проживать свою собственную.

Теперь призраки вернулись.

А она-то была уверена, что оставила их в Лимбе, в лабиринте кабинетов отдела по розыску без вести пропавших, вместе со…старой жизнью.

Мила замерла. Появилось ощущение щекотки под самой шеей. Мелькнула какая-то мысль, сверкнула догадка, но слишком быстро пропала, и ухватить ее не удалось.

Мила развернула скомканный листок и перечла последнюю строчку.

– Старые компьютеры

На память пришла недавняя сцена: айтишники Управления трудятся, извлекая информацию из уже негодных системных блоков, собранных отовсюду Энигмой.

«Невероятно, как мы разбрасываемся нашими жизнями», – высказался тогда Делакруа.

И она добавила еще один пункт к списку:

– Старая жизнь

Причина, по которой Карл Андерсон был знаком с Энигмой, осталась в прошлом, в прежней жизни. А где люди складируют свое существование? В высокотехнологичных электронных устройствах. Туда они сливают все.

Было бы интересно взглянуть на старые компьютеры или сотовые телефоны Андерсонов, проверить, нет ли там отсылок к их палачу. К сожалению, это невозможно, ведь они избавились от технологий.

– Энигма вытатуировал мое имя, – повторила она. – Он меня знает, а я его – нет.

А если это не так? Если и между нами существует связь?

Единственный способ выяснить это…

– …Взглянуть на свое прошлое, – произнесла она вслух, сама того не замечая: догадка наконец обрела форму, фраза прозвучала целиком.

– Я спешил, как мог, – извинился Бериш, залезая в машину. Промокший насквозь, он с гордостью протянул Миле пакет с изображением Ганеши в солнечных очках.

Миле не удалось скрыть охватившего ее смятения.

– Что стряслось? – спросил Бериш, заглянув ей в лицо.

– Мы должны вернуться, – сказала бывшая охотница за пропавшими без вести. – Ответ скрыт в Лимбе.

8

Зал Затерянных Шагов.

Похожее на святилище место, где на фотографиях запечатлелись лица пропавших. Последний снимок перед тем, как существование развеется в небытии. Улыбка на лице, ведь фотография сделана в минуту бездумного веселья, на дне рождения, в путешествии, на защите диплома, крестинах или свадьбе.

Ведь мы стремимся запечатлеть счастливые моменты, напомнила себе Мила. Никто не ожидает, что когда-нибудь окажется на одной из этих стен.

Оглядываясь вокруг, она подумала, что за прошедший год здесь ничего не изменилось. Кабинеты пусты: ни один полицейский не хочет заниматься подобными делами. Слишком много тайн, слишком мало шансов добиться успеха.

– И что мы должны искать? – хмуро осведомился Бериш.

Мила подошла к нему ближе:

– Послушай: я хочу, чтобы ты шел домой.

– Шутишь, что ли?

– Не шучу, – сказала Мила. – Я не вправе делиться с тобой информацией, которой располагаю: ведь я теперь гражданское лицо.

По правде говоря, она не хотела вовлекать Бериша, потому что боялась за него. Была убеждена, что Джоанна Шаттон постарается переложить на кого-то ответственность за свой провал и вскоре в Управлении начнут искать козла отпущения. Много голов полетит, и Миле не улыбалось, чтобы и Бериш попал в мясорубку по ее вине.

– Нарываешься на неприятности, верно? – спросил старый друг, будто читая ее мысли.

– У меня нет никакого права проводить расследование, – признала она. – Но я должна разрешить сомнение: ты же знаешь меня.

– А если кто-то увидит тебя здесь? Ты так или иначе меня впутаешь, ведь я ответственное лицо.

– Я всегда могу сказать, что сохранила ключи от кабинета. – Мила улыбнулась. – В приступе ностальгии.

Бериш оставался серьезным:

– Это нарушение.

Они долго глядели друг на друга, не говоря ни слова.

– А как же Алиса? Индийская еда на ужин?

Об этом Мила успела забыть.

– Вот черт! – Ее охватило ужасное чувство вины.

Но в намерения Бериша не входило травить ей душу.

– Как зовут ее школьную подругу?

– Джейн.

– Я позвоню ее матери и скажу, что ты задерживаешься.

Мила скинула ему номер.

– Попроси позвать Алису, она будет рада.

Старый друг-полицейский осуждающе покачал головой.

– Хич терпеть не может овощей, придется мне самому все это съесть, – сказал он на прощание.

Оставшись одна, Мила направилась к своему бывшему столу. Там горела единственная лампа, освещавшая кабинет.

Мила уселась перед старым компьютером. Ресурсы Лимба всегда были ограниченны. Дела о пропавших без вести не сулили славы, ведь в большинстве случаев они оставались нераскрытыми. «Зачем же зря тратить деньги?» – задавались вопросом бюрократы.

Мила включила компьютер, подождала, пока тот загрузится. Система немного тормозила, но вот наконец показался перечень дел, хранящихся в архиве.

Что же вбить в поисковик, задумалась она. Выбрала для начала «татуировку».

Как и следовало ожидать, появились сотни ссылок. Большей частью о пропавших без вести, делавших себе на протяжении жизни те или иные татуировки. Татуировка – ценная деталь для следователя, особенно в случаях похищения: примета, не подверженная изменениям во времени, оказывается полезней, чем старая фотография, если нужно опознать жертву через много лет, когда она уже успевает состариться.

Чтобы убрать лишнее, она ввела второе слово: «числа».

Количество дел сократилось на три четверти, но их все равно насчитывалось много. Мила просмотрела ряд фотографий, но все татуировки были однотипными: чаще всего люди запечатлевали у себя на коже какую-то важную дату.

Чтобы отфильтровать данные, нужно было ввести что-то еще. «Слеза ангела» позволила сократить выборку, но Мила боялась, что эта деталь уведет ее в сторону. Показались дела об исчезновении толкачей и наркоманов.

Тут ей пришло в голову ввести «свистуна». Поисковик выдал единственную отсылку.

Вот ты и попался, возликовала Мила. Посмотрим, кто ты таков.

Когда она открыла файл, перед ней явилось худое, прыщавое лицо семнадцатилетнего юнца. Оно было обведено красным на фотографии школьного праздника, весеннего бала.

Тимми Джексон держал в руке бумажный стаканчик и не улыбался, единственный на фотографии. На Милу это произвело впечатление.

Худенький, маленький, сутулый: поистине «Свистун».

В полицейском рапорте, составленном после заявления Виты Джексон, поданного в начале марта семь лет назад, говорилось, что подросток необъяснимым образом исчез однажды утром, в среду: мать пошла его будить и не обнаружила сына в постели.

Через несколько строк Мила убедилась, что напала на нужный след: Тимми имел привод в полицию за акт вандализма и порчу общественной собственности – краской из баллончика он расписал вагон поезда в метрополитене.

Граффитист, сказала себе Мила, вспомнив надпись, найденную на заброшенном нефтезаводе.

По свидетельству матери, до задержания Тимми был спокойным мальчиком. Никто и представить себе не мог, что он превратится в вандала. Целыми днями сидел взаперти у себя в комнате и играл в какую-то непонятную «видеоигру». Опять же, по мнению матери, сын стал хулиганом под пагубным влиянием кого-то, с кем познакомился в Сети.

Эта встреча и могла послужить причиной исчезновения, подумала Мила. Несовершеннолетние часто попадаются на удочку взрослых злоумышленников, пользующихся анонимностью, какую предоставляет Сеть.

Мила сразу вспомнила об Энигме.

Вот почему Карл Андерсон исключил из своей жизни современные цифровые приборы.

Он познакомился со своим убийцей в Сети.

Но принятое решение не спасло ни его самого, ни его семью. Разделил ли Тимми Джексон судьбу Андерсонов? Мила продолжила чтение.

Обыскав комнату Тимми после его исчезновения, мать обнаружила синие пилюли, которые потом распознали как LHFD, или «Слезу ангела». Кроме того, женщина рассказала, что сын с помощью шариковой ручки и зажигалки сделал себе на икре татуировку: какое-то число. Это послужило причиной бурных семейных скандалов.

– Он исчез семь лет назад, – проговорила Мила, раздумывая, когда же была сделана надпись на стене заброшенного нефтезавода. Прошло немало времени, и тогда в Лимбе было несколько сотрудников, иначе она вспомнила бы Тимми.

В подстрочном примечании к одной из страниц дела указывалось, что по настоянию настырной Виты Джексон полиция забрала компьютер ее сына, чтобы выйти на его контакты в Интернете.

Если бы что-то обнаружилось, это обязательно отразилось бы в рапорте, подумала бывшая сотрудница Лимба. Но дальше следовал буквенно-цифровой код. Мила знала, что это значит.

Компьютер Свистуна все еще хранился на складе Лимба.

Подвал был мрачным местом.

Потолки низкие, окон нет, только щели на уровне земли, с западной стороны, к тому же забитые фанерой. Спускаться по лестнице следовало осторожно, ибо какой-то умник догадался расположить выключатель в самом низу, у последней ступеньки.

Мила протянула руку, нажала на кнопку, неоновые лампы, мигая, загорелись, высветив лабиринт стеллажей.

Архив Лимба состоял из двух частей. В первой хранились старые дела, не внесенные в базу данных. Во второй, дальней, был склад вещественных доказательств. Речь шла не об уликах, а просто о вещах, которые принадлежали пропавшим и могли как-то помочь следствию. Всякая зацепка привлекала внимание, ведь часто поиски заходили в тупик, даже не успев начаться.

Везет полицейским, которые работают в убойном отделе, всегда думала Мила. Ведь в их распоряжении орудия преступления, кровь, ДНК, прочие улики, а главное – трупы. Тому, кто расследует дело об исчезновении, часто не на что опереться.

Она направилась в конец просторного помещения.

Коробка с вещами Тимми Джексона стояла на верхней полке стеллажа, во втором ряду. Миле пришлось карабкаться наверх и действовать осторожно, чтобы весь этот хлам не обрушился на нее.

Вытащив коробку, Мила заметила, что картон размяк от сырости и вот-вот порвется. Наверх коробку не донести. Лучше открыть ее прямо здесь, на столе, за которым обычно просматривали старые папки с делами.

Мила водрузила коробку на стол, но, прежде чем начать в ней копаться, сняла кожаную куртку: от всей этой суеты она согрелась, даже вспотела. Ножом для разрезания бумаги поддела изоленту и раскрыла картонные закраины.

В коробке хранился старый ноутбук, украшенный символами панк-рок-групп, джойстик и одна из первых моделей очков виртуальной реальности.

Мила вынула все это, отбросила коробку и предмет за предметом выставила перед собой. Стоя, опершись руками о стол, внимательно их осмотрела.

Потом открыла ноутбук и включила его в сеть, пробуждая от долгой летаргии.

Первым на экране появилось сообщение от айтишников Управления, которые ставили в известность, что изначально компьютер был запаролен, но защита взломана. Доступ к его контенту открыт.

На заставке красовалась фотография Джо Страммера из группы «The Clash» с сигаретой во рту. Иконки, рассеянные вокруг, обозначали старые, вышедшие из употребления программы вроде графики для граффитистов, где можно было создавать надписи и рисунки, чтобы потом воспроизводить их в увеличенном масштабе, или видеоигр, которые, по сравнению с современными, просто умиляли своей банальностью.

В конечном итоге в ноутбуке Свистуна не обнаружилось ничего экстраординарного: обычный компьютер тинейджера последнего поколения перед приходом миллениалов.

В углу примостилась папка с логотипом Управления, содержавшая отчет айтишников о том, что они нашли в памяти. Мила открыла ее, но обнаружила только, что Тимми Джексон, перед тем как исчезнуть, чуть ли не все свое время проводил в безымянной видеоигре.

Что за игра – непонятно. Мила долго искала соответствующую иконку и наконец нашла.

Простой синий кружок.

Кликнула по нему. Тут же открылось окно: чтобы войти, нужно подключиться к Интернету и подсоединить джойстик и очки.

Мила подсоединила то и другое, потом поискала Wi-Fi Управления, уповая на то, что он распространяется и на подвал. Нашла сеть и вбила пароль, надеясь, что тот не изменился. И ей удалось войти.

На экране возник стилизованный шар, вращающийся вокруг своей оси.

Так вот где ты пропал, Тимми Джексон? Единственный способ в этом убедиться –повторить то, что делал он.

Мила уселась, приготовила джойстик и уже собиралась надеть очки, когда программа загрузилась и показалась новая картинка.

Под вращающимся шаром высветилось окошко, в которое следовало забить координаты.

Широту и долготу.

У Милы перехватило дыхание, поскольку ей на память сразу пришли географические координаты, которые Энигма указал на собственном теле.

Она поднесла руки к клавиатуре. Почти не колеблясь, вставила данные.

Очки, лежавшие на столе, засветились. Мила взяла их, чтобы надеть, но не торопилась, поскольку не знала, что увидит, и боялась того, что может предстать перед ней.

Все-таки нацепила прибор и погрузилась в устаревшую видеоигру.

Образы и звуки исходили из безлюдных развалин. Стены и колонны рушились на глазах, пол был усеян обломками. Мало что можно было разглядеть: стояла глухая ночь, только лунный свет просачивался сквозь трещины в потолке. Слышался шум ветра и какой-то металлический лязг, но в отдалении.

Несмотря на трехмерное изображение, графика была скорее плоской и разрешение отнюдь не высоким, оценила Мила. Никакого сравнения с современными видеоиграми. Кто знает, к какому времени относится эта программа?

Она попробовала пошевелить джойстиком, который держала в руке, и изображение перед ней тоже сдвинулось.

У меня есть аватар, подумала Мила.

В самом деле, ее двойник двигался в виртуальном пространстве. Пользуясь этим, она осмотрела место, где находилась. Прошла вперед, покружила по залу и испытала странное ощущение дежавю. Ей показалось, будто она уже бывала там. Абсурд, сказала себе Мила. Но, повернувшись к одной из стен, узнала надпись.

Одно слово.Свистун.

«Я на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе. Как такое возможно? Что я здесь делаю?» Но, не успев разволноваться по этому поводу, она услышала шаги за спиной. Обернулась на звук.

Какая-то тень приближалась к ней. Медленно, безмолвно. Когда она попала в первый конус лунного света, Мила узнала лицо.

Энигма улыбался ей.

Она похолодела. Татуированный человек был полностью обнажен, как при задержании. Не говорил ни слова. Несколько секунд стоял недвижимо. Потом изящными, завораживающими жестами начал показывать последовательности чисел на своем теле, как он это проделал в «Яме».

Закончив, снова улыбнулся ей. И пропал.

Мила сняла очки. Возврат к реальности был настолько резким, что несколько секунд она оглядывалась вокруг, привыкая к окружающей обстановке. Она по-прежнему в архиве Лимба, но вряд ли в безопасности, твердил внутренний голос.

Явление Энигмы выбило ее из колеи.Чего он хотел от меня? Почему так упорно вовлекает в эту историю?

Перед ней на экране опять закрутился шар. Мила успела запомнить новые координаты. Но ею владело предчувствие: если она введет их в компьютер, обратной дороги не будет. Перед ней точка невозврата. Но если она не дойдет до конца, сомнение станет преследовать ее весь остаток жизни.

Что ты хочешь показать мне, поганый ублюдок?

Пальцами, едва заметно дрожавшими, она ввела координаты в соответствующее окно. И вновь погрузилась в виртуальную реальность.

По-прежнему ночь. Перед ней окно, оттуда видна панорама города. Но не такая, как обычно. Призрачная.

Где я? В какой-то квартире, на одном из верхних этажей небоскреба. Она огляделась вокруг, графика далека от совершенства: очертания предметов расплываются, пиксели не укладываются в движение, поэтому картинка мерцает или появляются черные дыры. Квартира обставлена роскошно, со вкусом. Мила поняла, что находится в просторной гостиной, там – телевизор с плазменным экраном, газовый камин, вделанный в стену, белые диваны, передвижной бар.

Где-то в другой части квартиры кто-то напевал. Женский голос.

Песня завлекла ее в длинный коридор, туда выходила полуоткрытая дверь, из которой просачивалась полоска света. Мила подошла ближе, толкнула ее и оказалась в роскошной кухне с мебелью, покрытой черным лаком. Женщина стояла к ней спиной, готовила ужин. Потом обернулась: фигура почти неразличима, контуры лица двоятся – но Мила сразу узнала точную копию Фриды Андерсон.

Звонкий хрустальный смех. Две маленькие смутные тени вбежали в кухню из другой двери. Двойняшки, сразу поняла Мила. Эуджения и Карла играли в пятнашки, они пару раз обежали вокруг стола, накрытого к ужину, и снова выскочили вон.

Ни мать, ни дочери не замечали Милу. Что здесь происходит, интересно знать? Пусть это всего лишь цифровая копия реальности, Миле неловко было видеть их живыми, зная, что с ними приключилось на самом деле.

Тут она опустила взгляд и вдруг увидела, что в руке у нее длинный, отточенный клинок.

Боже мой, я – Энигма!

Неожиданно некая внешняя сила завладела аватаром, образ вышел из-под контроля. Мила помимо своей воли обнаружила, что воплощает убийцу. Еще не постигая до конца смысла происходящего, она увидела, как рука ее поднимается, потрясая оружием.

Она со всем неистовством набросилась на ничего не подозревающую Фриду и принялась наносить ей удар за ударом. По рукам, которыми та тщетно пыталась прикрыться. Потом – в грудь, в живот. И по лицу – раз за разом, изрубая его в куски, делая неузнаваемым.

Женщина рухнула на пол, бездыханная. Но аватар Милы продолжал колоть и рубить. Удар, еще удар – кровь лилась рекою, брызги попадали на мебель, на стены, и на убийцу тоже. Бывшая сотрудница Лимба знала, что все понарошку, что перед ней – несовершенное изображение, заданное компьютерной программой. И все-таки хотелось все прервать, скинуть очки – но она не могла. Она должна была видеть. Должна была знать. Она была уверена, что Энигма хочет показать ей то, что он сделал.

Она пока не задавалась вопросом, почему они не на ферме и почему в квартире присутствуют высокие технологии, от которых Андерсоны отказались. Рассуждать было некогда, поскольку Энигма оторвался от Фриды и двинулся дальше.

Мила знала, куда он направился. На поиски двойняшек.

Они теперь играли в прятки и ничего не замечали. Одна присела на корточки за креслом в спальне родителей. Увидев, как в дверях показывается монстр, в ужасе уставилась на него. Кричать не стала, вместо того сделала такое естественное движение, что Миле показалось, будто перед ней настоящая, живая девочка: закрыла глаза ладошками, словно этого достаточно, чтобы изгнать из мира всякий страх.

Снова свистнул в воздухе безжалостный клинок, обрушиваясь на невинную жертву. Снова кровь, и ни единой слезинки. Насытившись зрелищем, Энигма двинулся дальше, за другой сестренкой.

Она спряталась в маленькой комнатке, среди плюшевых игрушек. Встретила его неподвижным взглядом. Но было в ее глазах что-то непостижимое, никак не согласующееся с ситуацией.

Не страх, аизумление. Она как будто знает меня, сказала себе Мила.

Девочка хотела что-то сказать, но сабельный удар снес ей голову. Мила подергала джойстик, инстинктивно желая остановиться, спасти ребенка. Отрубленная голова покатилась к ее ногам, остекленевшие глаза встретились с ее взглядом.

Я убила ее, ужаснулась Мила. Нет, это был Энигма. Но когда воплощаешь монстра, все становится до абсурда выпуклым, живым.

В тишине, воцарившейся в комнате, слышалось только хриплое дыхание убийцы. Умиротворяющая усталость после бойни.

Случилось нечто неожиданное. Какая-то тень прошла перед ней.

– Посмотри на себя.

Кто-то находился рядом.

Дотронувшись до джойстика, Мила увидела, что может снова управлять аватаром. Она тотчас же отвернулась от резни. Но тут же заметила трюмо, изящное, в розовой раме, в такое смотрятся все девочки, когда у себя в комнате играют во взрослых.

– Посмотри на себя.

Мила приняла решение подчиниться шепоту и стала бочком, неохотно придвигаться к зеркалу. Потом сделала так, как ей сказали: посмотрела на себя. И остолбенела.

Не Энигма глядел на нее из зеркала, а Карл Андерсон.

Сцена, бывшая у нее перед глазами, внезапно исчезла, и без какого бы то ни было предуведомления экран почернел. Отключаясь от виртуального мира, Мила успела сказать:

– То был отец.

9

Мила проголодалась. Сколько времени она не ела? Кое-как второпях позавтракала, потом на протяжении дня пару раз выпила кофе. Ко всему прочему, кажется, еще и простудилась.

Она порылась в кармане кожаной куртки в поисках бумажных салфеток, но нащупала кое-что другое. Фотографию Энигмы, воссозданную на компьютере, без татуировок. Лицо обычного человека.

Впервые Мила отдала себе отчет в том, что знает его.Скажи, что ты не тот, на кого я думаю.

Она сидела на жутко неудобном пластиковом стуле в коридоре отдела насильственных преступлений, ОНП. Ждала результатов. Ей не вернули бедж с надписью «посетитель», поскольку ее нынешнее положение было под вопросом. Ее действиям будет дана оценка, и будет решено, есть ли основания для обвинения в проведении расследования без соответствующих полномочий, к тому же с привлечением базы данных Управления.

Ее судьба зависела от того, что происходило в другом, отдаленном месте. От того, что будет найдено там.

Она подсказала Судье, где можно найти трупы Андерсонов.

Но сейчас молилась о том, чтобы это оказалось ошибкой. Не потому, что питала надежду, будто Фрида, Эуджения и Карла еще оставались в живых, – она хорошо знала, что это невозможно. Но ради себя самой. Пусть даже это будет стоить ей обвинения.

Скажи, что ты не тот, на кого я думаю.

Она поняла, что ожидание закончилось, когда увидела Делакруа, идущего к ней по коридору. По мере того как он приближался, Мила могла прочесть на его лице подтверждение самым худшим своим прогнозам.

– Все так, как ты говорила, – заявил полицейский.

Да, кошмар воплотился в реальность. Они нашли тела Андерсонов в квартире, где те жили перед тем, как переехать в деревню.

– Карл перевез их туда после того, как убил на ферме, – продолжал Делакруа. – Положил дочек в кроватки, подоткнул одеяльца, будто бы они заснули. Потом лег рядом с трупом жены на супружескую постель, вскрыл себе вены и умер в обнимку с ней.

Отчет отнюдь не звучал холодно и отстраненно, как это обычно бывает у полицейских, показывающих, что факты насилия уже не затрагивают их.

– То, что мы не нашли кровь Карла Андерсона на ферме, должно было сразу вызвать подозрение, – покачал головой агент.

Они думали, что глава семейства был убит первым, во дворе перед домом, а уже потом Энигма направился в дом довершить начатое. Отсутствие следов крови на земле приписали дождю, который лил большую часть ночи.

– Теперь мы будем вынуждены пересмотреть роль татуированного человека, – огорченно заключил полицейский. – Мы должны понять, принимал ли он активное участие в расправе или просто привез Карла вместе с трупами в городской дом, а затем на той же машине поехал на скотобойню, где мы его арестовали благодаря анонимному звонку.

Это предполагало и смягчение наказания, подумала Мила.

Делакруа поднес руку ко лбу.

– Это какое-то безумие, – признался он.

– Вовсе нет, поверь, – сказала Мила, чтобы его подбодрить.

Полицейский заметил фотографию Энигмы у нее в руке, и лицо его посуровело.

– Тебе-то откуда знать? – набросился он на Милу. – Тебя здесь вообще не должно быть. – И добавил, чтобы уязвить больнее: – Ты уже не наша.

До сих пор он вел себя с ней исключительно вежливо. В свете последних событий перемена была понятна, однако Мила не могла позволить кому бы то ни было так грубо искажать реальность.

– Я не хотела, чтобы меня впутывали, мне не нужно ваше распроклятое дело! – возразила она с яростью. – Год назад я сделала свой выбор и навсегда покончила со всем этим дерьмом. Вы сами меня втянули.

Делакруа ткнул в нее пальцем:

– Не мы, а Шаттон. Мы тебя сюда не звали.

Мила рассмеялась:

– Я-то думала, что в вашей паре Бауэр – кусок дерьма.

Делакруа промолчал.

– Я буду счастлива объяснить вам, что произошло, а потом покину вас навсегда, и можете дальше сами распутывать ваше драгоценное дело.

– Что бы ты ни сказала, две девочки и женщина погибли от руки того, кто должен был их защищать! – вспылил полицейский. – Единственный, кому пойдет на пользу твое вмешательство, – это Энигма, ему, наверное, изменят статью: с убийства на соучастие.

– Не думаю, – отрезала Мила, опровергая его слова. – Потому что я знаю, кто он такой.

В кабинете Шаттон, кроме Судьи, присутствовали, разумеется, Коррадини, Бауэр и Делакруа. Мила сидела в центре комнаты, все прочие стояли вокруг, ожидая ответов.

– То, куда я попала через компьютер Тимми Джексона, было чем-то вроде…воспроизведения.

– Не понимаю, – сказала Судья. – Было это реальным или нет?

– Было… Точнее, стало реальным впоследствии.

Мила силилась объяснить то, что увидела. Вернее, пережила. Это было непросто, ведь после того, как ее отключили помимо ее воли, ей так и не удалось получить доступ к этой странной программе.

– Карл Андерсон вошел в некую виртуальную реальность, точную копию мира, который нас окружает. – Только более мрачную, призрачную, вспомнила Мила, но не стала об этом говорить. – Я еще не разобралась, как именно она работает, но это нечто вроде видеоигры онлайн.

– Видеоигры? – Бауэр закатил глаза.

– Игры, в которой человек реализует свои запретные желания, испытывает себя, свою природу.

Тимми Джексон, например, отважился стать граффитистом и совершить акт вандализма, расписав вагон поезда в метро.

– Игры, в которой можно попробовать стать кем-то другим, хотя бы и убийцей, – продолжала Мила. – Думаю, со временем Карл Андерсон действительно превратился в персонаж, которого представлял.

Кто знает, сколько раз Карл осуществлял в видеоигре эту фантазию – уничтожение собственной семьи.

– Когда он это осознал, было уже слишком поздно.

Бесполезно было покидать город, бросив все. Демон, от которого он убегал, таился внутри него.

– Я так и не поняла, какую роль играет Энигма, – заметила Шаттон, снова употребляя прозвище, которое сама запретила произносить.

– Карл Андерсон встретил Энигму в этой видеоигре.

– А что, разве в такие игры кто-то может войти со стороны? – недоуменно вопросил Коррадини.

Милу окружало сплошное недоверие. Делакруа смотрел на нее, скрестив руки, и не произносил ни слова.

– Полагаю, да. Будучи там, я ощутила присутствие, – попыталась объяснить Мила.

Посмотри на себя.

– Присутствие? – переспросила Шаттон.

– Да, это случилось перед тем, как меня отсоединили: не могу это описать иначе – у меня сложилось ощущение, будто за мной кто-то наблюдает…

– Ощущение? – фыркнул Бауэр. – Долго мы еще будем слушать этот бред?

Делакруа, которому хотелось дослушать до конца, жестом успокоил его, потом опять сложил руки на груди.

– Энигма и Карл Андерсон познакомились в этой игре, – стояла на своем Мила. – Возможно, вначале игра была для Карла всего лишь развлечением. Но потом он стал совершать поступки, которые не мог объяснить.

– Например, зарезал всю свою семью? – спросила Шаттон, окончательно впав в растерянность.

– Вот именно, – подтвердила Мила. – Когда Карл осознал, что вот-вот переступит опасную черту, воплотит в реальность то, что до сих пор проделывал только в виртуальном мире, он резко прервал контакт с игрой. Но он понимал, что отключить программу недостаточно: что-то проникло вглубь его существа. Некоеискушение. Тогда он убедил жену отказаться от роскошной жизни, а главное – от технологий, которые – согласно его логике, уже искаженной, – могут снова вовлечь его в параллельную реальность.

– Какая чушь! – заметил Бауэр.

Мила не обратила на него внимания.

– Энигма, однако, обнаружил, где он укрылся, и на этот раз явился лично. Пока жена звонила в полицию, Карл вышел поговорить с ним. Может, просил оставить его в покое, а может, и не спорил вовсе. А Энигма убедил его завершить начатое в игре: вручил ему серп, взятый из сарая с инструментами, и смотрел, как тот снова заходит в дом… Остальное нам известно.

– Значит, по-твоему, Энигма – кто-то вроде подстрекателя, – вмешался наконец Делакруа.

Мила взглянула на него:

– Энигма ищет нестойких людей, таких, как Карл Андерсон.

– Нестойких? – удивилась Шаттон.

– Монстры не знают, что они монстры, – убежденно сказала Мила. – Они пестуют внутри себя неудовлетворенность, слабость. Энигма умеет их распознавать, он их перехватывает, сближается с ними. Он умеет им потакать, знает, как втереться к ним в доверие. И внушает им ложное убеждение…

– А именно? – скептически вопросил Коррадини.

– Что они могут стать всем, чем пожелают. Что их фантазии, даже самые нездоровые, не являются заблуждением. Что, даже если в глубине их существа втайне вызревает кокон насилия, в этом нет ничего плохого.

– Ты хочешь сказать, что татуированный человек невиновен? – окончательно взбесился Бауэр.

– Нет, я хочу сказать, что Энигма –Подсказчик.

10

Их называли «подсказчиками», или «сублиминальными киллерами»: самым знаменитым был Чарльз Мэнсон.

Они окружали себя последователями и создавали «семьи».

Убивали чужими руками. Выбирали посредника, настраивали его на свой лад и наконец убеждали следовать своим собственным, самым темным инстинктам.

Подсказчики не имели никакой связи с жертвой, не вступали с ней в контакт, не дотрагивались до нее даже пальцем. Порой даже не знали ее, поскольку намечали не сами. Пусть выбирает последователь, покопавшись в своих желаниях или в своей злобе. Почти никогда не присутствовали при убийстве. Иногда находились совсем в другом, отдаленном месте.

Зачастую все это делало их неуязвимыми для правосудия. Им нельзя было предъявить обвинение, нельзя было наказать. Но главное, было трудно – почти невозможно – обнаружить их.

Они ставили себе целью не убить и даже, как это ни парадоксально, не причинить зло. То и другое – не более чем следствия, причем второстепенные, истинной причины, которая двигала ими.

Власть, позволяющая изменять личность, превращать безобидных людей в садистов и убийц.

Мила хорошо это знала, поскольку в своей жизни столкнулась с таким человеком.

По этой-то причине она больше не хотела слышать об Энигме и обо всем, что с ним связано. Теперь она могла признаться себе, что напугана.

В одиннадцать вечера она вышла из Управления с твердым намерением больше никогда не возвращаться туда. Дождь, ливший весь день напролет, так и не перестал. Мила поймала такси и поехала на вокзал. Последний поезд отправлялся в полночь, и ей вовсе не улыбалось на него опоздать.

Ей хотелось поскорей доехать до озера и забрать дочку.

Мать Джейн сказала по телефону, что Алиса хочет спать и она может уложить девочку на диване. Мила поблагодарила ее, но сообщила, что все-таки заедет и заберет дочку домой, тем более что завтра суббота и она сможет валяться в постели сколько захочет.

До вокзала Мила добралась даже слишком рано. Оставалось время выпить кофе, уж который за день. В единственном открытом бистро было всего три посетителя. Мужчины.

Миле выдали большой кофе в картонном стаканчике. Она прошла к одному из столиков у самой витрины. Кофе был невкусный, но хотя бы горячий, а Мила замерзла. Даже, кажется, простыла, ее лихорадило. Хорошо бы сейчас свернуться клубочком в Алисиной берлоге из одеял, постараться заснуть и не видеть дурных снов.

Надо было позвонить Саймону Беришу, извиниться за то, что доставила ему неприятности своим вторжением в Лимб. Но Мила не собиралась ничего ему рассказывать. Была по-прежнему убеждена, что лучше держать его подальше от этой истории.

Что до нее самой, то она забудет сегодняшний день. Вернется к рутинной жизни на озере, пусть даже это означало вернуться к письму, лежащему в ящике кухонного стола.

Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым.

Поднося стакан к губам, чтобы сделать очередной глоток темной бурды, Мила заметила, что один из посетителей пристально смотрит на нее.

Мужчина, стоявший у стойки, тотчас же отвел глаза. На нем был черный плащ, серые брюки и поношенные коричневые башмаки. Он поднял руку и заложил за уши пряди прямых, сальных волос.

Движение было мгновенным, но Мила заметила над гладким воротником рубашки темное пятно.

Она вздрогнула, у нее перехватило дыхание. Это родинка или татуировка на шее? Похоже на число или ей показалось?

Мила держала незнакомца в поле зрения, ожидая, что он снова обернется и посмотрит на нее. Этого не случилось, но мужчина не уходил. Тогда она встала сама, решив пройти на перрон.

В ларьках и магазинчиках были опущены шторы, нигде ни души. Мила шла не оборачиваясь, но прислушивалась к малейшему шороху за своей спиной. Но лишь отголоски ее собственных шагов раздавались под высоким пролетом восточного крыла вокзала, да жужжала подметальная машина, чистящая мостовую невесть где.

Состав уже подали, и Мила вошла в последний вагон. Постояла у автоматических дверей, проверяя, не идет ли следом человек из бара. Такое было возможно, ведь этот поезд – один из последних.

Но незнакомец в плаще не пришел.

Двери закрылись, и Мила неожиданно почувствовала облегчение. Теперь можно выбрать место. Нелегкая задача: ведь вагон совершенно пустой.

Еще полчаса, и я почти дома, сказала она себе. Как же хотелось ей снять мокрые одежки, но еще больше – сунуть их в картонную коробку и спрятать в стенном шкафу.

Я больше ни за кем не охочусь. Я – мать.

Хотя она уже год не работала, у нее была отложена приличная сумма, позволявшая открыть небольшой киоск у озера, рядом с магазинчиком, где продавали блесны и прочие принадлежности для рыбалки. Если дела пойдут хорошо, она сможет даже завести лодку и возить туристов по местам, где водится чудесная радужная форель, радость для рыбаков, которые потом делают из рыбы чучело и выставляют на каминную полку.

Да, ей вполне подойдет такая роль.

На минуту вспомнила, как совсем недавно испугалась незнакомца в плаще, и устыдилась. Раньше с ней не случилось бы ничего подобного. Но может быть, это добрый знак: похоже, она почти избавилась от прежнего инстинкта, призывавшего гоняться за тенями. Может быть, только любопытство заставило ее принять приглашение Шаттон, но это в какой-то мере явилось благом: Мила получила подтверждение тому, что она становится «человечной».

Я пришла из тьмы…

Раздумывая обо всем этом, она чувствовала, как плечи и шея расслабляются после долгих часов напряжения. Мерный ход поезда убаюкивал, перестук колес оказывал чуть ли не гипнотическое воздействие. Она сама не заметила, как закрыла глаза.

Веки мгновенно поднялись при неожиданном звуке. В туалете, в конце вагона, кто-то спустил воду.

С этой водой утекли и киоск на озере, и лодка, и все приятные мысли. Мила с дрожью ожидала момента, когда откроется дверь, но человек в туалете не спешил.

Мила мысленно начала отсчет секунд. Она знала, что в моменты напряжения время норовит остановиться. Но, насчитав добрых четыре минуты, поняла: что-то не так.

Вот щелкнул замок. В тот же миг дверь туалета распахнулась, и Миле почудилось на какой-то момент, что оттуда выходит человек в черном плаще. Но на самом деле то был парень с белым-белым лицом и волосами.

Альбинос был одет в ветровку, сумка перекинута через плечо: похож на студента. Поймав на миг взгляд Милы, он уселся за десяток сидений от нее, спиной к движению, то есть прямо напротив.

Поезд мчался в ночи, время от времени подпрыгивая и грохоча на стыках. Мила не сводила глаз с попутчика, боясь подметить нечто такое, отчего снова нахлынет ужас.

Перестук колес, прежде расслабляющий, теперь делал молчание невыносимым.

Парень открыл сумку, стал рыться в ней. В этот миг Миле очень захотелось иметь при себе пистолет. Безумная мысль, ведь ее все равно не пропустили бы с оружием в Управление.

Наконец альбинос вытащил записную книжку, поднес ее к лицу и начал что-то записывать шариковой ручкой. Он полностью погрузился в письмо. Или попросту был близоруким.

Через пару минут поезд замедлил ход. Парень оторвал взгляд от листка и выглянул в окошко. По громкой связи объявили промежуточную остановку.

Бывшая сотрудница Лимба следила за каждым движением парня, надеясь, что он выйдет здесь. Увидела, как он встал, застегнул ветровку, повесил сумку на плечо. Направился к двери, расположенной за спиной у Милы, то есть двинулся прямо к ней.

Пока он проходил мимо, бывший агент полиции уловила, что от его одежды исходит запах знакомых духов. Ландыш и жасмин – тот же, что и в машине Бериша.

Как такое возможно, переполошилась она.

Состав тронулся почти сразу.

Мила разволновалась всерьез. Были ли эти духи плодом ее фантазии, причудливым совпадением, или же кто-то весьма утонченным способом посылал ей предупреждение?

Мы знаем, кто ты такая, нам все о тебе известно, ты от нас не убежишь…

Идиотка, выругала она себя. Что со мной творится? Откуда эта паранойя? Она осознавала всю абсурдность своего поведения, но не могла справиться с тревогой.

Решила пересесть на место, с которого открывался лучший обзор на ее станцию. Сама не зная почему, она боялась, что там ее кто-то ждет. Кто-то, кого она меньше всего ожидает увидеть.

Скоро все выяснится: репродуктор возвестил, что поезд прибыл на конечную станцию.

Дождь перестал, платформа была пустынна. С поезда сошла одна Мила. Она огляделась: чтобы попасть на парковку, где она утром оставила «хендай», нужно было пройти по подземному переходу.

Перед ней – ступеньки, ведущие под землю. В пропасти мерцает желтоватый свет. Понять бы, есть ли опасность на самом деле. Воображение разыгралось, и она уже не знала, можно ли доверять себе.

Двери поезда закрылись за нею, состав отъехал. Выбор был очевиден: не хочешь ночевать на платформе, иди навстречу демону страха.

Мила спускалась медленно. Сойдя с последней ступеньки, огляделась вокруг. Справа начинался туннель длиной в сотню метров. Шел все время прямо, только в самом конце сворачивал.

Мила направилась туда, ускорив шаг.

Ботинки бухали по бетонному полу, будто молот по наковальне. Мила старалась не думать о том, что ждет ее в конце пути, но невольно предполагала худшее. Дойдя до поворота, остановилась, прислушалась. Свернула налево и разглядела в конце туннеля выход на парковку.

Выбравшись наружу, сразу увидела свою машину: все остальные разъехались.

Ночная промозглая сырость набросилась на нее, словно злобная фея, схватила за щеки, впилась зубами, не давая вывернуться. Мила направилась к машине: губы тряслись, глаза слезились, дыхание вырывалось изо рта облачками пара, быстро улетавшими прочь.

Она сунула руку в карман, вытащила ключи, естественно едва их не уронив. Открыла «хендай» с первой попытки, забралась в выстуженный салон, навевающий мысли о могиле.

Быстро захлопнула дверцу и тронулась с места.

Всю дорогу до дома Джейн она думала только об одном: обнять Алису. Наверное, это единственный способ согреться, иначе она замерзнет насмерть.

Этот холод – не извне, а изнутри. Дыхание мертвых.

Говорили, будто у полицейских, которые занимались убийствами, вскоре начинало пахнуть изо рта. Мила годами вдыхала этот гнилостный запах, оставленный смертью. До сих пор ощущала во рту горький привкус: не так-то легко от него избавиться.

Еще и поэтому она не целовала дочь. Боялась, что та заметит.

Несмотря на все предвкушения, увидев Алису, она не бросилась обнимать ее, чтобы согреться. Да и дочка вряд ли этого от нее ожидала.

– Я сегодня говорила по телефону с дядей Саймоном, – сонно пробормотала малышка, едва увидев мать в дверях особнячка, в котором обитали Джейн и ее родители.

Она не спросила маму, где та была целый день и почему задержалась. Но уж такая она была, Алиса. На девочке была та же одежда, в которой она ходила в школу, и мать подруги не ложилась, дожидаясь приезда Милы. Женщина явно была недовольна, заметила бывшая сотрудница Лимба. Но из любезности старалась это скрыть.

– Едем домой? – спросила Алиса.

– Конечно, – ответила Мила: куда же еще ехать в такой час?

Она, пока ехала от станции, волновалась, но в конце концов ничего не случилось. Никаких подозрительных встреч, никаких машин, едущих следом. Но мысль о том, что незнакомец с татуировкой из бара и пропахший духами альбинос служили для нее посланием, не оставляла Милу.

Она устроила Алису на заднем сиденье и пристегнула ремень, в уверенности, что девочка заснет на первом же километре. Потом села за руль.

Как и предполагалось, дочка почти сразу провалилась в сон: прислонившись к окошку, запрокинула голову, разинула рот, и рыжие локоны упали на лоб.

Мила устала, но адреналин, накопленный за день, прогонял сон. Она перебегала взглядом с дороги, простиравшейся впереди, на зеркальце заднего вида, чтобы не упустить какой-либо перемены.

Где-то позади, в отдалении, сверкнула молния, на миг озарив деревья и горы. Так Мила и заметила мотоцикл, ехавший за ней с незажженными фарами.

Худшие предчувствия сбывались. Воображение тут ни при чем. Все вполне реально.

Мила сунула руку в карман куртки, вытащила сотовый – позвонить в местную полицию, хотя и знала, что в этой пустынной местности нет сигнала. Тогда быстро прикинула, что делать дальше. Особого выбора не было. Автострада вдоль озера пролегала среди лесов, никаких проселочных дорог, куда можно было бы свернуть, чтобы оторваться от преследования. Если попытаться развернуться и поехать навстречу таинственному мотоциклисту, рассчитывая застигнуть его врасплох, то остается только одно направление.

Чего ты хочешь от меня? Кто тебя послал?Мила знала ответ, но не желала с этим смириться.

Оставалось одно: побыстрее приехать домой и забаррикадироваться изнутри.

Там, по крайней мере, у нее есть пистолет.

Мила снизила скорость, потом рывком, изо всей силы, нажала на педаль газа. «Хендай» чуть сдал назад, потом, повинуясь мотору, совершил прыжок и стремглав покатил по шоссе. Алиса вскрикнула во сне, но не проснулась.

Освещенный фарами асфальт стремительно уходил назад. Мила вцепилась в руль обеими руками: на дороге вдоль озера попадались рискованные повороты, на такой скорости она могла и не вписаться. На первый она въехала слишком стремительно, машина немного накренилась, но выровнялась, даже не съехала на обочину. Следующие повороты получились лучше, Мила заранее была к ним готова.

Пару раз она взглянула в зеркальце заднего вида, пытаясь понять, едет ли следом мотоцикл, но его не было видно. Надеюсь, ты врежешься в дерево, ублюдок, сукин сын.

В ней бушевали попеременно страх и ярость. Она боялась за дочь, но все происходящее ее бесило.

Наконец появился их дом.

Свет над крыльцом зажегся автоматически, как всегда. Мила не могла знать, будут ли они с дочкой там в безопасности, ведь неизвестно, что ждет их внутри.

Но ничего другого не оставалось.

«Хендай» въехал на площадку перед домом, подняв облако пыли. Мила резко затормозила. К счастью, Алиса была пристегнута, но даже толчок не разбудил ее. Бывшая сотрудница Лимба вышла из машины и направилась за дочкой, глядя по сторонам, прислушиваясь, не едет ли кто-то следом. Не услышав рокота мотоцикла, немного успокоилась.

– Ну же, пойдем в дом, – уговаривала она дочку, которая ни в какую не хотела вставать. – Алиса, слышишь меня? Давай вылезай.

Мила кое-как дотащила ее, полусонную, до входа. Открывая дверь ключом, вгляделась в окна. Вроде бы все в порядке, следов вторжения нет.

Переступив порог, тут же заперла за собой дверь. Включила свет, усадила Алису на стул. Похлопала по щекам, стараясь разбудить.

– Алиса, послушай, помоги мне, ладно?

Девочка широко раскрыла глаза:

– Что случилось?

– Нужно проверить, все ли окна и двери заперты.

Что-то не так, догадалась Алиса по тону матери.

– Что случилось? – повторила она, волнуясь.

Объяснять времени не было.

– Не отходи от меня, и все будет хорошо.

Мила схватила кочергу, стоявшую у камина, и они обежали весь дом. Задняя дверь и окна первого этажа были заперты изнутри, никаких следов проникновения. Потом поднялись наверх, в спальни. Мила включила свет: все выглядит таким же, как и утром, когда они уезжали. Мила бросилась к тумбочке, где держала пистолет: убедилась, что он заряжен, и с ним в руках почувствовала себя куда лучше, чем с кочергой.

Снаружи тоже все было спокойно: о мотоциклисте ни слуху ни духу. Мила обошла весь дом по периметру, выглядывая в окна. Липы мирно колыхались на ветру – костистые руки, извивающиеся в танце на фоне черного неба. Озеро и ночь слились воедино, и мостки, казалось, подвешены в пустоте. Тени в лесу, между деревьев, обманывали глаз, Мила боялась, что с минуты на минуту одна из них выступит вперед и превратится в человеческую фигуру.

В доме старый сотовый телефон поймал сигнал, Мила подумала, что надо срочно позвонить в полицию. Прежде чем сделать звонок, она повернулась к Алисе:

– Ступай, пожалуйста, наверх.

– Зачем? – возмутилась девочка.

Там безопаснее, но об этом лучше не говорить. На мгновение ей пришла на ум Фрида Андерсон, ее отчаянная попытка защитить двойняшек, отведя их на верхний этаж. Ей не удалось помешать мужу подняться по лестнице и устроить бойню.

Но у Милы был пистолет. Годы опыта подсказывали ей, что никакой злоумышленник не полезет на рожон, не будет подставляться под выстрелы, даже сумасшедший не станет так рисковать жизнью.

– Ты должна меня слушаться, ясно? – сказала она тоном, не допускавшим возражений.

Алиса захныкала, но подчинилась.

Мила набрала номер местной полиции. Голос в записи попросил подождать. Мила выругалась. Какое такое важное дело мешает им ответить на срочный вызов? Она сбросила звонок и собиралась уже звонить в Управление, но застыла, снова увидев Алису на лестнице.

– Я ведь тебе велела…

– Знаю, – прервала ее девочка со странной улыбкой на лице.

Это вызвало у Милы подозрения.

– Что с тобой такое? – спросила она дочь.

– Ты не поверишь! – выпалила малышка; глаза у нее блестели. – Папа приехал забрать меня.

У Милы перехватило дыхание: Алиса даже не знала, как выглядит ее отец; единственный раз, когда они посещали больницу, девочка была слишком мала.

– Где он сейчас? – спросила Мила, стараясь не напугать ее.

– Наверху, в моей берлоге.

Она поднялась по лестнице, держа пистолет перед собой. Берлога из одеял была единственным местом, которое она не проверила. Но если это не галлюцинация Алисы, каким образом кто-то мог проникнуть в дом?

Мила поклялась себе, что, если это очередная дочкина фантазия, она накажет девчонку так, как до сих пор никогда не наказывала. И к черту чувство вины, в задницу рассуждения о том, какая она плохая мать!

Она поднялась на самый верх, на маленькую площадку перед дверью на чердак, и остановилась перед берлогой из одеял, развешенных на веревках и скрепленных бельевыми прищепками.

Вход закрывал плед в красную и зеленую клетку.

Мила медленно подошла, чувствуя себя полной дурой. Дубовый паркет скрипел под ее шагами. От малейшего звука ее пробирала дрожь, как от удара током.

Она протянула руку к пледу, замещавшему собой дверь, взялась за край, ощущая под пальцами мягкую ткань. Сдвинула его рывком, одновременно целясь из пистолета.

Внутри – кромешная тьма, призраки, детские страхи. Черт бы побрал Алису, она получит свое! Мила уже готова была отойти, но вдруг замерла.

Чьи-то глаза смотрели из темноты.

Паскаль

11

Холод раннего утра привел ее в чувство.

Открыв глаза, Мила увидела над собой потолок гостиной. Она лежала на дубовом паркете, раскинув руки и ноги. Что я здесь делаю? – сразу возник вопрос: так при пробуждении сразу пытаешься припомнить ночные сны.

Она ничего не помнила. Но до сих пор сжимала в руке пистолет.

Попыталась подняться: голова кружилась, все тело ломило. За окнами занималась заря, заливая комнату розовым светом, а над озером стелился легкий туман.

Из кухни доносился грохот и звон. Кастрюли, тарелки и бокалы. Алиса, наверное, уже встала. Опять я не приготовила ей завтрак. И Финци, должно быть, вернулась оголодавшая.

Она поднялась и направилась к двери. Чем ближе она подходила к источнику звуков, тем больше крепло в ней убеждение, что там – девочка с кошкой. Но, переступив порог, не поверила собственным глазам.

Перед ней стоял могучий лесной олень, самец.

Лоснящаяся шерсть, царственная осанка. Мила поняла, почему проснулась от холода: олень, возможно в поисках еды, вошел в дом через распахнутую настежь заднюю дверь. Он поднял голову, и внушительные рога уткнулись в люстру, та покачнулась. Потом олень уставился на Милу.

Глядя зверю в глаза, околдованная абсурдностью сцены, она все твердила и твердила себе: «У меня на кухне – лесной олень». Сон это или какой-то знак?

Тогда вернулись воспоминания. «Меня накачали наркотиком», – сказала она себе. Но олень – не галлюцинация, так же, как глаза в Алисиной берлоге из одеял.

Мила бросилась к лестнице с пистолетом в руке. Резкое движение спугнуло зверя, он заметался в поисках выхода, Мила слышала, как скользили по полу его копыта, но ее волновало совсем другое.

Несмотря на головокружение, она побежала вверх по ступенькам, держась за перила, чтобы не упасть. Добравшись до верхнего этажа, устремилась в спальню Алисы. Молясь лишь об одном, распахнула дверь.

Но кровать была пуста и нетронута.

Кошмар обступал, обретал форму. Но Мила не сдавалась.

– Алиса! – закричала она. – Алиса, отзовись!

Направилась к берлоге из одеял. Ведь часто бывало так, что дочка там засыпала.

На верхней площадке перед ней предстала та же картина, что и накануне вечером. Шалашик был на месте, вход занавешен. Под сурдинку звучала песня: голос Элвиса, который не спутаешь ни с каким другим. Опять она заснула с айподом, поэтому и не слышит, как я ее зову.

На этот раз Мила не раздумывая отдернула плед. Но Алисы не было в шалаше.

Мила огляделась, пытаясь понять. Ею овладевало отчаяние.Почему я ничего не помню о вчерашнем вечере?

Она спустилась вниз, осмотрела дом, пытаясь найти следы, которые помогли бы восстановить произошедшее. Когда они приехали, двери и окна были заперты, тут не возникает никаких сомнений. Но вот чердак она не проверила. Тот человек вошел оттуда?

Мила уже сомневалась, в самом ли деле кто-то проник в дом. Тот взгляд из темноты – игра воображения?

Она уже ни в чем не была уверена, даже в себе самой.

Вышла из задней двери, побежала к мосткам. Сколько раз она говорила Алисе не подходить слишком близко к озеру? Мила даже не знала, что хуже: девочку похитили или она утонула. Но в прозрачной воде не было видно никакого тела. Мила приняла это к сведению, но тревога нарастала.

Нужно успокоиться, сказала она себе. Успокоиться и подумать. Ведь язнаю, что делать в таких случаях. Я искала пропавших без вести. Мне доступен скрытый язык вещей, я чую зло, в них таящееся, вижу тени, незримые для всех, следую за ними в темный мир.

Из тьмы я пришла…

Она вернулась в дом: нужно все внимательно осмотреть, поискать аномалии, следы борьбы, пятна крови, оставленные Алисой или возможным похитителем. Улики исчезают, напомнила себе Мила. Окружающая среда впитывает их, и они пропадают навсегда. Поэтому первичный осмотр места происшествия всегда самый важный. А олень уже потоптался на кухне.

Бродя по комнатам, Мила услышала звонок: где-то в доме надрывался сотовый, призывая ее.

Кто это мог быть?

Она тут же все бросила и пошла искать телефон. Нашла там же, где оставила накануне вечером, когда Алиса помешала ей позвонить в полицию.

Ты не поверишь: папа приехал забрать меня.

Мила ответила, во власти самых тяжелых предчувствий:

– Алло…

– Доброе утро, госпожа Васкес, это из местной полиции, – заговорил мужской голос. – Ночью вы оставили на автоответчике сообщение о том, что ваша дочь пропала, все верно?

Мила опешила: она помнила, что звонила и что голос в записи просил подождать, но вовсе не была уверена, что оставляла сообщение.

– Возможно, да. – Она явно сомневалась.

– Извините, что не перезвонили раньше, но зимой у нас мало наличного состава, и по ночам люди объезжают территорию, чтобы отпугнуть воров, держащих на примете летние домики.

– Ничего страшного, не беспокойтесь, – прервала его Мила, ее интересовало другое – нашли ли они Алису. – У вас есть новости о моей дочери?

– К сожалению, нет, – отвечал агент. – Можете подробнее рассказать, что именно произошло?

– Ночью кто-то проник в дом и увел мою дочь Алису.

– Можете описать этого человека?

– Нет, – призналась Мила. – Меня, должно быть, накачали наркотиком, я не помню его лица. – Только глаза, подумалось ей. Потом – сплошная пустота. Ее охватила дрожь.

– А вашу дочь вы можете описать?

За годы работы Мила усвоила, что люди, заявляя об исчезновении кого-то из близких, либо под влиянием паники, либо пребывая в смятении, часто предоставляют сведения, совершенно бесполезные для поисков. Она сосредоточилась на деталях, которые сама считала ключевыми для первого описания, избегая лишних эпитетов и комментариев, чтобы полицейский, ведущий запись, не отвлекался на них.

– Десять лет, рост метр тридцать восемь, вес тридцать пять килограммов, телосложение среднее, – перечисляла она, медленно, чтобы собеседник успевал записывать. – Глаза зеленые, волосы рыжие, до плеч. В последний раз, когда я ее видела, на ней были синие вельветовые брюки, синий джемпер крупной вязки, белая рубашка и белые кроссовки «найк».

Тут Мила заметила, что на вешалке у входа все еще висит светлая курточка Алисы. Замерзнет ведь, кольнула безумная мысль, как будто в этом одном в данный момент и заключалась проблема.

– Особые приметы? – спросил полицейский.

– В каком смысле, простите? – Мила не могла уразуметь, к чему такой вопрос.

– Есть у девочки особые знаки на коже: родинки, шрамы или же пломбы на зубах?

– Нет, – рассердилась Мила. В местной полиции, по-видимому, не привыкли к делам о без вести пропавших. – Ничего такого.

– Точно нет? – переспросил собеседник, сохраняя спокойствие.

Мила вышла из себя:

– Простите, но зачем вам особые приметы, не заметные с первого взгляда?

– Затем, чтобы в случае надобности опознать тело, – прозвучал ответ.

Мила внезапно похолодела. Что это за методы такие? Еще ни разу ей не встречался такой дилетант. Она хотела было возмутиться, но уловила что-то на другом конце линии.

Сдавленный смешок.

– Госпожа Васкес, вы слушаете?

Кто-то был там рядом и смеялся.

– Сударыня, вы хотите что-то добавить к вашему заявлению? – настаивал агент.

Миле показалось, будто и полицейский едва сдерживает смех. Что-то было явно не так.

– С кем я говорю? – Она буквально оцепенела.

Ей ответили, с некоторой запинкой:

– С местной полицией.

– Что ты за хрен такой? – Мила была в бешенстве.

Раздался оглушительный хохот. И связь прервалась.

Отведя телефон от уха, Мила уставилась на него. Что происходит? Что за дела?

Тут она заметила, что на ее правом запястье, под свитером, что-то написано. Она поддернула рукав.

Шесть цифр. Снова географические координаты.

Не татуировка, широта и долгота набросаны фломастером. Пока она пыталась осмыслить это, телефон снова заверещал. Мила вздрогнула.

Она чуть было не швырнула аппаратик в стену, но сдержалась. Сама не знала, что ей делать. Сердце стучало, ей было страшно отвечать, страшно услышать голос на другом конце линии. Какая-то часть рассудка твердила ей, что она услышит голос Алисы, что ее дочь плачет, зовет ее, а она не в силах помочь.

– Алло…

Несколько секунд прошло в молчании. Потом снова раздался мужской голос:

– Ты должна уходить оттуда.

Говорил другой человек, не тот, что в первый раз.

– Но кто…

– Прямо сейчас, – перебил он решительным тоном. – Встретимся в конце тропинки, которая ведет на смотровую площадку.

Мила уже не знала, кому можно доверять. Но незнакомец настаивал:

– Поторопись, они уже едут. – И добавил: – Захвати пистолет, если хочешь. Но сотовый телефон оставь дома.

По тропинке она не пошла, из осторожности. Двинулась вдоль берега, глаз не сводя с леса: вдруг наметится движение в лесной чащобе, вдруг мелькнет чья-то тень.

Разумеется, пистолет был при ней.

Мила дошла до смотровой площадки, но там никого не было. Она огляделась. Из-за скалы показалась чья-то фигура.

Мила подняла пистолет.

– Стоять, – приказала она.

Мужчина был в красной горнолыжной маске, из-под которой едва виднелись глаза и рот.

– У меня нет оружия, – заверил он, подняв руки и держа их на виду.

Тучный, явно не в лучшей форме. В обвисшем, мятом светлом костюме. На пиджаке, брюках и коричневом галстуке – россыпь жирных пятен, долго копившихся. Латексные перчатки на слишком маленьких по отношению к росту руках с короткими, толстыми пальцами. И косолапый к тому же.

Он не казался грозным, скорее странным.

– Я хочу тебе помочь, – заявил он.

– Сними чертову маску, – распорядилась Мила.

– Не сниму. Это единственное условие… В конце концов, если ты меня застрелишь или сорвешь ее, то ничего не добьешься.

Мила на секунду задумалась. Ситуация складывалась парадоксальная.

– Где моя дочь?

– Посетитель бара в черном плаще, – стал он перечислять вместо ответа. – Парень-альбинос, потом мотоциклист.

Мила ничего не понимала. Откуда он знал об этих троих?

– Эти люди все из одной банды? – спросила она.

– На самом деле они даже не знакомы. Но им всем было дано одно и то же задание: напугать тебя.

– Зачем?

– Затем, что это предписывает игра.

– Какая игра? О чем ты говоришь? Кто забрал мою дочь? – разволновалась Мила.

– Понятия не имею, – ответил незнакомец. – Это как в «Монополии»: получаешь карточку и видишь, что сулит тебе судьба. Тебе, к сожалению, выпала такая доля.

Мила вдумалась в эти слова.

– Тебя послал Энигма, правда?

Да, то был Подсказчик, сомнений больше нет.

Человек в горнолыжной маске не ответил. Вместо этого задал вопрос:

– Можно мне опустить руки? Уже затекли, больно.

Она, мотнув головой, разрешила. Незнакомец потер локти:

– Спасибо.

– Теперь ты расскажешь мне, что происходит?

– Здесь небезопасно, – предупредил мужчина. – Я расскажу тебе все, что знаю, но ты должна поехать со мной в одно место.

– Ты с ума сошел, никуда я с тобой не поеду.

– Хочешь, позвони своим друзьям в полиции. Только не с того телефона, который ты оставила дома: его взломали.

– Кто? – Мила уже впала в отчаяние.

Ее собеседник снова заговорил:

– Если ты пойдешь в полицию, то больше не увидишь свою дочь.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, но легко могу вообразить.

Мила совсем расстроилась. Он пытался ее убедить:

– Послушай, он выбрал тебя.

Речь шла об Энигме. Как он узнал о татуировке с ее именем? Управление пока ни с кем не делилось этой информацией.

– Ты знаешь то, чего не должен знать, – припечатала Мила. – Чем ты докажешь, что искренне хочешь помочь? Энигма мог и тебя послать…

– Ты права: я и сам не слишком бы доверялся первому встречному. Но подумай: какая у тебя альтернатива?

Мила подумала. Переложила пистолет в другую руку, по-прежнему не спуская с противника глаз. Потом зубами оттянула рукав свитера, обнажая запястье.

– Когда я очнулась, совсем недавно, то обнаружила это… – Она показала запись географических координат.

– Ну ладно, – вдруг забеспокоился незнакомец. – Поехали.

На этот раз Мила решила ехать с ним.

Они пошли по тропинке, Мила на несколько шагов позади, чтобы держать его под прицелом. Наконец добрались до вытоптанной площадки, где летом располагался кемпинг. Там стоял бежевый «Пежо-309» выпуска девяностых годов. Вроде зеленого «пассата» Энигмы, вспомнила Мила.

– Теперь я скажу тебе, что делать дальше, – заговорил незнакомец. – Как ты поняла, я не хочу, чтобы кто-то видел мое лицо. Но в лыжной маске я не могу вести машину, это слишком бросается в глаза.

– Поведу я.

– Так вот, я бы не хотел, чтобы ты знала, куда мы направляемся.

– Тогда что нам делать? – спросила она.

Мужчина промолчал, и Мила поняла, что он задумал.

– Я не полезу в чертов багажник. Никогда, ни за что: забудь об этом.

– У тебя пистолет, я безоружен, – привел незнакомец свои доводы. – Или ты думаешь, что я плохо вожу машину? – добавил он иронически.

Мила взглянула на него искоса.

– Надеюсь, информация, которой ты располагаешь, в самом деле такая важная, как ты говоришь, – произнесла она с угрозой, а потом направилась к задней части машины.

Запертая в багажнике, Мила пыталась отмечать все, что происходило вокруг.

Они проехали через густонаселенный центр: было слышно, как гомонят ребятишки на детских площадках. Миновали завод, поскольку она уловила запах расплавленного металла, явно связанный с доменными печами. Вдобавок человек в горнолыжной маске расчихался.

– У меня аллергия на кошек, – в полный голос извинился он.

Мила подумала о Финци: может, на ней самой осталась кошачья шерсть. Эта мысль неизбежно привела к Алисе. Страшно подумать, что сейчас творится с девочкой. Тысячу вопросов она хотела бы задать незнакомцу, но время не пришло.

Они добирались почти целый час.

Припарковались в месте, где не слышалось никаких звуков. Потом зашуршала железная штора. Человек в маске открыл багажник. Бросив взгляд через заднее стекло, бывший агент полиции поняла, что они находятся в гараже при жилом доме.

– Все в порядке? – осведомился мужчина, протягивая ей короткопалую руку в латексной перчатке и помогая выбраться из багажника.

– В порядке, – подтвердила Мила, все еще настороже, поскольку не очень понимала, где они находятся.

– Иди за мной, – сказал незнакомец, показывая путь.

Чуть позже они переступили порог винного погреба и стали подниматься выше.

В ноздри бросился странный химический запах, вроде жженого пластика или резины, – такая вонь поднимается, когда поджигают шины.

Мила услышала, как за ней закрывается дверь, и поняла, что бежать поздно. Тогда она пристально вгляделась в то, что ее окружало.

Жилище, в которое они попали, было вроде особнячка на одну семью, из тех, что строятся в окрестностях больших городов. Но она ни в чем не могла быть уверена, поскольку окна закрывали тяжелые черные шторы. Мебель скудная, а главное, ею, похоже, давно не пользовались. Ни следа других обитателей.

– Сюда, – показал хозяин дома.

Он привел Милу к двери, за которой начиналась лестница, ведущая в подвал.

Мила заколебалась: не хотела разделить судьбу жертв, по глупости доверившихся злодею и попавших в ловушку, им уготованную.

– Пистолет при тебе, правда? – заметил незнакомец ее нерешимость. Потом, не дожидаясь ответа, начал спускаться.

Добравшись до последней ступеньки, Мила поняла, что очутилась в подвале, служившем кладовкой и домашней прачечной. Но среди шкафов, набитых разной рухлядью и всяческими банками, стояла раскладушка, чуть поодаль виднелся и кухонный уголок.

В самом ближнем шкафу хранился странный набор одежды: рабочие спецовки рядом с элегантными костюмами, молодежные футболки и старые пальто. Мила изумилась при виде туалетного столика с зеркалом, болванок из полиэстера с напяленными на них париками и полки, ломящейся от косметики.

Здесь и жил пригласивший ее человек, внушающий опасения; странный выбор, коль скоро наверху в его распоряжении находился целый дом.

Потом бывшая сотрудница Лимба повернулась и увидела вытертое кресло перед старым компьютером «iMac», с катодной трубкой позади монитора и прозрачно-голубым загрузочным профилем. Эта машина, вспомнила она, в свое время произвела фурор, когда была выпущена на рынок в конце девяностых. Но этот модерновый антиквариат, похоже, работал. На столике, где он стоял, вместе с мышью и клавиатурой были и джойстик, и очки для виртуальной реальности.

Все необходимое, чтобы войти в игру без имени, сразу сообразила Мила.

– Добро пожаловать, – возгласил человек в красной лыжной маске. – Теперь спрашивай о чем хочешь.

– Где Алиса?

– Не знаю, – ответил тот не раздумывая. – Но, хотя полностью гарантировать ничего не могу, почти уверен, что с ней все хорошо.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что твоя дочь – ставка в игре.

Опять игра: что это может значить?

Мужчина снял запачканный пиджак и аккуратно пристроил его на раскладушке, потом сел рядом и замер в выжидательной позе, положив на колени руки, затянутые в перчатки.

– Спрашивай дальше… – подбодрил он Милу.

– Кто ты такой?

– Мое имя ни о чем тебе не скажет, так же как и мое лицо, – спокойно поведал он. – Анонимность – мой маленький пунктик; надеюсь, ты не станешь слишком возражать.

– Зависит от того, кто ты на самом деле, – не унималась Мила. – Я могу прострелить тебе ногу, и тогда ты покажешь мне свое лицо: пуля – убедительный довод, и я уверена, что ты выложишь все, только чтобы не истечь кровью.

– Можешь, но не сделаешь этого…

Мила промолчала. На несколько секунд воцарилась тишина.

– Ну хорошо, – сдался мужчина, видя, что та не отступает. – Много лет назад я решил уничтожить все следы своего существования. Даже если я назову тебе свое имя и сниму маску, ты не найдешь никаких совпадений в архивах и в базах данных. К тому же никто никогда меня не видел, никто меня не знает, я давно оборвал все связи с человеческим родом.

В точности как Энигма, подумала Мила.

– Как тебе удается не попадаться в поле обзора камер видеонаблюдения, которые сейчас повсюду? Ты становишься невидимкой? – усмехнулась Мила.

– Я часто изменяю черты, переодеваюсь, чтобы слиться с толпой. – Он показал на туалетный столик с гримом и на одежный шкаф. – Не оставляю отпечатков пальцев и ДНК, – продолжал он, поднимая руки в латексных перчатках. – Это непросто и требует дисциплины. Но вполне возможно, уверяю тебя.

Милу поразила такая преданность идее.

– У меня нет ни мобильников, ни других электронных устройств, которые позволили бы выяснить мое местоположение и добраться до меня. Единственная техника, которой я пользуюсь, появилась в девяностые годы, когда межнациональным корпорациям еще не позволялось вводить в свою продукцию отслеживающий код.

Мила вспомнила его автомобиль и компьютер. И Энигма прибегал к тем же приемам.

– Я потратил много времени, чтобы прийти к такому результату, – похвастался хозяин дома. – Но в конце концов у меня получилось… Я не существую.

– Как же мне тебя называть?

– Паскаль.

– Паскаль, – повторила Мила. – Как язык программирования, полагаю, – прибегла она к своим скудным познаниям в информатике.

Мужчина промолчал. Тогда Мила, решив идти напролом, указала на очки:

– Расскажи мне о безымянной игре.

Человек в красной горнолыжной маске прошел в кухонный уголок и поставил чайник на электрическую плитку.

– Игра называется «Дубль», но некоторые именуют ее «Запредел», – начал он. – Ее запустили он-лайн чуть раньше начала нового тысячелетия: поэтому графика в ней не так разработана, как в современных видеоиграх. Но по-моему, этот ее винтажный облик поистине прекрасен, ты не находишь?

Мила не отвечала: какая ей разница?

– И все же было бы непростительной ошибкой считать «Дубль» всего лишь игрой, ибо вначале то была прежде всего удивительная утопия.

В голосе Паскаля зазвучали ностальгические нотки.

– Создатели «Дубля» предпочли остаться анонимными, о них ходит масса легенд. Но главное – они задумали параллельное измерение, виртуальный мир, представляющий собой точную копию реального, – мир, где можно было осуществить революционный социальный эксперимент… «Запредел» должен был стать прообразом мира будущего, способом протестировать новые модели и новые формулы, способствующие прогрессу человечества.

Паскаль говорил убежденно, со страстью, а Мила до сих пор не могла понять, ждать ли от него помощи, или он попросту сумасшедший.

– Удивительно, что любой мог стать частью этой великой мечты: войдя в «Дубль», ты мог найти работу, заработать денег, купить дом, обзавестись имуществом, и все внутри игры. И не абы какую работу, а такую, которая способствовала бы процветанию нового общества, ибо правило «Дубля» гласило, что благосостояние каждого распространяется на всех. Ты мог сделать карьеру, добиться успеха, признания, но только при условии, что это принесет пользу также и другим… В «Дубле» не существовало безработицы, классовой борьбы или социальной несправедливости.

– Ты мог быть кем угодно или обязательно было выступать под своим именем?

– Ты выбирал себе аватар и был волен играть любую роль. Но все быстро усваивали, что в «Дубле» предпочтительный выбор – чистосердечие.

Мила не верила в чистосердечие человеческого рода. Все мы лжем, чтобы превзойти ближнего, сказала она себе.

– «Дубль» создавался, чтобы облегчить общение между людьми. Они там встречались, знакомились, происходил постоянный обмен идеями и предложениями. Достойны удивления были и личные отношения: там часто обручались или даже вступали в брак вовсе не с тем или с той, что находились рядом в реальной жизни. Но в этом не было коварства, это нельзя было счесть изменой. Наоборот, некоторые укрепляли свои отношения в реале именно потому, что в «Запределе» узнавали о себе такие вещи, о каких раньше не могли и помыслить.

Чайник засвистел. Паскаль снял его с плитки, налил кипятку в две чашки и опустил туда чайные пакетики.

– Когда я впервые вошла в тот мир через компьютер семнадцатилетнего парня, пропавшего без вести, я увидела призрачный город, – поделилась Мила, вспомнив Свистуна.

– Одно время в «Дубле» были дома, машины, магазины, кафе. Ты мог пойти в кино или на танцы, купить красивое платье или выдвинуть свою кандидатуру на выборах. Люди искусства – художники, музыканты, актеры – входили в «Дубль», чтобы показывать свои творения. Там не было преступлений, эгоизма, жестокости: кто не соблюдал правил, рано или поздно сам уходил из игры… Все были счастливы.

– И что случилось потом?

Паскаль опечалился.

– Пытаясь представить идеальное общество, создатели «Дубля» забыли включить переменную величину, неразрывно связанную с человеческой природой.

– Зло, – догадалась Мила, опередив его.

Паскаль кивнул:

– Изначально исключить зло было ошибкой, но это обнаружили слишком поздно. Нужно было предусмотреть и его, чтобы позволить параллельной вселенной выработать антитела и побороть его самостоятельно, без посторонней помощи. Со временем мир, который мы создали из ничего, перестал привлекать. Люди больше не стремились быть совершенными, наоборот, они хотели вернуть себе свободу таковыми не быть… Так завсегдатаи «Дубля» постепенно теряли интерес и один за другим оставляли игру.

Мила отметила, что Паскаль не только опечален, но и разочарован.

– Кто раньше бродил по «Запределу», теперь находит более приятным общение в социальных сетях, – с горечью констатировал он. – Ты думаешь, будто общаешься, а на самом деле окружаешь себя ложными друзьями только затем, чтобы исподтишка подглядывать за чужими жизнями и выставлять напоказ свою – бесстыдно, безудержно… Ты не более чем хомячок в клетке, который проводит время, подсматривая за тем, что творится в клетках с другими хомячками.

Человек в горнолыжной маске проверил, заварился ли чай, и протянул Миле чашку. Та ее приняла.

– Послушать сводки Управления, так «метод Шаттон» работает в полную силу, – продолжил хозяин дома. – Преступность быстро снижается, резко уменьшается число убийств, население чувствует себя в большей безопасности…

Мила вспомнила сходные рассуждения Бериша, а также данные, которые сама Судья привела в своей краткой речи в оперативном центре перед операцией на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе.

– Вместо того чтобы упиваться результатами, следовало бы задаться вопросом… куда подевалось зло?

Мила боялась услышать ответ.

– Интернет – огромная губка, он впитывает все, что в нас есть, в основном худшее. В реальной жизни мы вынуждены приспосабливаться, чтобы сосуществовать с другими, вступать в компромисс с нашей природой, принимать законы и условности. Иногда вынуждены носить маску, и это неизбежно, иначе не получится стать частью общества… Зато в Сети мы себя ощущаем свободными от всего этого лицемерия, но это только иллюзия: нас попросту оставляют наедине с нашими демонами. И «Дубль» – яркое тому доказательство.

– Что случилось после того, как люди стали покидать игру? – Мила изнывала от нетерпения.

Паскаль прислонился к балке, поддерживающей свод подвала, поправил галстук.

– Пробыв какое-то время пустынным, «Запредел» начал заселяться вновь, – продолжил он свой рассказ. – Представь себе ничейную землю, которая является точной копией мира, в котором мы живем, место, где люди могут делать то, чего в реальной жизни никогда не сделают – из страха перед законом, но также из-за стыда перед людьми, перед общественным мнением. Подумай о месте, где нет правил, где единственным богом признается эгоизм и уважается единственный закон – закон силы.

Мила вполне могла себе это представить. Такой мир ее пугал.

– Вчера, войдя в «Дубль» с компьютера некоего Свистуна, я ощутила чье-то присутствие рядом… Со мной заговорили, мне сказали: «Посмотри на себя».

Паскаль мигом все разъяснил:

– Все на тебя смотрели.

– Ты имеешь в виду других игроков?

– Энигма всех пригласил на спектакль, и все это видели. Я тоже, – добавил он. – Так я и нашел тебя.

Милу объяснение не вполне убедило, и все-таки она пристально взглянула на Паскаля:

– Цифры на моем запястье, полагаю, означают, что если я хочу найти Алису, то должна вернуться в игру…

– Боюсь, что да, – подтвердил тот, тоже пристально на нее глядя. – Только так ты сможешь понять, как это на самом деле работает.

Паскаль включил свой старый компьютер.

– Не беспокойся: у меня защищенное соединение, никто не может нас засечь, – заверил он Милу, потом уселся перед терминалом и принялся неистово стучать по клавишам. – Я создаю тебе аватар.

Мила еще не знала, согласится ли она войти в игру, а человек в красной лыжной маске продолжал набирать коды.

– Любимая песня?

– Что? – опешила Мила.

Паскаль поднял на нее взгляд:

– Я должен иметь возможность вытащить тебя оттуда в любой момент, музыка – нечто вроде страховочного троса.

– В тот раз я вышла сама.

– В этот раз будет все по-другому, поверь мне.

– Тогда что-нибудь из Элвиса, – сказала Мила, помня, как его песни нравились Алисе.

– Король – всегда наилучший выбор, – одобрил Паскаль.

Закончив, он встал, взял большую карту города и развернул ее перед Милой.

– Навскидку я бы сказал, что координаты, которые на тебе записаны, указывают, что ты войдешь в «Дубль» отсюда…

Он показал точку на карте.

– Китайский квартал, – сразу определила Мила, вспомнив неимоверный гвалт, запахи и краски района.

Человек в горнолыжной маске вручил ей очки для виртуальной реальности, потом похлопал по спинке кресла перед терминалом, давая понять, что все готово и очередь за ней.

– Ты ведь знаешь, что эту штуковину с собой захватить не сможешь? – с насмешкой спросил он, указывая на пистолет.

– Тебе нельзя пойти со мной?

– Не думаю, что приглашение распространяется на двоих… Я даже не смогу видеть, что происходит там, внутри, поэтому будь осторожна.

Бывшая сотрудница Лимба положила оружие на стол, рядом с компьютером. Если Паскаль действительно хочет ее убить, подумала она, то уж как-нибудь найдет способ.

Она села в кресло.

На мониторе появился портал «Дубля», стилизованный вращающийся шар и окошко, куда нужно было вбить широту и долготу. Паскаль мигом проделал это, считав цифры с ее запястья.

– Последняя деталь… – Он порылся в кармане брюк, потом протянул ей ладонь, обтянутую перчаткой. На ней лежала синяя таблетка.

– «Слеза ангела», – опознала ее Мила. – Для чего нужен синтетический наркотик?

– Как ты имела случай убедиться воочию, побывав там, графика «Дубля» почти элементарна.

Да, вспомнила Мила, разрешение низкое: выпадающие пиксели и черные дыры; блеклые цвета, нечеткие контуры предметов, изображение плоское, несмотря на трехмерность.

– Многие игроки принимают «Слезу ангела», чтобы получить более реалистичный опыт.

Бывший агент полиции вовсе не намеревалась принимать наркотик.

– Я собираюсь не играть, а расследовать.

– Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы: эмоциональный и чувственный опыт, который невозможно объяснить… И если ты не испытаешь в полной мере то, о чем я говорю, то никогда не проникнешь в ум Энигмы и не поймешь, в чем состоит его проект.

«Проект» – слово, которое используют криминологи и профайлеры, подумала Мила. Я не знаю, кто такой Энигма, но и тебя, Паскаль, тоже не знаю: под этой маской может скрываться кто угодно. Она еще раз нерешительно взглянула на обтянутую латексом ладонь, на которой лежала таблетка.

– Ты говорил, что Алиса – ставка в игре.

– Энигма начал новую партию, и ты – его противник, – убежденно произнес Паскаль.

– Во что же мне играть?

– Боюсь, ты сама должна это выяснить.

Мила взяла с его ладони синюю пилюлю и не задумываясь проглотила ее.

– Я готова, – сказала она. – Вперед.

12

В этот раз все было совсем по-другому.

Ее вбросило в черный туннель. Полет был стремительным, длился меньше секунды, но складывалось полное ощущение отрыва: она перестала чувствовать присутствие Паскаля рядом с собой, так же как исчезли звуки и запахи полуподвала.

Пролетев сквозь туннель, она очутилась в проулке между двумя высокими зданиями, в глубине которого виднелась пустынная магистраль.

Ночь. И это удивительно, потому что в реальном мире сейчас было утро.

Визуальный эффект был потрясающий. Реальность вокруг Милы сотворили искусственно, однако совокупное изображение представало невероятно четким. Контуры во время предыдущего захода были размытыми, теперь они определились. Движения были плавными, струящимися, словно тебя заключили в сосуд. Но самое главное – цвета уже были не блеклыми, но впечатляюще живыми.

Заслуга «Слезы ангела».

Мила посмотрела на свои руки. Ухоженные, изящные, с точеными пальцами. У нее никогда не было таких рук. Ногти она стригла очень коротко, кожа шелушилась. Странно. Ей тут же захотелось посмотреть, как выглядит все остальное.

В метре от себя она заметила окно и подошла посмотреться в стекло, покрытое копотью.

Одежда темная, какую она, как правило, предпочитала. Подняла взгляд на собственное лицо – еще было живо воспоминание о том, как она увидела в отражении черты Карла Андерсона.

Волосы чуть развеваются по ветру, кожа молодая, свежая. Мила удивилась, обнаружив, что аватар, созданный Паскалем, и незнаком ей, и чем-то на нее похож. Вначале она не могла себе этого объяснить. В чем-то ей сродни, но все-таки другой.

Это не я, догадалась Мила. Это – Алиса, взрослая.

Такое сходство в порядке вещей, вот только Мила часто забывала о том, сколько у них с дочерью общего. Эта мысль причинила ей боль.

Ее отвлекло ощущение, сотни раз испытанное в прошлом: легкая дымка тумана каплями оседала на лице, на руках. Она поглядела в черные как смоль небеса.

Накрапывал дождь.

Мелкая морось, которая явственно ощущалась, – только теперь Мила поняла смысл того, что сказал Паскаль:

Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы: эмоциональный и чувственный опыт, который невозможно объяснить…

Ощущение влаги – очередной обман «Слезы ангела», вполне, впрочем, удавшийся.

Мила пошла вперед по проулку.

Выйдя на магистраль, огляделась. Китайский квартал представлял собой удлиненный анклав низеньких домиков, над которыми нависали небоскребы центра. Обычно эти гиганты светились тысячами огней, но в «Запределе» они казались прямоугольниками из черного бакелита.

Яркие вывески китайского квартала погасли, красные фонари раскачивались на ветру, как печальное напоминание о прошлом. Всюду царила глухая тишина. Перед Милой возникло не то место, которое она помнила, куда любила ходить. Его как будто осквернили, заразили злом.

Легкий ветерок пронесся мимо, холодом обдав ногу. Мила повернулась: никого. И опять, как в квартире Андерсонов, у нее сложилось четкое ощущение, что она не одна.

«Все на тебя смотрели», – сказал Паскаль.

Она пошла по тротуару. В витринах магазинов ничего нельзя было разглядеть, одна темнота. Снова ветерок, но на этот раз говорящий.

– Спасайся, – произнес тот же тонкий голосок, который она уже слышала в спальне двойняшек.

Мила замерла, огляделась, пытаясь понять, кто говорил с ней. По-прежнему никого. Но она заметила, что впереди кое-что изменилось.

В глубине квартала располагался кинотеатр. Дверь туда отворилась, по асфальту протянулась тень. Мила решила пойти посмотреть, что там такое.

За дверью – длинный темный коридор: слышно, как тикают часы.

Ей вдруг стало боязно идти дальше. Это все понарошку, напомнила она себе. Колебаться смешно. Никто не может по-настоящему причинить мне вред, твердила она, вступая в тьму.

И все-таки где-то в подсознании созревало мрачное предчувствие.

В конце коридора находилась комната.

Миле она напомнила гостиную в доме бабушки. Старые часы с маятником, чье тиканье привело ее сюда. Диван и кресла, обитые бархатом; ковер с геометрическими узорами, торшер с бордовым абажуром, излучающий теплый свет. Сервант и кофейные столики, уставленные статуэтками из фарфора. Чугунная печка, разожженная, и кресло-качалка. На стенах – обои с изящными красными цветочками. Они были такими реальными, что Мила подошла поближе и хотела до них дотронуться.

Цветочки задвигались, и Мила отдернула руку.

На стене висела картина. Сельский пейзаж. Как и рисунок на обоях, живопись была не вполне статична. Вода в ручейке тихо струилась, и трава склонялась под ласковым ветерком.

Посреди лужайки цвела прекрасная черная роза.

Паскаль говорил о людях искусства, которые когда-то заходили в «Дубль», чтобы применять там свои таланты, экспериментировать. Мила подумала, что и это цифровой трюк. Явилось искушение сорвать цветок, но краски растворились, и картина превратилась в зеркало. Мила узнала свой аватар, но то, что она увидела у себя за спиной, ей совсем не понравилось.

Кресло-качалка задвигалось, будто кто-то в нем сидел. Лампочка под абажуром торшера замигала, свет потускнел. Огонь в чугунной печке погас, и Милу объял леденящий холод. Этих маленьких диссонансов хватило, чтобы понять: все так же, как в прошлый раз, и тем не менеесовершеннопо-другому.

Отражение аватара всосала в себя оправленная в раму жидкая бездна.

Мила обернулась. Цветочки на обоях завяли. Она поняла, что не одна здесь. И наверное, кто-то все время был рядом.

Спасайся…

Нет, сказала она себе, слишком поздно, он уже пришел. Тень с очертаниями человека отделилась от стены и сделала три шага по направлению к Миле. Потом остановилась. Но само ее присутствие угнетало. Мила знала даже, кто ее послал.

– У тебя есть что сказать мне? – спросила она, чтобы прервать молчание, чреватое клаустрофобией.

Никакой реакции.

– Ну же, я здесь… Чего ты хочешь от меня?

Она занервничала, но только потому – хотя и не хотела себе в этом признаваться, – что чувствовала, как внутри ее растет и ширится страх.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом все случилось даже слишком быстро. Тень прыгнула – изящно, как древний хищный зверь, – и в следующий миг уже была рядом.

Мила не успела ни отстраниться, ни убежать. Тень вцепилась в нее. Все это не существует, это не настоящее. Это все у меня в голове.

Она растянулась, но не на полу: парила в воздухе. Тень нависала над ней. Ее сверлили два черных глаза. Те же глаза глядели из берлоги, которую Алиса устроила наверху.

Потом тень заговорила:

– Мама…

Алиса, испуганная. Плачущий детский голосок раздавался из уст чудовища. Мама – как же Мила ненавидела это слово!

– Мама, пожалуйста, помоги мне…

Моя дочь зовет меня. Я нужна моей дочери.

Женщина, лишенная чувств, проводившая жизнь в погоне за пропавшими без вести, что-то ощутила в глубине души после стольких лет. Непонятное смятение. Как такое возможно? Это – то, что испытывает сейчас ее дочь?

Кто-то внезапно обнял ее за шею.

Это Алиса, она цепляется за меня, хочет, чтобы я ее спасла.

Жаль, что она не может ответить тем же. Она дала бы девочке понять, что никогда не бросит ее.

Но с каждой секундой объятие становилось все более тесным. И это касалось не только аватара. Это происходило сней. Мила почувствовала, что задыхается.

Она ошибалась. Ее не обнимала дочка, а душило чудовище.

Она отчетливо ощущала, как когти впиваются в кожу. Тварь была слишком сильной, Мила не могла сопротивляться. Это все не по-настоящему, продолжала твердить она. Но задыхалась.

Скосила взгляд налево. В зеркале отражалось лицо.

Девушка.

Тонкие черты, свежая кожа. Голубые глаза в оправе очков и длинные светлые волосы, собранные в хвост.

Девушка была в таком же положении, что и Мила. Простертая, посиневшая, и руки незнакомца вцепились ей в горло. Она взглядом молила о помощи.

По горлу девушки, отраженной в зеркале, распространялись лиловые синяки, на щеках показалась сеточка лопнувших капилляров, протянувшаяся к вискам. Она умирала. Мила вдруг осознала, что то же самое происходит с ней.

Но я не могу умереть, не сейчас.

Мама… Не уходи, мама…

Прости, Алиса. Если я останусь здесь, то непременно умру. Нужно уходить.

Нет, мама, пожалуйста, останься… Останься со мной…

Прости меня, прости, прости…

В тот момент, когда девушка в зеркале окончательно поддалась бешеному натиску убийцы, Мила поняла, что для нее тоже все кончено. С трудом пропуская в себя последний натужный вдох, узнала нежную-нежную мелодию, звучащую в отдалении… Элвис, чью манеру ни с кем не спутаешь, пелYou Don’t Have To Say You Love Me. На песню наложился вскоре голос Паскаля…

– Дыши, – приказывал он.

Мила широко раскрыла глаза и увидела, что лежит на полу в полуподвале.You don’t have to say you love me / Just be close at hand…

Паскаль нависал над ней – точно как тень, на нее напавшая, – и тряс ее изо всех сил.You don’t have to stay forever / I will understand…

– Дыши, – повторил человек в красной горнолыжной маске и надавил ей на грудь.

Только тогда Мила вспомнила, что способна это делать. Она разинула рот и вдохнула столько воздуха, сколько смогла. Дыхание восстановилось не сразу. Перед глазами плясали черные точки.

Она наконец поняла, какой опасности подвергалась.

Оттолкнула нависшего над ней мужчину так, что тот упал. Схватила пистолет, который оставила на столе, и направила на него.

– Что ты хотел со мной сделать? – в ярости закричала она все еще хриплым голосом.

Паскаль поднял руки, не вставая с пола.

– Ты перестала дышать, – объяснил он.

– Ты хотел меня убить! – неистовствовала Мила, а Элвис тем временем продолжал петь:Believe me, believe me / I can’t help but love you…

– Это не я, – оправдывался Паскаль. – Это наркотик.

…But believe me / I’ll never tie you down…

Мила все еще чувствовала на себе хватку душителя и поднесла руки к горлу. Странно, но оно не болело. Как такое возможно?

Песня закончилась – теперь мелодия звучала только в голове у Милы. Теперь она поняла, какую совершила ошибку: если в «Дубле» дождь казался таким реальным, она легко могла представить себе все остальное.

Фикция могла обернуться реальностью.

Один компонент «Запредела» не записан в кодах программы…

– В «Дубле» можно умереть. – Мила была в ярости. – Это я должна была обнаружить сама?

– Ум видит то, что ум хочет видеть, – отвечал Паскаль. – Ощущение реально как для жертвы, так и для палача: вот почему «Дубль» пользуется успехом… Секс, насилие, боль, смерть: можно испытать все. И самое поразительное в том, что ты не нарушаешь никаких законов и никто не вправе покарать тебя.

Мила подумала о Карле Андерсоне. Она не раз задавалась вопросом, как мог отец так зверски уничтожить плоть от плоти своей. Ответ простой: он уже знал, что испытает. И ему это нравилось.

– Парк аттракционов для поганых маньяков, – проговорила она, продолжая целиться в Паскаля.

– Теперь успокойся, пожалуйста…

– Успокоиться. Еще чего!

– Если бы не я, ты бы задохнулась. – Паскаль поднялся с пола, потирая ушибленную спину. – Ты должна сказать мне спасибо.

У Милы подогнулись колени. Голова закружилась так, что она чуть не рухнула на пол. Паскаль бросился к ней и вовремя поддержал.

– Потрясение было слишком сильным, – отметил он, осторожно забрал у нее пистолет и повел к раскладушке.

Мила не сопротивлялась.

– Игра говорила с тобой, верно? – спросил человек в горнолыжной маске.

– Похоже, да, – согласилась Мила. – Но я не совсем поняла о чем.

– Не беспокойся, поймешь, – утешил ее Паскаль, потом принес бутылочку воды. Открыл ее, хотел отхлебнуть, но сначала дал Миле.

Она взяла бутылочку и этим скрепила мир.

– Теперь, когда я знаю, как это работает, отправь меня обратно, хочу доиграть.

– Не знаешь ты ни черта, да и на ногах не держишься, – возразил Паскаль. – И потом, нельзя так часто принимать LHFD: это зелье превращает мозг в кашицу, ты не знала?

Какая разница: ведь она нужна Алисе.

– Если ты сейчас вернешься туда, то не будешь знать, куда идти. Сначала ты должна найти в реальном мире следующие географические координаты.

Мила вспомнила, как ей на запястье написали цифры. И поняла, что это был бонус, подарок для новичка, больше ей ничего не достанется даром.

– Ты должна сосредоточиться на том, что видела, пока была там, – объяснил Паскаль. – Элементы мизансцены чрезвычайно важны для того, чтобы понять, как тебе играть дальше: это как части ребуса, каждая имеет какое-то значение.

– Алиса говорила со мной, это значит, что она еще жива? – сразу спросила Мила.

– Мне больно тебе об этом говорить, но думаю, что твоя дочь – отвлекающий фактор: она должна была отвлечь твое внимание от более важных вещей.

Что может быть важнее дочери? Но наверное, Паскаль прав. Размышляя над этим, Мила сделала из бутылочки изрядный глоток.

– Вначале какой-то голос предупредил меня о том, что может случиться…

Спасайся.

– Вряд ли ты найдешь друзей там, внутри, – не поверил Паскаль.

– И все-таки там кто-то был: я чувствовала его присутствие и в квартире Андерсонов. – Бывшая сотрудница Лимба стояла на своем. – Никакой угрозы, наоборот – какое-то позитивное присутствие, не знаю, как объяснить. Вроде…призрака.

Паскаль покачал головой:

– Я тоже не знаю, как это объяснить, но иногда в «Запределе» мы видим и слышим то, чего нет, что происходит только у нас в уме, особенно если находимся под действием кислоты.

– Потом, конечно, чудовище и девушка…

– Опиши мне их.

– Чудовище соткано из тени, оно хотело меня задушить, – это все, что я знаю… Девушка похожа на студентку, может, оттого, что на ней очки. Я ее видела в картине, которая была также и зеркалом, потому что ее лицо в отражении было и моим лицом тоже…

– Картина, студентка… – подытожил человек в горнолыжной маске.

– Там была старая мебель и черная роза, – добавила Мила. Потом голова у нее опять пошла кругом, она вцепилась в края раскладушки и закрыла глаза.

Паскаль принес ей еще бутылочку воды.

– Ты должна побольше пить, чтобы очистить организм от остатков «Слезы ангела». И постарайся немного поспать.

– Некогда спать, – отмахнулась Мила, стараясь держаться из последних сил.Алиса не может ждать. – И потом, я слишком взвинчена, мне не заснуть. – И это, подумала она, тоже из-за наркотика.

– Все поправимо… – сказал человек в красной горнолыжной маске.

Он порылся в кармане и протянул ей другую таблетку.

– Ниацин, антагонист LHFD: четырех миллиграммов достаточно, чтобы выйти из трипа, – заверил он Милу.

Мила положила таблетку в рот, сделала глоток воды. Паскаль положил ей на плечи руки в латексных перчатках и заставил лечь. Она не сопротивлялась, сил больше не было.

– Вот поспишь, в голове у тебя прояснится, и мы подумаем, как вернуть твою дочь, – пообещал он.

У Милы отяжелели веки. Все расплывалось перед глазами, виделось как в тумане. Она уловила только, как Паскаль снимает красную горнолыжную маску.

Но прежде чем Мила успела увидеть его лицо, глаза у нее закрылись окончательно.

13

Не успела она заснуть, как через несколько секунд уже снова пробудилась.

Во всяком случае, так показалось ей. В ее сознании этот сон продлился совсем недолго. Но потом она увидела, что вокруг темно и только лунный свет просачивается сквозь полуподвальное окошко. Не может быть, чтобы уже наступила ночь.

Она замерзла. Привстала, огляделась вокруг. Позвала:

– Паскаль…

Ответа не было.

Только тогда она заметила, что нету больше ни старого компьютера, ни причудливого гардероба, ни грима, ни париков. Съестные припасы тоже исчезли. Полуподвал был пуст, словно человек в красной лыжной маске здесь и не жил никогда. Будто Паскаль даже и не существовал в природе.

Эта мысль привела Милу в смятение. Что это, очередной обман Энигмы? Если она не хочет потерять рассудок, надо уходить.

Надев кожаную куртку, она поднялась по лестнице, ведущей в столовую особнячка. Шторы были по-прежнему задернуты, и Мила узнала тот же химический запах жженого пластика, какой почуяла накануне. Это не игра воображения, убедилась она.

В гараже – никаких следов старого «Пежо-309», на котором ее сюда привез таинственный провожатый.

Мила закрыла за собой дверь, обернулась и тут же поняла, откуда исходит вонь: верхний этаж сильно пострадал от пожара. Теперь уже не казалось странным, что в особнячке никто не живет.

Высокая ограда окружала участок. Ворота в конце подъездной дороги были заперты на замок, и Миле пришлось перелезать.

Как она и предполагала, особнячок находился в жилом квартале на окраине города. Все дома были похожи: сад, английская лужайка, покатая крыша и гараж. Вокруг – никого; если только Мила не проспала больше суток, все еще длилась суббота.

Нужно уходить отсюда, повторила она, зябко кутаясь в кожаную куртку.

Среди автомобилей, припаркованных вдоль обсаженной деревьями улицы, поискала такой, который можно «взять взаймы». Вспомнила, как Паскаль говорил о том, как отслеживают машины. Не решив еще, можно ли этому человеку доверять, все-таки выбрала старый «фольксваген» серого цвета.

Она подобрала с земли кирпич, подошла к машине и разбила окошко со стороны водительского сиденья. На всю улицу заорала противоугонная сигнализация. Мила быстро сунула руку в салон и открыла дверцу. Уселась, разобралась с проводами.

Не прошло и тридцати секунд, как сирена умолкла и завелся мотор.

Быстро отъезжая от квартала, она подумала, что есть только одно место, куда она может направиться.

– Я больше ни на кого не могу положиться, – выпалила она, едва отворилась дверь.

Саймон Бериш растерянно взирал на нее с порога. На нем была роскошная белая рубашка, от него исходил запах слишком сладких духов – опять-таки ландыш и жасмин. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять: у Милы серьезные проблемы.

– Погуляй немного и возвращайся через пятнадцать минут, – сказал он перед тем, как закрыть дверь.

Вместо этого она затаилась в темном углу лестничной площадки и стала ждать. Вскоре дверь снова открылась, и Бериш распрощался с какой-то женщиной, поцеловав ее в губы. Из своего укрытия Мила смогла рассмотреть ее лицо: очень привлекательная. Теперь понятно, чьими сладковатыми духами пахло от Саймона, – и от альбиноса из поезда, вспомнила она, содрогнувшись.

– Так и знал, что ты во что-нибудь вляпаешься, – укорил ее друг, впуская в теплую, пронизанную светом и уютом квартиру.

Хич завертелся рядом, напрашиваясь на ласку. Но Мила была не в том настроении.

– А где Алиса? Опять оставила ее у подружки? – громко спросил Саймон, относя на кухню два круглых бокала с красным вином и ставя их в мойку.

– Алиса пропала, Саймон. Ее похитили.

Тот замер, не успев поставить бокалы. Мила бросилась на диван, схватилась за голову. Полицейский направился к ней.

– Что случилось? – сурово проговорил он, наклоняясь к ней.

Она подняла голову, встретив его ожесточившийся взгляд. Что ж, она сама виновата и это заслужила.

– Энигма – Подсказчик.

Несколько секунд Бериш недоверчиво смотрел на нее.

Кое о чем Мила никогда ему не рассказывала и теперь, пользуясь случаем, прояснила ситуацию.

– Мы с отцом моей дочери познакомились благодаря Подсказчику – десять лет назад. – (Все было так, как будто он и свел их вместе.) – Алису даровало мне зло. И теперь тьма явилась, чтобы забрать ее обратно.

Саймону хотелось утешить ее, прижать к себе. Но он знал, что Мила не любит прикосновений.

– Нам предстоит обнаружить новые ужасы, так ведь? – спросил он еле слышно. – То, что произошло на ферме Андерсонов, – только начало…

Бывший агент полиции не знала, что может произойти, она только единожды имела дело с сублиминальным киллером и до сих пор хранила следы этой встречи. Нужно ли ждать эскалации насилия? Этого исключать нельзя.

– Выскажусь сразу начистоту, – заявила она самым серьезным тоном. – Знаю, ты привязан к Алисе и готов ради нее на все, но должна предупредить тебя: придется заплатить очень высокую цену. Поэтому я пойму, если ты откажешься.

– Проклятье, ты же знаешь меня, – возмутился Бериш. – Как бы я мог оставаться в стороне? За меня не волнуйся: у меня нет ни жены, ни детей, мне нечего терять.

– Но разве твоя подруга, та, что была с тобой сегодня, ничего не значит?

– Я знаю, на что иду, – отрезал Бериш.

Мила встала, схватила его за полы рубашки.

– Нет, не знаешь, даже не можешь вообразить… В тот раз все мы сломались, вся наша команда: прекрасно помню, какими мы были в начале расследования, а главное, какими стали после него.

Ей не забыть помеченных ужасом лиц ее товарищей; не забыть того, что с ними случилось. Пропавших девочек, кладбища рук. Кошмаров, следовавших один за другим, которые они остановить не могли. Всякий раз, когда они, казалось, были близки к разгадке, обнаруживалось, что это очередной мираж и нужно начинать все с начала. Даже отец Алисы, криминолог, возглавлявший группу, предался злу.

– Цель Подсказчика состоит не только в том, чтобы показать тебе свой великолепный проект смерти и разрушения. – Под сарказмом Милы скрывался страх. – Он хочет внедриться к тебе в голову… Что бы ты ни делал, как бы ни был подготовлен, тебе этого не избежать. Поверь мне. И даже когда ты думаешь, что все кончено, это не так: ужасы вокруг тебя прекращаются, но он остается здесь. – Она ткнула пальцем в висок.

В его власти изменять людей, вспомнила Мила, ведь в глубине ее существа все еще звучал вкрадчивый голос Подсказчика.

– От Подсказчика никому не спастись, – заключила она серьезно.

Мила сама не заметила, как, преодолев крепостные стены, выстроенные внутри, из глаза выкатилась слезинка и скользнула вниз по щеке. От Бериша это не укрылось.

– Я не оставлю тебя наедине с таким кошмаром.

Полицейский принес бутылку виски, и весь следующий час Мила посвящала его в дело Энигмы, раскрывая подробности, которых раньше не хотела касаться и которые должна была держать в секрете.

Рассказала о татуировке с ее именем, найденной среди чисел, объяснив, что с этого все и началось. Расписала в красках, как обнаружила виновность Карла Андерсона и причину его отказа от технологий. Сказала, что впуталась в эту историю из-за своей прошлой работы в Лимбе. Подняв дело пропавшего без вести Тимми Джексона, иначе Свистуна, через ноутбук семнадцатилетнего парня, хранившийся среди вещественных доказательств, она совершила свое первое путешествие в «Запредел».

Она старалась как можно более точно, со всей полнотой растолковать Беришу, что такое игра, часто при этом прибегая к словам Паскаля.

Географические координаты как ключ к доступу в край вечной ночи, где властвует зло.

– Как это хакеры Управления ни разу не натолкнулись на такую игру? – скептически спросил Бериш.

– Насколько я поняла, в «Дубль» нельзя войти с современных компьютеров: только с моделей, относящихся к эпохе, когда была запущена игра, между концом девяностых и началом нового тысячелетия.

– Моральное устаревание цифрового оборудования. – Полицейский отметил всем известный феномен: стремительное развитие технологий затрудняет доступ к данным, заключенным в жестких дисках компьютеров старых моделей. – У людей моего поколения полно кассет с записями музыки, которые уже невозможно послушать. Прогресс должен бы щадить память, иначе забвение поглотит все.

Потом настала очередь самой тяжелой для Милы части повествования: как люди Энигмы последовали за ней в дом на озере и выкрали Алису.

Наконец, изложила события последних двенадцати часов. Встреча с незнакомцем в красной горнолыжной маске и латексных перчатках, полуподвал и второй заход в «Дубль», чтобы сыграть партию с Подсказчиком и заполучить обратно дочь.

– «Слеза ангела», параллельный мир, таинственный персонаж, который говорит, что хочет помочь тебе, а потом исчезает… – Бериш беспокойно расхаживал по комнате.

– Он просил называть его Паскалем, – сказала Мила. – Как язык программирования. Думаю, он хакер.

Но в данный момент Саймона это не интересовало.

– Остается одно: рассказать обо всем Шаттон.

– Нет! – яростно вскричала Мила, вскакивая с дивана.

– Она втянула тебя в эту историю, она у тебя в долгу: вот увидишь, она поднимет всех, пустит в ход все ресурсы Управления.

– Этому не бывать, – возразила Мила. – Для них исчезновение Алисы – очередное дело о пропавшей без вести, и мы с тобой оба прекрасно знаем, какова судьба подобных дел: через короткое время о них забывают.

– Но ты не можешь одна противостоять всему этому, – пытался убедить ее Бериш.

– Почему нет? Сколько времени я одна занималась взрослыми, растворившимися в небытии, или детьми, которые как будто даже и не появлялись на свет? И сколько раз мне в конце концов удавалось их вернуть?

– Ты сама прекрасно знаешь почему! Ты не мыслишь здраво, ты не объективна, дело непосредственно затрагивает тебя… Так ты погубишь Алису, понятно тебе или нет?

Мила, сама того не желая, влепила ему пощечину. Она не злилась на Бериша, просто не желала слышать то, что ей и так было известно.

Бериш умолк. Хич поднял морду, посмотрел на них, пытаясь понять, все ли в порядке.

Мила хотела извиниться, сказать, что ей очень жаль. Но вместо этого порылась в кармане и извлекла восстановленное изображение лица Энигмы без татуировок, которое вручили ей в Управлении.

Лицо обычного человека.

– Это – подлинный облик Подсказчика, – сказала она. – Вглядись хорошенько и скажи, что ты о нем думаешь…

Бериш взял изображение, долго смотрел на него.

– Почему Шаттон не распространила этот снимок в СМИ? – задался он вопросом. – Может, объявится кто-то, кому он знаком.

– Я тоже спрашивала ее об этом, и Судья отвечала, что они не хотят подпитывать миф об Энигме. Но на самом деле они не хотят рисковать: хватит с них и позора, какого они натерпелись с Карлом Андерсоном. Все останется как есть: Энигме присудят заключение в «Яме» за подстрекательство к убийству и соучастие, и вскоре все забудут о нем… Так что для Судьи это дело закрыто.

Бериш наконец все понял.

– Хорошо, сделаем так, как ты говоришь.

После бурной вспышки эмоций Мила налила себе еще виски. У нее дрожали руки.

– Я знаю, что нужно делать.

– С чего начнем? – спросил старый друг, забыв о ссоре и даже о пощечине.

Мила чувствовала себя неловко, сожалела о случившемся, но попыталась сосредоточиться.

– Я, пока ехала сюда, вспоминала подробности моего второго захода в «Дубль»… Китайский квартал, старая мебель, черная роза… Убийца, которому нравится душить жертвы голыми руками, и, наконец, светловолосая студентка в очках: у меня такое впечатление, будто я ее уже где-то видела.

Мила опустила все, что касалось призрака, который гнал ее прочь из темного мира, поскольку не знала, был ли он на самом деле, или это ее собственное подсознание посылало сигнал об опасности.

Спасайся.

Бериш налил воды в миску Хича и приготовился идти. Мила принудила его оставить дома сотовый телефон, а поехали они на угнанном «фольксвагене». Было ясно, что друг не понимал, зачем столько предосторожностей, но старался пойти ей навстречу, и Мила по достоинству оценила это.

– Прости, что помешала твоему свиданию, – сказала она, когда Саймон сел за руль.

– Она – женщина умная и сразу вникла в ситуацию.

Милу радовало, что рядом с Беришем кто-то есть. В прошлом она боялась, что Саймон слишком привяжется к ней: если бы ей пришлось его оттолкнуть, их отношения от этого пострадали бы. Но, к счастью, Саймон не переступил черту, избавив ее от печальной необходимости вновь объяснять человеку, ей небезразличному, что чувства, нормальные для него – и для остального человечества, – для нее остаются непроницаемой тайной.

Хотя за последние часы что-то изменилось. Мила не могла решить, вызвано ли это взрывом чувств, последовавшим за похищением Алисы, или действием «Слезы ангела».

В «Запределе» Мила что-то почувствовала.

Непонятное смятение, которое испытала она, услышав, как дочка плачет и зовет ее:

Мама, пожалуйста, помоги мне…

Мила не могла не думать об этом, и это ее пугало.

Из соображений безопасности они оставили «фольксваген» на привокзальной площади. Там увидели фургон волонтеров, которые раздавали бездомным поношенную одежду. Мила воспользовалась этим и кое-что поменяла в своем облике. Она начинала подражать Паскалю.

Вместо кожаной куртки надела черную ветровку, вместо свитера с высоким горлом – фуфайку с капюшоном, тоже черную.

Потом они с Беришем сели в метро и поехали в Лимб.

Леа Мьюлак входила в число людей, чьи фотографии покрывали стены Зала Затерянных Шагов. Миле понадобилось меньше двадцати минут, чтобы обнаружить ее среди тысяч пропавших без вести.

Леа Мьюлак растворилась в небытии весной 2011 года. Она училась на первом курсе университета, изучала восточные языки.

– По словам соседок по общежитию, в тот субботний вечер Леа собиралась встретиться с молодым человеком и пойти с ним в кино в китайском квартале, – прочел Бериш в полицейском рапорте. – Леа так и не дошла до того кинотеатра.

Все верно: именно это дело Мила припомнила.

– Около года исчезновение числилось нераскрытым, потом отдел насильственных преступлений забрал у меня дело.

ОНП – к нему принадлежали также Бауэр и Делакруа – занимался серийными убийцами, убийцами беспорядочными и массовыми, всеми злодеями, чей мотив нельзя свести к обычной логике преступления, в основе которой почти всегда лежат деньги. Но сила, направляющая действия монстров такого типа, кроется в самых темных, извращенных изгибах человеческой психики.

– Леа была причислена к жертвам серийного убийцы, – вспомнила Мила. – Решили даже, что она была первой.

После того как пропала Леа Мьюлак, за два года исчезли еще две девушки. Студентки, белокурые, в очках.

– Все трое не были знакомы, но у двух последних был общий друг, парень по имени Ларри, очень привлекательный, – рассказывала Мила. – Они познакомились в УНИКе.

УНИК – сокращение от «университетский кампус»; это социальная сеть, самая популярная среди студентов страны.

– На своей странице Ларри постил фотографии с друзьями, со своей собакой, даже с бабушкой. Писал, что изучает право и любит регби, – продолжала бывшая сотрудница Лимба. – Обеих жертв он долго обхаживал онлайн, чинно-благородно, как настоящий джентльмен. После того как девушки исчезли, выяснилось, что его профиль – фальшивка: «Ларри» с фотографии работал моделью в рекламном бизнесе и был тут совершенно ни при чем.

– Монстр УНИКа, – вспомнил Бериш.

Соцсети сильно упростили жизнь серийным хищникам. Современные маньяки, подумала Мила, могут охотиться совершенно анонимно, а главное, ничем не рискуя. Раньше, чтобы тебя не поймали, ты должен был издали наблюдать за добычей, изучать ее привычки, передвижения. Теперь же серийные убийцы имеют в своем распоряжении любую информацию, которая требуется для того, чтобы сыграть соответствующую роль. Сама жертва им эту информацию предоставляет. Так что монстру достаточно принять облик мужчины ее мечты.

«Ум видит то, что ум хочет видеть», – говорил Паскаль.

– Ничего удивительного, – согласился Бериш. – Ведь самую распространенную в мире соцсеть задумал рохля в домашних тапках, который создал сайт, чтобы в баллах оценивать внешность девушек из своего колледжа… А мы, вместо того чтобы устроить ему хорошую выволочку за сексизм и неуважение к женщинам, считаем его светилом в сфере коммуникации.

Саймон, как всегда, рассуждал здраво.

– Почему Леа Мьюлак была добавлена к числу жертв, если не доказано, что она выходила в чат с Ларри? – спросил он.

– Потому, что ее профиль соответствовал тому типу, который предпочитал убийца: студентка, белокурая, в очках, – предположила Мила. – ОНП требовалась третья жертва, чтобы составить серию, поэтому у меня забрали дело.

Такую условность Мила хорошо знала. Однажды криминологи постановили, что убийца может быть признан серийным, если он убьет по меньшей меретри раза, повторяя тот же ритуал или способ совершения.

– Но если Леа Мьюлак погибла, почему ее фотография до сих пор висит на стене в Лимбе? – поинтересовался Саймон.

– Потому что, в отличие от двух других студенток, ее тело так и не было найдено. – Как грустно, подумала Мила, что иные из пропавших обречены вечно блуждать в небытии, не зная покоя.

И все-таки Леа была первой в серии.

– Если бы мы нашли тело, то получили бы доказательство убийства… не дожидаясь того, чтобы эти гении из ОНП забрали у нас дело, – с уверенностью проговорила бывшая сотрудница Лимба. И может быть, двум другим девушкам это сохранило бы жизнь, с горечью подумала она.

– Как он убил двух других?

– Задушил, – ответила Мила, невольно поднося руку к горлу: еще свежо было воспоминание о когтях человека-тени, впившихся в сонную артерию. – Оба тела нашли брошенными у шоссе, на обочине.

Действия убийцы подпадали под категорию «насильственного механического удушения». Он не использовал веревку, пакет или подушку. Орудовал голыми руками. Выбор убийцы был осознанным, он не желал пользоваться какими-то средствами, ибо испытывал наслаждение, ощущая, как прямо под его пальцами заканчивается чья-то жизнь – дыхание прерывается, сердце бьется все слабее и наконец замирает. Физический контакт был необходим и, кроме жестокости, предполагал немалую решимость. Не все понимают, что значит задушить человека голыми руками. Жертва отчаянно вырывается, расслабляется сфинктер, часто глаза вылезают из орбит. Ужасное зрелище для нормального человека, но невероятно возбуждающее для некоторых психопатов, которые таким образом достигают оргазма.

Мила заглянула в монитор через плечо Бериша:

– Монстр УНИКа перестал убивать в апреле две тысячи тринадцатого года… Странно.

Оба знали, что сам серийный убийца не в состоянии ни контролировать, ни тем более остановить болезненную тягу к уничтожению людей. Необходимость повторять способ совершения оказывалась неодолимой. Удержать его могла только внешняя причина.

– Наш парень, возможно, загремел в тюрьму за какое-нибудь преступление: например, мотает срок за то, что выдернул сумочку у старушки, и ждет его окончания, чтобы вновь приняться за дело, – предположил Саймон. – Или же милосердный Господь решил досрочно препроводить его в ад.

– Не думаю, чтобы он умер, – рассуждала Мила. – Есть в этой истории что-то такое, чего мы не знаем. – Иначе зачем «Дубль» заставил ее почувствовать, как умерла Леа Мьюлак?

– Тут написано, что в две тысячи тринадцатом году был задержан подозреваемый, – прочел Бериш с экрана, нагнувшись над столом.

– Где? Дай-ка глянуть…

– Некто Норман Лут явился в полицию и полностью сознался в трех убийствах.

Значит, вот почему Леа была причислена к двум другим жертвам, подумала Мила. Не будь признания, умники из ОНП ни о чем бы не догадались.

– Почему же в Лимб не поступило никакой информации?

Но Бериш не закончил читать, и причина всплыла очень скоро.

– Насколько можно судить, этот человек сообщил подробности, которые могли быть известны только убийце… Тем не менее его отпустили.

Они в изумлении уставились друг на друга.

Твердое алиби сознавшемуся предоставил священник.

14

Отец Рой жил на окраине, где дома из красного кирпича окружали большой сталелитейный завод.

Жилой квартал был создан в славную эпоху промышленного бума, когда градостроители мыслили широко, а рабочие почитались элитой, достойной образцовых условий жизни, не говоря уже о щедрой заработной плате.

Потом охвативший весь мир спад производства в этой отрасли положил конец всем мечтам и всем утопиям. Такие незавершенные «города будущего» быстро превратились в гетто, где политика, потерпевшая крах, замыкалась на классовую ненависть, отсюда произошедшую.

Чтобы поехать туда, Мила и Бериш взяли полицейский лимузин без номеров, который обычно использовался для слежки и поэтому не мог быть обнаружен.

Из окон открывался удручающий вид.

Дома выставлены на продажу или давно заброшены. Дети слоняются по улицам, словно бродячие псы, этим пасмурным и тоскливым воскресным утром. Мужчины отираются по закоулкам, черпая вдохновение в банке пива. Из окон глядят женщины, слишком быстро постаревшие и утратившие надежду, – сразу узнаешь этот взгляд, угасший от беспросветной нужды.

Отец Рой жил в доме священника рядом с церковью. Позади виднелся старый гараж, над ним – маленькая квартирка с объявлением «Сдается», а перед домом – сад с проржавевшей горкой и парой пустых качелей, которые раскачивал ветер. Причина, по которой дети здесь не играли, явствовала из надписей на ближайших стенах.

Оскорбления, угрозы, призывы убираться вон.

Бериш припарковался у противоположного тротуара.

– Значит, договорились, – сказал он Миле. – Следуй моим инструкциям, никакой отсебятины: помни, что мы выступаем как частные лица и, если он нас прогонит, у нас не будет другого случая что-то узнать об этом деле.

Согласно их плану, бывший агент полиции должна была поговорить со священником один на один: Бериш считал, что в присутствии двоих собеседников отец Рой почувствует себя в меньшинстве и насторожится.

Все хотят поговорить с Саймоном Беришем, вспомнила Мила. Она безмерно доверяла агенту, чей опыт по части допросов никто в Управлении не мог превзойти.

Полицейский вытащил из внутреннего кармана пиджака черный футляр из искусственной кожи и расстегнул молнию. Обнаружился прибор, который в полиции называли «помощник информатора». Два невидимых наушника и два радиомикрофона величиной с булавочную головку, соединенные с передатчиком на батарейке в двенадцать вольт, покрывающим расстояние в двести метров. Его использовали во время операций под прикрытием, чтобы передавать внедренным агентам инструкции, основываясь на том, что говорят их собеседники.

Бериш помог Миле надеть снаряжение, экипировался сам.

– У этой безделушки есть один недостаток, – предупредил он. – Иногда сигнал пропадает, так что держись подальше от радиоприемников, телевизоров и микроволновок.

Мила взглядом указала на надписи, красовавшиеся на стенах дома священника.

– Думаешь, он захочет говорить?

Бериш не знал.

– Главное, отыграй свою роль, постарайся исполнить как следует все, что мы задумали: если не сработает – что ж, попытка не пытка.

Мила вышла из машины и, переходя через улицу, повторяла про себя то, что должна была сказать.

Дверь испещряли остатки тухлых яиц. Миле пришлось долго стучать, пока за матовым стеклом не показалась фигура.

– Кто там? – визгливым голоском сварливо осведомился хозяин.

Мила постаралась его успокоить:

– Я провожу частное расследование, мне нужна ваша помощь, мы можем поговорить?

– Мне нечего сказать, – отрезал человек за дверью.

Мила повернулась к Беришу, и тот кивнул ей из-за ветрового стекла. Как они и договаривались, бывший агент полиции присела и просунула под дверь отца Роя двадцатку, но только до половины.

Стояла и смотрела на половину банкноты, оставшуюся снаружи, которая трепетала на сквозняке, как знамя. Вскоре ее втянуло внутрь.

Дверь приоткрылась.

– Входите, живо.

Мила просочилась в щель, и дверь быстро захлопнулась за ее спиной. Внутри царил полумрак, к которому глаза привыкли не сразу.

Тем временем тоненький голосок продолжал звучать:

– Не оставляют меня в покое; стоит высунуть нос на улицу, как начинают кидать всякой дрянью. Посыльных бьют, уже никто не хочет доставлять мне товары.

Наконец Миле удалось разглядеть человека, стоявшего перед ней. Лет шестьдесят, проведенных в запустении, всклокоченная борода, редкие волосы стоят дыбом. На нем был заношенный халат, полосатая пижама, расстегнутая на выпирающем пузе, и домашние тапки. От него исходил неприятный запах табака и тушеной капусты, которым провонял и весь дом.

– Отойдите оттуда, – велел он Миле. – Вы стоите слишком близко к окну.

Она подчинилась, хотя шторы и были задернуты. Заодно огляделась вокруг. Неприглядное жилище, неубранное, замусоренное.

– Я сделал, как мне сказали: прохожу курс лечения и держусь уже несколько месяцев, но все без толку, пока я не съехал отсюда, – ворчал священник, направляясь на кухню. – Идемте, здесь нам будет удобнее.

Они переступили порог, и мужчина тотчас уселся в облезлое кресло, стоявшее перед выключенным телевизором. Его излюбленное укрытие, предположила Мила. Вынул сигарету из пачки, лежавшей на подлокотнике, зажал ее во рту, зажег спичкой.

Мила выбрала стул у обеденного стола, загроможденного грязными тарелками и старыми газетами.

– Вы даже не спросите, как меня зовут?

Мужчина цыкал зубами, издавая противный звук.

– Если честно, меня больше интересует, есть ли у вас еще такие же банкноты, как первая.

– Зависит от того, что вы расскажете мне.

– Из-за проклятых гормонов я плохо сплю по ночам, а днем все время хожу осоловелый, поэтому не знаю, смогу ли правильно ответить на ваши вопросы.

Мила сопоставила «курс лечения» с «гормонами» и поняла, почему у него такой визгливый голос. Иногда это называлось «химической кастрацией» и предлагалось некоторым сексуально агрессивным индивидуумам в качестве альтернативы тюремному заключению.

– Как я уже сказала, отец Рой, я провожу частное расследование.

– Оставьте «отец», зовите меня просто Рой, – отмахнулся собеседник: к чему, мол, такие формальности? – Курия отстранила меняa divinis[60], но пока меня не расстригут официально, я могу занимать этот дом.

– Ладно, Рой, – пошла Мила ему навстречу. – Я хочу поговорить о Нормане Луте.

Имя упало между ними, словно камень в пруд. Отец Рой молчал – возможно, оценивал ситуацию, хотел понять, какого ответа от него ждут.

Мила вытащила из кармана еще одну двадцатку и сунула ее под грязный бокал, оставив на виду.

– Нормана я не трогал, – занял священник оборонительную позицию. – Мы познакомились, когда он уже был взрослым.

– Я здесь по другому делу, – успокоила его Мила. – Всего лишь хочу понять, почему вы предоставили ему алиби, когда он сознался в убийстве трех студенток.

– Я не предоставлял ему никакого алиби, только сказал полицейским то, что они и сами должны были знать. А именно: Норман Лут не мог быть замешан в тех убийствах, потому что находился в психиатрической клинике.

– Лут сам пришел в клинику, зная о своей склонности к агрессии, происходящей от невозможности выстраивать отношения с окружающими, особенно с женщинами, – возразила Мила, которой вся история была известна. – Он хотел держать своих демонов под контролем, но демоны взяли под контроль его.

Мужчина глубоко затянулся:

– То есть вы считаете, что Лут и был тем самым монстром.

– Я читала признание, – подтвердила Мила. – Там слишком много подробностей… Лут в деталях описывал, как душил девушек голыми руками, даже какие ощущения испытывал… Эти подробности не разглашались: только полицейские и настоящий убийца знали их.

– Значит, одно из двух: или Лут – истинный виновник, или он ясновидящий. – Священник осклабился, показывая желтые зубы.

– Один мой знакомый говорил, что «можно обмануть кого угодно, только не самого себя», – ответила Мила, цитируя отца своей дочери. – Лут не был мифоманом, знал, кто он на самом деле, понимал, что способен на жуткие вещи – например, на зверскую расправу с невинными жертвами… Поэтому покончил с собой прежде, чем его выпустили на свободу. Знаете как?

– Надел себе на голову пластиковый пакет, – тут же отозвался отец Рой.

– Именно… Испытал на себе такую же смерть, какую уготовил девушкам.

Сделав последнюю затяжку, Рой раздавил окурок в переполненной пепельнице, стоявшей рядом с ним.

– Если вы все знаете и уверены во всем, зачем тогда явились ко мне?

Пока священник закуривал следующую сигарету, Мила засунула под бокал еще одну банкноту.

– Вы были другом Лута, вам известно его прошлое… Я хочу понять, как рождается монстр.

⁂

Бериш взглянул на часы: почти девять утра, и беседа Милы с отцом Роем длится уже добрых двадцать минут.

Насколько ему было слышно через передатчик, подруга справлялась неплохо. Сразу обозначила явные несостыковки в деле и теперь не упускала ни малейшего противоречия в рассказе священника.

Если Энигма привел их сюда, тому есть веская причина. Они должны что-то увидеть или обнаружить какую-то истину, которую все проглядели.

– Норман происходит из обычной семьи, – рассказывал тем временем священник. – Отец владел пуговичной фабрикой, мать – домохозяйка. Единственный сын. В школе он вел себя прилично и учился прилежно: ребенком не выказывал никаких признаков душевного расстройства, которое впоследствии сломает ему жизнь.

Священник так много курит, чтобы голос стал хриплым, подумал Бериш. Но результат получался гротескный. Будто выступает старый клоун. Один из тех, что населяют страшные сны у детей.

– У меня такое впечатление, будто вы хотите сказать, что какая-то ужасная драма разрушила эту идиллическую картину, – подстегнула его Мила.

Осторожней, мысленно предупредил ее полицейский. Если станешь подвергать сомнению каждое его слово, он, того гляди, начнет говорить только то, что ты хочешь услышать: ведь, по сути, его интересует лишь одно: выманить у тебя пару лишних банкнот.

Но Бериш решил пока не вмешиваться, ничего не говорить через передатчик. Не хотел отвлекать ее.

– Когда ему исполнилось девять лет, произошло событие, которое все изменило, – подтвердил священник. – Норман вернулся из школы и обнаружил, что отец пришел с работы пораньше и родители ссорятся в гостиной. Мальчик спрятался, хотел послушать, о чем они говорят… Если в двух словах, Грегори Лут обвинял жену в многочисленных изменах. Она упорно отрицала это, но в конце концов сдалась и во всем призналась: только, вместо того чтобы изобразить раскаяние, женщина сказала мужу, что рада была унижать его, развлекаясь с другими мужчинами. Грегори, ослепленный бешенством, схватил ее за горло и задушил.

Эта деталь немаловажна, подумал Бериш, ведь монстр УНИКа убивал тем же способом. Все складывалось в цельную картину и указывало на то, что Норман Лут виновен.

Оставалась только проблема алиби, какое он имел на время всех трех преступлений.

Полицейский сказал себе, что Лут, вероятно, как-то исхитрялся покидать психиатрическую клинику. Или кто-то помогал ему уходить и возвращаться.

– Убив жену, Грегори обнаружил затаившегося сына. Он велел мальчику собрать чемодан: им нужно уехать. Норман послушался и через короткое время сел в машину вместе с отцом. Они проехали восемь километров, не больше, а потом, когда пересекали один из мостов, ведущих за пределы города, Грегори остановил машину прямо посреди дороги, вылез и молча направился к парапету.

– Боже правый! – вырвалось у Бериша при мысли о том, что испытал бедный ребенок, на глазах у которого оба родителя погибли такой ужасной смертью.

– Кто потом взял на себя заботу о Нормане? – спросила Мила.

– Ближайшие родственники, но очень скоро спихнули его социальным службам – под предлогом, что там он получит лучшую психологическую поддержку, с учетом того, какую трагедию он пережил… В итоге суд постановил, что ребенка можно отдать на попечение, а если получится, то и на усыновление.

– Но он не прижился ни в одной из семей, – предположила Мила.

– Кому нужен ребенок, который видел, как его отец расправился с матерью, а потом покончил с собой? – с горечью подтвердил священник.

Бериш знал, что он прав. Таких ребятишек называли «дети ужаса», они навсегда оставались помечены виной тех, кто их произвел на свет.

– Норман в конце концов попал в психиатрическое заведение для несовершеннолетних. На самом деле он находился в совершенно здравом уме, его пристроили туда только потому, что никто не хотел с ним возиться.

Абсурд, подумал Бериш. Они заранее решили, что пережитое причинило Норману непоправимый вред. И он, живя между душевнобольными, сам стал таким же.

– Как вы познакомились с Норманом Лутом? – спросила Мила.

– Когда он достиг совершеннолетия, доктора постановили, что он может вернуться в большой мир. – Священник насмешливо хохотнул. – Единственным местом, куда он мог направиться, был дом, унаследованный от родителей после их смерти.

Поверить невозможно, изумился Бериш. Вернуться туда, где началась вся трагедия его жизни, было не лучшим выходом.

– Норман не хотел там оставаться… Однажды он прочел в газете, что я сдаю двухкомнатную квартирку над гаражом дома священника, и явился ко мне.

Откинувшись на сиденье, Бериш взглянул на постройку, которую заметил, когда подъезжал; к ней вела дорожка, огибающая игровую площадку. В самом деле, поверх гаража – квартира, и объявление: «Сдается».

Раз там до сих пор никто не живет, значит это последнее пристанище Нормана Лута.

Может, есть смысл пойти посмотреть.

Мила была довольна тем, как проходила беседа с отцом Роем: спокойная, ничуть не похожая на допрос. Раз Бериш до сих пор не вмешался, значит и его все устраивает.

Тут священник закашлялся, сплюнул мокроту в грязную бумажную салфетку, которую вынул из кармашка пижамы.

Мила продолжала задавать вопросы:

– Как долго Норман жил в квартире над гаражом?

Отец Рой уставился на потолок, стараясь собраться с мыслями.

– С две тысячи одиннадцатого по две тысячи тринадцатый, до самой своей смерти.

Как раз тот период времени, когда были убиты студентки. Возможно, в 2011-м погибла та, которую позже признали первой жертвой монстра УНИКа, подумала Мила. Знакомство Лута с отцом Роем совпадает с временем, когда исчезла Леа Мьюлак, и это очередное подтверждение версии, которая рождалась у Милы.

– Как я уже вам излагал, время от времени Норман принимал решение лечь в психиатрическую клинику, в надежде, что доктора наведут порядок в той неразберихе, что творилась у него в голове. Проводил там какое-то время, а когда ему надоедало, возвращался ко мне: периоды его пребывания в лечебнице совпадают с тремя убийствами, которые совершил монстр УНИКа. Вы находите это случайным? – издевательски расхохотался он.

Мила уже составила себе вполне ясное представление о том, как Норману Луту удавалось, ускользнув из-под надзора психиатров, выходить, чтобы убивать девушек, и возвращаться обратно.

Она подозревала, что сам отец Рой и помогал ему.

Норман, делая признание, не упомянул о сообщнике: из благодарности или попросту из страха? Но одно было ясно: однажды психическое расстройство Лута, связанное с пережитым в детстве опытом насильственной смерти, вошло в контакт с темными импульсами растлителя детей.

Убийственный союз.

Может быть, Энигма хотел, чтобы она раскрыла именно эту тайну? Но у Милы пока не было доказательств, подтверждающих такую версию, и она не знала, какое отношение к данному делу имеет «Дубль».

– Но, Рой, я одного не понимаю. Раз уж вы утверждаете, будто Норман невиновен, странно, что вам не пришло в голову задаться вопросом…

– Каким вопросом?

– Вы не догадались спросить себя, почему цепь преступлений, в которых обвинил себя Лут, прервалась именно после его самоубийства в две тысячи тринадцатом? После той даты ни одна белокурая студентка в очках не была убита…

Священник молчал, слегка ухмыляясь. Точно следуя инструкциям Бериша, Мила дождалась именно этого момента, чтобы обнаружить противоречие. И подумала, что загнала его в угол.

– Норман был графоманом, вам это известно? – вдруг выпалил отец Рой ни к селу ни к городу. – Строчил дневники, исписывал тетрадь за тетрадью… Некоторые я сохранил, хотите взглянуть? Может, найдете что-то ценное для вашего расследования.

Мила не могла понять, пытается ли священник ее отвлечь или хочет выманить еще денег.

– Принесите мне эти дневники, – сказала она, добавляя купюру пятьдесят евро к стопке, скопившейся под грязным бокалом.

Священник молча смотрел на нее вроде бы изучающим взглядом. Это ей не понравилось.

– Они в чулане. Пойдемте покажу. – Он поднялся с кресла.

Мила не сдвинулась с места. Мужчина заметил, как она колеблется.

– Что, передумали? – Его, казалось, забавлял ее испуганный вид.

– Вовсе нет, пойдемте посмотрим. – И она шмыгнула носом, хотя вовсе не была простужена.

Бериш подошел к гаражу, к внешней лестнице, которая вела в квартирку, пристроенную сверху.

Через передатчик он услышал, как Мила выложила на стол козырную карту: тот факт, что Лут, помимо того что ему были известны подробности преступлений, каких он не должен был знать, положил конец подвигам монстра УНИКа, попросту покончив с собой. С этим ходом роль Милы практически завершалась, следовательно, на обыск оставалось мало времени.

Но тут он услышал, как священник упоминает о дневниках Нормана.

– Хорошо, дай ему еще денег и пойди взгляни, – сказал он в микрофон. – А я пока осмотрю квартирку над гаражом.

Мила шмыгнула носом. Это означало, что она поняла и приступает к действию.

Бериш поднялся по ступенькам к белой двери, в которой было прорезано окошко, но внутрь заглянуть не получалось – мешала раздвижная штора желтого цвета. Полицейский осмотрел замок и открыл его с помощью кредитной карты.

Его тут же обволокло густой, пронзительной вонью. Он опустил взгляд и заметил на паласе дохлую мышь.

Решил оставить открытой входную дверь, чтобы запах немного выветрился.

Двухкомнатная квартирка в действительности состояла из одного просторного помещения, разделенного складчатой перегородкой, сейчас полностью раздвинутой. В передней части стояла односпальная кровать. В глубине виднелась кухонька и какая-то дверь – скорее всего, в ванную.

Всюду валялась одежда, консервные банки, порнографические журналы и прочая дребедень. По густому слою пыли, все это покрывавшему, Саймон определил, что вещи валяются здесь уже очень долго. Но доказательством того, что они принадлежали Норману Луту, явилась фотография в рамке, стоявшая на тумбочке.

Улыбающийся мальчик в обнимку с родителями во время поездки к морю.

Постаравшись забыть о дохлой мыши и о вони, Бериш приступил к обыску.

Священник тащился по коридору, шаркая тапками, этот звук раздражал. Мила с неохотой следовала за ним по закоулкам темного, провонявшего дома. От благочестивых картин и распятий на стенах не возникало ощущения мира и покоя.

Шорох на верхнем этаже насторожил Милу: казалось, там кто-то ходит. Она взглянула на потолок и увидела, как с деревянных балок осыпается пыль.

Впервые за время пребывания в этом доме она почувствовала, что тут есть кто-то еще.

Мила незаметно приподняла ветровку, сунула руку за спину и нащупала рукоятку пистолета. Они прошли мимо комнатки вроде маленького кабинета, и в бывшую сотрудницу Лимба впился взгляд какого-то бородача. Она застыла на месте, но тут же поняла, что перед ней деревянная статуя в человеческий рост, изображающая святого.

Уловив ее замешательство, отец Рой ехидно захихикал:

– Святой Иаков Старший, покровитель воинств…

В этой комнатке на глаза Миле попался старый ПК, притулившийся в углу. Ни джойстика, ни очков. Но клавиатура имела странную форму: клавиши с цифрами, обычно расположенные справа, находились слева.

– Вот, все здесь. – Священник распахнул дверь и щелкнул выключателем.

Перед Милой открылся узкий чулан метра в четыре длиной.

– Вещи Нормана – там, в глубине, – указал отец Рой. – Две коробки на нижней полке. Не ошибетесь: сверху написано его имя.

Мила надеялась, что Бериш слышит: если вещи Лута здесь, может, не стоит терять время на квартирку. Но по правде говоря, она не испытывала ни малейшего желания лезть в эту щель. Снова посмотрела на потолок: показалось ей – или наверху в самом деле кто-то ходит?

Ладно, займемся делом, сказала она себе, решив не поддаваться клаустрофобии.

Сняла черную ветровку, закатала рукава фуфайки с капюшоном и приготовилась зайти в чулан.

Тем временем отец Рой прислонился к дверному косяку и, чтобы полней насладиться зрелищем, закурил очередную сигарету.

⁂

Вонью от дохлой мыши пропиталась вся квартира; Бериш старался дышать только ртом, но это не помогало. Вдобавок обыск не принес ожидаемых результатов, всюду громоздился один только бесполезный хлам. Полицейский подавил рвотный позыв; так или иначе, нужно выбираться отсюда, иначе вся одежда провоняет. Когда желудок снова возмутился, Бериш понял, что его вот-вот стошнит.

Он направился к двери в ванную, толкнул ее, но она не открылась. Странно – замочной скважины не было, только ручка. Что-то подпирало дверь изнутри. Забыв о тошноте, Бериш надавил сильнее: в самом деле, что-то мешает. Наддал плечом, чтобы сдвинуть ее с места. Наконец образовалась щель, и он сунул туда голову… но тут же отпрянул.

Вонь, еще более ужасная, чем от дохлой мыши, исходила от почти уже разложившегося трупа.

Прикрыв рот и нос рукой, Бериш заставил себя снова просунуть голову в щель.

Тело лежало на боку, почти в позе зародыша. Оно покрывало чуть ли не весь пол крохотной ванной комнаты. Кожа на лице натянулась и почернела, были видны зубы, а глаза вытекли из глазниц. Одежда мужская: рубашка, темные брюки.

Ширинка была расстегнута.

Бериш нагнулся, чтобы получше разглядеть. У паха скопилась лужа запекшейся крови, но, только увидев руки, полицейский понял, что произошло.

В одной был зажат нож, в другой – пенис вместе с тестикулами. Человек оскопил себя и истек кровью. В качестве кары.

Мысленно восстанавливая произошедшее, Бериш обратил внимание на рубашку. И остолбенел.

На левом кармашке, у самого сердца, блеснула булавка с распятием.

Мила открыла первую коробку: там лежал цифровой будильник, тостер, какие-то кастрюли и айфон: ни следа дневников, упомянутых отцом Роем. Теперь она взялась за вторую коробку, очень надеясь на то, что священник ее не обманул.

Та была набита одеждой.

Роясь в старых свитерах и фланелевых рубашках, она вроде бы услышала в наушнике голос Бериша. Но связь была нарушена, до нее доносились только обрывки слов.

Радиосигнал пропадал в проклятом чулане.

Потом голос Бериша исчез окончательно, и в то же самое время Милу отвлекло то, что она нашла на дне коробки.

Три тетрадки в цветных обложках – вроде тех, в каких пишут школьники. Каждая помечена соответствующим годом.

2011, 2012 и 2013. По тетрадке на каждую жертву, подумала Мила.

Если Норман Лут в самом деле был графоманом, как утверждал отец Рой, в них, наверное, содержатся хроники каждого из убийств, жертвами которых явились студентки. Бывшая сотрудница Лимба взяла первую, надеясь, что монстр УНИКа записал там, где спрятал единственное тело, которое так и не смогли найти. Может быть, Леа Мьюлак наконец обретет достойную могилу и упокоится с миром.

Но когда Мила открыла тетрадь, перед ней предстало нечто совсем другое. Страница за страницей, исписанные тонким, убористым почерком, полнились рядами чисел.

Вот и доказательство того, что Норман был связан с «Дублем».

И снова щекотно во впадинке над ключицей, у самой шеи. Но дело не в числах как таковых. Находка напомнила ей расположение цифр на клавиатуре компьютера в кабинете отца Роя.

Бериш впопыхах скатился с лестницы, ведущей в квартиру над гаражом, и теперь бежал к дому священника, надеясь поспеть вовремя.

– Ты меня слышишь, Мила? Это не отец Рой! – орал он в передатчик, не получая ответа. – Священник мертв, быстрее уходи оттуда!

Он слышал только собственное дыхание да шелест ветра. Потом приглушенный хлопок. Бериш невольно замедлил шаг. Может, это игра воображения, но чутье подсказывало ему, что прозвучал выстрел.

Нет, воображение здесь ни при чем, сказал он себе. Хлопок донесся из дома.

Вбежав в дом священника с пистолетом в руке, он бросился на поиски Милы. Слишком тихо, это не предвещает ничего доброго. Потом, расслышав приглушенный кашель, он пошел на этот звук по извилистым коридорам.

Кашлял подложный отец Рой, лежа на полу в закутке. Мила, нагнувшись к нему, пыталась руками унять кровь, хлещущую из раны в животе.

– Где моя дочь? – спрашивала она вполголоса, не пытаясь угрожать. – Умоляю, скажи, где она.

Мужчина снова закашлялся, изо рта у него вытекла струйка крови, пятная седую бороду. Потом он улыбнулся.

Бериш сразу понял, что произошло, потому что Мила положила на пол пистолет, из которого выстрелила, защищаясь, а рядом лежал нож, с которым, вероятно, на нее напали.

Бывшая коллега почувствовала присутствие друга и повернулась к нему с мольбой в глазах:

– Вызови «скорую».

Но Саймон слишком хорошо разбирался в огнестрельных ранах и понимал, что этому человеку конец. И действительно, через несколько мгновений злобный огонек в его глазах потух.

– Нужно идти, – сказал Бериш, беря Милу за руку и поднимая ее.

– Клавиатура компьютера, – произнесла Мила, вне себя от волнения.

Бериш не понял.

– Клавиатура для левши, а этот держал сигарету в правой руке.

Увидев числа в дневниках, она вспомнила то, что видела в кабинете священника, – и снова щекотка под самой шеей. Кем бы ни был этот ублюдок, его подослал Энигма.

На верхнем этаже послышались шаги. Бериш напрягся, готовый открыть огонь. Через окна первого этажа они увидели, как две фигуры спускаются по пожарной лестнице, бегут к автомобилю, припаркованному неподалеку, и исчезают без следа.

Мила не ошиблась: в доме был еще кто-то.

– Вот хрень! – выругался Саймон. Подобрал дневники с порога кладовки и сунул Миле в руки, еще окровавленные. Потом обозначил, что делать дальше:

– Садись в машину и поезжай ко мне домой.

– А мой пистолет?

– Оставь его здесь, я им займусь. – Потом оглядел труп и добавил: – И остальным тоже.

15

Она протерла руки влажными салфетками, которые нашла в бардачке. Но ей по-прежнему казалось, будто она вся испачкана кровью человека, которого застрелила. Поэтому, придя в квартиру Бериша, тут же встала под душ. Мылась долго, прибавив к горячей воде лишь чуть-чуть холодной: надеялась, что обжигающие струи приведут ее в чувство.

Мила Васкес всегда пыталась боль излечить болью.

Выйдя из ванной в купальном халате Саймона, первым делом она положила еды в плошку Хича. Потом нашла кое-что для себя, поскольку проголодалась. Хлеб в упаковке и маринованные овощи. Отнесла все это на диван.

Снаружи лил дождь.

Усевшись по-турецки, Мила принялась листать дневники Нормана Лута, в надежде, что числа наведут на какую-то мысль. Будто решаешь сложную математическую задачу, одно из тех невозможных уравнений, над какими ученые бьются всю жизнь.

Нет, мысленно возразила она. Это плод больного сознания убийцы. В этих цифрах нет никакой логики, только хаос и смерть. Единственное кредо Подсказчика.

Мила перестала что-либо понимать. Может быть, ответ кроется в других элементах, которые она вынесла из своего второго захода в «Запредел»:старая мебель, черная роза. Но она уже ни в чем не была уверена.

Бериш вернулся почти в полдень. Бросил на стул намокшее под дождем пальто и налил себе выпить.

– Все в порядке? – спросила Мила с некоторой опаской.

Полицейский сделал глоток, прежде чем ответить:

– Да, все в порядке.

Хич подошел к хозяину, почуяв непривычный запах от его одежды. Бериш отстранил пса, отвел его морду в сторону.

Мила не стала спрашивать, как он уничтожил следы их утреннего визита в дом каноника и как избавился от трупов оскопленного священника и незнакомца, который выдавал себя за отца Роя. Знала, что сыщик, столько лет проработав в полиции, всяко завязал в преступном мире знакомства, которые могут оказаться полезными в случае нужды. Но друг выглядел расстроенным, и это не нравилось ей.

– Что там в дневниках Лута? – спросил он, чтобы сменить тему.

Мила подняла тетрадку и пролистала страницы перед его глазами.

Бериш покачал головой.

– Это нам ни о чем не говорит… – заметил он.

– Если бы мы приблизились к разгадке тайны, то нашли бы новые координаты для входа в «Дубль».

– Значит, придется начинать все с начала…

– Почему? – С этим Мила не могла согласиться.

– Потому, что теперь мы вынуждены подвергнуть сомнению все, что сказал нам лжесвященник: солгал ли он, чтобы направить нас по ложному следу, или рассказал правду, которую отец Рой уже не мог нам поведать, поскольку давно мертв?

– Следует отталкиваться от фактов… А факты свидетельствуют, что Норман Лут сознался в преступлениях, приведя подробности в таком изобилии, потому чтознал, – возразила Мила.

– Но его алиби действует, – заметил Бериш.

– Однако после того, как он покончил с собой, ни одна студентка не погибла.

Саймон одним глотком осушил бокал.

– Всему этому обязательно должно быть какое-то объяснение.

– Числа в дневниках понятны лишь больному сознанию безумца, но это, конечно, не простое совпадение, – с уверенностью заявила Мила. – В них – доказательство того, что Норман заходил в «Дубль» и, возможно, был знаком с Энигмой.

– Эти числа – еще не доказательство, – возразил Саймон, хотя ему и нелегко было опровергать ее слова. – Мы должныпревратитьих в доказательство…

– Но как? – Мила совсем пала духом.

– Продолжить расследование, – ответил Бериш чуть ли не с яростью. – Поискать там, где мы еще не искали, сунуть нос туда, докуда еще не добрались, покопаться в дерьме, в которое еще не наступали.

Мила ни разу не видела его таким ожесточенным.

– Мы условились считать, что имеем дело с серийным убийцей, если он убил по меньшей мере три раза одним и тем же способом. Но кто сказал, что это обязательно так? Мы приняли такое решение только потому, что узнаем о его существовании слишком поздно, тогда, когда он уже нанес удар. И тешим себя подсчетами, раз уж не смогли вовремя остановить его!

Мила не понимала, к чему он клонит.

– И что мы делаем, обнаружив очередного серийного убийцу? Ждем, когда он убьет снова, в надежде, что на сей раз он допустит какую-нибудь ошибку…

В серийных убийцахплохото, что они не в силах остановиться.Хорошов серийных убийцах то, что они остановиться не в силах.

– Так вот, сегодня мы пошли по тому же пути, – заключил Бериш, по-прежнему виня себя во всем. – Кинулись допрашивать священника, хотя главный вопрос следовало задать себе самим… Как серийный убийца учится убивать?

Мила наконец-то поняла.

– Этому его учит первая жертва.

⁂

На основании каких характеристик серийный убийца выбирает себе жертвы? Для криминологов это один из ключевых вопросов.

Зачастую убийству вовсе не предшествует выбор. Достаточно того, что жертва – женщина и что она оказалась в правильном месте. Правильном с точки зрения убийцы, разумеется.

Иногда же направленность на определенный тип жертвы обусловливается чистой случайностью. Мила помнила серийного убийцу, который насиловал и резал на куски только официанток, работающих в баре. Когда его поймали, он признал, что никакой особой причины не было: поскольку первая убитая женщина работала официанткой в баре и убийство сошло ему с рук, он решил продолжать в том же духе. Можно сказать, из суеверия.

Но имелась и более глубокая связь: для серийного убийцы повторение способа совершения является таким же источником удовольствия, как и само убийство. Это значит для него, что он хорошо делает свою работу. Мысль о том, что он изобрел метод убивать и при этом не быть пойманным, греет ему душу, подпитывает эго, размышляла Мила.

«Если торт выпекается на славу, зачем менять рецепт? – часто повторяла она слова человека, который ее всему научил. – Со временем, набравшись опыта, ты можешь его усовершенствовать. Иногда можешь даже позволить себе заменить какой-то ингредиент. Но не станешь его коверкать, рискуя тем, что тесто не пропечется».

Леа Мьюлак, белокурая студентка в очках, сделалась прототипом жертвы для монстра УНИКа. Она же и предшествовала всем прочим.

Каждый убийца имеет свой идеал жертвы, припомнила бывший агент полиции.

Мать девушки жила в красивом многоквартирном доме у залива. После смерти дочери она развелась и год назад вышла замуж за адвоката.

Мила и Бериш постучались к ней в дверь, в надежде, что в это дождливое воскресенье застанут ее дома.

Прислуга провела их в просторный салон с окнами на море. Семь лет прошло с тех пор, как Барбара Мьюлак чуть ли не каждый день звонила в Лимб, спрашивая, как продвигается расследование по поводу исчезновения ее дочери. Через несколько месяцев звонки стали реже. А когда в полиции решили, что Леа входит в число жертв монстра УНИКа, связь оборвалась вообще.

Едва Барбара Мьюлак вошла в комнату, Мила тотчас ее узнала. «Такое выражение застынет и на моем лице, если не удастся найти Алису», – сказала она себе.

Бессилие и смятение.

На женщине был серый комбинезон из синели. Волосы, все еще светлые, она подкрашивала: возраст давал о себе знать. Пряди были собраны в конский хвост, что подчеркивало ее невероятное сходство с дочерью.

Барбара Мьюлак расплакалась.

– Вы ее нашли? – спросила женщина еле слышно.

Мила бросилась к ней, хотела поддержать.

– К сожалению, нет…

– Тогда зачем вы пришли сюда? – смешалась Барбара.

– Затем, что снова занялась этим делом, – слегка приврала бывшая сотрудница Лимба.

Целью ее несанкционированного расследования была не Леа, но Алиса.

– Это агент Саймон Бериш, новый начальник Отдела пропавших без вести.

Покончив с ритуалом знакомства, они устроились на светлых кожаных диванах перед лоджией. На море бушевал шторм, но беззвучно: грохот волн не проникал сквозь стекла.

– Из нее получилась бы изумительная женщина. – Барбара Мьюлак взглядом указала на фотографии в серебряных рамках, стоявшие на столике. На них запечатлелись разные моменты короткой жизни дочери. Новорожденное дитя. Девочка задувает свечи на одном из своих первых дней рождения. Стоит на лыжне, сидит в седле на лошади. В костюме мажоретки. Наконец, улыбающаяся, с дипломом в руках.

– Она была первой во всем, никому не желала уступать.

И в смерти тоже, подумала Мила. Стала первой в серии.

– Знаю: когда говорят о мертвых, особенно о тех, кто умер молодым, легко утверждать, что при жизни они были прекрасными людьми, что их все любили, – продолжала Барбара. – В сущности, это даже трогательно. Но Леа даже не успела наделать ошибок. – Она перевела дыхание. – Когда она сказала, что хочет изучать восточные языки, я ее поддержала. Отец, наоборот, предпочел бы, чтобы она стала экономистом. Но Леа хотела путешествовать, я сама об этом мечтала в молодости.

Лишенная эмпатии, Мила не могла сочувствовать этой женщине, но хорошо знала, из чего складывается чувство вины.

Когда на дороге судьбы возникают препоны, мы это именуем «если бы».

Если бы она не увезла Алису в уединенный дом на озере, если бы отказалась выполнить просьбу Шаттон, если бы не столкнулась с Энигмой, может быть, и для Милы все теперь обстояло бы по-другому.

– Госпожа Мьюлак, – вступил Бериш. – Как вам хорошо известно, Леа включена в число жертв серийного убийцы УНИКа… Но по сравнению с двумя другими девушками имеются существенные отличия: тело вашей дочери так и не было найдено и нет никаких указаний на то, что она общалась в соцсетях с таинственным парнем по имени Ларри и тот заманил ее в ловушку. Возможно, это и не имеет особого значения: убийца мог воспользоваться другим профилем… Но я хочу спросить вас: могла ли Леа заигрывать с молодым человеком в Интернете? Уверен, у такой красавицы не было недостатка в ухажерах.

– Вы правы, агент Бериш, но ублюдок появился далеко не в лучший период ее жизни. Леа только что порвала с приятелем по лицею, хотя они очень долго встречались. Сами знаете, как оно бывает, когда поступаешь в университет: отдаляешься от старых друзей, меняются привычки, складываются новые знакомства… Думаю, дочке было одиноко, но она пока не отваживалась на новый роман.

Тогда университетская социальная сеть стала чем-то вроде терапии, подумала Мила. Ты снова с кем-то встречаешься, но без каких бы то ни было обязательств.

– Она пошла с мерзавцем в кино только потому, что это ей казалось совершенно невинным времяпрепровождением… После того как она исчезла, в шкафу недоставало джинсов, куртки и футболки: если бы Леа шла на свидание, она бы оделась по-другому.

– Как вы знаете, несколько лет назад человек по имени Норман Лут признался в ряде преступлений, в частности в убийстве вашей дочери, – напомнил Саймон.

– Ах да: внушаемый мифоман, – тут же отмахнулась женщина. – Знаете, что я вам скажу? Полицейские правильно сделали, что не поверили ему: этот сукин сын Лут лгал, потому что моя Леа никогда не поддалась бы на его уловки. Парень, не вылезающий из психушки, не может вскружить голову красивой, блестящей девушке.

Тут Барбара Мьюлак ошибается, подумала Мила. К сожалению, все совсем не так, и многие маньяки, охотящиеся в соцсетях, отнюдь не умны и не обаятельны, им достаточно показать впечатляющий внешний облик, чтобы привлечь жертву. Остальную часть работы проделывает она сама, веря в сказочку, которую себе же и рассказывает. Мила вспомнила слова своего таинственного друга в красной лыжной маске.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

– Мы здесь не для того, чтобы вселять в вас несбыточные надежды, госпожа Мьюлак, – сказала Мила. – Мы пытаемся свести воедино все данные по делу; Леа – первая среди жертв, и мы начали с нее, так же как и убийца.

Вмешался Бериш:

– Тот факт, что тело вашей дочери так и не найдено, может многое поведать о личности убийцы… Он ее убил, но не выбросил на обочину дороги, как всех прочих.

Саймон пытался дать ей понять, что, может быть, серийный убийца спрятал труп, поскольку в глубине души все еще стыдился того, что совершил. Со временем такая щепетильность пропадет, но Леа удостоилась особого внимания: об ее останках он позаботился. Но матери трудно поверить в то, что в этой жуткой цепи нашлось место для угрызений совести и проявления заботы.

– Что может поведать такое пренебрежение к чужим чувствам, когда родителям не позволено поплакать на могиле собственной дочери? – и в самом деле оскорбилась женщина.

Тут Мила попыталась исправить положение:

– Агент Бериш просто хотел сказать, что, может быть, Леа была избрана убийцей по какой-то особой причине. Если мы выясним, что это за причина, то, возможно, выйдем на него.

Барбара Мьюлак пристально вгляделась в их лица. Перспектива содействовать поимке монстра, который сломал ей жизнь и разрушил семью, пробудила в ней здоровую ярость.

– Чем я могу вам помочь?

– Компьютер вашей дочери все еще у вас? – спросил Бериш. – Мы бы хотели взглянуть на него.

– Да, он у меня. Я смогла собраться с силами, начать все заново. А мой бывший муж так и не смирился. Представьте себе: после развода принес мне вещи нашей дочери, сказал, что не хочет держать их у себя. Может, потом он пожалеет, но пока эти вещи у меня…

Женщина поднялась с дивана и направилась в другой конец квартиры, оставив Милу с Беришем одних.

– Что ты об этом думаешь? – вполголоса спросил Бериш.

Мила покачала головой:

– Сама не знаю, надеюсь только, что ты прав…

Через несколько минут Барбара Мьюлак вернулась с ноутбуком, красный корпус которого был усеян маленькими золотыми дракончиками.

– Его никто не трогал с тех пор, как Леа пропала.

Мила узнала ноутбук: когда дело находилось в ее ведении, до того как его передали в ОНП, она исследовала содержимое компьютера, пытаясь найти какие-то зацепки, которые могли бы объяснить исчезновение девушки.

– Вы правда думаете, что все еще можно найти убийцу? Ваши коллеги из полиции говорят, что прошло слишком много времени и что, убив двух других бедняжек, монстр попросту пропал…

Часто родители, чьи дети явились жертвами насильственных преступлений, всю силу чувств обращают на монстра. Их сердца переполняет ненависть, вытесняя любовь. Мила не хотела внушать Барбаре ложные надежды.

– Мы всего лишь идем по следу, – поспешила она прояснить ситуацию. – Возможно, он к чему-то приведет, возможно – нет… Так или иначе, Леа не будет забыта. Я не забуду о ней. – И это было правдой.

– Мы впали в такое отчаяние, что три года назад заказали плиту на кладбище… Понятно, что под плитой никого нет, но люди, проходя мимо, прочтут имя. И узнают, что однажды жила на свете прекрасная молодая девушка, по имени Леа Мьюлак, и будут помнить о ней, даже когда мы оба умрем…

Настоящей драмой для этой матери было не то, что дочь умерла, а то, что она умерла молодой, а значит, не прожила свой век.

– Не знаю, шутка ли это или, наоборот, знак искреннего сострадания… Я и в полиции об этом говорила, но и они не смогли объяснить… Может, это и не важно…

Мила не понимала, что Барбара имеет в виду. Она обменялась взглядом с Беришем, но и тот пребывал в недоумении.

– Что не важно? – переспросила бывшая сотрудница Лимба.

Мать погибшей девушки снова подняла на нее взгляд:

– С тех пор как мы поставили плиту, каждый год в день исчезновения кто-то оставляет там черную розу.

16

Способ действия серийного убийцы подобен рецепту торта.

Мила повторяла про себя это удачное сравнение. Если ты что-то делаешь определенным образом и у тебя получается хорошо, зачем пытаться делать это по-другому?

Но, даже сохраняя основные параметры, серийный убийца может менять способ действия от преступления к преступлению: злодей, как пирожник, накапливая опыт, стремится к совершенству.

По этой причине многие криминологи, решая, один ли серийный убийца совершил конкретный ряд преступлений, сбрасывали данный критерий со счетов: в самом деле, весьма вероятно, что между первым и последним убийством серии обнаружится столько явных отличий, что возникнет впечатление, будто их совершили разные люди. Это особенно отражалось на судебном процессе, где ушлый адвокат мог сыграть на несостыковках и снять обвинение с подзащитного.

Вот почему профайлеры стали базироваться на другой доминанте поведения серийного убийцы. На той, которая всегда оставалась неизменной.

Автограф.

– Серийный убийца совершает преступление, удовлетворяя свою потребность, – растолковывала Мила Беришу, пока тот вел машину сквозь пелену дождя. – Чтобы убийство полностью удовлетворило его, есть что-то такое, что онобязансделать. Например, если его потребность состоит в том, чтобы причинять боль и устанавливать свою власть над жертвой, он не сможет обойтись без проявлений садизма или унижения; это и станет автографом.

Общий знаменатель преступлений.

– Но отличия способа действия от автографа зачастую почти не заметны, – оговорилась она.

Мила помнила дело налетчика, грабившего банки, который заставлял заложников раздеваться, а потом фотографировал их. Такое поведение не приносило пользы, не было необходимым для ограбления, наоборот, налетчик рисковал, тратя время на ненужные действия.

То был его автограф, свидетельствовавший о неодолимой потребности.

Другой грабитель, тоже заставлявший заложников раздеваться, не фотографировал их. Действовал из чисто практических соображений: оставшись голышом, они постесняются смотреть на него, а значит, вряд ли смогут на допросе в полиции описать его внешность.

Но Бериш по-прежнему не понимал:

– Какое отношение эти речи об автографе серийного убийцы имеют к черной розе, которую Барбара Мьюлак каждый год находит на символической могиле своей дочери?

– Поехали в Лимб, и я тебе объясню: похоже, мы совершили ошибку, – только и сказала Мила.

Несмотря на непогоду, движение было оживленным и не застопоривалось. Температура воздуха опустилась на несколько градусов, и дальнейший прогноз не обещал ничего хорошего.

Мила и Бериш приехали в Управление к пяти вечера.

Вечером в воскресенье в здании было мало народу, но они молились, чтобы не наткнуться на кого-нибудь, кто бы их узнал и донес Шаттон, что видел их вместе.

В Зале Затерянных Шагов Мила пристроила ноутбук, взятый у Барбары Мьюлак, на угол стола и поставила его на зарядку: кто знает, сколько времени его не включали.

– Компьютером девушки займемся позже, – сообщила она Беришу.

И, усевшись перед старым терминалом, принялась искать то, что надеялась найти в подтверждение своей догадки.

В базе данных по убийствам имелся раздел, посвященный «маловажным жертвам». Неполиткорректно так говорить о людях, погибших в результате своего образа жизни, но в сущности именно об этом и шла речь. Тот, кто торгует наркотиками, занимается проституцией или принадлежит к банде, имеет больше шансов быть убитым. Иногда это определяют также как профессиональный риск.

Милу интересовали именно проститутки, и, ограничив поиск такими параметрами, как «светлые волосы», «очки» и «удушение руками», она получила список из шести убийств, произошедших с 2013 года до настоящего времени.

– Вот тебе и автограф, – возликовала она. – Серийный убийца не оставил своего дела: он просто пошел на хитрость.

Чтобы действовать беспрепятственно, он поменял один ингредиент в рецепте, подумала Мила. Студенток на проституток. Задушенная студентка – исключительный случай, а проститутки ежедневно подвергаются такому риску.

– Не понимаю, – недоумевал Бериш. – Значит, Норман Лут невиновен – или серийных убийц изначально было двое?

Мила указала ему на стул рядом с собой.

– У меня есть версия, посмотрим, убедит ли она тебя… – Догадка воодушевила ее, ей не терпелось поделиться с бывшим коллегой. – Норман Лут заходил в «Дубль», это подтверждают его дневники, исписанные числами. В виртуальном мире Лут присутствует при воплощении фантазий другого игрока, которому нравится душить светловолосых студенток в очках.

Мила на своем опыте испытала, что значит войти в чье-то больное воображение: никогда не забыть ей, что она почувствовала, исполняя роль Карла Андерсона, кромсающего острым клинком жену и дочерей.

– Лут психически нестабилен, и, когда такие же преступления совершаются в реальном мире, он проникается мыслью о своей виновности, идет в полицию и признается в содеянном, со всеми подробностями… Но поскольку во время убийств он находился в психиатрической клинике, получается, что совершить их он не мог, и его отпускают.

– Но история с Лутом, закончившаяся его самоубийством, чему-то научила настоящего серийного убийцу, – вступил Бериш, который уже начал кое-что понимать. – Если он не хочет быть пойманным, следует изменить способ совершения преступления так, чтобы все подумали, будто серия прервалась… Поэтому он заменил студенток на проституток.

– Его автограф – внешность жертвы. Чтобы полностью удовлетворить его потребность, она должна быть всегда одна и та же: светлые волосы и очки.

Бериш задумался.

– А черная роза? В ней какой смысл?

– Вряд ли это жест сострадания или раскаяния, – уверенно отвечала Мила. – Возможно, способ доказать самому себе, что он не забыл свою первую жертву.

Все серийные убийцы благодарны своей первой жертве, вспомнила бывший агент полиции. Это как первая любовь, такое невозможно забыть.

– Если Норман Лут вступал в контакт с настоящим убийцей через «Дубль», достаточно будет заглянуть в его компьютер, – пришел к выводу Бериш. – Но в квартирке над гаражом компьютера не было, – припомнил он с огорчением.

Казалось, они в тупике, но Милу вдруг осенило.

– Подложный священник Рой рассказывал, что Норман унаследовал родительский дом. Но из-за страшных воспоминаний не захотел там жить и снял двухкомнатную квартирку. Возможно, компьютер Лута находится там, где он жил в детстве.

– Лжесвященник мог соврать, – предостерег ее Саймон. – Или в том доме сейчас живут другие люди.

Но Мила стояла на своем:

– Никто не мешает нам поехать и посмотреть… Потом займемся ноутбуком девушки. – Она выдернула вилку из сети и направилась к выходу.

Дождь, зарядивший над городом на целый день, пока прекратился, но плотные черные тучи угрожающе нависали над их головами.

С приближением вечера быстро смеркалось. Скоро для Алисы начнется еще одна длинная ночь, и эта мысль причиняла Миле страдания. Это как постоянная тупая боль в груди, кулак, медленно проникающий под ребра, упорно прокладывающий себе путь.

Родители Нормана Лута оставили ему красивую виллу в стиле «либерти», расположенную на холме, окруженную парком и огороженную чугунной решеткой. Но Бериш был прав: в доме жили. Хотя шторы на окнах были спущены, сквозь них просачивался свет.

– Что будем делать? – Мила была обескуражена: скорее всего, стучаться к новым жильцам бесполезно.

– Не знаю, – пожал плечами Саймон.

Похоже, они приехали зря. Но тут бывшая сотрудница Лимба заметила позади виллы, полускрытый под узловатыми ветвями сосны, темно-синий автомобиль «ланча-бета».

И Энигма, и Паскаль ездили на машинах, относящихся к прошлому веку. Именно человек в красной горнолыжной маске объяснил причину: там нет электронных устройств, позволяющих выяснить ее местонахождение.

– Может, это случайность, – объяснила она Беришу. – Но думаю, что многие из тех, кто заходит в «Дубль», принимают такие меры предосторожности.

Полицейский призадумался.

– Ну что, позвоним в колокольчик и спросим, не завалялся ли у них где-нибудь компьютер Лута?

– Пожалуй, нет, – отвечала Мила.

– И я того же мнения.

Бериш вытащил из карманов пальто два пистолета. Дал один Миле взамен того, от которого избавился после убийства подложного отца Роя.

– Ствол чистый, – заверил он, имея в виду, что, если опять возникнет необходимость прибегнуть к оружию, его никак нельзя будет с ними связать.

Чуть позже они перелезли через решетку там, где никто не мог их увидеть. Потом направились к дому по лужайке, покрытой мокрыми листьями, заглушавшими их шаги.

Ледяной ветер задувал порывами с близлежащего холма, шевелил ветвями деревьев и вновь затихал.

Бериш указал Миле на зимний сад, через который можно было проникнуть в дом. За тусклыми стеклами ветви сплетались, выступали из темноты, словно скелеты.

Подергав дверь, они убедились, что замок хлипкий. Через несколько секунд были внутри.

Из дома на них повеяло приятным теплом. Они прислушались, пытаясь определить, где находятся обитатели дома. Но не услышали ничего.

Бериш уже собирался проникнуть в дом, когда Мила схватила его за рукав. Полицейский обернулся и увидел то, что увидела она.

В зимнем саду был разведен розарий. На самом красивом, самом редком кусте распускались черные цветы.

Если им требовалось доказательство того, что они пришли в нужное место, таковое было перед глазами.

Бериш зашел в комнаты, Мила за ним. Старый паркет скрипел под ногами, они старались ступать осторожно.

Им так никто и не встретился, но дом был освещен. Абажуры, затянутые камчатной тканью с золотыми вставками, отбрасывали на бордовые обои янтарный свет и, казалось, указывали путь непрошеным гостям. От старинной мебели исходил приятный запах прежних времен – пчелиный воск и древесина ценных пород.

Когда они подошли к лестнице с резными перилами, которая вела на верхние этажи, Бериш сделал Миле знак, что направится туда. Ей предстояло обследовать нижний этаж.

Чтобы поскорей завершить осмотр, они разделились.

Мила держала пистолет прямо перед собой в вытянутых руках, как ее учили в Академии: взгляд должен двигаться практически одновременно с прицелом и обеспечивать безопасное пространство на сто восемьдесят градусов.

Бывшая сотрудница Лимба прошла через кухню с соломенно-желтой майоликой, медными кастрюлями, свисавшими с решетки на потолке, и белым, покрытым лаком буфетом. За ней последовали комнаты прислуги, потом библиотека, в центре которой стоял транзисторный приемник в корпусе из орехового дерева. Мила подумала, что, вероятно, Луты жили в этом доме из поколения в поколение. Только Норман предпочел снимать квартирку над гаражом у священника-педофила.

Причина крылась в гостиной, где все еще витали призраки родителей. Мила переступила ее порог.

Старые часы с маятником, мирно тикающие в углу. Диван и кресла, обитые бархатом. Ковер с геометрическим рисунком. Торшер с бордовым абажуром. Сервант и кофейные столики, уставленные статуэтками из фарфора. Чугунная печка и кресло-качалка. На стенах обои с прелестными красными цветочками.

Мила поняла, что уже побывала здесь, но в «Запределе».

В этом месте ее едва не задушила тень, но среди этих стен много лет назад осуществилось реальное насилие: неверную жену удавил голыми руками обманутый муж, под невинным, чистосердечным взглядом девятилетнего сына.

Норман видел, как синеет лицо его матери, как глаза вылезают из орбит, а по полу растекается лужа мочи: так представляла себе Мила эту сцену.

Даже сейчас, по прошествии времени, каждый предмет в этой комнате хранил тайну смерти. Но было что-то, чего бывшая сотрудница Лимба не встречала в виртуальном мире «Дубля».

Письменный стол с лампой на гибком штативе: луч света падал на старый ПК, оставленный в спящем режиме.

Мила подошла, чтобы осмотреть его, надеясь, что именно с этой машины Лут заходил в игру. Обходя стол, действительно заметила и джойстик, и очки. Но взгляд ее остановился на клавиатуре.

Поверх нее лежала красная горнолыжная маска.

Легкие, раздувшись, как кузнечные меха, забирали столько воздуха, сколько и не нужно. Сердце билось так неистово, что удары его отдавались в ушах.

Паскаль обманул меня. Это он – монстр УНИКа.

Она слышала шаги Бериша, который осматривал верхний этаж. Нужно предупредить его.

Мила побежала назад, через все комнаты, в которых побывала, и снова очутилась у подножия главной лестницы с резными перилами. Прислушиваясь к малейшему звуку, улавливая малейшее движение вокруг, она стала подниматься, по-прежнему сжимая пистолет.

Добралась до первой площадки, но так и не смогла разглядеть Саймона. Прислонившись спиной к деревянной панели, поняла, что там имеется потайная дверца, совершенно слившаяся со стеной.

Странно, что Бериш ее не заметил.

Она пнула ногой по плинтусу, и открылся обычный чуланчик, где держали пылесос и моющие средства. Мила уже собиралась закрыть дверь, но расслышала какой-то звук.

Похожий на стон.

Она прислушалась. Стала считать секунды, досчитала до минуты – ничего. Но отступаться не хотела. Была уверена: стон раздавался.

И он повторился, короткий, сдавленный.

Призрак, подумала она, вспомнив голосок, который слышала в «Запределе».

Посмотри на себя… Спасайся…

Мила встала на четвереньки: она поняла, откуда в чуланчик доносится плач. Вентиляционная решетка, через которую подается тепло.

Звук доносится снизу, сказала она себе.

Нужно было бы предупредить Саймона, но ею овладело тревожное стремление поскорее выяснить, в самом ли деле кто-то зовет на помощь. И она спустилась по лестнице, чтобы найти вход в подвал. Скорее всего, он на кухне; Мила туда вернулась.

Действительно, позади стола виднелась серая дверца с латунной ручкой. Мила сдвинула стол, подергала. Дверь была открыта. За ней – ступеньки, ведущие в бездну.

Мила заколебалась. Много раз на протяжении ее карьеры сыщика ей приходилось исследовать темные и опасные места. Места, которые нормальные люди с трудом могут себе вообразить, куда не сунется ни один человек, обладающий хотя бы малой толикой благоразумия или чувства самосохранения. Даже если он – полицейский. Но для нее такой вопрос даже не стоял.

Из тьмы я пришла. И во тьму время от времени должна возвращаться.

Но на этот раз совсем другая мысль посетила ее и заставила замешкаться.

Если я сейчас погибну, для Алисы все кончено.

Но если она не спустится и не посмотрит, что там внизу, то не найдет ответов, которые ищет.

Это не моя дочь, твердила она себе, вспоминая услышанный стон. Но и тут мог быть обман.

Из подвала дохнуло зловонной, промозглой сыростью. Мила решила пойти ей навстречу и ступила на первую из ступенек, ведущих в знакомую ей тьму.

У нее не было фонаря. Вообще ничего не было, кроме пистолета. А в такой густой темноте оружие было бесполезно.

Спускаясь, она ощущала, как дверь на кухню удаляется у нее за спиной: свет и знакомый мир остаются наверху, а она углубляется в другое измерение, состоящее из невыразимого ужаса и скрытых во тьме стонов.

Мила считала ступеньки, пока не дошла до конца. Двадцать шесть. Тьма внизу была такой густой, что коснулась щек, будто назойливая ласка.

Мила выбросила из головы все мысли о смерти: только полностью опустошив себя, она могла опередить события. Пошла вперед, повинуясь чутью.

И уловила дыхание.

Где-то рядом кто-то ее поджидал. Искал ее, притаившись в тени.

Дыхание снова превратилось в стон.

– Алиса? – окликнула Мила тьму.

Ответа не было.

– Кто там? – попробовала она снова.

На этот раз тьма ответила:

– Поищи на полу…

Голос взрослого мужчины. Мила замерла. Потом сделала несколько шагов и задела что-то металлическое носком ботинка. Нагнулась и, по-прежнему держа пистолет наготове, стала шарить по пыльному полу, пока не наткнулась на что-то. Наощупь пыталась определить, что это такое.

Газовая лампа для кемпинга.

Она нажала на кнопку, включающую электричество, услышала несколько коротких разрядов и одновременно свист поступающего газа. Держала палец на кнопке, пока лампа не загорелась. При тусклом свете увидела, что подвал выдолблен в скале: вокруг поднимались опорные столбы, на которых покоился фундамент.

К одному из них был прикован человек.

Мила подняла лампу, направила на него. Незнакомец прикрыл лицо рукой. Но сквозь пальцы можно было различить два испуганных глаза.

Ему было чуть больше двадцати. Тяжелые кандалы впивались в лодыжку. Босой, одет в какую-то робу.

Розовую, вроде той, что была на Энигме в тюремной камере.

– Кто ты? – снова спросила бывшая сотрудница Лимба.

Узник ответил не сразу.

– Меня зовут Тимми Джексон.

Но у Милы тотчас всплыло в памяти прозвище.

Свистун.

17

– Нужно отвезти его в больницу, – сказал Бериш вполголоса, отведя Милу в сторонку.

Он спустился к ней в подвал, закончив осмотр, и сообщил, что, кроме них, в доме никого нет.

Мила перехватила его на лестнице, хотела подготовить к тому, что он увидит. Но когда Бериш оказался лицом к лицу с узником, он весь побелел. Однако по поводу того, что делать дальше с Тимми Джексоном, они с бывшей коллегой расходились во мнениях.

– Ему необходим врач, – настаивал полицейский, показывая на парня.

Тот, все еще в кандалах, скорчился на полу, практически в позе эмбриона, со взглядом, устремленным в пустоту.

Бериш не сводил с него глаз. Мила, схватив друга за плечи, заставила обернуться.

– Ты меня не слушаешь: Тимми Джексон пропал семь лет назад; кто знает, сколько всего он может нам рассказать.

Но Саймон, глубоко потрясенный, слышать ничего не хотел.

Именно поэтому Мила ничего не сказала ему ни о компьютере в старой гостиной, ни о красной горнолыжной маске, которую она нашла на клавиатуре.

– Пойду поищу кусачки и раскую его, – заявил полицейский.

– И думать забудь. – Мила схватила его за руку.

Эмоциональное состояние Свистуна было нестабильным, поскольку он еще не до конца осознал, что спасен. То, что наступит потом, когда он вернется к нормальной жизни, в мир, не подчиненный законам насилия, психиатры называют «шок выжившего», и это самая настоящая травма. Потрясение, задевающее память, запускающее процесс замещения случившегося: в основном по этой причине многие из освобожденных узников уже не в состоянии свидетельствовать против тех, кто держал их в заточении. Они, наоборот, склоняются к тому, чтобы оправдать своих палачей, не желая признавать, что весь этот ужас они действительно пережили.

Мила знала, что, когда находится пропавший без вести, счет идет на минуты: только так можно получить полезную информацию.

– Ты должен допросить его, – велела она бывшему коллеге. – Прямо сейчас.

Было очевидно, что Беришу это не по душе.

– Если ты этого не сделаешь, пострадает Алиса.

– Не смей, – пригрозил Саймон.

Мила не хотела давить на старого друга, но альтернативы не было.

– Ведь это не обычный полицейский допрос, – приводил он свои доводы. – Тут не нужно кого-то трясти. Чтобы войти в сознание жертвы, нужна специальная компетенция, а я не психолог… Но что я тебе толкую? Ты сама все прекрасно знаешь, – заключил он с досадой.

Психика пережившего похищение похожа на минное поле. Главная опасность – пробудить в жертве чувство стыда: многие винили себя в том, что попали в ловушку монстра и причинили боль своим близким. Многие, уже будучи спасенными, кончали с собой.

– Порой нам приходится делать выбор. – Мила не имела ни малейшего намерения уступать. Выглядит цинично, – возможно, так оно и есть. Но если хочешь добиться чего-то, нужно глядеть на вещи с практической стороны. Паскаль сказал, что она сама должна выяснить, в чем состоит «ее игра», но до сих пор она плыла по течению, пассивно следовала за ходом событий, никоим образом, ни единой минуты не контролируя их. Ей надоело, она желала записать очко в свою пользу. Изменить хотя бы одно проклятое правило этой игры.

– Взгляни на него. Он чистый, он все время хорошо питался: это означает, что тюремщик заботился о нем, – убеждала друга Мила.

Бериш внезапно согласился:

– Ладно, но в твоем распоряжении только двадцать минут, потом вызовем «скорую» и полицейских.

⁂

Они приступили к Свистуну.

– Тимми, агент Бериш хотел бы поговорить с тобой. Ты позволишь?

Парень кивнул.

Бериш уселся на пыльный пол, прямо напротив: оказываясь на одном уровне с собеседником, сразу даешь ему понять, что беседа будет задушевной. Наоборот, при допросах в участке полицейский зачастую стоял, нависая над допрашиваемым, который к тому же был пристегнут наручниками к стулу.

Саймон прихватил из машины ноутбук, хозяйкой которого была Леа Мьюлак, и поставил его рядом с собой так, чтобы собеседник хорошо разглядел красный корпус с золотыми драконами.

– Как мне лучше тебя называть – Тимми или Свистуном? – спросил он, чтобы сразу задать тон дружеской беседы.

– Не знаю… Как хотите, мне все равно…

– До того как я начну, хочешь о чем-то меня спросить? Может, тебе любопытно или появились сомнения…

Свистун немного подумал.

– Сколько времени я здесь пробыл?

Когда Мила занималась розыском без вести пропавших, ей не раз приходилось отвечать на такой вопрос. Не важно, был ли спасенный вырван из жизни на годы или на несколько дней, даже часов. На самом деле для плененного не существовало особой разницы. Время растягивалось, и минуты, проведенные в заточении, могли показаться бесконечными.

– Семь лет, – ответил Бериш.

Мила невольно вспомнила прыщавого юнца, увлеченного панк-роком и граффити.

Тимми Джексон обдумал услышанное. Количество прошедших лет его как будто бы и не потрясло. Ему еще предстоит усвоить, что за это время в большом мире о нем успели забыть.

– Кто привез тебя сюда?

– Он ушел, он больше не вернется, – убежденно проговорил парень, чтобы их успокоить.

– Откуда ты знаешь?

Паскаль ждал, что мы приедем, поэтому сбежал, подумала Мила.

– Да уж знаю: перед тем как уйти, он мне дал вот это…

Свистун раскрыл ладонь, показывая горстку синих пилюль. Бериш взял их и передал Миле. «Слеза ангела»: единственная свобода, которую предоставил узнику похититель, пустившийся в бега, заключалась в том, что он мог добровольно уйти из жизни, устроив себе передоз.

– Ты мог бы опознать человека, который здесь жил?

В страхе воззрившись на них, парень покачал головой:

– Он все время закрывал лицо.

Мила была разочарована: как узнать, кто скрывается под горнолыжной маской. Бериш оставил эту тему и перешел к другой:

– Тимми, расскажи нам, что ты помнишь о том, что было до того, как ты попал сюда?

– Сам не знаю, как я влип в ту видеоигру, – с запинкой проговорил парень. – Был тогда круглым идиотом… Встречал в Сети разные истории, но они мне казались полной чушью – вроде тех сказочек, которые бродят по Интернету.

Таких сказочек Мила знала достаточно, от Тонкого Человека до Синего Кита.

– Я загрузил игру и вошел. Но если туда войдешь, то уже не выйдешь, только я этого не знал… Мама твердила, что я слишком много времени провожу за проклятущим компьютером, а я только злился. Но чувствовал, что со мной что-то происходит, я уже не я. Уже не различаю, что происходит в действительности, а что – у меня в голове. Все из-за хреновых синих пилюль…

Тимми говорил как подросток, будто его умственное развитие остановилось семь лет назад. Одно из последствий заточения, подумала Мила.

– Как ты познакомился с человеком, который тебя похитил? – спросил Бериш.

– Он нашел меня в игре, и я удрал из дома, потому что он обещал обо мне позаботиться.

– И что делал тот человек в видеоигре?

Прежде чем ответить, Свистун прикусил губу.

– Ему нравилось убивать.

Мила и Бериш молча восприняли информацию.

– Только блондинок, которые в очках, – добавил узник. – Уж не знаю почему.

Бериш потянулся к нему:

– Тимми, ты видел, как тот человек расправлялся с девушками?

Парень молчал.

Полицейский произнес спокойно:

– Нам ты можешь сказать…

Свистун заплакал:

– Он заставлял меня смотреть…

Бериш дал ему немного перевести дух, потом продолжил:

– Ты когда-нибудь слышал о Нормане Луте?

– Когда-то это был его дом, правда?

– Именно, – подтвердил полицейский.

– А имя Алиса тебе ни о чем не говорит? – вмешалась Мила, может быть преждевременно.

Бериш испепелил ее взглядом, Свистун шмыгнул носом и покачал головой.

Какой-то миг бывшая сотрудница Лимба тешила себя мыслью, что узник что-то знает о ее дочери.

– Тимми, я должен задать тебе один вопрос и хочу, чтобы ты постарался точно на него ответить… – начал Саймон. – Ты никогда не пытался понять, почему тебя похитили?

Парень явно недоумевал.

– Я хочу сказать: если похитителю нравилось убивать блондинок в очках, зачем забирать тебя и держать здесь, внизу?

– Не знаю…

Бериш не стал настаивать, просто принял к сведению ответ и сменил тему. Интересно, что он задумал, спросила себя Мила.

– Как этот человек заманивал девушек?

– Находил в Интернете… Студенток в соцсети под названием УНИК, проституток на сайтах знакомств.

– Они потом приходили сюда?

– Да, приходили, – подтвердил Тимми Джексон.

Полицейский снова надвинулся на него:

– Ты мне правду говоришь, Свистун? Ты хочешь сказать, что женщины охотно являлись в этот дом с привидениями?

Мила заметила, что Тимми потупил взгляд.

Бериш пошел дальше:

– И я должен поверить, будто монстр, долгие годы водивший полицию за нос, стал бы рисковать, выкладывая в Интернете свой адрес?

Свистун снова захныкал.

– Он назначал им свидание в другом месте, правда? И чтобы не светиться самому, посылал тебя.

Свистун упорно мотал головой, но это у него выходило неубедительно.

– Ты не только смотрел, он использовал тебя как приманку.

Теперь Мила поняла, почему тюремщик так заботился о заключенном.

– А что мне было делать? – вскричал Тимми и отчаянно разрыдался. – Если бы я не делал того, что он говорил, он бы убил меня.

Глаза у него покраснели, изо рта тянулась струйка слюны, но Беришу было не до жалости. Он взял ноутбук с красной крышкой, усеянной золотыми драконами, положил к себе на колени, откинул крышку, включил.

– Владелицу этого компьютера звали Леа Мьюлак, – пояснил он, пока ноутбук загружался. – Как ты знаешь, прежде чем переключиться на проституток, наш друг питал слабость к студенткам. Леа была убита первой, но в отличие от двух других, которые за ней последовали, ее тело так и не было найдено. Кроме того, если двух других девушек приманили поддельным профилем, выложенным от имени некоего Ларри, Леа познакомилась с убийцей как-то по-другому, неизвестно как.

Мила вспомнила, как они обсуждали эту тему с Барбарой Мьюлак, предполагая, что серийный убийца использовал другое вымышленное имя, так и не обнаруженное следствием. То, что злодей сменил его, превратившись в Ларри, могло означать слабое место в его стратегии, некий дефект в способе совершения, который монстру затем пришлось исправить: благодаря такому изъяну они бы вышли на подлинного преступника.

– Сейчас ты покажешь мне, как убийца связался с ней…

– Я не помню, – сразу же стал отнекиваться парень.

– Все ты помнишь, – наседал Бериш, припирая его к стене. – Ты тогда уже был здесь.

– Слишком давно это было, – защищался Свистун.

Но полицейский стоял на своем:

– Войдем в УНИК, и ты мне покажешь, точка.

Бериш достал из кармана пальто очки для чтения. Заставка ноутбука изображала панораму ночного Гонконга. На ней появились иконки различных программ.

Саймон надел очки и вошел в Интернет. Стал просматривать историю посещений, но вдруг прервался.

В длинном списке рядом с каждым сайтом значился день и час посещения. Даты обрывались на 2011 годе, когда девушка пропала. Но во всем перечне ни разу не встретился УНИК.

Единственным объяснением могло быть то, что девушка не была зарегистрирована в социальных сетях.

Бериш и Мила переглянулись, задавая себе один и тот же вопрос.Как же тогда Леа Мьюлак могла пересечься с монстром?

Ответ лежал на поверхности, и от него у обоих перехватило дыхание.

– Черт! – вырвалось у Милы. – Он знал ее лично.

– Как могли в ОНП этого не заметить? – разволновалась Мила.

– Норман Лут невольно ввел их в заблуждение своим признанием, – рассудил Бериш. – Леа вошла в число жертв, потому что он присутствовал при ее убийстве в «Запределе».

– Им не хватало одного имени до трех жертв, чтобы официально открыть охоту на серийного убийцу, – вспомнила Мила.

– Поскольку вторую и третью студентку заманили и убили одним и тем же способом, ребята из ОНП заранее решили, что с первой жертвой дело обстояло так же.

– С той только разницей, что ее тело так и не было найдено, но эта деталь им показалась не заслуживающей внимания, – добавила бывшая сотрудница Лимба с сарказмом, к которому примешивалась ярость.

Мила вышла из себя, а Беришу не хотелось, чтобы она утратила способность сосредоточиться.

– Что будем делать? – спросил он, возвращаясь к реальности. – Ко всему прочему, мы убедились, что парень не в состоянии предоставить нам описание внешности преступника.

Они снова отошли к лестнице, чтобы не смущать Свистуна. Но Тимми уже провалился в свой собственный ад и не обращал на них никакого внимания.

– Черная роза указывает на то, что между монстром и его первой жертвой существовала особая связь, – уверенно проговорила Мила, возвращаясь к своей изначальной версии. – Он выбрал девушку не потому, что у нее были светлые волосы и она носила очки; наоборот, он выбирал всех остальных потому, что они были на нее похожи.

Леа Мьюлак была, как выражаются криминологи, «матричной жертвой».

Убеждение бывшего агента полиции окрепло после того, как она увидела черные бутоны в зимнем саду. Заботливый уход за этими цветами, а еще красноречивый жест преступника, который в каждую годовщину исчезновения девушки оставляет розу на ее пустой могиле, свидетельствует о болезненной привязанности, со временем обернувшейся ненавистью, разъедающей душу.

Бериш тоже начал склоняться к тому, что такая версия более чем основательна.

– Вот почему убийце все равно, кого душить, студенток или проституток: Леа – его образец, главное, чтобы каждая была на нее похожа.

– Нужно выяснить, почему это для него так важно.

– Согласен.

– Думаю, убийца во власти наваждения, от которого не в силах избавиться.

– Теперь, когда мы знаем, что эти двое были знакомы, может, стоит поискать в университетских кругах? – предложил Бериш.

К этому предположению Мила отнеслась скептически:

– Ты слышал, что говорила ее мать? Леа только что поступила в университет, была в том мире новенькой: ей бы не удалось, она бы попросту не успела стать предметом чьих-то извращенных фантазий.

Мила хорошо знала, что наваждение, одержимость, обсессия не возникает при случайном знакомстве, чтобы укорениться, ей нужны годы. Годы взглядов украдкой, жестов, оставшихся непонятыми. Часто жертва не подозревает, что ей адресованы особые знаки внимания. И когда наконец одержимый поклонник набирается смелости и обнаруживает себя, она не понимает, каковы его истинные намерения. И тогда каждая ее реакция, самая незначительная, воспринимается как отказ. Разочарование становится невыносимым, и отвергнутый воздыхатель видит в былом идеале врага, которого следует уничтожить.

Ведь если ее уничтожить, она не будет принадлежать никому, а значит, навсегда останется с ним.

– Думаешь, Леа, сама о том не догадываясь, стала наваждением для кого-то из знакомых? – спросил Бериш, уже пытаясь набросать профиль серийного убийцы.

– Не знаю, но представляю себе кого-то из ее прошлого, когда она была еще несовершеннолетней. Кого-то, кто набрался смелости и объяснился, когда она уже поступила в университет; подступился к ней, только чтобы ее не потерять.

То, как Леа выглядела, не так уж и важно, подумала Мила. Ее внешность сыграла первостепенную роль в выборе прочих жертв, но могла и не быть решающим фактором для того, кто был девушкой очарован.

– Жертву часто возводят на пьедестал не за особые внешние данные, – проговорила она вслух. – Но просто потому что в глазах монстра она является чем-то недостижимым…запретным.

– Может быть, он ждал, пока Леа достигнет совершеннолетия, потому, что объясниться раньше ему мешала должность, – предположил Бериш.

– Что скажешь насчет преподавателя в лицее? – высказала Мила гипотезу. – Помнится, в тот период, когда она пропала, поступали сигналы о том, что школьницы подвергаются домогательствам, но никого не привлекли к ответственности.

– Почему в деле об этом ни слова? – засомневался Саймон.

– То были всего лишь слухи, и дело забрали у нас прежде, чем мы смогли их проверить.

– Но мысль о том, что речь идет о взрослом, не лишена оснований, – убежденно проговорил Бериш. – Поеду-ка я в школу, где училась Леа Мьюлак, наведу справки об учителях: может, и выплывет наружу что-нибудь интересное.

Мила обрадовалась: именно этого она и хотела.

– Но ты тем временем вызови парню «скорую», позвони в полицию. – Саймон взглядом указал на Тимми Джексона. – Потом уходи, не дожидайся, пока они приедут: тебя ни в коем случае не должны здесь увидеть.

– Да, конечно, – заверила его Мила. Она солгала.

18

Историю о том, что в школе, где училась Леа, девочки подвергались домогательствам, Мила выдумала, чтобы направить Бериша по ложному следу. Никаких таких слухов и в помине не было. И она вовсе не намеревалась вызывать «скорую помощь» и полицию для Свистуна. Во всяком случае, не сейчас, не сразу. Ей нужно было кое-что сделать в этом доме.

Исследовать компьютер, на клавиатуре которого обнаружилась горнолыжная маска Паскаля. Мила была убеждена, что это прямой призыв войти в систему.

Что бы там ни говорил бывший коллега, Тимми Джексон представлял собой важный источник сведений, и Мила не могла выпустить его из виду, не узнав сначала, что заключает в себе этот компьютер.

Теперь, когда она отделалась от Саймона, времени было хоть отбавляй.

Она принесла Свистуну подушку, одеяло, даже ведро, на случай если ему захочется в туалет. Обещала, что скоро вернется. Ей бы пожалеть парня, все еще сидящего на цепи, как животное. Но в подобных случаях Мила была благодарна алекситимии, подавлявшей всякую эмоцию.

Приоритетная задача – спасти дочь.

Мила сняла черную ветровку, бросила на кресло в гостиной, уставленной старой мебелью. Часы с маятником пробили одиннадцать раз. Отметив это, бывшая сотрудница Лимба уселась перед компьютером и включила его. Засветился монитор, началась загрузка программ. На рабочем столе показалась единственная иконка, иконка «Дубля». Мила кликнула по ней. На заставке по-прежнему вращался стилизованный шар, но, в отличие от двух предыдущих заходов, в окошке, предназначенном для широты и долготы, уже были вставлены числа.

Так я и знала, сказала себе Мила.

В комнате пахло прошлым. За окнами вновь начался дождь, капли падали на растения в саду, производя беспорядочный шум. Мила до конца ощутила целительное, дарящее покой одиночество.

Она опять была ко всему готова.

Выложила пистолет на стол, пусть на всякий случай находится под рукой. Вытерла о джинсы вспотевшие ладони, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Вынула из кармана пилюлю «Слезы ангела» – из тех, что тюремщик оставил Свистуну, чтобы парень покончил с собой.

Вгляделась в горнолыжную маску, поднесла ее к лицу. Потом взялась за джойстик и надела очки.

Калейдоскопический вихрь со скоростью света вбросил ее в иной мир. Неудержимо скользя, спускаясь в гиперпространство, она чувствовала, как сердце уходит в пятки. Все было таким настоящим, таким реальным.

Но вот все вдруг замерло.

Приятное ощущение покоя снизошло на Милу, пока пиксели складывались в строгом порядке, образуя новую реальность.

В ночной тишине слышались отголоски далеких взрывов.

Над речным портом поднимались бетонные бастионы, высоченные подъемные краны устремлялись в чернильные небеса. На широкой песчаной косе, тоже черной, – останки мощных судов, лежащих на боку или прислоненных одно к другому; железо стонало под ветром, и корабли были похожи на огромных китов, которые, потеряв ориентацию в пространстве, выбрасываются на берег и умирают там.

Снова взрыв.

Мила обернулась. Только развалины вдали, над которыми поднимаются ядовитые испарения хлороводорода. Она ощущала резкий запах и видела облачка пара, вырывающиеся у нее изо рта вместе с дыханием: стоял зверский холод.

Первым делом она нашла лужу и посмотрела на отражение своего нового облика: аватар представлял собой черную тень, которая пыталась задушить ее в китайском квартале. Монстр УНИКа.

Снова отдаленный гул.

Облако пыли поднималось над городом: где-то в центре обрушился небоскреб. Интересно, что происходит?

Искусственная вселенная распадалась.

Мила пошла по асфальту, блестящему от дождя. Слева, маслянистая, плотная, темная, медленно текла река. Справа – ряд заброшенных складов.

Она не знала, куда ей идти, что искать, но вскоре послышалась музыка блюз. Снова пел Элвис. Искаженная запись песниThat’s Alright, Mama.

Некий демон ее приглашал на праздник.

Смысл песни был очевиден. Мила последовала за мелодией и оказалась на пороге бара. Интересно знать, какая уловка Подсказчика ждет ее внутри.

Мила толкнула дверь.

От сквозняка задрожали китайские колокольчики, подвешенные к балке. Звуки, нежные и пронзительные, возвестили ее приход.

Темный зал пересекала длинная барная стойка, над которой виднелся неоглядный ряд бутылок. В углу стоял музыкальный автомат, откуда и раздавалась песня Элвиса.

В том же углу какой-то мужчина, сидя спиной к залу, пытался отбивать ритм ногой. На нем был бархатный пиджак, на ногах – дорогие английские ботинки, заношенные. Еще до того, как он обернулся, Мила узнала этот небрежный вид, который так привлек ее десять лет назад.

Отец ее дочери устремил на нее странные птичьи глаза – темные, без выражения.

Ты должен лежать в коме, проклятущий. «Общее состояние пациента по-прежнему представляется необратимым». А он сидел и что-то вырезал ножом по дереву.

Нет, не по дереву, поправилась Мила. По кости.

Криминолог мотнул головой, указывая ей на следующий зал. Там, за аркой, стояли столики, были и отдельные кабинеты.

Перед одним из них стояла колыбель, и ее качала чья-то рука.

Следуя за мелодией, Мила пошла туда, на каждом шагу спотыкаясь от страха: из всех кошмаров, какие Энигма сотворил для нее, этот был явно худшим.

Подойдя к отдельному кабинету, она разглядела, что рука принадлежит женщине, закутанной в черное. Черная ткань покрывала также и колыбель, не позволяя различить младенца. Видны были только ножки, которые брыкались в воздухе.

Черная мать раскладывала по столу карты Таро. Руки, не закрытые тканью, были испещрены старыми шрамами. Мила, в семнадцать лет начав резать свое тело, называла их «лобзаньями бритвы». Черная мать, понятное дело, это она сама, стало быть, в колыбели лежит Алиса.

Семья в полном сборе, сказала она себе, усаживаясь перед женщиной и дожидаясь, пока она закончит пасьянс.

Следуй за ним.

Снова призрачный голос неожиданно прозвучал совсем рядом, словно кто-то прошептал на ухо. Мила повернулась туда, где, как ей показалось, голос исчез. Там колыхалась занавесь из бамбука, а за ней вроде бы стоял ребенок – лет десяти, не больше, примерно ровесник Алисе. Одетый в красную футболку.

Следуй за ним.За кем? Ничего не понять.

Она долго смотрела на дверь. Потом черная мать стукнула по столу исхудавшей рукой, чтобы привлечь ее внимание.

Мила вздрогнула, отвела взгляд. Когда опять посмотрела на занавесь из бамбука, ребенок исчез.

Разложив карты, зловещая мать принялась открывать их, одну за другой. Там были лица. Женщины, мужчины, старики, дети. Все улыбались. То были фотографии пропавших без вести – вроде тех, что висят на стенах Зала Затерянных Шагов в Лимбе, – последний снимок перед тем, как их поглотит тьма.

Пока Мила задавалась вопросом, что именно пытаются ей внушить, вышла карта, не похожая на другие: на ней был изображен не человек, а очень красивая змея изумрудного цвета.

И тут случилось нечто неожиданное. Черная мать зарыдала под покрывалом. Сначала сдержанно, потом все громче и громче. Вскоре вопль стал пронзительным, как и рыдания, сотрясавшие ее грудь.

В то же самое время она перестала баюкать младенца. Мила, не понимая, что происходит, бросила взгляд на колыбель.

Алиса больше не сучила ножками, а лежала неподвижно.

Милу охватило смятение. Будто бы «Запредел» внушал ей: чтобы научиться наконец плакать, она должна увидеть, как умирает ее дочь.

Тут она ощутила, что не может сдвинуться с места. Ее как будто парализовало. Растерявшись вначале, она потом поняла причину.

Змея изумрудного цвета сползла с карты Таро и обвилась вокруг нее.

Это все неправда, сказала она себе. Это как в прошлый раз, когда я чувствовала, как меня душат. Нужно только убедить себя, что это все понарошку.

Рептилия поднималась все выше, наматывала кольца. Мила повернула голову к витрине бара.

И увидела, как они идут, группами и поодиночке. Тени, чудовища. Они шли медленно, словно в процессии.

Плач черной матери призвал их. Они идут за мной, уверилась Мила. Бежать бы, но объятия змеи все туже и туже.

Мальчик в красной футболке пытался предупредить ее о надвигающейся опасности. А она снова к нему не прислушалась.

Но сдаваться не собиралась.

У меня получится, убеждала она себя. Это не так трудно, попросту оторваться от джойстика, а потом и очки снять. Выпустить рукоять из пальцев, и рассеется зловещий морок, помрачивший ум.

На самом деле не потребовалось никакого усилия, чтобы отодвинуть от себя джойстик. Но это не подействовало: тело по-прежнему было чем-то стянуто.

Еще немного – и чудовища ворвутся сюда, сказала себе Мила, представив, какие ужасы они могут с ней сотворить.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

В довершение всего посреди плача послышался смех.

Мерзкий гад оплел ее целиком, вплоть до горла, она могла только оглядывать все вокруг себя. И не понимала, откуда доносится звук.

Что это за шутки? Кто смеется?

Но вот прозвучал мужской голос.

– Ты напрасно ищешь меня, я не в игре, – произнес он насмешливо.

Мила поняла, что происходит. Смех и голос звучали не в «Запределе» и не имели отношения к «Слезе ангела».

В реальности, не в игре – змеей была веревка, и Мила была привязана к стулу перед компьютером. И кто-то находился в комнате вместе с ней.

Дождь припустил снова, довольно сильный. Бериш мчался по трассе, низко склонившись к рулю; дворники работали на максимальной скорости.

Он задумался о том, в какое положение попал. Собирался провести романтический уик-энд, с хорошей едой, за приятной беседой. Вместо этого очутился посреди какого-то кошмара, из которого не предвиделось выхода.

Я это делаю ради Алисы, повторял он. Судьба девочки заботила его, но на Милу он злился, поскольку та упорно не желала понять, что, если у них ничего не выйдет, совесть будет мучить его до конца дней.

Он хорошо относился к Миле, но порой она бывала такой резкой, несговорчивой. Не считая ее странной очарованности тьмой, хотя ей Бериш никогда бы не признался, что это его пугает.

Бериша утешала мысль, что отношения с Ванессой еще не продвинулись настолько, чтобы и она оказалась вовлечена в это нисхождение в бездну. Если бы новая подруга пострадала из-за дела, которое он ведет, Бериш никогда бы себе этого не простил. А он не был уверен, что выйдет живым из такой передряги.

Отношения с Ванессой начались пару недель назад, но Саймон чувствовал, что нашел спутницу, которая во всем подходит ему. До их встречи он почти смирился с тем, что остаток жизни проведет в полном одиночестве. Он понял, что ему не нужна семья, не нужна супруга. У него был пес, книги, коллекционный виски, покер с друзьями по пятницам и целый ряд сложившихся за годы привычек. Благодаря всему этому он был вполне доволен жизнью.

Но Ванесса, с ее мягкими манерами, расточающая знаки внимания, которых он давно не удостаивался, заронила в нем сомнение: а вдруг все-таки того, что он имеет, недостаточно?

Было бы преждевременно полагать, будто они готовы сделать последний, решительный шаг – например, съехаться. Хич стал бы возражать, но только потому, что не любил перемен. Но Бериш должен учитывать, что ховаварт стареет быстрее его и рано или поздно оставит его в одиночестве.

Он познакомился с Ванессой в клубе, поскольку оба страстно любили джаз. Это она подошла к нему с бокалом «Кровавой Мэри» и спросила, можно ли сесть за его столик.

Вечер его приятно удивил.

Они были примерно одного возраста, и Ванесса призналась, что когда-то в прошлом была замужем. Убедившись, что в наличии не имеется никаких детей, Саймон не стал дальше спрашивать о том давнем романе: сложилось впечатление, что ей нелегко говорить на эту тему.

Но в остальном они прекрасно поладили. Их вкусы совпадали, они даже мыслили синхронно.

Подлинное доказательство согласия между ними он получил прошлым вечером, когда Мила постучалась к нему в дверь и Ванесса, войдя в положение, без возражений удалилась, даже не углубляясь в суть проблемы.

Бериш все еще чувствовал на себе ее духи – ландыш и жасмин.

В этот час они должны были бы лежать, обнявшись, в постели, наслаждаясь шелестом дождя и тайной сладостью полного ленивой истомы воскресного вечера. Вместо того, вымокший до нитки, он ехал копаться в прошлом девушки, убитой много лет назад, скорее всего, человеком, которому она доверяла. Или, сказал себе Бериш, не знала, насколько он опасен.

Мы впускаем кого-то в нашу жизнь, ни о чем не подозревая, и становимся заложниками чужого наваждения.

Он свернул с кольцевой трассы на спуск, ведущий в старый квартал, где когда-то жила Леа Мьюлак. Притормозил, затем задержался у автобусной остановки, чтобы уточнить адрес по плану, который нашел в бардачке. Он все-таки решил не включать навигатор. В самом ли деле такие предосторожности необходимы, или же тут замешана паранойя Милы, не то какого-то типа по имени Паскаль, но, так или иначе, лучше не рисковать.

По правде говоря, Бериш не знал, какое место ему уготовано в «проекте» Подсказчика.

Энигма наверняка предвидел, что Мила обратится ко мне, поэтому придумал и роль, которую я должен сыграть, размышлял он.

Какое-то время он провел в раздумьях, а дождь себе барабанил по крыше машины. Звук был приятный. Бериш полагал, что следует вовсю наслаждаться каждым мгновением покоя, ведь никто не знает, что их всех ждет в будущем.

Он боялся, что худшее впереди, хотя и не желал в этом признаваться. Миле он ничего не говорил, но надежда на то, что дело завершится освобождением Алисы, была слабой.

Мила сама утверждала, что встречу с Подсказчиком пережить нельзя.

Бериш прогнал мрачные мысли: что толку накручивать себя? И поехал по направлению к лицею, где раньше училась Леа Мьюлак.

Здание было построено по стандартам, бытовавшим до начала восьмидесятых. Об этом говорили добавленные позже пандусы для людей с ограниченными возможностями и пожарные выходы.

Оно состояло из двух корпусов, между которыми высилась башня с часами, и было, словно нимбом, окружено фонарями, испускавшими оранжевый свет.

Бериш припарковал лимузин метрах в пятидесяти от входа, чтобы машина не бросалась в глаза. Потом изучил обстановку.

Сторожа не было видно, но не исключено, что школу снабдили сигнализацией, во избежание краж или порчи имущества. Бериш вышел из машины и направился к западному крылу: именно там, под одним из окон, фонарь не горел.

Вытер рукавом стекло, все в дождевых брызгах. Потом поднес руку козырьком к глазам и прижался к стеклу лицом, чтобы заглянуть внутрь.

Лаборатория.

Полицейский проверил, нет ли кого поблизости, снял пальто, как следует обернул им руку и стал бить локтем по стеклу, пока оно не разбилось.

Звон был заглушен шумом дождя. Бериш расширил отверстие, вытащив самые острые осколки. Потом взобрался на подоконник и спрыгнул внутрь.

Никакая сигнализация не заорала.

Бериш зажег фонарь и обследовал комнату на предмет камер видеонаблюдения. Здесь, как и во дворе, не было никаких систем слежения.

Он пошел вперед, светя фонариком в пол, чтобы снаружи никто не заметил. Направился в канцелярию, где, как он предполагал, хранились дела преподавательского состава.

Но, добравшись до двери, ведущей в административный корпус, обнаружил систему видеонаблюдения.

Пересечь границу было невозможно, разве что отключить электронные глаза. Но Бериш не сдался: он придумал, куда еще можно заглянуть.

И направился в библиотеку.

В большом зале на стеллажах теснились тысячи книг. Времени искать по каталогу не было, и Бериш быстро прошелся вдоль полок, светя фонарем: ежегодники явно хранятся в особом месте, в полном комплекте.

И в самом деле: для альбомов за последние шестьдесят лет выделили целую секцию. Полицейского интересовали те, которые относились к периоду, когда Леа Мьюлак посещала школу.

Он взял целую стопку и отнес на стол библиотекаря. Положил рядом фонарь, чтобы светил на страницы, надел очки для чтения и принялся листать.

Он нашел девушку на одной из страниц тома, посвященного выпускному году: Леа на фотографии собрала волосы в пучок, и на ней были очки в золотой оправе. Она улыбалась.

Под фотографией – хвалебная подпись: примерная ученица, капитан команды мажореток, редактор школьной газеты. Кроме того, Леа, увлекавшаяся Востоком, успешно налаживала связи с лицеем-побратимом в Пекине, которые даже обрели конкретную форму обмена учениками.

Бериш решил поискать фото преподавателей девочки, готовясь составить список. Профиль, который он для себя наметил, был следующим: это мужчина – и в год, когда исчезла Леа Мьюлак, ему было не больше тридцати пяти лет, ибо, согласно наблюдениям криминалистов, у серийных убийц уже в отрочестве созревает потребность убивать и они не могут сдерживать ее дольше, чем до указанного возраста.

Полицейский тотчас же внес в список мужественного преподавателя физкультуры, потом учителя истории, потом – химии. Добавил, наконец, и заместителя директора – так, на всякий случай, чтобы уберечься от сюрпризов.

Вгляделся в четыре имени, обозначенные на бумаге.

Кто-то из этих мужчин встретил на своем пути Подсказчика. Энигма распознал в нем темную ауру зла, убедил прислушаться к тайному голосу, звучащему внутри, твердящему, что желание убивать коренится в его природе, а потому не может быть неправильным. Дал ему мотивационный толчок, чтобы удовлетворить давно назревавшую потребность вместе с невыразимым желанием обладать светловолосой девушкой в очках, сорвать запретный плод ее юности. Даже при этом уничтожив ее.

Полицейского объяла дрожь при мысли, что под личиной обычного человека среди этих учителей таится монстр УНИКа.

Теперь они с Милой постучатся в двери этих безупречных воспитателей, находящихся вне подозрений отцов семейств. Станут задавать непростые, двусмысленные вопросы, а потом вглядываться в малейшую реакцию, схватывать каждую странность в выражении лица, ища подтверждения. Это будет нелегко. Годы двойной жизни предоставляют их противнику явное преимущество.

Но любая маска может дать трещину, сказал себе Бериш, рассеянно переворачивая последние страницы ежегодника: там красовались фотографии весеннего бала, во время которого выпускники прощались с преподавателями и с учениками младших классов.

Он задержался: перед ним предстала Леа Мьюлак в компании подруг, вся сияющая, в красном шелковом платье, расшитом стрекозами и цветами персика.

Тогда, уповая на удачу, полицейский стал искать взрослого среди тех, кто ее окружал, надеясь застигнуть врасплох преподавателя, тайком глядящего на девушку одним из тех скользких взглядов, в которых невольно отражаются подлинные намерения маньяка.

Но ничего подобного не заметил.

Осознал всю меру своей наивности. Как он мог подумать, что все окажется так просто? Бериш покачал головой и уже собирался закрыть ежегодник, но замер. Удерживая альбом на весу, высмотрел у самого корешка, на загнутом краю фотографии, между светом и тенью, знакомое лицо.

Бериш понял, что до сих пор только и делал, что ошибался. Но самую серьезную ошибку допустила Мила.

Только бы подруга вовремя вызвала врачей и полицейских, а сама ушла, как они договаривались. Иначе она – в серьезной опасности.

На фотографии с загнутым краем, центром которой являлась Леа Мьюлак, на расстоянии в несколько шагов от нее прыщавый юнец с бокалом в руке не сводил со студентки глаз.

Одноклассник, одержимый ею настолько, что это превратило его в серийного убийцу, был Тимми Джексон, он же Свистун.

Следуй за ним.

Что хотел сказать ей мальчик в красной футболке? Что бы там ни было, уже слишком поздно.

Свистун здесь, с ней, Мила слышала, как он ходит по комнате. Но сама застряла в «Запределе».

Черная мать все рыдала. Ножки младенца, неподвижные, посинели. Элвис умолк. Но наибольшую тревогу вызывали тени, снаружи подступавшие к бару.

– Ты не можешь уйти… – напомнил Тимми Джексон зловещим шепотом из реального мира.

Следовало поздравить его с прекрасно сработавшей мизансценой: притвориться узником монстра с УНИКа – великолепный способ отвлечь от себя подозрения. А Мила еще корила себя за то, что без всякой жалости оставила его прикованным в подвале. На самом деле Свистун мог освободиться в любой момент. Но дождался, пока она зайдет в «Дубль».

Что он задумал? Мила боялась, что знает ответ, ведь ей довелось в «Запределе» ощутить у себя на горле его крепкую хватку.

Доверяться ему было глупо, но красная горнолыжная маска ввела ее в заблуждение. Тимми – это и есть Паскаль? Невозможно: другой голос, другое телосложение.

Но сейчас воссоздание логики событий ее интересовало меньше всего. Она думала о Берише, о том, что друг не сможет ее спасти, а виной всему – ее ложь: полицейский уверен, что она далеко от этого дома, ушла, вызвав помощь для бедного узника.

Мила продолжала пребывать на границе двух миров. Тем временем отец ее дочери прервал резьбу по кости, направился к двери бара и открыл гостям, которые спешили на этот семейный праздник.

– Тимми, я знаю, что ты меня слышишь, – заговорила она. – Могу даже вообразить, как тебя все это забавляет, даже готова признать, что ты молодец… Но я нужна моей дочери… Я никогда не была хорошей матерью. Ни разу не сказала, что люблю ее, да, по сути, и не любила… Я никогда не хотела, чтобы она зародилась во мне, тем более обосновалась в моей жизни. Но я должна попросить тебя…

Она знала, что от серийного убийцы спастись нельзя. Но у нее была другая цель.

– Я знаю, что умру, и этому рада. Но ты позаботишься о моей дочери?

Миле было тошно все это произносить, но она играла роль: для таких, как Тимми Джексон, нет ничего хуже, чем жертва, покорно принимающая свою участь, и Мила хотела лишить ублюдка упоения, сделать так, чтобы он не достиг оргазма, убивая ее.

– Молчи! – действительно заорал Свистун. – Ты должна молчать!

– Ты нужен Алисе, Тимми, – вещала Мила с нарочитым пафосом, чтобы его позлить. – Ты не можешь мне в этом отказать.

Вместо ответа серийный убийца стиснул ей горло пальцами. Именно к этой цели Мила стремилась, ведь тем временем тени проникли в бар и окружили ее. Пусть лучше Свистун за несколько минут задушит ее, чем долго и мучительно изнывать в «Запределе» от галлюциногенных эффектов «Слезы ангела».

Поторопись, сукин сын.

Она хотела одного: поскорее оказаться в реальном мире, ибо вопреки рассудку боялась, что если умрет в «Дубле», то навсегда останется пленницей игры.

Монстр сжимал горло все сильнее, и Мила подумала об Алисе, о том, чего не успела сделать для нее. Мила не верила, что существует загробный мир, хотя неоднократно побывала в аду.

Я умру, и Энигма победит. Награда – моя дочь. И я сама виновата.

Пока тени вокруг нее тянули руки, как щупальца, пытаясь приласкать, предвкушая, как истерзают ее, в какие страдания ввергнут, Мила выдохнула весь воздух, оставшийся в легких, чтобы облегчить Свистуну задачу.

Все произошло очень быстро. Сначала она услышала грохот и подумала, что обрушился очередной кусок «Запредела», только на этот раз очень близко. Потом хватка Тимми Джексона необъяснимым образом ослабла. Монстры почти уже завладели ею, но тонкая пелена между двумя мирами вдруг разорвалась.

Мила вновь очутилась в реале.

Кто-то снял с нее очки, но эффект наркотика еще длился. Голова кружилась, точно объятая смерчем. Первое, что она увидела, сфокусировав взгляд, был Свистун, распростертый на полу: из отверстия в горле абсурдным фонтаном хлестала алая кровь.

Пока монстр бился в агонии, кто-то распутал веревку, которой она была прикручена к стулу подле компьютера. Мила поискала на столе свой пистолет: его там не было, как и красной горнолыжной маски.

Из-за ее спины показался Паскаль: человек с закрытым лицом сунул ствол за пояс.

– Можешь не благодарить, нет времени, – предупредил он.

Мила осознала, что не доверяет ему. Он это сразу заметил.

– Почему твоя маска лежала здесь? – Мила указала на клавиатуру.

– Хотел дать тебе понять, что я близко, но ты, очевидно, не распознала сигнал.

– Неправда, – бросила она ему в лицо, чувствуя себя все хуже и хуже. – Ты в этом замешан. Не знаю как, но замешан.

– Когда ты и тот, другой, проникли в особняк, я спрятался в парке, – оправдывался Паскаль, явно взволнованный. – Нужно спешить, они идут.

– Кто? – Голос Милы звучал глухо из-за подступающей тошноты.

– Те, кого ты видела там, внизу. – Мужчина указал на компьютер. – Только эти – настоящие, их послал Энигма.

– Я тебе не верю. – Мила вскочила с места, но голова закружилась, и она снова рухнула на стул. – И потом, этот ублюдок, прежде чем истечет кровью, должен сказать мне, где моя дочь.

– Разве ты не видишь, что он не может говорить?

Но Мила не двигалась с места. Тогда Паскаль вытащил пистолет из-за пояса и протянул ей. Мила заколебалась, но тут вспомнила, что говорил призрак.

Следуй за ним.

Внимательно посмотрела на человека в горнолыжной маске того же красного цвета, что и футболка мальчика, немного подумала и взяла пистолет из его руки, затянутой в латексную перчатку.

Паскаль накинул ей на плечи черную ветровку, потом обнял за талию, помогая встать. Бывшая сотрудница Лимба ощущала, что у нее подгибаются ноги, но изо всех сил старалась удерживать равновесие.

Человек в маске поволок ее прочь, и Мила понимала, что висит на нем мертвым грузом. Они прошли через весь особняк к выходу так быстро, как могли. По пути заглядывали в каждое окно, боясь обнаружить незваных гостей; каждый раз, когда приходилось сворачивать за угол, сердце уходило в пятки.

Перед Милой все представало разреженным, расплывающимся. Она ощущала частое дыхание Паскаля, тащившего ее волоком. Резкий запах его пота. Не могла не думать о смерти, о людях, которые задействованы в игре.

Они снова прошли через зимний сад, и благодатный вечерний холод хлестнул ее по лицу. Перед тем как слиться с бурей, Мила инстинктивно повернулась к кусту черных роз, будто желая попрощаться с ними. Тогда и заметила кое-что, торчащее из земли.

Заскорузлая и запачканная прядь светлых волос. Леа Мьюлак была блондинкой.

Джошуа

19

Машина была настоящей развалиной, но быстро сновала по городским улицам под пеленой дождя.

Паскаль велел ей лечь на заднее сиденье, а сам даже не снял горнолыжную маску, уповая на то, что в ночной темноте и за потоками воды, заливающей ветровое стекло и окна автомобиля, никто не заметит, что за рулем сидит человек с закрытым лицом.

В своем безумном бегстве от теней, посланных Энигмой, они под возмущенные гудки клаксонов то и дело выезжали на встречную полосу, едва избегая столкновения.

Мила еще не вернулась из трипа, вызванного «Слезой ангела». Она пыталась приподняться, но тяжелая голова сама собой клонилась вниз. Она промокла, замерзла и куталась в черную ветровку. Куда они едут – неизвестно: в темноте мелькают только фары других машин.

– Постарайся оставаться в сознании, – бросил Паскаль, не снижая скорости.

Синтетические наркотики выжигают мозг, Миле не требовалось, чтобы он ей об этом напоминал.

– Почему ты бросил меня в сгоревшем доме?

– Потому, что еще не мог тебе доверять.

– Ты обещал, что поможешь мне найти Алису.

– Вот видишь? Ты не слушаешь, ты думаешь только о себе.

Мила не могла справиться с дрожью, зубы у нее непроизвольно стучали.

– Ладно, что ты хотел сказать?

Машина свернула направо, шины скользнули по мокрому асфальту. Паскаль неотрывно смотрел в зеркало заднего вида, чтобы понять, не преследуют ли их.

– Партия, которую ты разыгрываешь, касается не только тебя и твоей дочери, – заявил он. – На кон поставлено нечто более важное.

– Что?

– Мы начали мониторить игру много лет назад.

– «Мы»? О ком ты говоришь? Ты – и кто еще?

– Я уже говорил тебе, что «Запредел» был первоначально задуман как значимый социальный эксперимент. После того как «добродетельные» игроки покинули его, мы решили, что это прекрасная возможность исследовать эволюцию поведения людей в среде, где не действуют правила. Мы задались вопросом: «Что произойдет, если нормальный индивидуум углубится в реальность, где царит абсолютная анархия, где можно стать кем угодно и что угодно сотворить, избежав расплаты? И куда повернется такое общество: к добру или к злу?»

Мила на миг потеряла нить разговора, осознав, что этот жаргон ей до боли знаком.

– Погоди-ка, погоди минутку… Ты – криминолог?

Паскаль не ответил. Резко повернув, он выехал на встречную полосу пустынной дороги.

Мила думала, что он хакер, поскольку имя, выбранное им для себя, совпадало с названием языка программирования, но она ошибалась.

– На кого ты работаешь? – не отступала она.

– Ни на кого, – ответил мужчина. – Так или иначе, вначале наши изыскания преследовали благую цель, уверяю тебя. Потом все полетело в тартарары…

– Что за чертовщину ты несешь? Значит, это вы привели монстров в «Дубль»?

– Они не были монстрами, до того как вошли в игру, – уточнил Паскаль, тем самым подтверждая, что Мила права. – По крайней мере, не все… Но многие были в пограничной зоне: несли в себе семена насилия и жестокости, необходимые для того, чтобы их поведение эволюционировало в сторону садизма.

Мила подумала, как преобразились Свистун и Карл Андерсон: безобидный подросток в прыщах стал серийным убийцей, а отец семейства учинил резню.

– «Дубль» доводит фантазию до пароксизма, делает ее реальной, – сказала бывшая сотрудница Лимба.

Все мы в воображении способны убить, но одно дело, когда мысль таится в глубине, подавленная стыдом и страхом перед последствиями, и совсем другое, когда ее питает иллюзия безнаказанности: тогда она, получив одобрение, движется к пределам возможного.

И тогда мысль становится желанием, худшим ядом для человеческой природы.

– Вначале эксперимент находился под контролем, – оправдывался человек в красной горнолыжной маске.

– Что значит – «под контролем?» Какая невероятная самонадеянность – считать, что можно держать под контролем зло! – Мила была вне себя от ярости.

– Я знаю, о чем говорю, поверь: я – надзиратель.

– Надзиратель? – повторила она.

– Когда игра преобразилась, нас было немало. Нашей задачей было следить за аномалиями в «Запределе»; разумеется, мы предвидели: что-то перельется через край… Время от времени кто-то совершалпрыжок, это было неизбежно.

Прыжок? О чем он?..

– В один прекрасный день безобидный банковский служащий входил в «Дубль» и там становился серийным насильником: когда мы догадывались, что он готов проделать то же самое в реальном мире, сразу же вмешивались – отговаривали его либо выдавали властям.

– Тогда почему система дала сбой?

– Нас начали истреблять… Что-то случилось, за нами стали охотиться здесь, снаружи, вот почему я скрываю свою личность и живу, не оставляя следов.

Мила была уверена: охотником, о котором говорил Паскаль, – тем, кто явился причиной разгула хаоса, – был Подсказчик.

– Не знаю, сколько еще осталось надзирателей, я давно потерял связь с остальными и теперь действую в одиночку.

Они проезжали по железному мосту, который вел прочь из города, и колеса глухо стучали, соприкасаясь с дорогой, подвешенной в пустоте.

– Но при чем здесь я? – вопросила Мила в отчаянии. – Зачем меня впутали в эту историю?

– Понятия не имею, но если ты хочешь спастись, то должна это выяснить.

Она хотела всего лишь спасти Алису.

– Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему тело Энигмы покрыто числами? – спросил Паскаль.

– Кажется, я поняла: это что-то вроде карты «Запредела».

– Именно, – подтвердил он. – А поняла ли ты, в чем состоит твоя игра?

– Начиная с моего первого захода в «Дубль» мне показывали сцены преступлений… В случае с Карлом Андерсоном мне непосредственно предоставили разгадку, но только затем, чтобы я поняла, как это будет действовать. Но после китайского квартала мне пришлось предпринять расследование, отталкиваясь от некоторых элементов, увиденных в «Запределе»; так я вышла на исчезновение студентки. – На самом деле она пришла к такому выводу уже некоторое время назад. – Загадка, заключенная в сценах, предстающих передо мной в «Дубле», всегда связана с реальным преступлением; всякий раз, когда я распутываю его, мне позволяется перейти на следующий уровень в игре. Но я не знаю, сколько их еще осталось пройти.

– Мужчина, который был с тобой, в курсе дела?

– Да, это бывший коллега.

– Ты ведь знаешь, что могла его серьезно подставить?

Да, она об этом думала, но у нее не было выбора. Год назад она резко оборвала всякие отношения с Саймоном Беришем, а потом заново вторглась в его жизнь, бессовестно подвергая ее опасности.

Ты должен был быть с женщиной, пахнущей ландышем и жасмином, а вместо этого беспокоишься, не случилось ли чего со мной.

– Ты не заметила никаких изменений во время последнего захода в «Запредел»? – осведомился Паскаль. – Я хочу сказать – по сравнению с прошлыми разами…

Мила на минуту задумалась. На память пришли взрывы и небоскреб в центре города, рассыпающийся на куски.

– Кто-то разрушает город.

– Именно так, – подтвердил Паскаль и покачал головой. – Нехорошо, совсем нехорошо…

– Ты объяснишь мне, что это значит?

– Когда приедем. Теперь тебе нужно принять средство против LHFD и немного отдохнуть. – И он направил машину в сторону от обитаемых мест.

– Куда мы едем?

– В надежное место.

Надежным местом оказались руины загородного дома. Паскаль помог Миле вылезти из машины, и она смогла рассмотреть поливаемое дождем полуразрушенное здание. Когда-то очень давно здесь был пожар, и половина дома сгорела.

Паскаль завел ее внутрь, хотя и за порогом продолжал идти дождь: крыша во многих местах провалилась.

Пройдя через две выгоревшие комнаты, с головешками на месте мебели и полом, почерневшим от сажи, они очутились в третьей, которую огонь не тронул. Там стояли шкаф, кровать и кресло.

Паскаль уложил ее и вернулся, чтобы закрыть дверь. Потом снял с полки бутылочку воды и вручил Миле вместе с таблеткой, содержавшей четыре миллиграмма ниацина.

– Меня от них тошнит, – сказала Мила, отталкивая затянутую в латекс руку.

Тогда Паскаль открыл шкаф, порылся в нем. Вытащил одеяло.

– Просушись, согрейся.

Мила набросила одеяло поверх ветровки, стараясь унять дрожь.

– Так лучше? – спросил Паскаль.

– Да, лучше, спасибо.

Мила сомневалась в нем, а он снова пришел к ней на помощь, спас ей жизнь. Почему? И такой заботливый. Мила привыкла не доверять знакам внимания. Монстры всегда обходительны, твердила она себе. Не стоит терять бдительности, ведь она ничего не знает об этом человеке. Кто этот мужчина, сутулый, косолапый, даже немного смешной? Откуда взялся заношенный бежевый костюм, который был на нем? Почему он носит галстук? Кто-то ухаживает за ним? Такое впечатление, что нет: он, скорее всего, одинок.

Тем временем Паскаль расположился в кресле. В сумраке, под глухой шум дождя, стучащего по крыше, мысли Милы начали разбегаться. Тогда она увидела, как ее таинственный друг снимает горнолыжную маску. С того места, где она находилась, Мила не могла разглядеть его лица, и мужчина это знал.

– Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…

Не произвела бы на свет Алису, сказала себе Мила.

– В последние дни я часто об этом размышляю, – продолжал Паскаль. – В голосе его слышалась усталость, но также и уныние. – Люди способны изобретать удивительные вещи, человеческий гений не знает границ. Но зачастую самые прекрасные творения в конце концов оборачиваются против нас… Я думал о «Дубле»: что бы ты ни совершил непоправимого, что бы ни случилось с тобой в реальной жизни, в игре ты имел шанс все исправить.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто, пострадав в аварии, больше не мог ходить, обретал такую способность в «Запределе». Вышедший из комы заново учился жить, делать необходимые вещи. Вначале «Дубль» использовали в центрах по реабилитации, возвращая пациентам надежду.

Мила поняла, что в прошлом незнакомец пережил какое-то горе, была уверена, что на сердце у него лежит тяжкий груз.

– Что тебя тяготит, Паскаль? Почему не скажешь об этом прямо?

Мужчина провел рукой по лбу.

– Нам говорили, что Интернет – неизбежная революция. Но никто не предвидел, чего она будет нам стоить… Во-первых, он не сулит свободы, как нас в том пытаются уверить: почему, спрашивается, мы все используем один и тот же поисковик? Они хотят, чтобы мы получали одну и ту же информацию, они формируют наши мысли, а мы этого даже не замечаем… И потом, Интернет отнюдь не справедлив: он тираничен. Неправда, что он сглаживает социальное неравенство: наоборот, он ничего не забывает и ничего не прощает. Вот я напишу о тебе что-нибудь, и никто не сможет это стереть. Даже если это выдумка, она останется там навсегда. Любой может использовать Паутину как оружие и, что хуже всего, в полном сознании своей безнаказанности… Люди изливают в Сеть свою злобу, при нашем попустительстве: это все равно что заметать мусор под ковер. Но каким бы пространным он нам ни казался, Интернет не в состоянии вместить все худшее, что есть в нас. Рано или поздно вся эта ненависть найдет способ вырваться наружу… Мы живем во власти иллюзии, будто держим все под контролем, только потому, что совершаем покупки, не вставая с дивана, давя на кнопки поганого смартфона. Но достаточно солнечной вспышки, более мощной, чем прочие, и за несколько минут вся электроника в мире выйдет из строя. Понадобятся годы, чтобы устранить вред, а тем временем мы погрузимся в чертово средневековье…

Логично, ничего не скажешь, придраться не к чему, подумала Мила. Но больше всего обескураживает тот факт, что истина у всех перед глазами, но никто, похоже, не замечает реальной опасности.

– Ты видела, как рухнул небоскреб, ты слышала взрывы… – Паскаль не закончил фразы: по-видимому, ему тяжело было продолжать.

– И что? – стала допытываться Мила.

– Кто-то внедрил вирус в программу, «Запредел» саморазрушается.

– Ты недоволен?

– Ничего ты не поняла: «Дубль» не просто параллельный мир, он таков, каковы мы в действительности… Если игра завершится, зло заполонит улицы – никто не спасется.

Мила не знала, стоит ли принимать на веру апокалиптические видения Паскаля.

– И одно из последствий коснется непосредственно тебя, – продолжал тот. – Если время «Запредела» кончится, придет конец и твоей дочери.

Мила не предвидела того, что игра может прерваться по причине, не зависящей от воли игроков. И что тогда будет с Алисой? Где найдет она сведения о том, как ее освободить? Новый страх овладел ею.

– Сколько времени осталось?

– Не знаю, но наверняка немного. Ты должна выручить девочку до того, как это случится, или никогда больше ее не увидишь.

Внезапно впав в отчаяние, бывшая сотрудница Лимба попыталась подняться. Но мужчина быстро натянул горнолыжную маску, подошел к ней и уложил обратно.

– Ты ничего не сможешь сделать в таком состоянии, – проговорил он сурово. – Хватит доверяться инстинкту, подумай головой, черт возьми.

– Я не могу ждать… Алиса не может, – бормотала Мила, но все плыло у нее перед глазами, и никак не получалось встать.

– Можешь, и еще как! – возразил Паскаль. – Ты должна набраться сил, ведь для этой игры требуется острый ум.

– Я ей обещала привезти индийской еды на ужин и что мы найдем ее кошечку, которая потерялась…

– У меня на кошек аллергия, – буркнул Паскаль.

– Знаю. – Мила еще помнила их первую поездку на машине, он тогда все время чихал из-за шерсти Финци.

– Ты нашла значимые элементы в последней сцене? – спросил он.

Мила перебрала в памяти бар в речном порту, черную мать, отца своей дочери.

– Изумрудная змея, – с уверенностью отвечала она.

– И все? – изумился Паскаль.

– Она была нарисована на карте Таро, а на других картах были лица пропавших без вести.

– Ладно: завтра поищешь смысл этой змеи и ее связь с преступлением, которое нужно раскрыть. – Паскаль снова протянул ей таблетку ниацина.

На этот раз Мила безропотно взяла ее и проглотила.

– Когда я проснусь, тебя здесь не будет, верно? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– Помнишь, мы говорили недавно о том, чтобы повернуть время вспять; может быть, я сделал бы это только затем, чтобы положить всему конец.

– Хочешь сказать, что совершил бы самоубийство?

– Хочу сказать, что наступает момент, когда ты теряешь все и нет уже никакого смысла идти вперед. Самоубийство совершают не от боли, к ней можно привыкнуть. Его совершают, когда не видят перед собой цели. Сейчас она у меня есть, но она не должна была бы быть моей целью, а главное, не я ее выбирал.

Мила не могла уразуметь, что он имеет в виду, но лекарство начинало действовать, и она себя чувствовала слишком расслабленной, чтобы углубляться в эту проблему.

– Я видела в «Запределе» ребенка, – произнесла Мила, пока ее веки еще не совсем сомкнулись. – Тебе не кажется, что детям не место в аду?

Она заметила, что Паскаль отпрянул.

– Какого ребенка ты видела?

– В красной футболке; он пытался меня предостеречь. Я тебе о нем уже говорила, но раньше это был только голос… на этот раз он появился сам.

Призрак отнесся к ней по-дружески среди стольких теней, и его футболка была того же цвета, что и горнолыжная маска Паскаля.

– Забудь о ребенке, – предупредил тот. – Не обращай на него внимания.

Следуй за ним.

– Но ведь он знал, что ты придешь за мной… Это знак, – проговорила она уже заплетающимся языком, чувствуя, как смыкаются веки.

Человек в красной горнолыжной маске встал на колени, заглянул ей в глаза.

– Вы еще насладитесь индийской кухней и найдете ту проклятую кошку… Но если хочешь увидеть свою дочь живой и здоровой, не верь никому.

Мила почувствовала, что засыпает.

– Даже тебе? – успела она спросить.

– У нас у всех есть аватар в реальном мире, – ответил Паскаль.

20

Пробуждение было резким, внезапным.

Мила оглядела комнату: Паскаль исчез. Оранжевые солнечные лучи просачивались в дверь и между потолочными балками. Первым делом Мила подумала, что Алиса вторую ночь провела вдали от нее, неизвестно где, в качестве пленницы.

Дождь перестал, запели птицы. В ушах у Милы до сих пор отдавалась последняя фраза человека с закрытым лицом.

«У нас у всех есть аватар в реальном мире».

Что он хотел сказать? В этом нет смысла.

Мила приподнялась, села на кровати; голова по-прежнему кружилась, все тело ныло, и она поняла, что сон не помог восстановить силы.

Надела ветровку, натянула на голову капюшон фуфайки и вышла из сгоревшего дома.

Сейчас, на заре, за городом не было ни души.

Мила пошла вдоль пустынной дороги. После обильных дождей воздух благоухал. Прогулка могла быть приятной, если бы в уме не теснились мрачные мысли. Пройдя пару километров, Мила заметила обгонявший ее фургон. Остановила его, попросила подвезти: водитель как раз направлялся в город.

Во время всего пути в памяти то и дело всплывали черная мать, отец ее дочери, вырезающий что-то из кости, и Алиса, умирающая в колыбели. И еще слова ее друга в горнолыжной маске, его призыв никому не доверять и странные речи о том, как мало остается времени. Вирус разрушает пространство «Запредела», но у Милы сложилось впечатление, будто в жизни Паскаля произошло нечто, столь же пагубное.

«Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…»

Об этом думают все, без исключения. Ошибки прошлого – злоба нынешнего дня. Все обращаются к старым временам и приписывают свои невзгоды выбору, сделанному давно и непоправимо. Но это лишь алиби, предлог, чтобы ошибаться снова.

В городе Мила попросила высадить ее возле станции метро. Поехала в сторону Управления, надеясь, что Саймон Бериш уже на службе.

Вошла через черный вход, воспользовавшись тем, что уборщицы сдают смену. Она скинула капюшон с головы, но в сутолоке, всегда наступающей в понедельник утром, никто ее не заметил, и она без помех добралась до Лимба.

Переступив порог Зала Затерянных Шагов, сразу увидела Бериша, спавшего на стуле. Он тотчас проснулся.

– С тобой все в порядке? – спросил он взволнованно, устремляясь к ней навстречу. – Я вернулся на виллу и увидел труп Свистуна.

– Ты был прав, – только и сказала Мила, схватившись за голову. – Я вела себя как дура. Но теперь должна рассказать тебе тысячу вещей.

Это она и сделала в следующий час, напившись обжигающего кофе, который Саймон приготовил в кофемашине у себя в кабинете. Подтвердила, что Тимми Джексон и был монстром УНИКа, снова посетовала, что не послушалась друга и не покинула сразу тот дом, – хотя в глубине души знала, что Свистун все равно нашел бы способ на нее напасть.

– Никак не могу понять смысл происходящего, – заключил бывший коллега. – Почему Энигма впутал тебя в эту историю, вытатуировав на себе твое имя, а его последователи упорно пытаются тебя убить? И в похищении Алисы не вижу логики: если целью была ты, почему не убрать тебя сразу, в доме на озере?

На самом деле Бериш был прав. Слишком много явных противоречий.

– Возможно, в этом состоит моя игра, – предположила Мила.

Наконец она рассказала о Паскале, о том, как она догадалась, что он – криминолог, а он не стал ее разубеждать.

– Мы должны попытаться установить личность Паскаля, – предложил Бериш, хотя и знал, что этот человек уничтожает все свои следы. – Как ты сама прекрасно знаешь, целиком и полностью исчезнуть невозможно.

Поистине, Мила не раз убеждалась в этом за годы, проведенные в Лимбе в поисках исчезнувших, пропавших без вести. Можно изменить внешность, привычки, всюду стирать отпечатки пальцев и любые органические следы, по которым определяется ДНК, но все-таки остается что-то неизменное, о чем человек, наверное, даже и не подозревает. Мила еще помнила дело замужней женщины, имевшей детей, которая исчезла на двадцать лет. Опознала ее только потому, что та сохранила непроизвольную манеру в задумчивости поднимать брови.

– На данный момент у нас нет никакой зацепки, нам не с чего начать, – признала бывший агент полиции, хотя она и обращала всегда внимание на подобные детали. – Он очень собран.

Бериш не был в этом убежден, но спорить не стал.

– Что ты вынесла из нового захода в «Запредел»?

– На этот раз сувенир – изумрудная змея.

Мила сознательно опустила описание зловещей встречи в семейном кругу и вбила соответствующие слова в поисковик базы данных отдела пропавших без вести.

– В «Дубле» мне показали карты Таро, – объяснила она Саймону. – На них были фотографии пропавших без вести, такие же как в Зале Затерянных Шагов.

– Но если змея связана с исчезновением, почему бы непосредственно не показать лицо пропавшего? – заметил бывший коллега. – Сдается мне, что это ложный след.

Несмотря на скептицизм Бериша, Мила была уверена в своей правоте. Однако поиск по ключевому слову «змея» не принес результатов.

– Может быть, нужно взять за основу другой элемент сцены? – предложил Бериш.

Мила подумала, и в голову ей пришло единственное решение.

– Мы можем пойти и проверить, существует ли в реальности тот бар в речном порту, где я побывала.

Заведение оказалось безымянной забегаловкой у самой пристани, напротив доков, посреди низких строений, приспособленных под лодочные сараи. Вывески не было, ибо туда заходили только затем, чтобы выпить, и все заинтересованные лица это место знали.

– Алкоголикам не нужны всякие выкрутасы, – отметил Бериш. – Им достаточно знать, что здесь всегда можно купить бутылку.

Речной порт располагался в самом устье, и бар был своеобразным перекрестком, где речники пересекались с моряками.

Когда они вошли, легонько зазвонили китайские колокольчики: именно этот звук Мила слышала в «Запределе». Все было настолько похоже, что Миле стало не по себе.

Музыкальный автомат, перед которым в кошмаре отец ее дочери сидел и резал по кости, по-прежнему стоял в углу, но к нему скотчем была прикреплена бумажка с надписью: «Не работает». Кто знает, как давно он вышел из строя? Бериш прав: в подобном месте музыка ни к чему.

Действительно, в четверть десятого утра немногие молчаливые посетители, сидевшие у длинной стойки, были большей частью озабочены тем, чтобы утихомирить собственных демонов. Им не нужны были разговоры, не нужно было общение: все, что им требовалось, время от времени подливала в бокалы молодая барменша.

Девушка с длинными каштановыми волосами, в джинсах и клетчатой фланелевой рубашке. Ей, наверное, было чуть за двадцать, но из-за поблекшей кожи она выглядела лет на десять старше.

– Добрый день, – поздоровалась Мила, подходя к стойке. Но сразу почувствовала, что их прихода ждали, потому что девушка побледнела.

– Вы ее нашли? – спросила она дрожащим голосом.

Стало ясно, что они пришли туда, куда нужно.

– Мы можем поговорить? – предложил Бериш, давая понять, что беседу лучше продолжить в более уединенном месте.

– Вы из полиции, правда? – засомневалась девушка.

– Да, – подтвердил Бериш.

– Скажите, что она еще жива, – взмолилась она.

Тут вмешалась Мила:

– Ваша сестра?

Девушка покачала головой:

– Нет, моя мать.

Девушку звали Лаура Ортис; не прошло и пяти минут, как она выставила за дверь всех клиентов, оставшись наедине с вновь пришедшими. Провела их во второй зал, где были отдельные кабинеты. Мила выбрала тот самый, где сидела черная мать.

– У нас нет никаких известий, – тут же пояснил Бериш, чтобы не внушать ложных надежд. – Но, возможно, вы поможете нам понять, что с ней случилось.

Усевшись, девушка положила перед собой пачку «Мальборо» и ржавую зажигалку.

– Роза вечно влипает во что-нибудь, – сказала она, стукнув зажигалкой об стол. – А мне все время приходится вытаскивать ее.

По тону, по жестам было очевидно, что мать и дочь связывают непростые отношения. Даже тот факт, что она называет мать по имени, весьма знаменателен, подумала Мила.

– Роза не способна позаботиться о себе, – продолжала барменша, поднося огонек зажигалки к кончику сигареты. – Любит исчезать из моей жизни и снова в ней появляться, как и когда ей угодно. Но такого еще не было, чтобы я целых три месяца не получала от нее вестей.

– Можете рассказать о ней подробнее? – спросил Бериш, доставая из кармана плаща очки и блокнот.

Девушка выдохнула струйку дыма.

– Розе пятьдесят шесть лет, хотя она твердит всем и повсюду, что ей тридцать шесть, а ведет себя так, будто ей шестнадцать. Одно время это заведение принадлежало ей, она оставила его на меня, но заявляется всякий раз, когда ей нужны деньги. Никогда не была замужем, трубит повсюду, будто вырастила меня одна, хотя скорее мне приходилось присматривать за ней.

Портрет нелицеприятный, подумала Мила. Но кажется, несмотря ни на что, Лаура искренне переживает за мать.

– В последний год она открыла новый способ портить себе жизнь: с головой погрузилась в соцсети.

Снова сети, насторожилась Мила. Но вряд ли Роза попала в лапы «Дубля»: одинокие женщины средних лет обычно не играют в видеоигры.

– Что искала ваша мать на этих сайтах?

– Если подумать, это идеальное место для эгоистки, выставляющей себя напоказ. Она постила все подряд: фотографии, интимные подробности – вся ее гребаная жизнь попадала туда. Я твердила ей на все лады, что в этом нет ничего хорошего. Роза воображает, будто нравится всем, но не различает, когда ей говорят комплименты, а когда издеваются. И люди этим пользуются.

– Если бы я упомянул изумрудную змею, могли бы вы каким-то образом связать это со своей матерью? – спросил Бериш.

Ни на минуту не задумываясь, девушка расстегнула рубашку и вытащила цепочку с кулоном. Игуана, покрытая зеленой эмалью.

– Вот такого типа?

Саймон взглянул на Милу, и та кивнула. Очень похоже на рептилию, которую она видела в «Запределе».

– Когда-то она мастерила бижутерию и продавала онлайн: излишне говорить, что едва покрывала расходы на материал. Змея, о которой вы говорите, – первое ее изделие: кольцо, с которым она не расстается.

Мила вспомнила, как рептилия обвилась вокруг нее в «Дубле», но тут же отогнала от себя эту картину.

– Вы полагаете, что Роза пропала, верно?

– Да, – подтвердила девушка.

– Тогда почему вы не заявили в полицию?

– Я заявляла, – возмутилась Лаура. – Но до сегодняшнего дня никто не приходил.

Мила обменялась взглядом с Беришем.

– Но в Лимбе этого заявления нет: как такое возможно? – спросила она.

Саймон покачал головой, не зная, что отвечать.

– Это, наверное, из-за имейла, – предположила девушка.

– Что за имейл?

– Он пришел до того, как я подала заявление. Если в двух словах, в нем написано, что здесь, в городе, Роза познакомилась с мужчиной, влюбилась и они решили уехать на острова Гваделупы и там жить.

Мила поняла, что произошло: из-за этого письма агент, принявший заявление, решил, что женщина удалилась по доброй воле, поэтому не стоит направлять дело в Лимб.

– Вы уверены, что имейл написала ваша мать? – спросила бывший агент полиции.

– То, что она решила уехать за границу с едва знакомым мужчиной, вполне в ее стиле. И письмо отправлено с ее адреса, – подтвердила девушка. – Но если вы спрашиваете, Роза ли написала эти слова, я отвечу – нет.

– В каком смысле? – встрепенулся Бериш.

– Мать у меня взбалмошная, но у нее крепкая память. А в этом письме полно несостыковок.

Девушка вышла на пару минут и вернулась с распечаткой, которую хранила неизвестно сколько времени. Если судить по реквизитам, письмо было отправлено в начале декабря прошлого года.

Милая Лаура, солнышко мое, – стала она читать. –Со мной случилось нечто невероятное, я познакомилась с изумительным человеком, его зовут Том, и я сразу в него влюбилась. Знаю, ты подумаешь, что это очередное завихрение твоей сумасшедшей мамочки. Но на сей раз ошибешься, потому что он тоже безумно любит меня, и я ему верю. Не сердись, но мы решили уехать вдвоем в Гваделупу. Ты знаешь, как я люблю солнце, как я хотела провести старость на одном из островов Карибского моря, а теперь эта мечта сбывается. Как только устроюсь на острове, напишу тебе снова (звонить не буду: ты станешь ругаться и испортишь мне настроение). Я говорила с Томом, он считает, что было бы здорово, если бы ты навестила нас в твой ближайший день рождения, 26 июня. Ему не терпится познакомиться с падчерицей. Надеюсь, ты за меня рада. Люблю тебя. Роза. – Ну что скажете?

– Что здесь не так? – спросил Бериш.

– Роза ни за что не стала бы поминать свою «старость», даже спьяну. Насчет островов в Карибском море все правда, но она боялась летать и, хотя заправляла баром в порту, один вид корабля уже вызывал у нее морскую болезнь.

– Этого маловато, чтобы исключить добровольное перемещение, – возразил полицейский.

– Но это еще не все: самое странное связано с датой моего рождения.

– Вы родились не двадцать шестого июня?

– Так записано в документах, потому что Роза целую неделю забывала меня зарегистрировать. На самом деле она родила меня девятнадцатого, и с тех пор, как я себя помню, мой день рождения справляли именно тогда.

Мила поняла, что хочет сказать Лаура.

– Вы думаете, что ваша мать в опасности и пытается отправить послание, понятное только вам.

Девушка это подтвердила:

– Кто-то вынудил ее отправить имейл, чтобы я не волновалась, не искала ее и не обращалась в полицию, но Роза умудрилась вставить в него такие слова, смысл которых могла бы распознать только я. Это письмо – просьба о помощи.

После того как она три месяца тщетно искала кого-то, кто прислушался бы к ее версии, Лаура Ортис была счастлива с ними сотрудничать и даже вручила им ключ от квартиры матери. Она уже произвела осмотр, но тренированный взгляд полицейских скорее обнаружит возможные аномалии.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Бериш, ведя машину к старому голландскому кварталу, где жила пропавшая женщина.

Мила с минуту поразмышляла.

– Хотела бы я согласиться с тем, что в деле есть детали, работающие в пользу версии, которую высказала дочь. Но если бы я в игре не получила указания в виде змеи, то не нашла бы оснований для расследования.

За годы службы в Лимбе ей много раз встречались такие дела. Исчезновения, которые оказывались бегством с любовником, похищения, совершавшиеся с согласия предполагаемой жертвы. Более того, иные инсценировали собственную смерть, только чтобы избавиться от необходимости сообщать близким нелицеприятную правду – банкротство, измену или провал на экзамене в университете.

По словам дочери, Роза была эксцентричной дамой. И все же решение переехать за границу с едва знакомым мужчиной не являлось настолько абсурдным, как можно было бы подумать, такое даже довольно часто случалось.

Роза жила в кондоминиуме шестидесятых годов, представлявшем собой кольцо четырехэтажных зданий с бассейном в центре, но сейчас в нем не было воды, его использовали как площадку для катания на скейтбордах.

Мила и Бериш приехали туда около одиннадцати, завернув в Лимб, чтобы захватить сумку с набором «кровь, отпечатки пальцев». Из-за ограниченности бюджета, Управление посылало команду экспертов-криминалистов только в места выявленных преступлений. Приходилось как-то приспосабливаться.

Пропавшая женщина занимала небольшую квартирку на третьем этаже. Мила и Бериш нашли ее по номеру на двери. У порога скопилась куча рекламных проспектов и старых квитанций.

– Какой абсурд: дочь продолжает платить за квартиру, хотя и не живет здесь, – заметил Бериш, передавая Миле пару перчаток. – Думает, наверное, что мать со дня на день вернется.

– Или надеялась, что кто-то все-таки примет ее заявление всерьез, – отозвалась бывший агент полиции, надевая на ноги бахилы.

Они огляделись, прикидывая, с чего начать.

Квартирка скромная: гостиная, соединенная с кухней, спальня с небольшим шкафом и ванная без окна. В обстановке ощущалось смешение стилей, все вместе выглядело скорее как китч. Диван и кресло, накрытые шалями в стиле хиппи, восточные ковры, кровать под балдахином, курильницы для благовоний, Будды всех размеров и всякие китайские штучки.

На обеденном столе стоял компьютер.

– Пойду осмотрюсь, а ты займись этим, – предложил Бериш.

К счастью, электричество пока не отключили, и Миле удалось войти в мир Розы. По всей видимости, она просто коллекционировала профили, заводя их во всех мыслимых социальных сетях. Чтобы войти туда, не требовался пароль, не имелось никакой особой защиты, и было легко исследовать виртуальное существование этой женщины.

Первое, что бросилось в глаза бывшему агенту полиции, – последние записи на личных страницах были сделаны три месяца назад, то есть незадолго до исчезновения. Для субъекта, одержимого соцсетями, это явно необычно. Ибо Лаура Ортис была права: ее мать делилась в Сети всеми подробностями каждого прожитого дня. Многих людей, подумала Мила, не удовлетворяет их жизнь, и они пытаются компенсировать этолайкамиифолловерами. Но помимо иллюзорности одобрения такого рода и опасности сделаться уязвимым для всеобщего любопытства, остается вопрос: как долго может прожить без Интернета человек, страдающий самой настоящей зависимостью?

Мила остановилась на одной из многих фотографий, размещенных Розой.

Женщина улыбалась на фоне дикой природы – горная долина, где пасется табун лошадей. Волосы, выбеленные перекисью, яркий макияж, особенно сильно накрашены глаза. На пальце – кольцо со змеей, с которым, по словам Лауры, она никогда не расставалась.

Бериш тем временем продолжал открывать створки и выдвигать ящики.

– Нашла что-нибудь интересное? – крикнул он из спальни.

– В ее профилях масса всякого добра, но ни следа таинственного Тома, который убедил нашу даму переехать в Гваделупу.

– Одежды нет, – заметил полицейский.

Пустые вешалки раскачивались в шкафу. Все наводило на мысль о том, что женщина собрала вещи и уехала.

Поиск в Интернете ничего не дал. С другой стороны, подумала Мила, если кто-то разработал план выдать исчезновение Розы Ортис за добровольное перемещение, ему бы не составило труда уничтожить следы своего присутствия на страницах женщины в соцсетях.

Лучше довериться вещественным доказательствам. И Мила присоединилась к Беришу.

Первым делом она подошла к туалетному столику с зеркалом вроде того, какой всюду возил с собой Паскаль. Но в том, что касается грима, косметики и кремов, Роза давала ему сто очков вперед. Там было все, от накладных ресниц до контактных линз, от помады тысячи разных оттенков до приспособлений, каких Мила ни разу в жизни не видела.

Больше всего ее поразил ряд флакончиков из голубого хрусталя, выставленных на столике. Сейчас пустые, они когда-то, по-видимому, содержали духи, которыми пользовалась Роза. Мила поняла, что, когда эссенция заканчивалась, женщина не выбрасывала их, а коллекционировала.

– Здесь ничего подозрительного, – возгласил Бериш, осмотрев кухоньку.

Как правило, холодильник мог о многом поведать. Убийца или грабитель, инсценируя добровольное бегство обитателей дома, чтобы скрыть преступление, честь по чести собирал чемоданы, но забывал выкинуть просроченные продукты. По тому, насколько они испортились, можно предположить, что именно случилось и даже в какой период времени.

Мила перешла в маленькую ванную без окна. Открыла унитаз, проверила спуск, дабы убедиться, что никто не выкинул туда что-то такое, от чего хотел отделаться. Осмотрела краны, ванну, раковину. Не хватало зубной щетки, что подкрепляло версию отъезда в путешествие, но тут ее взгляд упал на маленькое белое полотенце.

На уголке виднелось крошечное коричневое пятнышко.

– Иди-ка посмотри, – позвала она Бериша. – Это может быть кровь.

Саймон изучил улику. Разумеется, кровяные пятна на обычном полотенце – не редкость. И, на взгляд неспециалиста, ее количество не внушает опасений. Но у Бериша с Милой были основания для тревоги.

– Форма его мне не нравится, – сразу сказал полицейский.

Используя метод BPA –Bloodstain Pattern Analysis[61], – можно многое обнаружить, анализируя одно или несколько кровяных пятен. Существует целый ряд классификаций, построенных на особенностях их структуры. Пятно, представшее перед ними, имело продолговатую форму, и это подсказывало, что жидкость не стекала, а скорее разбрызгивалась. Форма его могла зависеть от разных причин: свою роль играло и расстояние от места его происхождения, и скорость, с какой брызги долетели до полотенца, и сила удара, причинившего рану.

Каждому очевидно, что кровяные пятна, оставленные человеком, который порезался во время бритья, совсем не похожи на следы от выстрела из пистолета.

В частности, то пятно, которое они видели перед собой, наводило на мысль о насилии.

– Стоит проверить, – решил Бериш.

Они вынули все необходимое из сумки с набором «кровь, отпечатки», которую принесли с собой.

– Наверное, невредно узнать, принимала ли Роза гостей, перед тем как исчезнуть, – добавила бывший агент полиции. – Ты пройдись везде с люминолом, а я поищу отпечатки пальцев.

Приступая к своей задаче, каждый взял соответствующее оборудование.

Саймон вооружился распылителем и фотоаппаратом, затем заперся в ванной, чтобы провести тест на кровь. Хотя ее и замыли, использование чистящих средств не помешает впоследствии обнаружить кровяные следы, поскольку химическое вещество, под названием три-аминофралидразид, в состоянии обнаружить их в растворах 1 к 5 000 000. Однако свечение, возникающее при такой технике распознавания, длится недолго, и, чтобы зафиксировать улику, нужно поскорее сфотографировать результат, пока он не исчез.

Перед Милой стояла задача не такая сложная, но определенно более полезная, если судить по результатам. Мы все оставляем отпечатки пальцев, учили ее в Академии. Зачастую даже этого не замечая. Их можно снять с поверхности предмета даже по прошествии немалого количества времени. Разумеется, успех зависит от структуры материала, с которым работаешь, но в данном случае бывшему агенту полиции оставалось лишь выбирать, поскольку в ее распоряжении находилась квартира, полная безделушек.

Мила успела забыть, какой волнующей может быть такая охота. Скрытый отпечаток пальца – первый показатель для установления личности неизвестного. Часто по спиралям, оставленным прикосновением подушечек пальцев, можно уяснить кое-что о том, кто их оставил. Например, применял ли он силу, спешил ли, испытывал ли страх. Так некоторым генетикам удается описать внешность человека, просто исследуя его ДНК.

В отличие от Бериша, бывший агент полиции не имела в своем распоряжении сверхсовременных средств для проведения первичного осмотра. Ей приходилось довольствоваться традиционными методами, допускавшими лишь поверхностный анализ. Но, имея в виду то, что они надеялись найти, этого должно было хватить.

Мила прежде всего воспользовалась так называемыми проявляющими порошками – алюминиевым, магнитным или флуоресцентным, – нанося их тонкой кисточкой: влажный или жирный компонент впитывает их, и таким образом проявляется папиллярный узор.

Она проверила гладкие поверхности, но ни одного отпечатка не проявилось. Это означало, что кто-то озаботился тем, чтобы их стереть. А раз он это проделал, значит ему было что скрывать.

Повторив ту же операцию на других предметах, она получила аналогичный результат.

Странно, подумала Мила. Правда, для снятия отпечатков с пластика, стекла и металла предпочтительнее использовать пары цианоакрилата, но у нее не было в распоряжении лаборатории с вакуумной камерой.

Самым удивительным было то, что ей не удавалось найти не только отпечатки чужого, но и отпечатки хозяйки дома. Мила решила поискать их на голубых флакончиках из-под духов, на которые прежде обратила внимание. Но и тут ее постигло разочарование.

Бериш вышел из ванной расстроенный: ему тоже не удалось ничего найти.

– Ни одного отпечатка, – сообщила Мила.

– Раз кто-то вычистил квартиру, значит здесь что-то случилось, – заключил бывший коллега: он и до этого уже пришел к такому выводу.

– Более того, – Мила пошла еще дальше, – здесь как будто вообще никто не жил. Мы с тобой как первые люди на Марсе, куда не ступала ничья нога.

Полицейские называли такой феномен «рукою дьявола». Такое определение как нельзя лучше подходило к несоответствиям, грозящим помешать ходу расследования.

– Это невозможно. – Саймон был действительно поражен.

Коричневое пятнышко и ни одного латентного отпечатка – вот все, что у них было.

Мила тут же подумала, что это мизансцена, причем подготовленная более тщательно, чем та, что предстала перед глазами коллег на ферме Андерсонов, где все было залито кровью жертв, но отсутствовали тела.

Очередной обман Энигмы.

– У меня дурное предчувствие, – заговорила бывшая сотрудница Лимба. – Думаю, Роза Ортис не только не отправилась на Гваделупу, но даже не покидала этого дома.

– И что ты предлагаешь?

– Может, тебе стоит съездить за Хичем?

Ховавартов не натаскивали на поиск трупов, но они обладают особым нюхом, так что их часто используют для поиска людей, пропавших во время природных катастроф. Так или иначе, только на Хича и была вся надежда.

Пока Бериш ездил за псом, Мила размышляла над запутанным делом.

Она понятия не имела, что за роль была уготована Розе Ортис в игре Энигмы, кому понадобилось причинить вред этой женщине, на первый взгляд безобидной. Единственное, в чем бывший агент полиции была уверена, – ничем хорошим для нее это закончиться не могло. Об этом говорило чутье, но также имейл, который показала ее дочь: Лаура была убеждена, что матери грозит опасность, но предполагала похищение; Мила же знала, что содержать заложника непросто и только профессионалы отваживаются на такой риск, причем исключительно ради выкупа, иначе игра не стоит свеч.

Но Роза Ортис небогата. Значит, остается одно: она мертва.

Одинокая женщина вольных нравов – идеальная добыча для садиста. К сожалению, у них недостаточно данных, чтобы воссоздать способ совершения преступления или вычислить, что является автографом убийцы. Хотя все убийцы, даже самые собранные,сознательносовершают ошибки. Такова их природа.

По этому поводу она вдруг вспомнила, как отец Алисы рассуждал о парадоксе буриданова осла.

Жан Буридан, философ четырнадцатого века, поведал историю об осле, перед которым положили две охапки сена: он не мог решить, которую съесть, и умер от голода. Криминологи, а также экономисты используют этот пример, чтобы объяснитьэкономию поведения рационального человеческого существа: в отличие от животного, человек всегда знает, что ему выбрать, и его решение определяет польза.

Только садисты неспособны рассчитывать свои действия, применяясь к обстоятельствам. Ими часто управляет иррациональная потребность.

Мила вспомнила, что многие из них испытывали необходимость забрать у жертвы какой-то предмет, «фетиш» на жаргоне полицейских. Пусть даже это могло их связать с совершенным преступлением – искушение оказывалось непреодолимым.

Фетиш помогал заново переживать содеянное, втайне, в воображении.

Миле на память пришел случай, когда убийца снял блузку с трупа женщины, только что им задушенной, отстирал кровь и подарил ее своей невесте. Та, ни о чем не подозревая, красовалась перед друзьями и родственниками в этом охотничьем трофее, а убийца раздувался от гордости.

Оглядывая квартиру Розы Ортис, нельзя было исключить, что человек, забравший ее отсюда, захватил также и сувенир. Но тот факт, что вещи были вынесены, чтобы инсценировать бегство, делал расследование такого рода практически невозможным.

Тут Бериш постучался в дверь квартиры, и Мила пошла открывать. Хич вошел и принялся лениво бродить по комнатам.

– Дадим ему освоиться, – сказал полицейский. – Давненько он не занимался такими вещами.

Пока они наблюдали, как пес осваивается, Мила думала, что они, пожалуй, зря на него понадеялись. Хичкок, наверное, слишком стар для таких дел.

– Нужно дать ему обнюхать что-нибудь, – предложил Саймон.

– Может, духи Розы? Наверняка что-нибудь да осталось в каком-то из этих флакончиков из голубого хрусталя.

Бериш в досаде что-то буркнул себе под нос, так, что Мила сникла.

– У нас есть кровь, разве нет? Почему ее не использовать…

– Думаешь, такого пятнышка будет достаточно?

Бериш воззрился на нее:

– Доверься ему.

Они подозвали Хича и дали ему обнюхать полотенце, принесенное из ванной. Пес ткнулся в него мордой, потом отстранился, потом снова подошел и принюхался. Повторил эти действия четыре раза, потом направился к выходу и начал скрести лапами дверь.

– Он хочет выйти отсюда, – сказала Мила, наконец обнадежившись.

Бериш, не говоря ни слова, распахнул дверь.

Хич, уткнувшись мордой в пол, вывел их на лестницу. След был нечетким, пес несколько раз менял направление.

– Кажется мне, он не туда нас ведет, – скептически обронил хозяин.

– Почему ты так думаешь?

– Я его знаю. И потом, хоть бы пес и взял след, его уже давно затоптали.

Интересно, думала Мила, если бывший коллега не верил в успех, почему он согласился задействовать собаку.

Они спустились на первый этаж и оказались перед железной дверью, которая, скорее всего, вела в котельную.

Бериш огляделся, нет ли кого поблизости, и взломал дверь. Хич тут же забежал внутрь, будто нашел то, что искал.

Они вошли следом. То была не котельная, а система, предназначенная для очистки бассейна, уже много лет сухого.

– Да, он что-то почуял, – заявил Саймон, видя, как волнуется пес.

Мила надеялась, что он не ошибся.

Тем временем Хич ринулся к деревянной двери, расколотой снизу. Бериш, уловив его намерение, попытался удержать пса, но тот, несмотря на тучность, проворно просочился в щель и скрылся из виду.

– Проклятье! – выругался полицейский. Потом с разбега пнул дверь ногой.

Обнаружилось нечто вроде чуланчика, с трубами под потолком и электрическими проводами, торчащими из кирпичных стен.

Собака металась по тесному закутку.

Бериш подошел, успокоил пса, даже чем-то угостил.

– Молодец, молодец. – Потом повернулся к Миле. – Здесь пусто.

Но та застыла на пороге, уставившись на стену справа от нее.

– Что такое? – не понял Бериш.

Мила протянула руку. Три цифры были процарапаны на кирпичах.

– На сей раз только широта, – отметила она. Где же другая координата? – Думаю, мы должны посмотреть, что там, за этой надписью.

Саймон не был так в этом уверен, но все-таки вышел из каморки.

Вскоре вернулся, полный решимости, с арматурой в руке.

– Придержи его, – кивнул он на пса.

Мила схватилась за ошейник, а хозяин собаки колотил арматурой в кирпичную стену. При каждом ударе раздавался грохот, разносившийся по всему подвалу. Откалывались куски стены, все более крупные, и наконец кое-что показалось.

Черный чемодан на колесиках, весьма вместительный, запертый на замок.

Когда дыра стала достаточно широкой, Бериш прекратил долбить и схватился за ручку, чтобы вытащить его; чемодан с глухим стуком выпал из дыры на пол.

Полицейский взглянул на Милу, будто спрашивая у нее разрешения. Та кивнула, Саймон еще раз ударил арматурой, и замок отлетел.

Он поднял крышку, и партнеры приготовились к худшему.

Но внутри лежала одежда и личные вещи Розы Ортис. Все очень аккуратно уложено.

Она сама собирала чемодан, подумала Мила. Ее обманули. Заставили поверить, что путешествие взаправду состоится, но только для того, чтобы она вела себя тихо.

Роясь в одежде и личных вещах, Бериш нашел кольцо с изумрудной змеей, но также молоток, испачканный засохшей кровью и чем-то, напоминающим мозг. К острому краю прилипли волосы, обесцвеченные перекисью.

Хич залаял, Мила с трудом удерживала его. Они заполучили улику, но поиски виновного были еще впереди.

Последняя находка была самой удручающей.

Порнографический журнал, ничего общего не имевший с несчастной жертвой. На внутренних страницах кто-то развлекался, вырезая из фотографий части женских лиц.

Глаза, нос, губы, уши были удалены с хирургической точностью. И извращенностью.

21

В начале пятого они решили снова разделиться.

Бериш вместе с Хичем поехал на метро в Управление, поискать в базе данных совпадения с такой деталью, как порнографический журнал, разрезанный убийцей: не встречалось ли нечто подобное при совершении других преступлений.

Для садистов типично подпитывать свою фантазию таким времяпрепровождением, подумала Мила. Часто это предшествовало тому, как впоследствии они поступали с жертвами. Кто знает, каким жестоким пыткам подверглась Роза Ортис, прежде чем умереть.

Бывший агент полиции взяла у коллеги служебную машину, чтобы поехать в порт для новой встречи с Лаурой. На заднем сиденье разместился чемодан ее матери.

Она протирала тряпкой стойку, когда Мила вошла в бар. Девушке хватило одного взгляда, чтобы опознать чемодан.

Они снова расположились в отдельном кабинете. Вместе с сигаретами Лаура прихватила бутылку и сразу плеснула себе в бокал.

– Этого следовало ожидать, – сказала она, сделав первый глоток. – Роза была такая глупая, с ней не могло не случиться несчастья.

– Мы еще ни в чем не уверены, – заявила бывший агент полиции, хотя сама не питала надежды.

Но у девушки не оставалось иллюзий.

– Вы серьезно полагаете, что по прошествии трех месяцев Роза может быть еще жива? – спросила она, пристально глядя на Милу.

Нет, Мила так не полагала. И находилась здесь не для того, чтобы кого-то утешать.

– Таинственного Тома, о котором ваша мать писала в имейле, определенно зовут иначе, но хитрости у него не отнимешь. Заставив ее написать письмо, чтобы сбить со следа полицию, он прекрасно знал, что благодаря этому посланию заявление, даже если оно будет подано, не передадут в отдел пропавших без вести.

– Кажется, в кои-то веки Розе встретился мужчина с мозгами, – презрительно прокомментировала дочь.

– Он ее убедил собрать чемодан.

– Зачем?

Чтобы держать ситуацию под контролем, ответила про себя Мила. Когда жертвы впадают в панику, ими почти невозможно управлять. Многие насильники-убийцы позволяют жертвам одеться, чтобы те поверили, будто их отпустят. И, попавшись на такую уловку, успокоились.

– Мы этого не знаем, – проговорила она уклончиво. – Я хочу, чтобы вы внимательно кое-что осмотрели.

– Ладно, – согласилась девушка.

Мила встала с места, взяла чемодан и положила его на стол. Потом откинула крышку, открыв содержимое. Молоток, вероятное орудие преступления, Бериш положил в пакет для вещественных доказательств и забрал с собой. Так что в чемодане находились только одежда и личные вещи.

– Я прошу вас покопаться в этих вещах и сказать мне, не кажется ли вам, что здесь чего-нибудь не хватает.

– В каком смысле? – удивилась Лаура.

– Думаю, вам знакомы привычки Розы, так что вы сможете сообщить, не отсутствует ли в чемодане какое-то платье, какой-то предмет, которые ваша мать никогда бы не забыла захватить с собой.

Мила все еще верила в теорию буриданова осла, то есть в то, что убийца мог, даже ценой того, что его обнаружат, прихватить «сувенир», чтобы наедине с собой еще и еще раз переживать убийство.

Девушка принялась робко перебирать вещи, было очевидно, что ей это нелегко, но Мила не могла обойтись без ее помощи. Лаура вынимала предмет за предметом и выкладывала на стол, мысленно составляя опись. Когда закончила, нашла ответ.

– Не хватает духов, – заявила она. – Роза ими пользовалась всю жизнь.

Мила вспомнила коллекцию флакончиков из голубого хрусталя на столике в ее квартире.

– Вы уверены?

– Еще как: для нее это было очень важно. Она не уставала повторять: «Когда я иду по улице или захожу в комнату, все должны об этом знать». – Потом припомнила: – Она всегда носила флакончик в сумке, даже однажды оставила здесь, в нашем личном туалете – пойду принесу.

– Не стоит труда, – пыталась остановить ее Мила, но Лаура уже сорвалась с места.

И вернулась вся в слезах, с хрустальным флакончиком.

– Не могу, мне не вынести этого, – твердила она, рыдая.

Мила могла бы сказать, что ей очень жаль, что она сочувствует, но это бы не было правдой.

– Никто не заставляет вас это делать, Лаура. Мы все имеем право на то, чтобы испытывать боль, – только и смогла она произнести.

Хотела бы она сама научиться болеть душой.

Ей ничего другого не оставалось, как только сложить вещи в чемодан и удалиться. И она принялась за дело, стараясь не замечать плача девушки.

Но тут резкий звук заставил ее вздрогнуть. Мила обернулась и увидела, что Лаура в припадке истерии швырнула хрустальный флакончик на пол.

– Простите, – бормотала девушка. – Я нечаянно…

Голубые осколки разлетелись повсюду. Мила хотела было что-то сказать, но, почувствовав запах, поднимающийся с пола, остолбенела.

Ландыш и жасмин.

Да, некто прихватил сувенир и радовался своему трофею вместе с новой добычей. Некто, знающий, как заставить человека исчезнуть, не вызывая подозрений. Некто, в чьи обязанности входило искать пропавших.

22

У нас у всех есть аватар в реальном мире. Паскаль не ошибался.

Ведя машину на полной скорости к Управлению, Мила начинала понимать смысл слов, сказанных человеком в красной горнолыжной маске. Вовсе не требуется заводить альтер эго в проклятущем виртуальном мире. Мы и без Интернета ведем двойную жизнь. Какая-то часть нашей натуры – глубинная, недосягаемая – существует сама по себе. Мы ненавидим втайне, исподтишка завидуем окружающим, желая им всяческого зла, манипулируем, лжем. Ее, эту часть, используем, угнетая слабых. Питаем ее худшими извращениями, позволяем тайком творить все, что угодно. И ее же виним в том, какие мы есть.

Саймон Бериш – ученик Энигмы. Саймон Бериш – убийца.

Возможно ли такое? Да, возможно.

Во власти Подсказчика исказить личность, превратить безобидного индивидуума в садиста-убийцу.

Бериш вынудил Розу Ортис отправить имейл, чтобы свести на нет возможное заявление об исчезновении. Кто знает, сколько времени зрела в нем мысль убить ее.

Роза была идеальной жертвой: такая простодушная, такая наивная. Мила так и видела перед глазами лицо женщины с фотографии в соцсетях – позирует в долине, на фоне гор, чуть поодаль пасутся лошади.

Ее саму Бериш обвел вокруг пальца. Перебирая все, что произошло в последние часы, бывший агент полиции припомнила все случаи, когда коллега сбивал ее со следа. Например, когда она предложила дать Хичу понюхать духи пропавшей женщины.

«У нас есть кровь, разве нет? Почему ее не использовать…» – буркнул тогда Бериш, и Мила не настаивала.

Вот-вот, кровь. Бериш обследовал ванную в квартире только после того, как она, Мила, заметила пятнышко на полотенце. Наверняка он использовал люминол для того, чтобы обнаружить другие следы крови, которые могли остаться, после того как он прибрал за собой, совершив убийство.

К тому же унес молоток, который они нашли в замурованном чемодане. Возможно, уже от него отделался. Та же судьба, была уверена Мила, ожидает и порнографический журнал.

Если бы не Лаура с ее приступом бешенства, Мила ни о чем бы не заподозрила. Нужно благодарить случай: ведь и запах тех же духов в машине и на рубашке Саймона она ощутила чисто случайно.

У нас у всех есть аватар в реальном мире. Может, и Саймон Бериш научился менять личину в «Запределе».

Он ли оставил числа на кирпичах или другой приспешник Энигмы? Вот что следует выяснить.

Несколько раз проскользнув на красный свет, Мила домчалась до места. На лимузине Управления она спустилась прямо на подземную парковку, уповая на то, что никто не потребует у нее объяснений. Снова воспользовалась одним из боковым входов, проникла в здание через самую отдаленную и наименее охраняемую его часть. При ней был пистолет; если бы ее застигли в правительственном учреждении с оружием, права на ношение которого у нее не имелось, то посадили бы в камеру даже без суда и следствия. Но рискнуть следовало.

Направляясь к Лимбу, она обдумывала, что скажет человеку, с которым делила годы совместной работы и дружбы. Единственному, которому позволила сблизиться с собой.

Бериш был в Зале Затерянных Шагов, сидел за столом у компьютера. Хич примостился у его ног.

– Никаких отсылок к молотку и порнографическим фото, – сообщил он, завидев Милу. – Но мне удалось разыскать аналогичный журнал, хочу сопоставить вырезанные части.

Улики все еще лежали на столе. Может быть, Мила приехала вовремя, а может, Саймон был настолько уверен в успехе разыгранного спектакля, что решил уничтожить их позже.

Сопоставить части, вырезанные из порножурнала, – повторила про себя бывший агент полиции. Здорово наловчился врать.

– Я еще вот о чем подумал, – продолжал Бериш. – О «руке дьявола»: никому не под силу стереть в квартиревсеотпечатки пальцев. Это практически невозможно.

Ты, кажется, знаешь, как это делается, подумала Мила.

– От нас что-то ускользнуло, и, по-моему, объяснение всему – в журнале, – настаивал полицейский. – А как прошла у тебя встреча с девушкой?

Мила старалась сохранять спокойствие и в то же время не спускала с него глаз.

– Прекрасно, – только и сказала она. Подошла ближе, готовая в любую минуту вытащить пистолет.

– Сама расскажешь или попробую угадать?

Приблизившись к Беришу вплотную, Мила заглянула ему в глаза:

– Саймон, что случилось с тобой в тот год, когда мы не виделись?

Бериш заерзал на стуле, он недоумевал:

– О чем ты, что должно было случиться?

– Что-то изменилось, ты изменился сам.

– Мила, какая муха тебя укусила?

– Саймон, где Алиса? Теперь ты можешь мне сказать.

Бериш, такой лицемер, смотрел на нее так, будто на самом деле ничего не понимал.

В полном спокойствии снял очки для чтения, положил их на стол.

– Мила, я не знаю, о чем ты говоришь. Объяснись, пожалуйста.

Бывший агент полиции достала пистолет из кармана ветровки, но не взяла Бериша на прицел. Держала оружие в опущенной руке, просто чтобы дать понять, что намерения у нее серьезные.

– Что-то произошло в баре? Почему бы нам это не обсудить? Может быть, я смогу объяснить тебе.

– Скажи, где моя дочь. Или свяжи меня с ними.

– С кем?

– С учениками Энигмы, другими игроками, называй их как хочешь, но скажи мне, кто они.

– Ты, очевидно, не в себе, – заметил полицейский, покачав головой и отведя взгляд.

– Смотри на меня! – закричала Мила.

Бериш снова устремил на нее взгляд, на сей раз изумленный:

– За кого ты меня принимаешь?

– Я уже и сама не понимаю, – призналась Мила, поднимая пистолет.

Бериш поднес руку ко рту, явно не зная, что сказать. Взгляд у него был ясный.

– Недостающие координаты, – произнесла Мила, имея в виду ту надпись, которую они нашли на кирпичной стене подвала в доме Розы Ортис. – Я хочу знать долготу… На сей раз ты войдешь со мной в игру и приведешь меня к Алисе.

Нужно было вернуться в «Запредел» до того, как виртуальный мир разрушится внесенным в него вирусом. Мила чувствовала, что времени оставалось немного.

Держа Бериша под прицелом, она подошла к своему бывшему столу, открыла верхний ящик, вытащила пару наручников и бросила коллеге, чтобы тот их надел.

– Ты совершаешь ошибку: у меня нет никакой долготы.

– А у меня нет ни малейшего желания выслушивать эту хрень.

Полицейский надел первый наручник на левое запястье, застегнул его. Сделал вид, будто собирается проделать то же самое с правым, но выпрыгнул из-за стола и бросился к Миле. Та могла бы выстрелить, но замешкалась, ибо все еще видела в этом человеке старого друга, который любил ее и всегда желал добра. Однако промедление ей дорого стоило. Бериш толкнул ее, опрокинул на пол, завладел пистолетом.

Хич залаял, и эхо разнеслось по Залу Затерянных Шагов. Тысячи немых взглядов с фотографий взирали на Милу и на всю эту сцену. Тысячи глаз, тысячи улыбающихся лиц.

– Ублюдок! – выругалась бывшая сотрудница Лимба, распростертая на полу.

Бериш и глазом не моргнул. С непроницаемым выражением лица стоял перед ней, сжимая в руке пистолет.

В тот момент, когда Миле показалось, что Бериш в нее целится, она услышала голос у себя за спиной.

– Стой, – скомандовал с порога Делакруа, вооруженный самозарядным пистолетом. – Бросай оружие.

⁂

Ее привели в комнату без окон. Кроме Делакруа, там был еще Бауэр. Они ждали Шаттон, но Судья задерживалась.

– Что будет с Беришем? – спросила Мила.

– Пока его задержали за проведение несанкционированного расследования, – ответил Делакруа.

– Значит, со мной то же самое, – рассудила Мила.

Ей никто не ответил.

– Тогда дайте мне поговорить с ним. – Нужно прижать его как следует, пусть выдаст все, что знает о похищении Алисы.

– Думаешь, так легко расколоть специалиста по допросам? – Делакруа покачал головой. – Наивная ты, Васкес.

– Вы предъявите ему обвинение в убийстве Розы Ортис? – Мила хотела понять, известно ли им то, что уже знала она.

– Это зависит только от тебя, – произнес Бауэр с нажимом.

У Милы сложилось впечатление, что блондин блефует, что ей не нужно ни в чем признаваться, поскольку они уже в курсе всего.

– Как давно вы у нас на хвосте?

Бауэр развеселился, у него вырвался смешок:

– Пару раз мы вас потеряли из виду, но вообще-то следим за вами с того момента, как ты вышла из Управления, чтобы вернуться на озеро.

– Стало быть, вы знаете, что с моей дочерью. Кто похитил ее? И почему вы не вмешались, не остановили их? – Она была в ярости.

– Мы наблюдали за тобой издалека, – вмешался Делакруа. – Мы не могли предвидеть, что произойдет, и не могли ничему помешать.

– И чего вы от меня хотели? Чего ожидали от меня?

– Ты нас не интересуешь, – заявила Шаттон, входя в комнату; за ней следом появился Коррадини. – Нас интересует совсем другой человек.

Судья была, как всегда, элегантна. Кремовая юбка, белая шелковая блузка, лубутены под леопарда и нитка жемчуга на шее. Мила заметила, что советник, следовавший за ней, принес черный чемоданчик. Положил его на стол, открыл, но крышка мешала увидеть содержимое.

Шаттон вынула из дипломата фотографию и бросила на стол.

Паскаль.

Снимок был сделан с помощью телеобъектива в момент, когда они стояли над озером, на бельведере: во время их первой встречи, и человек в красной горнолыжной маске поднял руки перед нацеленным на него пистолетом.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросила Мила, осознавая свою над ними власть.

– Все, – ответила Шаттон. – Мы узнали о его существовании тогда же, когда и ты. Но этот человек слишком ловок, он оторвался от нас в тот день, и во второй раз тоже, когда вы вместе удирали с виллы Нормана Лута, после того как убили Тимми Джексона, он же Свистун.

По всей видимости, ее замаскированный друг лучше умел уходить от слежки.

– Кто он такой? Какие у вас отношения? Ты когда-нибудь видела его в лицо? – напустился на нее Бауэр.

– Не знаю. Он всего лишь помог мне. Нет, я никогда не видела его лица, – отвечала Мила не раздумывая, даже с некоторым вызовом. – Почему вас так интересует этот человек?

– Потому что он не только расхаживает в маске, но и носит латексные перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и пользуется исключительно машинами по меньшей мере двадцатилетней давности, – заговорила Шаттон. – Но главным образом потому, что, несмотря на все это, его никто нигде не замечал и его не зафиксировала ни одна камера видеонаблюдения в городе.

– Он никого не напоминает тебе, Васкес? – вмешался Бауэр, с явной иронией задавая свой вопрос.

– Энигму, – сказала Мила.

Если бы они видели туалетный столик Паскаля с гримом и париками и его коллекцию разных костюмов, то сразу поняли бы, что ответ на их вопросы очевиден.

Умелое пользование гримом и дисциплина.

Коррадини склонился над столом.

– В то утро на озере ваш разговор был перехвачен с помощью направленного микрофона, мы слышали все, о чем вы говорили.

Мила попыталась вспомнить свой первый диалог с Паскалем. Но он вроде бы только в общих чертах упомянул об игре, пообещав рассказать остальное в надежном месте.

– В твоих интересах рассказать нам все, – пригрозила Шаттон. – Потом мы оценим, насколько твоя версия совпадает с информацией, полученной нами.

Но в этот миг Мила поняла, что Судья и все прочие знают куда меньше, чем пытаются изобразить. Ведь не могли же они, в самом деле, последовать за ней в «Запредел».

– А если я не стану сотрудничать?

Коррадини вынул из чемоданчика вторую фотографию и положил ее рядом с фотографией Паскаля. То был старый опознавательный снимок отца Роя, лжесвященника.

– Его имя Марсель Туркуаз, он был хакером и специализировался на сайтах обмена между педофилами. Большую часть жизни провел в заключении и под надзором. Мы знаем, что ты убила его, а Бериш спрятал труп. И можем предъявить тебе обвинение.

– Почему же не предъявляете? – осмелела Мила.

– Из-за телефонного звонка, – тут же ответила Шаттон. Потом взглядом велела Бауэру и Делакруа продолжать.

– Как ты наверняка помнишь, Энигму нашли благодаря анонимному звонку, – начал темнокожий агент.

Кто-то подсказал полицейским, что машина, которую они искали, зеленый фургон, находится в районе старой скотобойни, внутри заброшенного склада. Агенты, отправленные туда, обнаружили в автомобиле кровь. Потом собаки учуяли чье-то присутствие в здании. И наконец в итоге операции был арестован татуированный мужчина, при котором находилось орудие кровавой расправы на ферме Андерсонов.

Мила поняла, к чему он клонит.

– Вы сравнили голос с анонимного телефонного звонка с голосом, перехваченным с помощью направленного микрофона, и выяснилось, что вам звонил тот самый человек в горнолыжной маске.

– Именно так, – подтвердил Делакруа.

– Но при чем здесь я? Почему полученные вами сведения должны подвигнуть меня к сотрудничеству?

Шаттон сделала знак Коррадини, и тот вытащил из дипломата главный реквизит спектакля, который они тут поставили ради нее.

Крохотный диктофон.

Советник включил его. Шорохи, потом пара гудков и наконец голос оператора.

– Полиция; в чем дело?

– Звоню насчет человека, которого вы ищете: я знаю, где он, – произнес Паскаль.

– Назовите адрес, мы вышлем патруль для проверки.

– Поищите на старой скотобойне, в одном из заброшенных складов. Там найдете зеленый «пассат» и его хозяина. Вы все записали?

– Да, записал… Вы не желаете ничего сообщить о себе?

– Нет, – отвечал Паскаль. –Будьте осторожны: этот человек – Подсказчик.

Запись завершилась. Мила все еще пребывала в шоке.

– Вы это знали, – проговорила она, до сих пор не в силах поверить. – Вы знали, что это проклятый Подсказчик…

– Да, – подтвердила Шаттон совершенно невозмутимо.

Мила не сводила с нее глаз:

– Значит, ты врала, когда явилась ко мне на озеро. И показала мне поддельную фотографию: у Энигмы не было татуировки с моим именем.

Ей бы испытать облегчение, ведь это обстоятельство с самого начала внушало ей тревогу. Но теперь она могла думать только о том, что Судья обманом втянула ее в расследование, потому что только Мила имела в прошлом дело с Подсказчиком.

– Иначе ты никогда бы не согласилась сотрудничать, – подтвердила Шаттон без зазрения совести.

Миле просто не верилось. Но все сходилось. Энигма ее не выбирал. Даже не знал, кто перед ним, когда она приходила в «Яму». То, что он дал ей первые координаты для входа в «Дубль», ничего не значило: не было разницы между ней и любым другим полицейским. Подсказчик хотел дать бой в «Запределе», насвоейтерритории. Приспешники, которые охотились за ней, пытались ее убить, попросту разыгрывали партию.

Но оставался вопрос: зачем было похищать Алису?

Так или иначе, во всем была виновата Шаттон.

Мила в ярости набросилась на Судью, и Делакруа едва успел ее удержать, схватив за талию.

– Сука! – бросила Мила ей в лицо.

Шаттон и бровью не повела.

– Твоя дочь в опасности, и мы поможем тебе ее отыскать. Но ты должна рассказать нам все.

Мила продолжала биться в руках Делакруа и выкрикивать оскорбления. Но тут зазвонил телефон Коррадини. Советник ответил и тут же передал аппарат начальнице. Судья выслушала сообщение, и, как заметила Мила, выражение ее лица изменилось.

Джоанну Шаттон что-то взволновало.

Стараясь не выдать себя, она сбросила звонок и обратилась к Бауэру и Делакруа:

– Добейтесь, чтобы она стала сотрудничать, – и поспешно вышла из комнаты.

Чуть погодя ее отвели в Лимб. Мила не стала спрашивать, почему ее перемещают, но, проходя мимо кабинетов, заметила изрядный переполох. Телефоны звонили без конца, туда-сюда сновали агенты, многие были в бронежилетах и явно готовились к оперативным действиям.

– Что происходит? – спросила бывший агент полиции.

– Тебя это не касается, – как всегда, презрительно процедил Бауэр.

Но что-то явно происходило, хотя Мила не имела ни малейшего понятия, в чем причина суматохи.

В Зале Затерянных Шагов она нашла Хича. Пес забился под стол Бериша и выглядел печальным. Он поднял морду и взглянул на нее, будто спрашивая, что случилось с хозяином. Хоть это и было нелепо, но Мила чувствовала вину перед бедным животным.

– Оставайся здесь, – велел Делакруа. – Мы скоро вернемся за тобой.

И они ушли, заперев дверь. Оставшись одна, Мила не нашла ничего лучшего, как пойти в туалет и умыть лицо.

Она посмотрелась в зеркало, висевшее над раковиной. Был вечер понедельника, эта история продолжалась едва девяносто шесть часов – с той минуты, как Шаттон вошла в ее дом на озере. Но лицо ее выглядело так, будто прошли месяцы. Безумный страх вдруг охватил ее: она забыла Алису. Будто в ее памяти, как в «Запределе», орудует вирус, разрушающий все. Она силилась вспомнить голос дочери.

«На дереве дупло с бельчатами», – объявила девочка, когда вошла, замерзшая, в дом, после того, как искала в саду кошечку Финци, и тут приезд Судьи внезапно перевернул всю их жизнь.

Мила и представить себе не могла, что вместо кошки будет вынуждена искать собственную дочь.

Она принесла для Хича плошку с водой. Порылась в ящиках стола у Бериша в поисках корма: знала, что он всегда держит целый запас для своей собаки. Нашла, накормила пса, потрепала по голове:

– Не сердись на меня, ладно? – Но может быть, и пес чувствовал себя виноватым, ведь и он подставил своего хозяина, найдя чемодан Розы Ортис за кирпичной стеной.

Да нет, мы все виноваты. Даже я, сказала себе Мила. Тем, что позволила обвести себя вокруг пальца.

Ей пришли на память речи Саймона об Интернете и о бездумном насилии, бушующем в Сети и никем не сдерживаемом. Она задалась вопросом, с чего началось падение самого Бериша в бездну. Он встретил в «Дубле» Энигму? В самом ли деле Подсказчик внушил ему мысль убить невинного человека?

Взгляд ее упал на стол.

Делакруа или Бауэр унесли пакет для вещественных доказательств, содержащий молоток со следами крови и мозгового вещества, которым, по всей вероятности, была убита Роза Ортис. Но порнографический журнал оставили. Наверное, не знали, что и он связан с делом.

Мила уселась, принялась его листать. Искала фотографии, из которых вырезаны части лица. Глаза, нос, рот, уши… Что же это за извращение? Так Бериш мучил женщин в своем больном воображении? Сотворил то же самое с Розой?

Ей пришла на память простодушная улыбка пятидесятишестилетней женщины на фотографии, снятой в долине, где пасутся лошади. Где ее тело? Когда-нибудь, может через тысячу лет, кто-то, вскапывая землю в безлюдном месте, найдет останки безымянной жертвы, которой молотком размозжили череп, а после варварски изуродовали. А может, и этого не случится.

Мила почувствовала, что ей необходимо выпить кофе. Закрыла журнал для взрослых, больше не желая об этом думать. Но под ним обнаружила точно такой же и вспомнила, что Бериш собирался сопоставить вырезанные части.

Очередная уловка, чтобы сбить ее со следа?

Она открыла неповрежденный журнал и наткнулась на женщину в непристойной позе, ту самую, которой в первом экземпляре удалили глаза.

Что-то в этом взгляде ей показалось знакомым.

Мила поискала ножницы, нашла их на подставке для ручек. Перед тем, как приступить к делу, задумалась, есть ли в этом смысл.

Да, есть, решила она.

Разрезала фотографию, пошла дальше. Настала очередь носа другой порнозвезды. Потом – ушей третьей. В целом набралось около десяти различных частей.

Мила не знала, что делает, или, наоборот, слишком хорошо знала, но боялась себе в этом признаться. Отложила журнал, взяла чистый лист бумаги и собрала на нем фрагменты, как части головоломки. Когда она закончила складывать, появилось лицо.

Мила взглянула на него, и у нее засосало под ложечкой.

Как две капли воды похоже на лицо пятидесятишестилетней женщины, которую никогда не фотографировали. Кто-то создал из ничего портрет Розы Ортис, а потом наложил его на картину дикой природы. Это нетрудно, достаточно закачать в компьютер хорошую программу.

Профили в соцсетях представляли собой отлично сработанныйфейк.

Вот почему в доме нет отпечатков, догадалась бывший агент полиции: какая уж там рука дьявола.

Журнал – разгадка тайны, ей издевательски подсунули его под самый нос.

Эта женщина никогда не существовала.

Из этого следовало сделать два вывода. Бериш невиновен, а девушка, выдававшая себя за дочь Розы, – сподвижница Энигмы.

23

Пророчество Паскаля начинало сбываться.

Дверь Лимба заперли снаружи, но в разноцветной чашке, которая стояла на бывшем столе Милы, еще хранился запасной ключ. Она нашла этот ключ и решила бежать. Хич поднял на нее грустные глаза: Мила поняла, что не может оставить его в одиночестве, и захватила с собой.

Едва переступив порог, они попали в самое сердце хаоса, в который погрузилось Управление.

Агенты были вне себя, поскольку не могли одновременно присутствовать сразу в нескольких точках города. Исходя из их разговоров, можно было предположить, что преступники, которые в последние годы скрывались в тени, внезапно вышли оттуда, чтобы предать огню и мечу улицы и кварталы.

Мила осознала, что присутствует при драматическом конце «метода Шаттон». Паскаль был прав: рано или поздно зло должно было покинуть «Запредел» и наводнить реальный мир.

Воспользовавшись суматохой, Мила вместе с собакой вышла из здания так, что ее никто не заметил. Хотелось бы знать, где именно держат под арестом Бериша, но освобождать его не было времени, к тому же это означало немалый риск. Она потом подумает, как выручить друга. И снова придется извиниться перед ним.

Они сели в лифт и спустились на второй подземный уровень. Мила решила покинуть Управление через полигон. Обычно там полно агентов, упражняющихся в стрельбе. Но сейчас, при сложившейся ситуации, нет ни души.

Выбравшись наружу, Мила стала подыскивать машину. Довольно быстро присмотрела, какую украсть: на этот раз ее выбор пал на бордовый «вольво» восьмидесятых годов, настоящий антиквариат. Она принадлежала инженеру или архитектору, поскольку внутри валялись тубусы с чертежами и образцы строительных материалов.

Пока Мила ехала в ночь, с Хичем, разместившимся на заднем сиденье, она заметила, что на дороге совершенно пусто. Только слышались сирены полицейских машин, на полной скорости мчавшихся к центру. Остановившись у светофора, она их насчитала шесть.

Мила включила радио. В новостях рассказывали о взрыве бомбы в ночном супермаркете, о перестрелке в каком-то из баров в центре и об ограблении ювелирного салона в шикарном отеле.

Тут бывшего агента полиции осенила догадка: все эти события случились одновременно не по воле случая, все началось, когда ее задержали в Управлении. Закралась мысль, что приспешники Энигмы хотели, чтобы она вырвалась на свободу и можно было бы заново начать на нее охоту.

Им не нужно прилагать особых усилий, ведь она направляется в место, где ее уже ждут.

В районе речного порта бурный ветер гнал по небу рыжеватые тучи, словно легионы грешных душ, сбежавших из ада. Мила припарковалась в тупичке перед молом. Сказала Хичу, что скоро вернется, но заодно написала записку, которую сунула под дворники: когда сотрудники дорожной службы станут эвакуировать машину с собакой внутри, они найдут все данные агента Саймона Бериша.

Бывшая сотрудница Лимба прошла вдоль лодочной пристани. Ни души. В два часа ночи это, в общем-то, нормально. Но только не для данной конкретной ночи, сказала себе Мила. Поэтому лучше проявить осторожность и подойти к бару Лауры Ортис с другой стороны.

Девушка искусно сыграла роль дочери, переживающей за безответственную мать. Сцена, когда она в припадке истерии бросила на пол голубой хрустальный флакончик, была исполнена с истинным мастерством. Бериша подставили на славу. План основывался не на хитрости, но на чувствах: обыгрывались их с Милой близкие отношения. Ученики Подсказчика знали, что от нее не ускользнет деталь, выдающая присутствие женщины в жизни друга. Но если они за такой короткий срок умудрились выяснить, какими духами пользуется подруга Саймона, Милу могла подстерегать любая неожиданность.

Но, по причине, которую она не могла себе объяснить, Мила была убеждена, что ее не убьют в реальном мире. Как она уже испытала на опыте, смерть ее наступит в «Запределе».

Она приблизилась к бару; как и следовало ожидать, там было темно. Чтобы войти, Мила взломала замок задней двери. В нос тотчас же шибануло запахом крепкого алкоголя. Под ногами хрустели осколки стекла: тот, кто побывал здесь прежде, разбил все бутылки, хранившиеся на полках. Та же судьба постигла и расставленные над стойкой. Мила оглянулась: мебель тоже была переломана.

В зале с отдельными кабинетами на единственном целом столе белел конверт. Бывший агент полиции издалека заметила поверх него таблетку – «Слеза ангела». Наверное, содержимое послания – награда за то, что она раскрыла обман насчет Розы Ортис.

Долгота, которой не хватало, чтобы вернуться в Дубль.

Охваченная страхом, ожидая ловушки, Мила все же сделала несколько шагов по направлению к кабинету. От скверного алкоголя поднималась нестерпимая вонь, и это должно было насторожить ее. Но Мила осознала опасность, только когда задела коленом что-то тонкое. Услышала щелчок, опустила взгляд и увидела нейлоновую леску, которая быстро накручивалась на катушку спиннинга, висевшего на левой стене, в то время как справа леска была привязана к ржавой зажигалке Лауры Ортис, прикрепленной к ножке стула: колесико прокрутилось – и загорелась тряпица, пропитанная алкоголем.

Мила поняла, что неосторожно попалась в огненную ловушку.

Попыталась остановить процесс, ногой опрокинув стул, но не успела: язычки пламени поползли по полу, залитому горючей жидкостью, и распространились по залу.

Перед Милой встала стена огня. Она легко могла спастись, отступив назад, но, чтобы забрать письмо, нужно было броситься в самое пекло.

Она ругалась, проклинала Энигму. Но времени на раздумья не оставалось. Мила взяла разбег, сделала глубокий вдох и ринулась в пламя. Огненные языки тотчас же накинулись на нее, обволокли снизу, пожирая ткань брюк и частично ветровки. Защищаясь от жара, Мила прикрывала руками лицо, но, пройдя всего пару метров, была вынуждена остановиться. Отдышавшись и набравшись смелости, сделала вторую попытку, но продвинулась ненамного.

Вгляделась в пляшущее перед ней, словно в насмешку, пламя: огонь добрался до письма быстрее, чем до нее, и письмо начинало съеживаться. Рассудок твердил ей, что уже слишком поздно, но материнский инстинкт, о наличии которого она и не подозревала, побуждал идти вперед. До сих пор Мила принимала его за чувство вины перед Алисой, ей было стыдно, что она не любит девочку, но теперь она знала – здесь что-то совсем другое, никто не рискует сгореть заживо ради кого-то, кого не любит по-настоящему.

И все-таки пришлось отступить, ибо письмо очень скоро превратилось в пепел.

Она вернулась назад в плотном облаке дыма, который разъедал глаза и не давал дышать. Чтобы вырваться на волю, пинком распахнула входную дверь, и трагикомический звон китайского колокольчика возвестил о спасении.

Выбравшись наружу, рухнула на четвереньки, прямо на мостовую. Закашлялась чуть не до рвоты, даже испугалась, что потеряет сознание. Но мало-помалу снова начала дышать.

Как только смогла, оглянулась назад. Все пропало, все кончено.Game over. Нет никакого способа вернуться в «Запредел».

24

Она бесцельно гоняла по городу до четырех утра, а Хич спал на заднем сиденье. Мила ему завидовала.

В последние полчаса одна мысль закралась ей в голову и больше не оставляла. Наконец она решила ей последовать.

Конверт на столике в баре напомнил ей другое письмо. То, которое она получала каждый год и в котором от нее требовали принять решение.

Мила подъехала к клинике, остановила машину и вгляделась в светящиеся окна здания, окруженного парком.

Это место напоминало цитадель, где правила внешнего мира значили очень мало или не значили ничего. Что-то вроде «Запредела», только более спокойного. Здесь время существования измерялось по-другому: не ощущалось разницы между днем и ночью, а жизнь приравнивалась к смерти.

За этими стенами, в одной из палат на четвертом этаже вот уже десять лет жил и умирал отец ее дочери.

Мила часто бывала здесь, даже в такие необычные часы, поэтому, стоило ей в приемном покое назвать себя, как ее впустили. Знавшие, кто она такая, дежурные медсестры решили не обращать внимания на ее внешний вид и на то, что вся ее одежда пропахла дымом. Мила могла бы объяснить им, что больше ей идти некуда.

Она вызвала лифт и поднялась в отделение впавших в кому.

Палаты освещались неярким голубоватым светом. Словно намекающим, что вечный покой не следует нарушать. Стены были выкрашены в зеленый цвет, линолеум на полу тоже был зеленым. Сотрудники, вышедшие в ночную смену, двигались бесшумно, в полном молчании.

Милу интересовала последняя по коридору палата, из которой открывался самый невзрачный вид на внутренний двор, куда никогда не заглядывало солнце. Но мужчина, который лежал, подсоединенный к различным приборам и к механизму искусственного дыхания, не ощущал никакой разницы.

Она сама поместила его сюда и месяц за месяцем вносила немалую сумму, чтобы в нем поддерживали жизнь. Каждый год отклоняла предложение врачей, которые хотели положить конец страданиям пациента. Но поскольку единственной его родственницей была дочь, а Мила осуществляла опеку над Алисой вплоть до ее совершеннолетия, только она могла решить, когда отключить жизнеобеспечение. И не решалась сделать это потому, что не верила в смертную казнь. Ублюдок заслуживал каторги.

«Тебе наверняка приходилось думать, что бы ты сделала, если бы могла повернуть время вспять…» – сказал как-то Паскаль.

А Мила подумала, что, представься ей такая возможность, она не произвела бы на свет Алису. Ведь каждый раз, глядя на дочь, она видела ее отца – мужчину, который ее обманул, использовал, предал.

– В то утро, когда исчезла Алиса, здоровенный олень забрался ко мне в кухню, – проговорила она ни с того ни с сего.

Сейчас она хотела бы рассказать ему, что в ее жизнь вторгся очередной Подсказчик, подобный тому, который свел их вместе много лет назад. Человек, распростертый на постели, был единственным, не считая ее, кто понял бы всю серьезность положения. Ведь тот факт, что Энигма заключен в тюрьму особого режима, ничего не меняет. От него все равно исходит угроза.

Если бы только Мила могла показать ему фотографию этого человека, созданную с помощью компьютерной программы, устранившей татуировки, лежащий в коме человек был бы в состоянии разрешить тайну, скрытую залицом обычного человека.

Ведь и он в прошлом обманул всех своей утонченностью.

Еще Мила описала бы ему сцену в баре, увиденную в «Запределе», где он, вернувшийся к жизни, но не похожий на себя, сидел и молча резал по человеческой кости.

Поведала бы, что дочка все время спрашивает об отце. И хотя ей сказано, что он никогда не очнется, Алиса продолжает ждать. Может, в самом деле следует отключить приборы, сказала она себе. По крайней мере, это положит конец двусмысленному фарсу.

Но сегодня она пришла не для того, чтобы говорить с ним, воображая, что он, где бы сейчас ни пребывал, мог ее слышать. Она пришла из-за Паскаля. Вспомнила разговор, состоявшийся в последнюю ночь, которую они провели в сгоревшем доме.

Кто, пострадав в аварии, больше не мог ходить, обретал такую способность в «Запределе». Вышедший из комы заново учился жить, делать необходимые вещи. Вначале «Дубль» использовали в центрах по реабилитации, возвращая пациентам надежду.

Тогда Милу увела в сторону мысль о том, что сам Паскаль в прошлом пережил некий ужасный, невосполнимый опыт и до сих пор влачит его бремя. То, что он на самом деле хотел сказать, пришло ей на ум гораздо позднее, когда она сидела за рулем «вольво», не зная, как вернуться в «Запредел» без новых координат.

Время от времени кто-то в отделении выходил из комы. Нужно было заново обучать его всему, чтобы вернуть, хотя бы частично, к нормальной жизни.

Мила завершила свой краткий визит, повернулась спиной к единственному мужчине в своей жизни и удалилась. Вызвала служебный лифт и спустилась в подвал.

Как она и предполагала, там был склад, куда снесли все старые компьютеры и оборудование для реабилитации. В том числе очки и джойстики, что вселяло надежду. Взяв монитор и системный блок, Мила в какой-то каморке собрала приличный ПК.

Включив его, с трепетом ожидала, появится ли на рабочем столе круглая иконка «Дубля». Появилась. Но радоваться было рано: выполнена только часть задачи.

Мила открыла программу, на мониторе возникла заставка с шаром и поисковик, уже ей знакомые. Через опции, предложенные игрой, она создала себе аватар, очень на нее похожий. Сработает это или нет, но план, пришедший ей в голову, имел смысл.

Настал черед самого сложного. Ввести широту и долготу. Не имея конкретных указаний, она должна выбрать наугад. Тогда она ввела координаты места, в котором тот, кто хочет ее найти, найдет непременно.

Лимба.

Она порылась в кармане и вытащила еще одну таблетку «Слезы ангела» из запасов Свистуна. Положила на язык, зная, что в случае опасности, если ее станет душить тень или вокруг тела обовьется змея, рядом не будет Паскаля, чтобы ее спасти. Ей придется спасаться самой. Или погибнуть, как наверняка предвидел Энигма, уготовляя такую судьбу для всякого, кто самовольно входил в его сумеречное царство.

– Я готова, – повторила Мила еще раз. Потом надела очки и погрузилась в «Запредел», дарящий забвение.

Ее встретила целая серия взрывов, напомнивших о том, что апокалиптический мир распадается.

В Зале Затерянных Шагов улыбки на фотографиях, висевших на стенах, сделались зловещими. Взгляды пропавших без вести напитались ненавистью и обидой. Женщины, мужчины, дети, казалось, спрашивают ее, почему она перестала их искать и сбежала на озеро с Алисой.

Нужно было высвободить их из этих обманчивых изображений, вернуть теням, которые в какой-то из дней их жизни ими завладели и навсегда унесли прочь.

Вот Беатрис, пропавшая без следа в тридцать шесть лет, беременная на шестом месяце вторым ребенком. Майкл, отец семейства, в один из обычных дней отправился на работу в офис, а в последний раз его видели, в пиджаке и при галстуке, двое туристов на горной тропе. Лариса, двенадцати лет, чьей маме до сих пор кто-то звонит по ночам и только дышит в трубку.

Мила никогда не была с ними знакома, но воспринимала их как свою семью.

Всякий раз, когда в Лимб поступала фотография очередного пропавшего, она бралась за лезвие и делала маленький надрез на коже. Боль позволяла заключить договор, создать связь, внедрить воспоминание.

Предаваясь таким размышлениям, она расслышала шорох: кто-то ходил по комнате. Мила вгляделась, но фигура ускользала от взгляда.

– Кто ты? – спросила она тогда.

– Я не могу назвать тебе свое имя, – ответил детский голосок.

Паскаль велел ей держаться подальше от призрака, но Миле больше не к кому было обратиться. И она обрадовалась, что призрак нашел ее.

– Почему ты не можешь назвать мне свое имя?

– Мне нельзя разговаривать с чужими.

– Но ты уже со мной разговаривал и разговариваешь сейчас, – указала Мила на противоречие. – И потом, может, я не совсем чужая… Может, ты знаешь, кто я.

– Ты ее мама, – подтвердил мальчик.

Мила вздрогнула: призрак знает Алису?

– Где она? Здесь, в «Запределе»? Можешь отвести меня к ней?

Мальчик не ответил. Мила не настаивала, задала вопрос по-другому:

– С ней все хорошо?

– Она в безопасности.

Тут фигура начала приобретать более четкие очертания. Перед ней явился десятилетний мальчик в красной футболке. Золотистые волосы, аккуратно подстриженные. Светлые глаза.

Тут Мила кое-что поняла.

– Ты – не аватар, правда?

– Как ты догадалась?

– Когда я ни зайду в игру, ты все время здесь.

– Я здесь живу, – подтвердил ребенок.

Раздался грохот, все вокруг задрожало. Мила перепугалась, а мальчик остался невозмутим.

– Почему ты помогаешь мне? – спросила бывшая сотрудница Лимба, вспомнив, сколько раз он вмешивался, чтобы предупредить ее об опасности.

– Потому что ты не как все, ты другая. – Он добавил: – Они не должны знать, что я здесь, поэтому мне нужно все время прятаться.

Снова взрыв и подземный толчок.

– Что происходит с игрой? – спросила Мила.

– Скоро всему конец, – заверил ее ребенок.

– Это твоя работа?

– Они зато об этом не знают.

Так она и думала: призрак – это вирус, о котором говорил Паскаль.

– Ты должен остановиться.

Малыш воззрился на нее, удивленный:

– Почему? Тебе ведь тоже не нравится это место.

– Но если ты не остановишься, я не смогу найти Алису.

Мальчик пожал плечами: тут, мол, ничего не поделаешь.

– Скажи хотя бы, сколько еще осталось…

– Время еще есть, – заверил он. – Но тебе нужно поторопиться.

– Что я должна сделать, чтобы закончить свою игру?

На этот раз призрак ничего не ответил и отвернулся:

– Мне пора уходить.

– Нет, погоди, – попыталась Мила остановить его. – Я должна о многом спросить тебя.

– Было приятно поговорить с тобой, – произнес мальчик и стал удаляться.

– Еще минуту, пожалуйста…

– Она тебя любит, и она близко.

Эту фразу он произнес на ходу. Мила была уверена, что речь шла об Алисе.

– Что значит – близко? Насколько близко?

Призрак уже почти пропал.

– Ум видит то, что ум хочет видеть, – проговорил он напоследок.

25

Четыре грамма ниацина, чтобы выйти из трипа.

Мила стащила лекарство из больничной аптечки, но определенный эффект от «Слезы ангела» все еще оставался. Например, озноб, дрожь, головокружение, не дающее держаться на ногах. Значит, прежде чем покинуть клинику, нужно прийти в себя.

Уже почти шесть утра, скоро здесь будет полно народу, но покамест Мила вернулась в каморку с компьютером, прихватив пару бутылочек воды, чтобы компенсировать обезвоживание. Пока она пила, ей пришло в голову запустить в поисковик Интернета последнюю фразу, произнесенную призраком, – ту же самую, которую она слышала от Паскаля.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

Такое совпадение не может быть случайным. Мила была убеждена, что слова эти вырваны из контекста: из книги, статьи, какой-нибудь публикации. Она почти угадала: речь шла о лозунге некоего Института нейрокибернетических исследований «Красный Лес».

Его сайт не обновлялся много лет. На первый взгляд институт производил впечатление замшелого общественного фонда, а не современного исследовательского центра.

На домашней странице располагался логотип: стилизованный человеческий глаз с двумя красными деревьями в зрачке и здание, явно относящееся к прошлому веку. Разделов было немного, и все они состояли в основном из фотографий. На некоторых было изображено именно строение, окруженное величественными буками. На других – помещения, представлявшие собой нечто среднее между медицинскими амбулаториями и лабораториями по информатике; там толпились люди в белых халатах.

Кроме скудных подписей под фотографиями, имелась отдельная страница, дающая общую характеристику деятельности института.

Учреждение занимается исследованиями и инновациями в области нейрокибернетики. Ставит целью установить плодотворное взаимодействие между разумом человека и искусственным интеллектом и широко использовать открытия в этой области ради прогресса и блага человечества.

Мила записала адрес и решила лично съездить туда и посмотреть.

Вернувшись к Хичу, она вознаградила пса за долгое ожидание лакомствами, которые извлекла из автомата в вестибюле. Бериш никогда его настолько не баловал, но бедняга это заслужил. Мила выпустила пса из машины, чтобы тот немного размялся, а сама тем временем, прислонившись к «вольво», поглощала воду из очередной бутылочки.

На горизонте показалась светлая полоска зари. Мила чувствовала, что вот-вот обнаружит что-то очень важное.

Она села в машину, предстояло проехать немало километров до места назначения. Да и найти институт оказалось непросто. Пришлось свернуть с шоссе, подняться в гору по серпантину, миновать пару деревушек и выбраться наконец на прямую дорогу, проложенную среди буковых лесов.

В конечном итоге, где-то часа через два, за холмом показался фасад из бурого пористого камня: то самое здание прошлого века, которое Мила видела на сайте.

Она припарковалась неподалеку от входа и вместе с Хичем направилась к парадной двери. Она ожидала увидеть футуристический центр, но все вокруг производило впечатление упадка. Вестибюль украшали поблекшие плакаты, на которых были изображены айтишники, работающие в одной команде с врачами. Но, судя по одежде и по технологиям, все это относилось, по-видимому, к далекой эпохе, которую современность давно оставила позади.

Всюду были видны следы непонятного опустошения. Чуть погодя Мила встретила какого-то служащего и спросила, где ей найти главу института.

– Доктор Стормарк у себя в кабинете, – ответил сотрудник, указывая, куда идти.

Мила прошла по коридору с высоким потолком, в котором гулко отдавались ее шаги. Подойдя к двери Стормарка, постучала. Хриплый голос пригласил ее войти. Мила открыла дверь и оказалась в неожиданно темной комнате. Едва можно было разглядеть письменный стол и за ним – курившего мужчину.

– Включен, выключен? – спросил тот.

Мила не поняла.

– Свет, – уточнил мужчина.

– Выключен.

– Тогда прошу прощения: можете включить.

Включив свет, Мила поняла смысл странного диалога. Доктор Стормарк был слеп.

В кабинете царил беспорядок, но стопки книг с шрифтом Брайля и старые электронные приборы на полу располагались так, чтобы между ними можно было пройти. Воздух был пропитан запахом крепких сигар.

– Меня зовут Мила Васкес, – представилась она, встав напротив стола; Хич улегся у ее ног.

На Стормарке был желтый пуловер, усыпанный пеплом. Из-за тучности он едва помещался в кресле. Лицо и руки покрывала красная сетка капилляров, курчавые волосы причудливо свешивались на лоб. В отличие от многих слепых, он не носил темных очков, и его прыгающий взгляд хаотично перемещался по комнате.

– Вы хотите продать мне собаку-поводыря? – Он рассмеялся собственной шутке. – Но если ищете работу, явились не по адресу: сейчас только февраль, а мы уже исчерпали годовой бюджет.

– Нет, – мягко отозвалась Мила. – Я хочу задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

– С какой целью?

– Я провожу частное расследование.

Ученый что-то проворчал себе под нос.

– Если вы насчет инцидента на прошлой неделе, то ребята, конечно, переусердствовали, но страховка все покроет.

– Я не об этом хочу поговорить, – успокоила его Мила.

– Тогда я весь обратился в слух, – улыбнулся Стормарк, затянувшись сигарой.

– Я ищу одного человека. Мужчину. У меня такое впечатление, что в прошлом он был связан с этим местом. Думаю, он – криминолог.

– У нас работали многие, это входило в программу исследований.

– На самом деле я не очень хорошо представляю себе, чем вы занимались…

– Вы не поверите, но институт «Красный Лес» стоял у истоков Интернета. – Стормарк почесал небритую щеку. – Многие инновационные технологии, относящиеся к Сети, родились в этих стенах. До последних лет здесь проектировалось будущее.

Но Мила все еще не понимала.

– Уточните, пожалуйста.

Стормарк улыбнулся:

– Конечно, извините меня. Центр был создан для того, чтобы научить искусственный интеллект различать добро и зло.

Бывший агент полиции остолбенела.

– Разве такое возможно?

– Поверьте мне: это вызов нашего века, злоба дня… Прежде чем доверить машине нашу безопасность, мы должны быть уверены, что она в состоянии правильно интерпретировать данные: само собой, что ребенок с водяным пистолетом и налетчик с автоматом – явления разной природы, но компьютер пока не умеет отличать одно от другого. Так же как я сейчас не в состоянии понять, что выражает ваше лицо – изумление или страх.

– То и другое, – сказала Мила. – Значит, когда-нибудь Интернет станет умным?

– Только если мы сумеем внушить ему, в чем состоит смысл заката, – объяснил ученый. – Но до тех пор, пока компьютер не расчувствуется перед солнцем, опускающимся за горизонт, все наши усилия бесполезны.

Мила вспомнила о своей алекситимии: может, и она – машина из плоти и крови.

– Люди иногда видят закаты там, где их нет, – возразила она. – Ум видит то, что ум хочет видеть.

– Сердцевидит то, что сердце хочет видеть, – поправил ее Стормарк.

Фраза поразила ее.

– Иногда мы обманываем чувствами свой ум, поскольку не желаем принять реальность, – продолжал ученый. – Мать убийцы, признавшегося в преступлениях, никогда до конца не уверится в виновности сына, иначе ей придется допустить, что она плохо исполнила свой родительский долг. Это механизм самосохранения.

Бывший агент полиции поняла, что вошла к нему в доверие, и решила копнуть поглубже.

– Недавно я наткнулась на виртуальную реальность под названием «Дубль».

Стормарк помрачнел.

– И вот хочу спросить, слышали ли вы о такой…

– Игре, – закончил ученый.

– Придя сюда и послушав вас, я вообразила, что именно в таком месте, как это, и могла зародиться подобная игра. Я ошибаюсь?

– «Дубль» зародился не здесь, но в прошлом мы проводили исследование на его основе.

Стормарк отвечал слишком торопливо, обтекаемо, явно не желая об этом говорить. Но Мила должна была все выяснить.

– Полагаю, история вам известна.

– Утопический мир, обернувшийся адом? Да, известна. Но, учитывая мое состояние, я не мог надеть очки и посетить его.

– Там, внутри, я встретила что-то вроде искусственного интеллекта: ребенка. Он не захотел назвать мне свое имя, но признался, что живет там…

– О боже! – вырвалось у Стормарка. – Блондин с голубыми глазами?

– Да, – подтвердила Мила.

– Джошуа, – произнес ученый вполголоса. В тоне, каким он произнес это имя, слышалась жалость.

– Его создали вы?

– Нет, госпожа Васкес… Он существовал в реальности.

– Вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что он умер. – Стормарк помолчал. – Оставьте собаку здесь и идите за мной: я хочу вам кое-что показать.

⁂

Открытие, что мальчик в красной футболке был в самом деле призраком, Милу глубоко взволновало.

Стормарк взял трость для слепых с белым шариком на конце, который помогал прощупывать дорогу и попадающиеся на пути предметы. Постукивая ею, повел Милу по коридорам института к лаборатории.

Посередине темного зала стоял помост. Вокруг, даже на потолке, – проекторы.

– Качество не из лучших, – заранее извинился ученый. – С современными микропроцессорами эффект был бы другим, но таких технологий мы не можем себе позволить.

– Что это будет? – спросила Мила: она понятия не имела, куда попала.

– Доверьтесь мне, скоро поймете, – отвечал Стормарк. Затем подошел к технику и дал ему задание.

Тот встал позади консоли, активировал программу, и вскоре помост начал вращаться, а проекторы засветились, испуская лазерные лучи. В центре зала они переплелись, создав голограмму.

Годовалый ребенок сидел на полу, играя шнурками своих кроссовок. Светловолосый голубоглазый малыш улыбался. И на нем была надета красная футболка.

– Джошуа, – представил его Стормарк.

– Мальчик, которого я видела, похож на этого, но ему десять лет как минимум.

Стормарк огорченно покачал головой:

– Это следовало предотвратить… Но вина на мне.

– В чем ваша вина? – Мила устала от тайн, ей хотелось услышать правду.

– Отец Джошуа работал здесь.

Бывший агент полиции поняла, что он говорит о Паскале.

– Он был криминологом?

– Антропологом-криминалистом, – уточнил ученый. – Его звали Рауль Морган.

Вот, значит, как зовут человека, скрывающего лицо.

– Рауль возглавлял исследование по игре.

Паскаль рассказывал о попытке привлечь в уже обезлюдевший виртуальный мир субъектов, относящихся к пограничной зоне, с целью выявить, разовьются ли семена насилия и жестокости, уже посеянные в них, в самый настоящий, неприкрытый садизм. Но эксперимент вышел из-под контроля, выродился в нынешнюю версию «Запредела».

– Ситуация вышла из-под контроля, – подтвердил Стормарк. – Но когда я это осознал, было уже слишком поздно. Я должен был все это прекратить, поэтому ответственность лежит на мне.

Паскаль назвал себя «надзирателем». Сказал, что таких, как он, было много: в их задачу входило следить за аномалиями в «Запределе», поскольку время от времени кто-то из играющих совершалскачок, перенося свои жестокие фантазии в реальность. Потом человек в красной горнолыжной маске остался на своем посту один, не зная, что сделалось с прочими.

Но до того момента что-то, наверное, произошло в жизни антрополога-криминалиста.

– Что случилось с Раулем Морганом?

– Он слишком увлекся, и у него началась мания преследования: он всюду видел врагов и никому не доверял.

Описание вполне подходило Паскалю.

– Утверждал, будто кого-то встретил в игре; «опасное присутствие» – вот его собственные слова.

Мила тут же подумала об Энигме, Подсказчике.

– Я недооценивал проблему, пока не случилось несчастье…

– Какое несчастье? – в нетерпении осведомилась бывший агент полиции.

Стормарк опечалился.

– Рауль Морган был хорошим человеком, имел семью: жену, чудесного малыша полутора лет… Это не должно было так кончиться.

– Что все-таки случилось? – допытывалась Мила.

– Рауль жил уже в параллельном мире: не просто стал рассеянным, а практически отключился от реальности… Каждый день по пути на работу он завозил Джошуа в ясли, а мать забирала ребенка во второй половине дня. Одним сентябрьским утром Рауль, как всегда, приехал к девяти и точно в это время вошел в лабораторию. Через восемь часов позвонила жена и спросила, почему он не оставил ребенка в яслях. Только тогда Рауль понял, что случилось. Бросился на парковку и нашел малыша там, где его оставил: в креслице, на заднем сиденье.

Мила не в силах была произнести ни слова.

– Мальчик, наверное, заснул по пути от дома, и Рауль не заметил, как пропустил ясли. Но даже глядя на тельце, твердил, что оставил ребенка в яслях, что этому должно быть какое-то другое объяснение. Отвергал очевидное, даже имея его перед глазами.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть – повторила Мила про себя, вспомнив слова, недавно произнесенные Стормарком. Бывшая сотрудница Лимба не могла представить, какую боль должен был испытать отец. Но на этот раз отсутствие эмпатии ни при чем. Бывают страдания, которые невозможно вообразить.

– Через три месяца Рауль уволился. С тех пор я ничего о нем не слышал.

Мила посмотрела на голограмму беззаботно играющего малыша в красной футболке.

– А это откуда? – спросила она, имея в виду призрак.

– После того как он ушел, мы случайно нашли программу в его компьютере. Мы не знаем в точности, что подвигло его на то, чтобы ее составить, но вообразить нетрудно.

Ученый поднял трость, с помощью которой двигался в вечных сумерках своей слепоты, снял белый шарик с наконечника и бросил его в направлении ребенка.

Джошуа поднял руку, будто хотел поймать его на лету. Это не простая голограмма, подумала Мила.

– Джошуа интерактивен, – подтвердил Стормарк. – А главное, обучаем.

– Если сейчас ему десять лет, значит Рауль ввел его в «Дубль», чтобы он подрастал в игре, как обычный ребенок.

«Я здесь живу», – сказал ей призрак.

– Как вы сами могли видеть, госпожа Васкес, Джошуа был способен реагировать на внешние стимулы даже в таком нежном возрасте, хотя и элементарно. Если вы говорили с ним, значит он за эти годы претерпел серьезную эволюцию. Это меня не удивляет, Рауль Морган был классным специалистом.

– Но вы сказали, что он был не программистом, а антропологом-криминалистом.

– Все верно: он показывал машинам, что такое зло.

26

«Я думал о „Дубле“: что бы ты ни совершил непоправимого, что бы ни случилось с тобой в реальной жизни, в игре ты имел шанс все исправить».

Рауль Морган, он же Паскаль, произнес именно эти слова в последний раз, когда они виделись. Вот почему он создал цифровой клон сына. Но ведь это всего лишь обман, опасная иллюзия.

Выйдя из института, Мила тотчас же села в «вольво» и пустилась в путь. Она взяла новый след.

Связь между Паскалем и призраком – доказанный факт, пусть человек в красной горнолыжной маске и советовал ей держаться от ребенка подальше. Во время их последней встречи Джошуа сказал Миле, что Алиса в безопасности, а значит, он знает, где девочка. А раз знает он, значит это известно и Раулю Моргану.

Единственный способ в этом убедиться – найти Паскаля.

Стормарк пошел на сотрудничество, отдал распоряжение предоставить Миле всю необходимую информацию. Даже не спросил, для чего это ей нужно. Догадался, наверное, что ее визит связан с недавними последствиями трагических событий минувших лет. Ученый чувствовал, что частично несет ответственность за произошедшее, и именно поэтому не утаил ничего.

Однако Миле мало что удалось найти в личном деле Рауля Моргана. Прежде всего, там не было фотографии. Даже снимок с пропуска в лаборатории куда-то исчез. Мила подумала, что не дьявол к этому приложил руку, а сам Паскаль, учитывая то, с какой одержимостью он уничтожает все свои следы.

Единственным, что ей удалось раскопать, было имя жены антрополога-криминалиста. Ее звали Мэри.

На обратном пути дождь лил как из ведра, и в горах было трудно ориентироваться. Все-таки Миле удалось обнаружить забегаловку с телефоном-автоматом.

Она вошла в зал вместе с Хичем. В такую непогоду там, кроме персонала, не было ни души. В каменном очаге весело пылали дрова, на стенах красовались старые деревянные лыжи и даже пара оленьих голов. Помимо этой мрачной детали, атмосфера была располагающей, а Миле требовалось восстановить силы. Она заказала сэндвич, который разделила с собакой, кока-колу и свежей воды, которую попросила налить в миску. Еще попросила кассиршу дать сдачу мелочью. Взяв монеты, направилась в телефонную кабину.

Совершила ряд звонков бывшим коллегам по Управлению, которые были ей чем-то обязаны по ходу прошлых расследований и которых она могла просить об услуге. Официантка принесла заказ, но понадобилось больше часа, чтобы добраться до последнего известного адреса Мэри Морган.

Однако, звонок за звонком, Миле удалось восстановить последние десять лет жизни женщины.

После гибели сына Мэри долго лечилась в клинике от тяжелой депрессии. Тем временем получила от мужа развод. Год за годом пыталась начать жизнь сначала. Меняла место жительства, принималась за разные работы, но так и не смогла приспособиться.

Но в последние три года обрела стабильность, вступив в буддийскую общину на холмах, вдали от города и в нескольких километрах отсюда.

Мила решила, что поездка туда отнимет слишком много времени – времени, которое для Алисы и «Запредела» истекало.

Она должна поговорить с этой женщиной.

В общине не было телефона, и Мила нашла номер полицейского участка ближайшей деревни.

– Даже если я туда поеду, не уверен, что кто-то из них захочет с вами говорить, – заявил местный полицейский, когда Мила спросила, можно ли соединить ее с Мэри, доставив ей сотовый телефон. – Странный народ: все, как один, вегетарианцы, – поделился полицейский этой невероятной подробностью.

– Дело очень срочное, – настаивала Мила, не входя в детали. – Пожалуйста, помогите: я бывшая коллега, меня зовут Мила Васкес. Можете проверить, если хотите. – Она упирала на дух солидарности между полицейскими, надеясь, что это сработает.

Агент призадумался.

– Хорошо, но предупреждаю: добираться туда минут сорок, не меньше, и нет гарантии, что сотовый ловит в тех диких краях.

Мила поблагодарила его, дала номер забегаловки. И стала ждать. Время как будто остановилось, сорок минут прошло, и никаких известий. Все, что угодно, могло произойти, а она ничего не знает. Нет сотовой связи, или Мэри Морган отказалась говорить, или полицейский соврал и теперь, забыв об их разговоре, занимается чем-то другим.

Через час с четвертью телефон забегаловки заверещал. Мила бросилась отвечать. На линии были помехи.

– Я – Мэри, – недовольно сказали в трубку. – С кем я говорю?

– Меня зовут Мила Васкес, спасибо, что перезвонили.

– Чего вы хотите от меня? Агент сказал, будто дело срочное, но предупреждаю: что бы там ни было, это меня не интересует.

– Понимаю, Мэри, и прошу простить меня за то, что нарушила ваше уединение, но у меня нет выбора: моя дочь пропала три дня назад.

– Я-то здесь при чем? – спросила та неожиданно резко.

– Я думаю, что в ваших силах помочь мне ее найти.

– Не вижу, каким образом, если учесть, что я давно живу вдали от мира.

– Знаю, вы способны меня понять, – отважилась Мила. Намекая на то, что Мэри тоже была матерью, она очень рисковала: женщина могла пойти на сотрудничество, а могла и замкнуться в себе и прервать звонок. Но Мила надеялась, что откровенность принесет свои плоды.

Мэри молчала, – возможно, то был добрый знак: она колебалась.

– Воображаю, как трудно было идти вперед, – подтолкнула ее бывший агент полиции, давая понять, что ей известна вся история. – Есть раны, которые не затягиваются, сама по опыту знаю. Это как жить с дырой в животе: она воспаляется и кровоточит, когда меньше всего ожидаешь… Поэтому я не хочу повторить вашу судьбу, госпожа Морган.

Последние слова прозвучали жестко, но Мила не умела изображать сочувствие.

– Потеряв ребенка, остаток жизни живешь как зачумленная, – подхватила Мэри, подтверждая Милину правоту. – Люди тебя избегают, боясь, что несчастье, приключившееся с тобой, может как-то коснуться их. На словах сострадают, но на самом деле испытывают облегчение оттого, что не их коснулась беда.

Мила тотчас же воспользовалась ее откровенностью, ведь у женщины могло смениться настроение.

– Я бы хотела поговорить о вашем муже Рауле.

– Что вы хотите знать?

– Где мне найти его?

– Я не имею о нем никаких известий с тех пор, как мы развелись, – решительно заявила Мэри.

– Я, однако, думаю, что он некоторым образом остался привязан к прошлому. Такое впечатление, что за все эти годы ему так и не удалось заглушить воспоминания, даже самые тяжелые.

– Вначале было не так: казалось, будто он стремится все начисто стереть из памяти. Именно он настоял на разводе.

Милу поразило это открытие. Она думала, что расстаться хотела Мэри. По сути, из-за Паскаля случилось несчастье, приведшее к гибели их единственного сына.

– Я пыталась его простить, – объяснила женщина. – Господи, как я пыталась! Но он держал меня на расстоянии.

– В дальнейшем он держал на расстоянии всех, – подтвердила Мила. – Думаю, с тех пор он отдалился от мира.

– Мы очень молодыми полюбили друг друга и практически не видели иного пути, как только вступить в брак. Мы купили дом, его увлекала работа в институте, он говорил, что впервые исследование так захватило его. Когда родился сын, Рауль проводил с нами все свободное время: представляете, даже смастерил ему кроватку в форме космического корабля.

– И что случилось потом? – спросила Мила, хотя частично уже знала это.

– Что-то пошло не так, я должна была это заметить вовремя… – призналась женщина. – Мелкие детали, но не поэтому я не придала им значения. Дело в том, что на Рауля всегда можно было положиться, мне и в голову не приходило, что он может сорваться.

– Вы имеете в виду манию преследования?

– Да, но не только это: он твердил, будто кто-то пытается проникнуть в его мозг.

– Подсказываетему мысли, – уточнила Мила, прекрасно понимая, о чем идет речь.

– Вот именно, – подтвердила Мэри. – Наверное, вы меня примете за сумасшедшую, но он рассказывал о татуированном человеке, который его преследует в Интернете…

Мила отнюдь не считала ее сумасшедшей, но пока не могла ничего объяснить.

– Рауль говорил, будто тот человек покрыт числами с головы до ног.

Описание совпало, и сердце Милы сжалось от нестерпимой тревоги.

– И у вас не возникало подозрения, будто ваш муж теряет рассудок?

– Был один эпизод – за несколько месяцев до несчастья, – признала женщина. – Я с малышом поехала к родителям, а когда мы вернулись, оказалось, что наш дом сгорел.

Миле пришло в голову, что и ее Паскаль привозил в два сгоревших дома.

– Пожарники и страховщики пришли к выводу, что имело место короткое замыкание, но после гибели нашего сына я узнала правду: Рауль признался, что это он устроил пожар, чтобы спастись от татуированного человека.

Мила похолодела. Настал момент распрощаться.

– Спасибо, Мэри, вы сказали мне даже больше, чем я рассчитывала.

– Надеюсь, вы найдете свою дочь, – проговорила та с безмерной печалью в голосе. – Знаете, Джошуа вырос бы прекрасным человеком.

Мила отметила, что Мэри впервые произнесла имя сына.

– Знаю, – согласилась она, хотя и не могла сказать, что некоторым образом познакомилась с мальчиком и очень ему благодарна за то, как он ее защищал в «Запределе».

– Мне никогда не забыть того утра, – продолжала Мэри: теперь ей уже не хотелось прекращать разговор. – Я одела его в спаленке. Надела плюшевые штанишки, носочки в горошек, которые ему так нравились, его первую пару белых кроссовок и кофточку, ведь дело было в сентябре, уже начинало холодать. Под кофточкой на нем была красная футболка… Могла ли я вообразить, что вижу его живым в последний раз?

Мила услышала, как на другом конце линии женщина плачет. Неизбежно явились воспоминания о последних минутах, проведенных с Алисой. Если бы она оставила дочку ночевать в доме школьной подруги, а не повезла к озеру, наверное, ничего бы не случилось. Но после того как ее преследовали люди Энигмы, она ехала к дому Джейн с одной мыслью; как последняя эгоистка, стремилась к одному: найти утешение в объятиях дочери. Хотя и объятий-то не получилось: она, как всегда, трусливо спряталась за своей алекситимией, прекрасным предлогом, чтобы ничего не чувствовать.

– Если бы меня попросили высказать какое-нибудь невозможное желание, я бы сказала, что хочу повидать Джошуа, хотя бы на минутку. Взглянуть на него, попрощаться с ним.

Мила не знала, сможет ли она когда-нибудь испытать муку, терзающую сердце этой женщины, да и выяснять не хотела. Поэтому должна была сделать все, чтобы вновь обрести Алису. Ведь время обманчиво и, пока течет, забывает предупредить нас о том, что проходит.

– Большое вам спасибо, – повторила она и уже хотела сбросить звонок.

– Погодите, – остановила ее Мэри Морган. – Если все пойдет не так, как вы бы того пожелали, не вините себя: поверьте, это ничему не поможет… Рауль попытался свалить на меня часть своей вины, хотел заставить меня поверить, будто я была плохой матерью, раз недостаточно верила его речам о том, что нас якобы преследуют. Представьте себе: я узнала, что он хотел похитить Джошуа и отвезти его подальше, а когда я спросила зачем, он ответил, что хотел спасти мальчика от татуированного человека.

Последние слова Мэри Морган прозвучали как откровение. Мила наконец узнала, кто похитил Алису.

Алиса

27

Он показывал машинам, что такое зло.

Слова, которыми доктор Стормарк определил работу Рауля Моргана, намекали на очевидное: наверное, Паскаль в конечном итоге стал одержим тем самым злом, которое, как ему мнилось, он знал так хорошо.

Я – надзиратель… Когда игра преобразилась, нас было немало. Нашей задачей было следить за аномалиями в «Запределе»; разумеется, мы предвидели: что-то перельется через край… Время от времени кто-то совершал прыжок, это было неизбежно.

Вернувшись в город, Мила направилась в библиотеку, навести справки в Интернете. Через сайты местных газет искала статьи о пожарах в жилых домах, случившихся за последние месяцы. Составила короткий список, исключив два адреса, где она уже побывала вместе с человеком в красной горнолыжной маске.

Села в машину и принялась их объезжать.

Дождь все лил и лил над городом, словно разверзлись хляби небесные. Ближе к вечеру бывший агент полиции добралась до домика в дешевом квартале. Огонь поглотил его ровно наполовину. Вторая осталась целой, на окнах висели шторы, на балкончике стояли горшки с растениями. Сгоревшая часть почернела от дыма, а вместо фасада зияла смущающая душу бездна.

Не дом, а идеальная эмблема добра и зла, подумала Мила.

Это была третья попытка, две первые не удались. Но может быть, на сей раз она приехала куда надо: в глубине подъездной дорожки виднелась «шкода» цвета морской волны, выпущенная в девяностые годы.

У Милы не было при себе оружия, да и по опыту она знала, что Паскаля не так легко запугать. Она решила захватить с собой Хича.

– Помоги мне, ладно? – попросила она, приласкав собаку. – Ищи ее.

Они вышли из машины и сквозь сплошную пелену дождя направились во двор домика. Мила собиралась найти Паскаля до того, как он заметит их присутствие. А потом отвлечь его, уповая на то, что Хич найдет Алису.

Бывший агент полиции оглядела окна первого этажа, пытаясь определить, есть ли кто внутри. Разглядела чей-то силуэт на кухне, но было трудно понять, точно ли это Рауль Морган. Одно было ясно: из-за разрушений, вызванных пожаром, войти в дом можно было только через главную дверь.

Мила поднялась на крыльцо. Под шум дождя взломала замок, и они с Хичем вошли.

Ей в ноздри сразу бросился запах горелой пластмассы. Она огляделась: безобразные монстры пялились на нее из полумглы, но то была просто мебель, оплавленная, искореженная огнем.

Знаком приказав псу идти рядом, двинулась на огонек, светившийся в кухне. Оттуда доносились и звуки – вода текла из открытого крана, гремела посуда, – стало быть, там определенно кто-то есть. Разглядев мужчину, который, стоя спиной к ней, мыл посуду, Мила отпустила пса, чтобы он обследовал здание.

Едва переступив порог, она узнала Паскаля. На нем не было красной лыжной маски, но в данный момент перед Милой предстал только затылок, покрытый жгуче-черными волосами. На мужчине был тот же бежевый костюм, только пиджак он снял. Место привычных латексных перчаток заняли желтые резиновые, какими пользуются для домашней работы.

– Где она? – спросила Мила.

Мужчина не выказал испуга, даже не обернулся.

– Наверху, спит, – ответил он. – Успокойся, с Алисой все хорошо.

– Я хочу взглянуть тебе в лицо, – заявила Мила непререкаемым тоном.

Паскаль вымыл последнюю тарелку, поставил ее в сушилку рядом с остальными. Спокойно завернул кран. И только потом обернулся.

Волосы причесаны на косой пробор, небольшие усы. Зеленые глаза, светлая кожа. Пухлые щеки и тонкие губы.

Вот, значит, как выглядит его лицо.

– Твоя дочь – интересная девчушка, – заметил Рауль Морган. – В эти дни мы много беседовали, и я оценил твои усилия: молодец, отличная работа.

Миле было противно слышать такие слова из уст этого человека: настолько фальшиво, почти шутовски, они звучали.

– Ты совершил анонимный звонок, чтобы засадить Энигму, и знал, что, если назовешь его Подсказчиком, меня обязательно привлекут.

– То есть к тебе обратятся полицейские? – уточнил Морган. – Знал, конечно.

– Пока ехала сюда, я долго размышляла, зачем ты похитил Алису. Только не говори, что просто хотел защитить ее от Энигмы, как когда-то своего сына. Я не дура.

– Ты права: наверное, причина не только в этом… Я решил, что необходимо забрать у тебя Алису, иначе ты бы не усвоила урок.

«Урок» – это слово заставило ее похолодеть.Он показывал машинам, что такое зло…

– Послушай, Мила, было важно, чтобы ты хорошо поняла, с каким врагом мы должны бороться… Но только боль разлуки, ощущение неминуемой угрозы и настоятельная необходимость найти решение в самой скверной ситуации могли бы тебя мотивировать. – Склонив голову, Паскаль сочувственно взглянул на нее. – Скажи, моя дорогая: в эти дни твое сердце продолжало молчать о твоих собственных чувствах или ты начала избавляться от проклятия, тяготеющего над тобой с детства?

– Сожалею, Паскаль, но моя алекситимия необратима.

– Чушь, – резко возразил тот. – Ты что-то чувствовала внутри, я уверен. Это что-то и привело тебя сюда. – Он помолчал. – Ум видит то, что хочет видеть, но и сердце – тоже… Поэтому открой глаза и вглядись в то, что оно тебе пытается показать.

Мила хотела бы, чтобы он ошибался, но только потому, что ей претила сама мысль о том, что он может быть прав. Но он был прав. В былые времена другая Мила попыталась бы с помощью лезвия исправить тот факт, что она не чувствует тревоги, когда у нее пропала дочь. Раз она не сделала этого, значит эмоций, которые она испытывала, оказалось достаточно.

– Думала, если удалишься на озеро, тьма не отыщет тебя? В самом деле полагала, что этого достаточно? – Он рассмеялся. – Мы не такие, как все, Мила Васкес. В нас впитался гнилостный запах сумрака, в котором мы побывали… Тьма распознает его за многие километры. Бежать от нее невозможно.

Я пришла из тьмы…

– Вы с Энигмой вели войну и меня заодно впутали. Ведь это ты вводил меня в игру, верно?

– Я тренировал тебя, – отмахнулся Паскаль.

– Я ломала себе голову, почему Подсказчик похитил Алису и одновременно пытается меня убить, а вы оба играли со мной…

– Но у нас были разные цели, – уточнил мужчина.

– Нет больше никаких надзирателей, правда? История о том, что вас истребляли, лжива: ты всегда был один, мерзкий сумасшедший параноик.

– Ты не понимаешь: эта война не кончится, пока существует Интернет. Человек, когда он один, может причинить зло только себе самому. Человеческие существа источают злобу, только когда собираются вместе. И я задаюсь вопросом: чего можно ожидать от величайшего в истории инструмента общения?

– Но ведь то же самое относится и к добру, – возразила Мила.

– Если бы это было так, Сеть стала бы самым счастливым местом на земле, – саркастически отметил Паскаль.

Мила хотела бы поспорить, сказать, что дело не в этом, что так видит мир человек разочарованный, живущий отшельником; и если он не натягивает на лицо горнолыжную маску, то без конца гримируется и меняет парики; и все только для того, чтобы не быть похожим на большинство людей. Но она всего лишь спросила:

– И что я должна теперь делать?

– Ты бы стала прекрасным надзирателем… Я показал тебе путь, ты теперь знаешь, где искать.

– Но «Запредел» гибнет.

– Это тоже для того, чтобы заставить тебя поторопиться… Но я остановлю Джошуа, я знаю, как это сделать.

Мила вспомнила мальчика, его грустный вид.

– Лучше освободи его. Отпусти…

В этот момент из темноты за ее спиной вынырнул Хич: затем на пороге показалась Алиса.

Девочка зевнула, потерла глаза.

– Что случилось? – спросила она совершенно спокойно. – Почему Хич тянет меня из дома?

Алиса была одета так же, как в день, когда она исчезла. Она совсем не изменилась, и Миле это казалось чудом: она знала, как тьма влияет на пропавших, даже когда те исчезают на несколько часов.

Она подошла к дочери и обняла ее.

Девочка чуть отпрянула, не ожидая от матери такого выражения чувств.

– Как ты? – Мила убрала волосы у нее со лба. Ничего, что Алиса так холодна: главное, с ней все в порядке.

– О’кей, – как всякий уважающий себя тинейджер, пожала плечами Алиса.

Мила повернулась к Паскалю, чтобы понять, что он намеревается делать.

Тот правильно понял ее вопросительный взгляд.

– У меня больше нет причин задерживать вас здесь, – заверил он.

Тогда Мила взяла Алису за руку. Уже вышла в коридор, ведущий к выходу, но обернулась.

– Ты не ответил на мой вопрос: чего ты ждешь от меня? Так вот, ты должен знать, что я не стану такой. – Она с обвиняющим видом ткнула в него пальцем. – Не стану всю жизнь стирать всякий свой след, одержимая страхом и паранойей.

Паскаль улыбнулся.

– Сердце видит то, что сердце хочет видеть, – напомнил он ей. – Забирай свою дочь, Мила Васкес, и возвращайся домой. Ты можешь бежать от тьмы. Но не можешь помешать тьме искать тебя.

28

От цветущих лип перед домом исходил сладкий аромат, прекрасно сочетавшийся со свежим июньским ветерком. Этот запах не ощущался постоянно, иначе он казался бы приторным, заметила Мила. Время от времени неожиданный порыв ветра приносил его через одно из настежь распахнутых окон, и было приятно вдыхать этот аромат, пока тем же ветерком его не уносило прочь.

Наступало летнее утро, одно из самых первых в году. Озеро было спокойным, природа пышно расцветала, гармонично распределяя повсюду яркие, чистые краски. С тех пор как занятия в школе закончились, Алиса просыпалась поздно. А Мила поднялась ни свет ни заря и пекла пироги для праздника, намеченного на вторую половину дня.

Придут подружки дочери, но их мамы тоже приглашены.

Мила себя чувствовала не в своей тарелке, она никогда не устраивала ничего подобного. Матери других девочек смотрели на нее с опаской, когда она заходила в школу побеседовать с учителями, или на родительские собрания, или на рождественский концерт, или в конце учебного года. Раньше ее это не задевало: она была для них «бывшей полицейской из города», прекрасная тема для домыслов, скрашивавших непроходящую скуку верных жен и домашних хозяек, так что пусть бы себе развлекались. Но недавно Мила осознала, что Алисе не так-то приятно быть дочерью нелюдимой мамаши, которая вдобавок и гордится своим скверным характером. Со временем это обернется тем, что подруги станут избегать ее.

Доктор Лорн сразу одобрила мысль устроить праздник. Психолог давно советовала вносить небольшие изменения в повседневную рутину. Алиса дважды в неделю ходила к ней на прием. Странное дело: в ходе похищения, пусть кратковременного, девочка не получила никакой травмы. Миле бы Небо благодарить за это, но ее беспокоила такая апатия, и она хотела, чтобы доктор Лорн обследовала девочку и выявила причины. А еще очень хотела знать, откуда взялась одержимость Алисы отцом, которого она никогда по-настоящему не знала.

Нелегко быть дочерью монстра, размышляла Мила. Рано или поздно Алиса задумается, досталось ли ей что-то от отца, и если да, то в какой пропорции. Сама Мила боялась это обнаружить, но, возможно, страхи возникли на пустом месте.

Непонятно почему, каждый раз, когда она думала об отце Алисы, ей на память приходил Рауль Морган. И он был виновен в чем-то ужасном и непоправимом. Разница в том, что Паскаль совершил ошибку, проявил непростительную рассеянность, которая стоила жизни его единственному сыну, его малышу. Мила даже не могла укорять его за то, что он сделал ей, ведь этот человек и без того жестоко наказан, пожизненно приговорен самым суровым из судей – собственной совестью.

После февральских событий бывшая сотрудница Лимба с радостью признала бы, что все быстро вернулось на круги своя. Но ничего подобного. Ужасная бессонница терзала ее по ночам, а утром начиналась мигрень.

– В этих краях почти невозможно найти газету, – пожаловался Бериш, входя на кухню и швыряя на стол утренний выпуск. – Целый час колесил на машине, пока обнаружил киоск.

На нем были бермуды цвета хаки, мокасины и голубая рубашка, но даже в такой неформальной одежде он умудрялся выглядеть безупречно. Рядом с ним Мила всегда себя чувствовала замарашкой – в комбинезонах из ацетатного волокна и спортивных тапочках.

– Вас осталось немного, тех, кто ценит бумагу, – поддразнила она друга, наливая ему в чашку свежесваренного кофе.

– Люди думают, что так мы спасаем деревья, ибо именно это им вдалбливает в башку индустрия информатики. Но кто-то должен им сказать, что если где-то еще и продолжают сажать деревья, то только ради бумаги. Без книг и газет мы увидим леса только на заставках компьютеров.

Мила покачала головой и невольно улыбнулась.

– Да, смейся, смейся: вот проснется Алиса, и мы пойдем на рыбалку.

– Никак не хочешь смириться с тем, что мы вегетарианки?

– Ты отдаешь себе отчет, сколько насекомых перемолото вместе с одним зернышком, из которых изготовлена мука для твоих пирогов? – Бериш показал на духовку. – Приятного аппетита, вегетарианка.

– Тебе никогда не приходила в голову мысль, что это этический выбор?

– Кто не хочет сокрушать мнение другого диктатом, пытается выхолостить его «политкорректностью». – Этой фразой Бериш завершил дискуссию и вышел из дома, намереваясь устроиться под липой и спокойно насладиться кофе и газетой.

Саймон приехал к ним на несколько дней, и Миле нравилось, что он рядом. Полицейского отстранили от службы на неопределенный срок. Они вдвоем проводили нелегальное расследование, из-за которого им могли бы предъявить обвинение в убийстве, сокрытии трупа и препятствии правосудию. Но, несмотря на то что прошло уже почти четыре месяца, дисциплинарная комиссия ничего такого не сформулировала.

Единственным последствием их неповиновения явилось то, что Лимб собирались закрыть, а его задачи распределить между другими следственными группами. Фотографии пропавших без вести снимут со стен Зала Затерянных Шагов – так будет легче напрочь забыть о них. В конце концов, охота за тенями не сулит никакой славы.

Такой была месть Судьи.

Внезапный и необъяснимый рост преступности знаменовал собой конец «метода Шаттон». Вот почему Мила и Бериш были убеждены, что начальница не станет свирепствовать. Под угрозой мог оказаться успех в том единственном деле, которое позволяло ей сохранить пост главы Управления: деле Энигмы.

Подсказчику было предъявлено единственное обвинение: в подстрекательстве Карла Андерсона к убийству. Довольное слабое основание для пожизненного заключения в «Яме». Дисциплинарное расследование по поводу случившегося помогло бы выявить не только правду, но и недоработки Управления.

В тех редких случаях, когда ей удавалось заснуть, Мила в снах возвращалась в «Запредел». Точнее, в городскую квартиру Андерсонов, где те жили до того, как перебрались на ферму. Присутствовала там при жестокой резне, когда были убиты Фрида и девочки Эуджения и Карла. Не могла забыть, что Карл выходил в «Дубль», чтобы воплотить в жизнь свою фантазию и уничтожить собственную семью. И не могла изгладить из памяти то, что увидела в зеркале, вставленном в розовую раму, когда, по совету призрака, обернулась, чтобы увидеть лицо своего аватара, и обнаружила, что убийца – отец.

Посмотри на себя…

Мила часто спрашивала себя, замечала ли Фрида, что с мужем не все ладно. Наверное, замечала, раз приняла его решение отказаться от технологий и перебраться в глухомань. Но, строго говоря, Миле не в чем было упрекнуть эту женщину: ведь и она сама десять лет назад закрывала глаза на несообразности в поведении отца ее дочери.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть.

Именно поэтому Мила выкинула из головы гнетущие мысли, снова подошла к окну и взглянула на Саймона Бериша. Хич подбежал к нему за хозяйской лаской. Как здорово, вдруг ощутила Мила, что они оба, человек и пес, присутствуют в их с Алисой жизни. Алиса очень привязана к Хичу и совсем, кажется, забыла кошечку Финци, сбежавшую из дома несколько месяцев назад.

Так оно и лучше, подумала Мила. В этом дочь ее превосходит. Нужно вовремя повернуться спиной к тому, о ком заботишься, и кто потом тебя бросает, сказала она себе.

Пикник на озере начинался наилучшим образом. Мила накрыла под липами длинный стол. Салаты и сладкие пироги, пирожные и разноцветные канапе с зеленью и сливочным сыром. Кубики льда искрились в кувшинах с лимонадом и холодным чаем, льняную скатерть раздувал ветерок, прилетевший с гор.

Хич сторожил еду в тайной надежде, что какой-нибудь кусок упадет со стола.

Миле удалось уговорить Алису надеть юбку. За последнее время она поправилась на несколько килограммов и самым нелепым образом вообразила себя толстой. Может, эти размолвки являлись лишь прелюдией к неумолимо наступавшему отрочеству. Но у комплексов дочери могла быть и другая причина: Мила узнала, что одноклассники ее называют «чудилой», и это, подумала она, потому, что Алиса привыкла ничему не удивляться и смотрит на мир с любопытством, которое вызывает в окружающих страх.

Подружки явились к четырем часам дня, все без исключения. Алиса, опасавшаяся, что она непопулярна, испытала огромное облегчение. Ей без конца дарили подарки, и она их разворачивала с радостно блестящими глазами.

Тем временем матери девочек плотной толпой окружили «бывшую полицейскую из города», в надежде, что Мила поразит их воображение какой-либо устрашающей историей из своей прежней работы.

Праздник, похоже, удался. Гости ели под песни Элвиса, и время проходило в невинной болтовне, прерываемой взрывами смеха.

Саймон, чтобы развлечь девчонок, устроил групповые игры и неожиданно проявил себя отличным аниматором. Все шло своим чередом, пока не началась охота за сокровищем.

Все произошло очень быстро, но в последующие годы Мила часто пыталась восстановить ход событий.

Девочки отправились на поиски третьей подсказки, спрятанной Беришем. Головоломка, которую они должны были разгадать, явно направляла их к берегу озера. Одна из девчушек оторвалась от группы и незаметно направилась к старому, заброшенному лодочному сараю.

Ее мать, беседовавшая с подругами, на минуту отвлеклась, заметив, что дочки не видно поблизости. Мила на кухне готовила лимонад, но из окна перехватила озабоченный взгляд женщины и ощутила покалывание в ямке над ключицей, у самой шеи. И тут же выскочила из дома.

Нигде не находя дочери, мать стала звать ее. Голос становился все более пронзительным, по мере того как нарастала тревога.

Веселье мгновенно улетучилось. Все внезапно смолкли.

Бериш обменялся с Милой быстрым взглядом и спустил Хича с поводка. Вскоре все рассыпались по окрестностям, громко окликая малышку.

Наконец, тоненький визг – нескончаемый и далекий – заставил всех замолчать. Он раздавался со стороны старого лодочного сарая. Все побежали туда.

Бериш первым ворвался в сарай, вместе с собакой, Мила следом за ними. Они сразу убедились, что с девочкой все в порядке, с ней не случилось ничего серьезного, она просто напугалась. Но это не принесло облегчения, ибо то, что находилось у них за спиной, заставило обоих обомлеть. К несчастью, это увидели и подоспевшие после, в особенности матери других девчушек, и это должно было осложнить будущие отношения Алисы с ее подругами. Все на несколько секунд застыли, ошеломленные необъяснимым зрелищем. Но, не поддаваясь рациональному объяснению, оно явно ранило чувства.

На бревенчатой стене было нарисовано огромное красное сердце, и его покрывал плотный слой мух. На полу валялся испачканный нож, из чего можно было заключить, что сердце нарисовано запекшейся кровью.

Пока все смотрели на зловещую фреску, Мила огляделась вокруг. Тогда и заметила Алису, и увиденное смертельно ее напугало.

Только ее дочь оставалась совершенно невозмутимой.

Нож был взят не откуда-нибудь, а из дома. Мила даже не заметила, когда он исчез из ящика на кухне.

«Ты можешь бежать от тьмы. Но не можешь помешать тьме искать тебя», – сказал безумец с усиками и жгуче-черными волосами, который скрывался под красной горнолыжной маской и называл себя Паскалем.

Но до этого момента Мила даже не допускала возможности, что Рауль Морган прав.

Вечером, в тишине, когда гости разъехались, а Алиса и Саймон Бериш разошлись по своим комнатам, бывшая сотрудница Лимба, сидя на постели, вперившись взглядом в запертый шкаф, спрашивала себя, что ей дальше делать.

И впервые не находила ответа, и ни одна из теорий отца ее дочери никак не помогала. Сомнения терзали ее, рука неудержимо тянулась к лезвию. Тревога искала выхода, единственного, который был для нее доступен. Боль от раны – что может быть лучше.

Проведя какое-то время в мучительных, бесполезных размышлениях, она все-таки направилась к шкафу. Открыла его, вытащила коробку с одеждой из прошлой жизни. Нашла ветровку, которую носила, расследуя дело Энигмы. В кармане все еще лежало нечто, ее напрямую касающееся, и Мила об этом не забывала. Можно было, конечно, это выбросить, но она боялась, что наступит такой момент, как сейчас.

Фотография Подсказчика, его лицо, восстановленное на компьютере и лишенное татуировок.Лицо обычного человека.

Мила вгляделась в него в темноте, в очередной раз спрашивая себя, кто этот человек. Мы порой забываем, что монстры вовсе не монструозны, сказала она себе. Поэтому и захотела снова взглянуть на снимок.

Сердце видит то, что сердце хочет видеть.Возможно, и Мила обманулась. Но наступил момент истины.

Она спустилась вниз, где Хич свернулся клубком на диване перед погасшим камином. Позвала его, они вместе вышли через заднюю дверь. Мила зажгла фонарь, который прихватила с собой. При ней был и нож со следами запекшейся крови. Его она дала понюхать собаке.

– Ищи.

Хич приник к земле, потом бросился в лес. Мила побежала следом, но пес вскоре скрылся в чаще, и невозможно было понять, куда он подевался. Мила окликнула его, но без результата. Потом метрах в десяти справа от нее зашуршала листва, лапы заскреблись по земле. Мила пошла на эти звуки и обнаружила пса.

Хич рыл яму под кустом. Мила посветила туда фонариком и увидела нечто, торчащее из земли.

Нетрудно было узнать шкурку Финци. На теле зверушки виднелись глубокие резаные раны.

Сердценевидит того, чего сердценехочет видеть. Вот тому доказательство.

Хотя она и приняла как данность, что это сделала дочь, ужасный вопрос закрался в сознание Милы. Как долго кошка находится здесь? Случилось ли это до или после похищения Алисы? Разница огромна. В первом случае тяга к насилию может быть наследственной – зловещий дар человека, лежащего в коме. Но во втором случае что-то определенно случилось за то время, пока дочь держали вдали от нее.

Мила не знала, что предпочтительнее. Оба варианта было трудно принять.

Но онадолжнавыяснить. Нельзя весь остаток жизни задавать себе этот вопрос.

Существовал человек, который мог дать ответ, развеять эти чары смерти.

29

Когда «хендай» с трудом взбирался на склон холма, горизонт уже испещрили пятна заката.

Позади долгий путь, но цель близка. Мила вела машину и обдумывала, что скажет, когда прибудет на место. Все, что было ей нужно, находилось в черной сумке на заднем сиденье.

Местный полицейский, который несколько месяцев назад поднимался на холмы, чтобы привезти мобильник и позволить ей переговорить с Мэри Морган, был прав: края в самом деле дикие.

Пышно разросшиеся леса подступали к полоске асфальта: складывалось впечатление, будто они вот-вот отвоюют и это пространство, силой отобранное у них. Солнце село, и буддийская община сквозь лобовое стекло казалось храмом зажженных свечей, мерцающим посреди темноты.

Мила подъехала к деревянным воротам, где члены общины встретили ее, любезно проводили в дом, предложили питье и фрукты. Вскоре показалась хрупкая женщина в желтой льняной тунике, с седыми волосами, заплетенными в длинную косу, и такими же голубыми глазами, как у ее сына.

– Я думала, мы с тобой никогда не встретимся, – улыбнулась Мэри, сразу переходя на ты.

Она не хочет, чтобы ее оставили в покое, поняла Мила, а надеется, что все счастливо разрешилось, – вот в чем смысл фразы.

– Ты тогда, по телефону, сказала, что, если бы тебя попросили выразить какое-нибудь невозможное желание, ты бы захотела повидать Джошуа, хотя бы на минутку. Взглянуть на него, попрощаться с ним.

На лице женщины отразилось смятение, – похоже, она боялась, что желание того гляди сбудется.

– Мы многое говорим, чтобы облегчить душу, но не всегда действительно желаем этого.

– Эта встреча – нереальная, но как будто реальная. – Мила показала на черную сумку, которую прихватила с собой. – Все, что он помнил о Джошуа, Рауль вложил в цифровой клон, – призналась она. – Использовал игру в виртуальную реальность, чтобы оживить вашего сына.

Во взгляде Мэри мелькнул страх.

– Умерев, нельзя вернуться к жизни в том же обличье. – Она, запинаясь, повторяла догматы философии, которую приняла. – Душа Джошуа вышла из тела, чтобы перевоплотиться в другие сущности, а вовсе не для того, чтобы оставаться в плену компьютерных микросхем.

Она повторяла заученные фразы, но было очевидно, что сама начинала сомневаться. Тогда Мила решила быть до конца откровенной и привести другую причину встречи.

– Я должна задать Джошуа один вопрос, но боюсь, что он мне ничего не скажет. Но своей матери ответит наверняка…

Поразмыслив, женщина поняла, что Мила не собирается использовать ее, сыграть на ее боли.

– Что я должна сделать?

Вместо ответа бывший агент полиции извлекла из сумки старый ноутбук, две пары очков и два джойстика. Перед поездкой она разыскала на вокзале дилера и купила таблетки.

– Что это? – спросила Мэри Морган, глядя на синие пилюли в ее руке.

– «Слеза ангела». Одна мне, другая тебе. Не бойся.

Женщина проглотила пилюлю, но тут же, охваченная тревогой, вцепилась Миле в плечо:

– А если у меня не хватит духу бросить его? Если я захочу забрать его с собой?

Мила не знала, что отвечать. Просто вручила ей джойстик и очки. На мониторе показалась иконка «Дубля», и бывший агент полиции создала два очень похожих аватара. С помощью портативного модема вышла в Интернет. Потом вбила координаты ясель, куда водили Джошуа, уверенная, что найдет его там.

Миновав психоделический коридор, они очутились в детской спаленке. Повсюду игрушки, кроватка в форме космического корабля. Паскаль и в реальности смастерил такую для сына, Мэри об этом рассказывала. Женщина явно уже бывала здесь, решила Мила, они попали туда, куда надо.

– Невероятно, – мать Джошуа не верила своим глазам. – Все такое… настоящее.

За окном притаилась холодная тьма «Запредела», но здесь, в четырех стенах, ты испытывал ощущение тепла и безопасности.

Зазвонили колокольчики: сама собой заиграла музыкальная шкатулка-карильон. Бегущие по кругу лошадки. Одновременно мальчик в красной футболке возник перед ними – словно бы ниоткуда.

Мэри сразу узнала его, хотя клон был на десять лет старше, чем сынишка, которого она потеряла.

Взгляд Джошуа был по-прежнему невозмутимым, но выражение лица изменилось. Ему стало любопытно.

– Мама? – спросил он, не проявляя каких-либо чувств.

Зато Мэри расплакалась:

– Да, малыш…

Мальчик растерялся, как будто такое явление не укладывалось в схему.

– Тебя здесь не должно быть, – сказал он с мягким упреком.

– Я так давно хотела увидеть тебя, – всхлипнула Мэри, протягивая к нему руки.

Вначале Джошуа отпрянул, но потом позволил погладить себя по светлым волосам. Миле не верилось, что все это происходит на самом деле.

– Как ты? – спросила Мэри, ведь такой вопрос каждая мать задает своему ребенку. Ответить на него можно как угодно, но мама всегда отличит правду от выдумки.

– Папа никогда меня об этом не спрашивает, – простодушно признался мальчик. – Может, боится.

– Он не должен был помещать тебя сюда, – проговорила женщина, полная разочарования и ярости. – Не должен был этого делать.

– Я старался разрушить этот мир, но у меня не получилось. Но все равно я молодец, правда? – Джошуа хотел, чтобы его похвалили. – Я хороший мальчик.

– Конечно хороший, любовь моя.

Малыш огляделся вокруг.

– Я устал все время быть здесь, не хочу больше оставаться один, – признался он с несчастным видом.

Женщина взглянула на Милу, не зная, как ему помочь.

– Мама, я бы хотел умереть, – заявил Джошуа, ошеломив обеих. – Поможешь мне умереть, мама?

Душераздирающая просьба, когда она обращена к той, которая дала тебе жизнь. Но в сущности, подумала Мила, только мать может настолько сострадать сыну, чтобы убить его, если он просит. Но Мэри Морган не разбиралась в высоких технологиях и не могла такой просьбы исполнить.

– Я не сумею, милый.

– Пожалуйста.

– Мне очень жаль… – сказала она, едва сдерживая рыдания.

Мила ненавидела Паскаля за то, что он обрек ребенка на тюрьму, полную страха и насилия, ради самообмана, чистой иллюзии: словно бы никогда и не было той роковой минутной рассеянности, которая стоила мальчику жизни.

Но Джошуа не огорчился, услышав ответ матери: просто принял к сведению.

– Значит, ты просто пришла попрощаться со мной…

– Нет, я хотела, чтобы ты узнал, как я тебя люблю. Любила и буду любить всегда.

– Всегда? – чуть ли не изумился мальчик.

– Всегда, – подтвердила мать.

– Теперь, когда я это знаю, мне гораздо лучше, спасибо.

– Но я должна попросить тебя об одолжении… Я хочу, чтобы ты помог этой женщине.

Мальчик в красной футболке обернулся к Миле:

– Хорошо, я тебе помогу, но сначала выведи маму: не хочу, чтобы она видела.

Бывший агент полиции объяснила Мэри Морган, как выйти из игры.

– Сними очки, потом сразу приляг, чтобы прошло действие наркотика; после примешь ниацин.

– Хочу его поцеловать… Можно?

Вряд ли, подумала Мила, она что-то почувствует, но отговаривать не стала.

Мэри подошла к сыну. Прижалась губами к его лбу, закрыла глаза. Джошуа сделал то же, а когда открыл глаза, мама исчезла.

Несколько секунд прошло в полном молчании. Потом мальчик в красной футболке снова взглянул на Милу.

– Я должна выяснить, что случилось с Алисой, – сказала та.

– В его власти изменять людей, – кивнул Джошуа, имея в виду Подсказчика. – Ты уверена, что хочешь знать?

Но обратного пути уже не было.

В единый миг сцена переменилась.

Мила потеряла контроль над джойстиком и теперь представляла другой аватар. Могла видеть только то, что видел он, но не могла его направлять.

Конец лета, ясный солнечный день. Она за рулем малолитражки-«форда». Впереди – шоссе, окруженное красными буками. Дорожное радио передает веселую музыку, свинг в старомодной манере, – музыканты, похоже, изрядно забавляются, играя его.

Машина преодолела подъем и оказалась перед внушительным зданием. Фасад из бурого ноздреватого камня: Институт нейрокибернетических исследований «Красный Лес».

Мила вдруг поняла, кого представляет: в данный момент она была Раулем Морганом, который ведет машину тем самым утром, когда он забыл сынишку на заднем сиденье.

Она не хотела им быть, ни за что на свете не хотела присутствовать при этой сцене. В зеркале заднего вида разглядела собственные глаза – глаза Паскаля – и попыталась направить джойстик так, чтобы в поле зрения попал полуторагодовалый малыш в детском креслице. Надеялась, что отец его все-таки заметит. Вдруг еще можно переиграть судьбу.

«Форд» остановился на парковке. Аватар Паскаля заглушил мотор, музыка тоже стихла. Из салона не раздавалось ни звука. Если бы только он расслышал дыхание спящего ребенка… Но он открыл дверцу и вылез. Поднял пульт дистанционного управления, раздался щелчок, и все четыре замка автоматически закрылись.

Удаляясь от автомобиля, Мила слышала собственные шаги; но тут случилось нечто неожиданное. Вместо того чтобы направиться к главному входу, Паскаль обогнул машину. Зачем? Куда он идет?

Аватар остановился как раз перед задним окошком.

За стеклом Мила могла ясно различить Джошуа в его красной футболке. Ребенок сладко спал.

Так же, как она видела это сейчас, десять лет назад это видел Рауль Морган, его отец.

Когда мужчина направился прочь, Мила поняла, что произошло в действительности. Не случайный приступ рассеянности. Мальчика намеренно оставили умирать.

К горлу подступила тошнота: довольно с нее потрясений. Нужно сорвать очки, она уже почти сделала это, но помедлила. Ибо, двигаясь к зданию, ее аватар отражался в стеклах других припаркованных машин.

Так Миле удалось разглядеть лицо человека, которого она представляла. То не был Паскаль, но это лицо она уже видела. Восстановленное с помощью компьютерной программы, лишенное татуировок, покрывавших его.

Лицо обычного человека.

Но если Рауль Морган – Энигма, кто тогда тот, кого она знает как Паскаля?

Узник в «Яме», всеми называемый Энигмой, Рауль Морган. Но Подсказчик не он.

Подсказчик – Паскаль, и он на свободе.

Татуированный человек, с которым Мила встретилась в тюрьме особого режима, – его преданный ученик. Почему бы еще он дал себя арестовать вместо Подсказчика?

Рауль Морган – человек с обычным лицом – заходил в «Запредел» как антрополог-криминалист, но не сумел противиться воле серийного сублиминального убийцы. Наоборот, подпал под его обаяние. Во имя этого чудовищного союза он, подобно Карлу Андерсону, уничтожил плоть от плоти своей.

После резни на ферме Паскаль выдал Моргана анонимным звонком, чтобы до него самого не добралась полиция.

Мила среди ночи вела «хендай», отчаянно пытаясь найти во всем этом смысл. Он нас обманул. Обманул меня.

Олень вышел на шоссе из леса, и время внезапно замедлило свой ход. Мила потеряла контроль над машиной и на какой-то миг встретилась взглядом с благородным зверем: это тот же олень, что забрел к ней в кухню в день похищения Алисы, или галлюцинация, вызванная «Слезой ангела»?

Она не успела найти ответ, ибо «хендай» перевернулся, вылетел на обочину, перелетел через канаву и врезался в дерево.

Раздался оглушительный грохот, но потом только мотор постукивал, еле слышный сквозь шум дождя.

Мила повисла вниз головой, с трудом оставаясь в сознании. Она ударилась лицом о что-то твердое. Нечто густое, вязкое стекало по лбу, смешиваясь с каплями дождя, затекавшими в разбитое вдребезги ветровое стекло. Наверняка на голове рана. Еще она ощутила какую-то пульсацию сразу под грудиной. Приподнялась, чтобы посмотреть, и у нее сперло дыхание. Рулевая колонка вонзилась в живот, из дыры вытекала толчками черноватая жидкость – кровь, смешанная с желчью. Дрожащими руками она попыталась закрыть рану, но тщетно.

В этом диком, пустынном месте Мила не знала, у кого просить помощи. Паника охватила ее, и она заплакала, поняв, что скоро умрет. Слезы смешивались с кровавыми сгустками, слизью и струями дождя. Много раз за все эти годы Мила приближалась к последней черте, но сейчас была уверена, что уходит во тьму, тайный зов которой слышала всегда.

Она подумала об Алисе, о том, что девочка останется одна. Она, мать, не сумела как следует оценить единственный дар, какой преподнесла ей жизнь. И Мила прокляла себя – такую, какой была.

Она не увидит, как дочка растет, не будет рядом в минуту грусти и в счастливые моменты. Не сможет защитить ее или научить, как самой защищать себя. Теперь все пропало. Теперь, в миг расставания, она осознала, что чувства, которые она сдерживала всю жизнь, вдруг выплеснулись все вместе, бурным потоком.

Не та боль, которую она так храбро причиняла себе лезвием. Боль души.

Как все-таки прекрасно вернуться в человеческий род.

Она уже почти смирилась со своей судьбой, когда увидела вдали зажженные фары. Машина ехала по направлению к ней. Миле даже не верилось: просто знак свыше. Она надеялась, что пелена дождя не помешает сидевшим в машине заметить разбитый «хендай»; если бы они проехали мимо, то была бы воистину насмешка судьбы.

К счастью, машина затормозила. Старый «Ауди-80» черного цвета.

Мила увидела, как открывается дверца со стороны водителя. Прищурившись, старалась разглядеть человека, вышедшего из машины.

Его тень медленно обогнула капот. Мила только заметила, что на нем черные кожаные перчатки. Это до крайности ее напугало. Страх был иррациональный, понятное дело, ведь она уже все равно умирала. Но побороть его никак не получалось.

Фигура попала в слепящий свет фар и неподвижно застыла. Даже зависнув вниз головой, Мила разглядела, кто это. Мужчина. В бежевом костюме, сутулый, косолапый.

Паскаль выступал в облике, который скрывал под горнолыжной маской, когда Мила наконец, увидела его в лицо. Но этот образ через несколько секунд распался. Жгуче-черные волосы и усики размывались дождем – прядки и волосинки падали в лужи. Одновременно кожа на щеках сползала на воротник рубашки и галстук. Мила вспомнила туалетный столик с гримом и париками. По мере того как краска оплывала, смываемая потоками дождя, на коже показывались узоры.

Числа.

Тут мужчина снял и перчатки тоже. Бывшая сотрудница Лимба никогда не видела его с голыми руками, но думала, что он просто не хочет оставлять отпечатков пальцев. Но на самом деле и кисти, и запястья были покрыты татуировками. Настоящий, единственный Энигма стоял перед ней.

Будучи уже на последнем издыхании, Мила хотела спросить, что он сделал с Алисой, пока держал ее при себе после похищения. Какими злыми чарами овеял ее дочь? Кем она со временем станет?

Но Мила не могла произнести ни слова.

Мужчина долго смотрел на нее – может быть, ждал, что она с минуты на минуту умрет.

– Прими от меня этот дар, – ласково проговорил он.

Теряя сознание, Мила успела увидеть, как он развернулся и пошел к своей машине. Сел в нее, запустил мотор. И скрылся в ночи, под пеленой дождя.

Оставшись наедине с собой, Мила Васкес закрыла глаза и вызвала в памяти образ Алисы. Теперь она наконец-то может попрощаться с дочкой.

Воздуха уже не хватало, и Мила падала в небытие, рядом с которым тысячу раз находилась, всегда от него спасаясь.

Ум видит то, что ум хочет видеть.

Кто это сказал? Ей не послышалось, то был голос призрака. Что он делает здесь, в лесу? Как удалось Джошуа выйти из игры?

Расплавленный свет ослепил ее. Будто бы ей вырвали оба глаза, но в действительности просто сняли очки.

Мила огляделась.

Какие-то люди склонились над ней. Слышались голоса: «Померяйте давление… Еще кислорода… Четыре грамма ниацина в вену: шприц готов?..»

Мила сфокусировала взгляд и поняла, что над ней хлопочет бригада «скорой помощи». Она не попадала в аварию – во всяком случае, в реальном мире. И кровь, и рана были галлюцинацией. Но, как она прекрасно знала, это могло кончиться плачевно. Джошуа снова спас ее, напомнив элементарное правило «Запредела».

Она никак не могла поверить. Внезапный восторг овладел ею. Ей выпал шанс стать другой, не такой, как раньше. Стать наконец матерью. Может, она и вправду излечилась от тайного недуга, мешавшего ей быть такой, как все.

Но в веселый хоровод новых ощущений встроилась одна темная мысль.

Подсказчик не ставил своей целью убивать или, как это ни парадоксально, причинять зло. Все это представляло собой вторичные эффекты по отношению к основной движущей причине.

Власть, позволяющая изменять личность, превращать безобидных людей в садистов и убийц.

Вот что служило им наивысшей наградой, самым полным наслаждением.

Мила с самого начала задавалась вопросом, почему ее выбрали для игры и в чем состоит цель каждой партии. Сейчас в ней кипели чувства, которые из-за своей алекситимии она и не надеялась когда-нибудь испытать. И это проливало свет на всю историю. Она поняла, что Подсказчик повлиял и на нее тоже. Но если в других он пробудил злобу, с ней получилось наоборот.

Прими от меня этот дар.

Ей бы благодарить его за свою обновленную суть, за нежданное преображение. Но ей стало не по себе, даже противно, ведь в конечном итоге победил он.

Но это не означало, что она смирилась.

Та, что разыскивала пропавших без вести, знала, что где-то есть тень, которая ее ожидает. Там, на воле, живет и действует новый Подсказчик.

Я пришла из тьмы, напомнила она себе. И если не возьмусь за поиски, тьма найдет меня.

Благодарности

Стефано Маури, издателю-другу. И вместе с ним – всем издателям, публикующим во всем мире мои книги.

Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациелле Черутти, Алессии Уголотти, Томмазо Гобби, Диане Волонте и незаменимой Кристине Фоскини.

Вы – моя команда.

Эндрю Нюрнбергу, Саре Нанди, Барбаре Барбьери и изумительным сотрудницам Лондонского агентства.

Тиффани Гассук, Анаис Бакобца, Алии Ахмед.

Вито, Оттавио, Микеле, Акилле.

Джанни Антонанджели.

Алессандро Узаи и Маурицио Тотти.

Антонио и Фиеттине, моим родителям. Кьяре, моей сестре.

Саре, которая всегда со мной рядом.

Донато Карризи

Женщина с бумажными цветами

© О. И. Егорова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Даниэле Бернабо

История, которую вы прочтете на этих страницах, правда.

Все остальное – вымысел.

1

В ту ночь, когда трансатлантический лайнер «Титаник», не завершив своего первого рейса, пошел ко дну, один из пассажиров спустился к себе в каюту первого класса, надел смокинг и вышел на палубу.

Вместо того чтобы попытаться спастись, он закурил сигару и стал дожидаться смерти.

Когда у выживших пассажиров спросили, кто был этот таинственный человек, все сошлись во мнении, что его звали Отто Фойерштайн, он был торговцем тканями, путешествовал один и это была деловая поездка.

Однако никому из них тогда не сообщили ту любопытную деталь, что на самом деле Отто Фойерштайн умер в Дрездене, в собственном доме, в своей постели. За два дня до крушения «Титаника».

2

Гигантский ледяной собор.

Якоб Руман разглядывал гору, укрывшись за стенкой траншеи. На этом вечном леднике хоронили мертвых. Скалы были слишком твердыми, чтобы долбить в них могилы. Но в этом была и положительная сторона: тела, погребенные во льду, могли сохраняться хоть миллионы лет.

Он останется молодым навсегда, промелькнуло у Якоба в голове, когда он ласковым движением закрывал глаза солдату, которому не удалось уйти от пули. Сколько ему? Восемнадцать, девятнадцать? Якоб Руман повернулся к тазику с водой и окунул испачканные кровью руки. Вот уже пару часов, как стрельба прекратилась. Сколько продлится затишье?

– Проклятый ледник, – проворчал он.

Он надеялся, что на холоде кровотечение у раненого остановится или хотя бы замедлится. Напрасно надеялся. Без лекарств, со старым, неполным комплектом хирургических инструментов он не смог спасти мальчика, и тот истек кровью. Да даже если бы и смог, что толку? Тех, кто выздоравливал, опять отправляли на передовую. Он ставил раненых на ноги, чтобы те снова шли кого-то убивать или сами попадали под пули. Хорошенькое дело! В конечном итоге выходило, что и он тоже работал на жалованье у матушки-смерти.

«Я словно клоун, которого Господь поставил в самой середке апокалипсиса», – говорил он себе.

Все, что творилось вокруг, не имело ни малейшей логики. На дворе стояла весна, а здесь она казалась зимой. Ее называли Мировой войной, но, по сути, дерьмо оно и есть дерьмо. Подающее надежды поколение австрийцев, лучшие сыны отечества дошли до этих гор, чтобы их разнесло в клочья во имя будущего, которого они, может, никогда и не узнают. Якоб Руман видел, какими прибывали сюда эти мальчики: в глазах светлые идеалы, в крови гормоны. А через неделю, проведенную в окопах, они уже выглядели испуганными и озлобленными стариками. Итальянцы по ту сторону фронта тоже были хороши: их, скверно экипированных, без военной подготовки, вели вперед идеи воссоединения Италии. Сыновей толкала потребность соперничать с отцами, им хотелось выкроить себе роль в Истории. И им даже в голову не приходило, что после этой войны придет другая и История о них позабудет.

А он? Он-то что здесь делает? Этот вопрос он задавал себе все чаще и чаще.

Четырнадцатого апреля ему исполнилось тридцать два года, и он отдавал себе отчет, что самым вопиющим парадоксом является он сам. «Я просто какой-то оксюморон[62]ходячий», – часто повторял он себе.

Якоб Руман, военный врач.

Он все ждал, что среди этого всеобщего бреда среди измученных усталостью и страданиями людей найдется хоть кто-нибудь, пусть даже один, кто вылезет из окопа и крикнет, что все это просто-напросто глупость. Может, тогда чары разрушатся, все осознают собственное безумие и вернутся в свои города, к своим семьям.

Якобу Руману возвращаться было не к кому. Жена ушла от него к другому, сообщив об этом в коротком, в несколько строк, письме. Оно было написано восемь месяцев назад, а получено на прошлой неделе. Он целых восемь месяцев верил, что его любят, и все это время страстно желал оказаться в постели в своей венской квартире. Чтобы увидеть в прихожей домашние тапочки, чтобы маятник часов дирижировал симфонией тишины, когда он уляжется с книгой. И если удастся пережить эту войну, то наградой будет не то, что он жив, а то, что сможет вернуться домой.

Среди горных вершин прогремел выстрел из гаубицы, установленной на доломитовом склоне, где засели итальянцы. Якоб Руман вздрогнул, очнувшись: передышка закончилась. Пройдет несколько секунд – их часть ответит на выстрел, и военная машина снова медленно придет в движение. Это была пристрелка перед грядущей бессонной ночью. Он где-то читал, что из-за постоянного напряжения солдаты не могут спать. И для них единственный способ уйти от реальности – это умереть.

Якоб Руман посмотрел на мальчика, который только что дышал под его руками. Он не желал знать имен своих раненых, они его не интересовали. Он их забывал, как забывал их лица и причины, по которым они уходили.

Он хранил о них другие сведения.

Порывшись в кармане, он вытащил черную записную книжку-календарь за 1916 год со страницами, запачканными кровью и ружейной смазкой. Пролистав ее до даты 14 апреля, он карандашом занес очередную запись в список, который заполнял почти всю страницу.

20.07. Простой солдат: «Кажется».

Едва он кончил писать, как за дверью раздался характерный стук ботинок сержанта. Тот наверняка явился, чтобы передать, что его вызывает майор.

– Доктор, пожалуйста, следуйте за мной, – начал он, даже не поздоровавшись. – Вы очень нужны.

– В самом деле? И кому же на этот раз я должен спасать жизнь? – спросил Якоб Руман, не без иронии покосившись на труп юноши.

Сержант ответил без малейшего сарказма:

– Неприятелю.

3

Майор принял его, повернувшись спиной: он брился. Ординарец держал перед ним осколок зеркала. Бедняга дрожал от холода, но старался не дергать руками, чтобы не рассердить старшего офицера.

Майор, стоя в одной рубашке и не обращая внимания на холод, подравнивал краешек острой бородки. Он велел разместить свои вещи в углу траншеи, где до недавнего времени обитал подполковник, которого неприятель взял в плен, устроив засаду. Там стояла раскладушка, печурка, а сверху был защитный настил из бревен.

Сержант и Якоб Руман остановились на пороге маленького узурпированного владения. Никто не осмеливался помешать туалету офицера, на данный момент бывшего самым старшим по званию.

Боясь окоченеть от излишнего служебного рвения, доктор решил больше не тянуть:

– Вызывали, господин майор?

Не оборачиваясь и не отводя бритвы от лица, старший по званию наконец заговорил:

– Доктор, вам известно, в чем состоит главное достоинство военного?

Якоб Руман с трудом удержался, чтобы в раздражении и гневе не поднять глаза к небу. Ну почему всякий раз, когда майор отдавал какой-нибудь приказ – пусть даже вынести парашу, – он предварял его коротким нравоучением? Он что, не мог сразу изложить суть дела? Или на войне ему время некуда девать?

– Нет, господин майор, я не знаю, в чем состоит главное достоинство военного.

Он прекрасно знал, что тот скажет: «Дисциплина».

И майор с удовлетворением изрек:

– Главное достоинство – это дисциплина.

«Ну да, вот именно», – сказал себе Якоб Руман.

– И от самих себя мы требуем прежде всего дисциплины. Иначе как сможет настоящий командир требовать ее от своих подчиненных? Именно поэтому я всегда появляюсь перед рядовым составом в наилучшем виде. Уход за собой – дело важное. Мои сапоги всегда должны сверкать, на форме не должно быть ни пятнышка. И знаете почему?

Времени на ответ он собеседнику не дал:

– Потому что, если бы я, ссылаясь на обстоятельства, себя запустил, это сломило бы волю моих солдат.

– Вы являете собой прекрасный пример. Благодарю вас, господин майор.

Якоб Руман слишком поздно заметил, что в его голосе проскочила едва заметная нотка сарказма.

Майор в зеркале метнул на него недобрый взгляд. Тон его сразу стал строгим:

– Неприятель два дня назад преподал нам жестокий урок.

Якоб Руман давно пришел к выводу, что эта война какая-то странная. На высокогорном фронте бои шли только весной и летом. Всю зиму они провели в траншеях, в изнурительном ожидании, удерживая отвоеванные позиции. Австрийцы контролировали вершины Доломитовых Альп, а итальянцы пытались ими завладеть и потому воевали со стратегическим преимуществом. Но неприятель не стал дожидаться смены времени года, чтобы возобновить военные действия; 12 апреля, в снежный буран, итальянцы неожиданно ринулись в смертоубийственную атаку, прорвав оборону австрийцев. Атака была невероятно точно рассчитана, и солдаты тысячами хлынули на австрийские рубежи, намереваясь их смять.

– Мы потеряли солидную часть наших укреплений, – отчеканил майор, словно так было надо. – У нас остались только эти позиции. Последний оплот Австрии здесь, на Монте-Фумо, на Дым-горе.

Сия высокопарная речь была прелюдией к сути вопроса. И Якоб Руман очень быстро понял, зачем его позвали и что был за неприятель, которого, по словам сержанта, надо было спасать.

Он даже представить себе не мог, как с этой минуты изменится его собственная жизнь.

4

Когда судьба решает изменить ход нашей жизни, она нас об этом не предупреждает. Так будет думать в последующие годы Якоб Руман.

Рок не заботится о том, чтобы оставить указания.

И не бывает никаких примет или для тех, кто нуждается в мистических определениях, – знаков. Что-то происходит – и баста. А когда происходит, то проявляется как внезапная пауза, как цезура в стихе. И потом всю жизнь ты вынужден различать: вот это было до, а это – после.

Потом, снова возвращаясь мыслями к этому переломному моменту, когда через несколько минут должно было случиться событие, которое изменит все, Якоб Руман будет испытывать доброе чувство, сродни тому, что возникает при встрече с детским простодушием. И еще ностальгию, потому что, в отличие от скверных событий, события прекрасные происходят только однажды и потом остается горечь.

Майор отложил бритву и отер лицо полотняной салфеткой. И пока ординарец помогал ему надеть китель, пояснил:

– Нынче ночью мы перехватили патруль альпийских стрелков, который вел разведку на южном склоне. Была короткая перестрелка, но в конце концов мы их взяли. Их пятеро.

– Мои комплименты, господин полковник, – поддержал разговор доктор, пытаясь понять, какая роль уготована в этой истории ему. – Есть раненые? Вы хотите, чтобы я к ним заглянул, прежде чем их отправят в лагерь для военнопленных?

– Это исключено. Мы должны продемонстрировать итальянцам и своим солдатам нашу силу. А потому на рассвете пленных расстреляют как шпионов.

Якоб Руман понял, и его затошнило от отвращения. Но он постарался сдержаться и рискнул:

– Вы хотите, чтобы я освидетельствовал их и дал заключение, что они своими ногами дойдут до расстрельной команды?

– Перестаньте, они абсолютно здоровы, – раздраженно бросил майор.

«Тогда какого черта тебе нужно от меня?» – подумал Якоб Руман.

– У нас есть подозрение, что один из них – офицер: похоже, остальные подчиняются его приказам. Но уверенности у нас нет, потому что на его форме отсутствуют знаки отличия.

– Не понял. Вы хотите выпытать у него информацию?

– Он тип неприятный. Вряд ли он заговорит.

Якоб Руман, напротив, был уверен, что майор его допрашивал достаточно долго, только ничего не добился.

– Так каков будет план?

– Мы попытаемся обменять его на нашего пленного офицера.

– Полагаю, вы говорите о господине подполковнике.

Доктор раскусил великолепный замысел майора: если удастся освободить подполковника, он заслужит похвалу, а может, и повышение по службе.

– Вы предлагали это итальянскому офицеру?

– Конечно! Но этот идиот продолжает настаивать, что он простой солдат. Жаждет роли героя и хочет, чтобы его расстреляли вместе с его отрядом.

Он выдержал эффектную паузу и уставился своими злыми глазками прямо в глаза Якобу Руману.

– А потому вы обязаны убедить его сознаться, что он офицер.

Теперь доктору все стало ясно: ему предлагали договор, по которому некоторая выгода ожидает и его.

Майор вплотную приблизил к его лицу свой огромный нос, так, чтобы ни сержант, ни ординарец не услышали конец разговора.

– Для мужчины, у которого увели жену и уважение к которому пошатнулось, было бы весьма почетно вернуться в Вену с медалью… Это заставило бы умолкнуть злые языки.

Медоточивый тон и нестерпимо жаркое, несвежее дыхание майора делали его слова еще более оскорбительными. Якоб Руман не подал виду, словно его честь никак не была задета.

Он спокойно спросил:

– Почему именно у меня это должно получиться?

– Я узнал, что вы владеете его языком. Это так?

Но Якоб Руман не дал сбить себя с толку и снова спросил:

– Почему именно я?

Майор ответил с презрительной гримасой, на этот раз громко, чтобы все слышали:

– Потому что на солдата вы не похожи.

5

Он потребовал, чтобы ему принесли банку кофе, который входил в доппаек майора. Тот не должен был рассердиться, учитывая, что кофе может понадобиться для сближения с пленным. Сверх этого он разжился двумя металлическими кружками и велел набить свежим снегом кувшин. К угощению прибавился кусочек сала, черный хлеб, несколько твердых как камень анисовых печенинок, папиросные гильзы[63]и табакерка.

Собирая вместе все полученные сокровища, доктор раздумывал над тем, что скажет итальянцу. Он уже понял, как начнет, но дальше этого дело не шло, никаких мыслей не появлялось. Но хотя он сразу решил не ублажать майора, который считал его глупым и бездарным, ему постепенно удалось убедить себя в том, что справиться с задачей – его собственное желание. И вовсе не из-за медали, потому что он был уверен, что медаль никак не поправит его репутацию отвергнутого мужа и человека теперь неполноценного. Была еще причина, которая более других заставляла его согласиться.

Ему хотелось спасти хоть одну жизнь в этом круговороте смертей.

«Я могу выходить солдата, иногда вылечить окончательно, – говорил себе Якоб Руман. – Но этим я просто отсрочиваю его судьбу и, быть может, сокращаю жизнь кому-нибудь другому». Ему никогда не представлялась реальная возможность предотвратить чью-то смерть, а всегда доставалась роль простого исполнителя приказов, все действия которого заранее распланированы, и он ничего не может с этим поделать. Так рабочий на монтажном конвейере не может повлиять на конечный результат своей работы.

А теперь он мог что-то изменить. По крайней мере одну вещь.

Якоб Руман отправился к пещере, где держали итальянца, с весьма слабой надеждой на успех. В руках он нес все, что ему удалось раздобыть. Металлические кружки при каждом шаге звякали друг о друга и о кувшин. Доктором овладела странная эйфория.

Он узнает, кто такой этот итальянец.

6

Вход в пещеру был замаскирован тяжелой зеленой тканью. Представившись караульным солдатам, Якоб Руман отодвинул завесу и вошел в пещеру, сразу опустив ее за собой. Возникший за его спиной ветерок пошевелил ткань, огонек керосиновой лампы на несколько секунд задрожал, и вокруг зашатались тени. В пещере имелся стол и пара ломаных стульев, громоздились деревянные ящики с запчастями для тяжелой артиллерии. Пахло сыростью и плесневелой соломой. И стояла полная тишина.

Прошло несколько секунд, прежде чем доктор его разглядел.

Пленный неподвижно сидел в глубине пещеры на земле, скорчившись и привалившись к скале. Слабый желтоватый свет лампы позволял увидеть только переплетенные пальцы рук и грязные ботинки. Все остальное едва угадывалось в полутьме.

Первым делом Якоб Руман освободил руки и расставил на столе принесенные с собой подношения.

– Добрый вечер, – сказал он на великолепном итальянском.

Пленный не ответил.

Доктор не обратил внимания и продолжал:

– Думаю, вы проголодались, я тут принес кое-что перекусить. И еще кофе. Могу вам чистосердечно признаться, что он стал главной причиной, по какой я пришел с вами поговорить. Я уже почти два года кофе в глаза не видел.

Пленного эти слова, казалось, не тронули. Руман не обольщался, чего-то подобного он ожидал. Он уселся на стул и с превеликим терпением снял с керосиновой лампы абажур и поставил на нее кувшин, чтобы снег растаял на огне. Когда вода закипела, он бросил в кувшин пару ложечек кофе, размешал и разлил напиток по кружкам. Потом взял свою и, держа ее обеими руками, втянул запах, чтобы насладиться им, прежде чем начать пить.

– Мой командир меня презирает. Думаю, он выбрал меня, потому что я такой, какой есть: обыкновенный врач, которого забрили на войну. Может, мне не хватает дерзости, чтобы эту войну понять. Кто знает… Думаю, поэтому в голове у моего командира и зародилась мысль послать к вам именно меня. Он человек заурядный, без размаха, и решил, наверное, что вы легче раскроетесь, если окажетесь перед человеком штатским.

Снова никакой реакции со стороны итальянца.

– Уверен, вас это удивит, но при полном отсутствии у меня уважения к командиру я надеюсь, что он прав. Сказать по правде, я уже больше не могу видеть, как из-за какой-то ерунды гибнут люди и с той, и с другой стороны.

Якоб Руман следил глазами за дымком, что поднимался от кружки пленного, который, однако, не снизошел до того, чтобы взять ее в руки. Хорошо бы еще увидеть в полумраке его лицо, но даже дыхания его не было слышно.

– Кто вы? – продолжал Руман, конечно не ожидая ответа. – Я спрашиваю потому, что теперь я ваша последняя надежда. Поскольку я врач, вы лишаете меня деонтологически[64]отведенной мне роли. Но я уже устал быть последней надеждой для всех и каждого. Получается, что после меня – только Бог. Понимаете, какая на мне ответственность?

Якоб Руман замолчал: ему показалось, что пленный улыбнулся. Ясное дело, он не мог разглядеть эту улыбку.

Может, это был всего лишь мираж – не тот, что возникает при ярком солнце, а мираж сумеречный. Да, в полумраке, окружавшем голову пленного, явно что-то изменилось. По нему словно пробежала легкая рябь. Значит, можно продолжить, одобрение получено.

– Ваше имя в обмен на жизнь не кажется мне таким уж неразумным бартером. В сущности, надо ответить всего на один очень простой вопрос.

Он старался выдержать иронический тон, ибо понял, что ирония может стать ключом к этому человеку.

– Вы вернетесь к своим однополчанам, а я получу медаль. Ну, давайте, смелее… Мне не хочется, чтобы этот день запомнился таким, у меня и без того хватает скверных воспоминаний. А вам наверняка не хочется умереть здесь, на Монте-Фумо. К тому же сегодня мой день рождения.

– Их три.

Голос пленного застал доктора врасплох. Такого он не ожидал. Пленный заговорил. Из темноты возник теплый, проникновенный голос.

– Что вы сказали? Боюсь, я вас не совсем понял.

– Три, – повторил пленный. – Вопросов три.

– Почему именно три? – быстро переспросил Руман, как рыбак, который чуть потравливает леску, боясь упустить клюнувшую рыбину.

– Потому что без двух остальных тот, что вас интересует, не имеет смысла.

Якоб Руман не понял, куда он клонит.

– Если дело только в этом, то мы быстро все уладим! Скажите, сколько вопросов я должен еще задать, и я задам.

– Я вижу, вы принесли табачку.

Якоб Руман опустил взгляд на стол, где стояла шкатулка с табаком и коробка с гильзами.

– Вот что мы сделаем. Давайте заключим договор, – сказал пленный. – Вы дадите мне закурить, а я вам все расскажу. У вас есть настроение выслушать историю?

Непонятно было, нет ли тут обмана, однако итальянец явно что-то замыслил. Но Руман открыл табакерку, где табак из экономии был смешан с опилками, и принялся набивать гильзу.

– То, что вы меня выслушаете, – условие непременное, – продолжал пленный. – Вы готовы?

– Я выслушаю вашу историю. Но ответ потом получу?

– Получите.

– Даете слово?

– Даю слово.

Якоб Руман встал, подошел к итальянцу и передал ему папиросу и коробок спичек.

Тот протянул руку за подношением, словно скрепляя договор торжественным рукопожатием. Потом чиркнул спичкой по камню возле себя и, заслонив драгоценный огонек ладонью, поднес его к губам. При этом в желтый кружок света попала часть его лица: длинная борода, морщины вокруг глаз и орлиный нос. Больше ничего было не разглядеть.

– Эта история начинается со спички, – сказал итальянец. – Она такая же кроткая и хрупкая, как спичка, да как, впрочем, и история каждого из нас.

Он задул огонек, и его лицо исчезло за струйкой дыма.

– Вот так темный дух поднимается к небу и исчезает в сладковатом запахе. А в табаке еще с минуту остается воспоминание о нем.

Якоб Руман вернулся за стол:

– Так что там за три вопроса?

– Кто такой Гузман? Кто такой я? И кто был человек, закуривший на «Титанике»?

7

Итак, по порядку. Кто такой Гузман?

Есть такие люди, которые здорово умеют что-то делать. Например, в Ноэле был один такой, он удерживал в равновесии трость на кончике носа. Дети волжских рыбаков плавать учатся раньше, чем говорить. Гарко Варгас умел уворачиваться от ножей. Все жены Гарко Варгаса знали толк в метании ножей.

Глядя на этих людей, спрашиваешь себя, откуда берется их талант. И почему у них он есть, а у тебя – нет.

Так вот, Гузман тоже кое-что умел.

Курить.

Вечно желтые руки, живые, быстрые глаза… Вот он, что-то бурча себе под нос, прикусывает зубами ароматизированную цигарку, которую сам только что свернул точными движениями тонких пальцев, смоченных маслом. Цигарки, нетерпеливо дожидаясь огонька, лениво бормочут у него в зубах, и он сразу становится похож на паровоз.

Иногда он курил темный табак, бережно заворачивая его в синеватую бумагу от сахарной упаковки, мягкую, как шелк, и горящую, как порох. А иногда затягивался длинными, очень тонкими сигаретами цвета слоновой кости, похожими на бесформенные и тощие женские тела, про которые обычно говорят: не то мужик, не то баба.

Но дело было не только в самом действе. Дело было в том, чем это действо сопровождалось. В нем всегда таилось чувство, тот самый короткий электрический разряд, что пронизывает все и сразу. Ибо все, что курил Гузман, имело свою историю. И, предаваясь действу, он эту историю оживлял, повторял, а иногда и рассказывал.

Он пробовал чувства на вкус и сам очень возбуждался и волновался.

– А какое отношение все это имеет к делу?

– Минутку, я уже подхожу к сути, – ответил пленный.

8

Гузману было двенадцать лет, когда мать решила перевезти его в Марсель. Они поехали следом за отцом.

Когда родители были молоды, отец почти десять лет ухаживал за матерью, но она его не желала знать и упорно отвергала. Ей не нравилось, как он выглядел, как держал себя, не нравился цвет его глаз. Казалось бы, мелочь, но для некоторых цвет глаз – деталь жизненно важная.

Тебе в эти глаза смотреть до конца дней, а глаза тех, кого мы любим, – это наше зеркало.

Чего только не перепробовал отец Гузмана, чтобы убедить ее, что он и есть мужчина, предназначенный ей судьбой. Он каждый день присылал ей розу. Он писал ей длиннющие письма, полные восхвалений, заказывал поэтам стихи для нее. Но никакие романтические жесты на нее не действовали. Пока он не сделал одну вещь, которую до сих пор еще не опробовал.

Он взял и перестал за ней ухаживать.

И в один прекрасный день она не получила свою обычную розу. За целую неделю почтальон не принес ни одного письма. А стихи, которые говорили только о ней одной, наверное, стала получать другая женщина.

Мать Гузмана стала задаваться вопросом, что послужило поводом для такой странной капитуляции. И начала страдать. Без этого назойливого романтизма она осиротела. А потом ощутила, что он вошел в скучное однообразие ее дней и безмолвно довел ее до того, что она в него влюбилась. И тут вдруг оказалось, что цвет его глаз не так уж важен, девушка поняла, что не может без него жить.

Настойчивость принесла свои плоды. В конце концов она согласилась выйти за него замуж и родить ему сына.

Когда же в один из февральских дней он ушел из дома, не сказав ни слова, она поклялась Гузману, что найдет его и приведет обратно.

Она была женщина обстоятельная и упрямая.

Так они и начали ездить за отцом. Они обнаружили его в Турине, но едва он узнал, что жена и сын в городе, как сразу же уехал. Они снова вышли на его след, на этот раз разминулись с ним на несколько часов, в Брюсселе. Во Франкфурте они его почти настигли, в Лондоне, можно сказать, едва с ним не столкнулись. И так по всей Европе.

Во всех обиталищах мужа, брошенных в спешке, мать Гузмана обнаруживала следы присутствия другой женщины. Однажды это был фуляровый платок, в другой раз пустой флакон из-под духов. Забытое в шкафу вечернее платье. След помады на наволочке.

Она не могла узнать, как выглядит та, которую предпочли ей, что доводило ее до исступления. И это наваждение было сильнее ярости брошенной женщины.

Со временем он все более искусно заметал следы. Но и мать Гузмана тоже поднаторела в своем преследовании. Она научилась предугадывать все его перемещения, как охотник предугадывает движения дичи.

Всякий раз, когда они приезжали в новый город, они находили крышу над головой, и поиски продолжались. Женщина выработала свой способ быстро собирать информацию. А Гузман поступал в новую школу, обзаводился новыми друзьями. Но долго это не продолжалось. Месяц, два, а потом все начиналось заново.

В самом начале этой охоты на человека Гузману было лет семь-восемь, и он мало понимал, что происходит. На самом деле он воспринимал все это как какую-то игру. Ему казалось, что это просто фантастически здорово: менять дома, города, друзей чуть ли не каждый день. Он не чувствовал себя не таким, как все дети. Но так было раньше.

А вот в Марселе все изменилось.

9

Мать и сын отправились в этот город, потому что о беглеце стало известно, что он уехал на юг Франции. Как я уже говорил, в то время Гузману было двенадцать лет. Он вошел в странный возраст, полный таинственных порывов, смутных инстинктов и неудовлетворенного любопытства. Все это вместе обычно очень нуждается хотя бы в присутствии фигуры отца. И главный объект интереса мальчика был таким же странным. До последнего времени он даже не представлял себе, насколько объект станет притягателен.

Женщины.

Любовница отца, та самая соперница, образ которой мать, как из кусочков мозаики, составила из обрывков воспоминаний о скитаниях по Европе, наверное, могла бы стать ценным источником ответов на вопросы, волновавшие юного Гузмана.

Но истинное вдохновение снизошло на него, когда он открыл туманную пещеру Мадам Ли.

Однажды весенним вечером Гузман брел по бульвару Канебьер в сторону старого порта. Ему нравилось вот так шататься без дела. В голове роились тучи мыслей, но, как бывает в юности, он пока еще не знал, что с этим делать.

Мыловаренные заводы выбрасывали в небо клубы дыма, и ветер сносил их в эту часть города. В воздухе стоял густой и сильный запах. Надвигалась непогода. Дождь пошел, когда на горизонте еще победно сияло солнце. Капли были тяжелые и теплые. Гузман протянул ладонь и обнаружил, что они вязкие на ощупь. Он подумал, что это из-за тех клубов дыма: с дождевой водой мешались пальмовое масло, масло копры и сода. Довольно скоро улица покрылась пеной. Такое в Марселе случалось довольно часто. Телеги, запряженные лошадьми, забуксовали, несколько прохожих плюхнулись на землю, и Гузман, подгоняемый юношеским безрассудством, решил, что такой случай упускать никак нельзя. Он разулся, рассчитал разбег и уже готов был стартовать, но тут поднялся ветер. Задул жаркий сирокко. Его порывы пробили брешь в пелене дождя. Гузман остановился, над его головой вдруг пролетел надутый ветром белый призрак.

Видение было кружевное. Женские панталоны.

Зачарованный таким призывом, он пошел за видением. Стараясь не потерять из виду соблазнительного проводника, он с широкой улицы свернул в какие-то закоулки. Но его ни на минуту не покидала уверенность, что призыв был адресован только ему одному. Пока метрах в десяти от него, из-за каменного забора какого-то закрытого дворика, не высунулась палка и не перехватила предмет туалета. Гузман быстро влез на забор и заглянул во дворик.

Он увидел настоящую паутину натянутых веревок, на которых сушилось белье: двор располагался прямо за прачечной. Палку и пойманный интимный предмет туалета, за которым Гузман добежал до двора, держала в руках тоненькая, как ниточка, женщина в красном шелковом платье. Ее черные как смоль волосы были забраны в узел. Она обернулась, словно знала, что у нее за спиной на заборе сидит мальчишка. Это была китаянка.

– Панталоны вечно норовят удрать, – сказала она. – Но потом всегда возвращаются.

Гузман не знал, что ответить, а потому просто кивнул.

– Рубашки, те куда благовоспитаннее. Гетры очень застенчивы, а вот крахмальные воротнички ужасно ленивы, – прибавила женщина.

Голос у нее был звонкий, но поминутно сваливался в какую-то глубокую пропасть, становясь неожиданно густым басом. В ней словно жили два голоса: один мужской, другой женский.

Юный Гузман принялся разглядывать овал лица прекрасной представительницы Востока. Дождик смыл часть густого грима, из-за которого глаза, губы и скулы казались нарисованными. И из-под них выглянула густая темная щетина.

– Ну так как, хочешь поработать рассыльным? – предложила ему Мадам Ли, знаменитый марсельский гермафродит.

10

Прачечная Мадам Ли – единственная в своем роде преисподняя, где пары пахли не серой, а ванилью, – пользовалась в городе огромным успехом. Богатые марсельцы были довольны, что в курсе их позорных беспутств именно гермафродит. И мужчины, и женщины подсознательно рассчитывали на понимание Мадам Ли: ведь она принадлежит к обоим полам, а значит, не станет их осуждать. Их грязное белье было в хороших руках.

Рассказывали, что это странное существо родилось в крестьянской семье, в захолустной китайской деревне. Для тяжелых полевых работ требовались мужские руки, а потому в деревне существовала традиция младенцев женского пола просто уничтожать. Чаще всего их топила в тазу акушерка, принимавшая роды. Но родители Мадам Ли спасовали, оказавшись перед лицом такой шутки природы. И их сомнения оказалось достаточно, чтобы спасти ребенку жизнь.

Ходили слухи, что в Европу ее привез какой-то бельгиец, поставлявший цитрусовые для парфюмеров. Он случайно наткнулся на девочку, переезжая с места на место в тех краях, и ему не стоило больших трудов уговорить отца, который относился к ней как к загадочному божьему наказанию, продать ее.

Говорили, что бельгиец сделал ее главным аттракционом в модном парижском кабаре. Кроме того, злые языки утверждали, что в Марсель ее привела параллельная, по взаимному согласию, страсть к местному магистрату и к его жене. Мадам Ли прекрасно чувствовала себя в сложившемся любовном треугольнике, ибо это соответствовало ее природе. Но пара, поначалу запутавшись в двусмысленной игре, быстро возжелала каких-то исключительных, нереальных ощущений. Поскольку ни один из двоих не мог заполучить удивительное существо только для себя, они стали врагами. Дело кончилось тем, что супруги поубивали друг друга.

Но я ведь уже говорил, что это все сплетни, извечное стремление людей приписывать кому-то свои собственные извращения.

Зато я могу с уверенностью утверждать, что в жизни Гузмана это был единственный случай, когда он работал. И работал не за те гроши, которые получал в качестве чаевых, разнося по домам клиентов чистое белье, а за возможность с этим бельем контактировать.

Предметы интимного женского туалета – это целый мир запретных ароматов, это запах дичины, и стоит только закрыть глаза, как воображение пускается в путь. Мальчишке открылся доступ к животному компоненту человеческой натуры. Неуемную юношескую фантазию подхлестывали воображаемые сцены совокуплений и тайных наслаждений.

Он приобретал странный опыт грешить посредством обоняния.

Гузман с такой радостью втянулся в эту новую реальность, что начал опасаться, как бы мать не решила в очередной раз утащить его куда-нибудь. В последнее время непрерывная охота превратилась для них в способ существования. Но пока Марсель был последним местом, где видели его отца, а потому он не волновался.

Однако вся эта безмятежность рухнула в тот день, когда Мадам Ли вложила ему в руки пакет из веленевой бумаги. В нем лежало вечернее платье из шелка-сырца. Пакет надлежало отнести некоему господину средних лет, имя которого ему было хорошо известно. Даже слишком хорошо, хотя он и не мог припомнить откуда.

И вот с этим грузом – и с другим, гораздо тяжелее, что давил на сердце, – Гузман отправился по улицам Марселя к указанному адресу. За все те годы, что он следовал безумной затее матери, он никогда по-настоящему не интересовался, где же его отец. С ней он никогда об этом не говорил: боялся, что будет только хуже. Просто следовал за ней, и все.

Но теперь он сделал открытие, которое ему делать вовсе не хотелось. Он обнаружил место, где скрывались человек, благодаря которому появился на свет, и его любовница.

11

По дороге в Эстак, приют художников, в северном предместье города, Гузман размышлял, как бы выйти из создавшегося положения. «Может, дверь откроет она, – говорил он себе, – и тогда я отдам ей пакет и уйду. А если откроет он, то наверняка меня не узнает. Ведь прошло уже столько лет, и я тогда был совсем крохой. Ясное дело, он не поймет, кто я такой, а я заберу плату и уйду, словно ничего и не случилось. И каждый пойдет своей дорогой».

Он подошел к двухэтажному особняку с необычным мавританским орнаментом по фасаду, поднялся до площадки второго этажа и постучал в зеленую дверь. Ему открыл седовласый человек с нечесаной бородой. На нем была домашняя куртка. Он курил.

Едва увидев Гузмана, он застыл на месте. Ему понадобилась доля секунды, чтобы его узнать. Так они и простояли друг напротив друга с полминуты. Потом старший произнес:

– Входи, мой мальчик.

Гузман вошел и очутился в маленькой двухкомнатной квартире, где царил неописуемый беспорядок. На угольной печке в оловянной кастрюльке варилось яйцо. В углу возле неубранной кровати виднелись ночной горшок и эмалированный жестяной кувшин. Повсюду валялась разбросанная одежда и стояли полные окурков пепельницы.

Седовласый прошел вперед и освободил пару стульев от лежавших на них книг.

– Садись.

Гузман, все еще держа в руках сверток с платьем, уселся напротив отца.

– А ты вырос. Сколько тебе лет?

– Двенадцать, – ответил мальчик, не подавая виду, что взволнован.

– Хорошо, – изрек седовласый, явно не зная, что говорить дальше.

Потом оперся обеими руками на колени и на миг застыл в неподвижности, уставившись в пустоту.

– Видишь ли… твоя мать… Тебе может показаться, что я поступил с ней жестоко, но на самом деле я спас ей жизнь.

Входя в апартаменты, Гузман огляделся вокруг и вдруг понял одну вещь. Никакой другой женщины в жизни его отца нет. И никогда не было.

– Вдумайся: твоя мать ничуть не состарилась. Я ей этого не позволил. Ведь ей приходилось конкурировать с воображаемой соперницей, которая всегда была красивее и моложе ее. Чтобы выдерживать конкуренцию, она была вынуждена ежедневно за собой ухаживать, а не запускать себя, как поступают те, кто уже достиг цели.

– Какой цели?

– Обладания другим человеком.

Но Гузману все-таки пока не удавалось ухватить суть разговора.

– Видишь ли, сынок, я с самой первой встречи любил твою мать, я желал ее, как не желал ничего в мире. И она в конце концов сдалась. Мы поженились, пообещав друг другу вечную любовь.

Он рассмеялся:

– Ты, наверное, думаешь, ну что за глупость? Разве любовь можно пообещать, да еще и приплести бесконечность…

Он снова стал серьезен и пристально посмотрел на сына:

– Я обладал ею, и она обладала мной. Но это вовсе не значит, что мы друг другу принадлежали. Скорее, наоборот. В браке мы просто договорились о взаимном обладании. Потому я и сбежал. Я обеспечил ей мотив все время меня желать. А себе – все время желать ее.

Гузман смотрел на отца, и первым его впечатлением было: этот человек очень устал.

Жалкое существование, на которое он себя обрек, теперь получило объяснение. Он сделал выбор: обнищал, чтобы спасти то, во что верил. Модные платья, украшения и дорогие духи, которыми он баловал свою воображаемую возлюбленную, были единственным способом поддержать иллюзию. Потому что, кроме иллюзии, у него ничего не оставалось.

Он положил руку Гузману на плечо:

– Желание – единственный мотив, заставляющий нас двигаться вперед во всем этом ужасе. Мы все нуждаемся в страсти, в наваждении, в идее фикс. Ищи свою. Желай ее сильно-сильно. И сделай так, чтобы смыслом твоей жизни была сама жизнь.

Эта неожиданная проповедь выбила Гузмана из колеи. Было такое ощущение, что отец уже давно приготовил эту речь. Словно ждал, когда сын придет. И эта мысль очень облегчала мальчику боль оттого, что его бросили.

– А как я узнаю, настоящая или нет моя страсть, моя одержимость? – спросил наконец младший Гузман своего отца.

– Если ты поведаешь о ней кому-нибудь и этому человеку будет интересно, то знай, что ты жил не напрасно. Запомни, сынок: вкус вещам придают истории.

Тут старший Гузман встал и, повернувшись к сыну спиной, принялся рыться в ящичке трюмо. Вернулся он, держа в руке английскую булавку, на которую был наколот окурок сигареты, слишком короткий, чтобы держать его двумя пальцами и при этом курить.

– Ты курил когда-нибудь?

Гузман отрицательно тряхнул головой.

Отец присел рядом с ним и приготовился чиркнуть огнивом над почерневшим кончиком окурка. Но сначала пояснил:

– Марсель основали греческие мореплаватели, ты об этом знал? Так вот, последняя представительница этого древнего племени живет в порту. Это одноногая проститутка по имени Афродита…

Он поднял глаза к небу:

– Если бы ты только знал, как она хороша собой и как ее желают все мужчины… Им бы бежать в ужасе от ее уродства, но как раз благодаря уродству она, должно быть, и наловчилась быть лучшей из всех любовниц, которых они имели в жизни.

Он улыбнулся, чиркнул огнивом и обернул кончик окурка кусочком бумаги.

– Это окурок из пепельницы в ее доме. Давай, смелее, и скажи мне, чем он пахнет?

Младший Гузман взял английскую булавку двумя пальцами, поднес сигарету к губам и затянулся, сильно закашлявшись с непривычки.

– Еще разок, – подбодрил его отец.

И он затянулся еще раз, слегка прикрыв глаза. И вдруг в памяти возникли все запахи женского белья, которые он вдыхал в прачечной Мадам Ли. Теперь запахи обрели вкус, ибо этот табак имел вкус и запах женщины, роскоши и борделя.

– Пахнет… ею.

Гузман вытаращил глаза, словно сделал важное открытие. Отец не удержался и рассмеялся. А сын выглядел растерянным.

– Я и не думаю над тобой смеяться, – уверил отец. – У меня просто не было другого способа, чтобы тебе объяснить… Это был окурок с мола. Его бросил какой-то рыбак, пристав к берегу. Но достаточно было рассказать тебе историю про Афродиту, и ты ощутил тот вкус и запах, которыми твое сердце пожелало его наделить. Нашими чувствами командует сердце, сынок.

Он ласково потрепал сына по волосам:

– А теперь, когда ты знаешь правду, затянись еще разок и скажи, чем отдает.

Гузман затянулся.

– Рыбой…

Якоб Руман поймал себя на том, что внимательно смотрит на свою сигарету. Он даже позабыл, что табак в ней был смешан с опилками.

Из темноты раздался смех пленного.

– Отлично, доктор, я вижу, вы начинаете кое-что понимать. – Тон его голоса вдруг сделался манящим: – Бьюсь об заклад, что теперь вам захочется узнать, что же было дальше.

12

К десяти часам вечера Якоб Руман вдруг заметил, что кофе закончился. И весь его выпил он сам, потому что пленный только курил. В общей сложности они выкурили по пять сигарет.

– Наверное, ни к чему говорить, что первый раз, когда Гузман закурил, стал последним, когда он видел своего отца.

– Значит, его родители так никогда больше и не встретились? – разочарованно спросил доктор.

– Не знаю. Гузман закончил свой рассказ на том же, на чем и я. Он вообще всегда обрывал рассказ, когда угасал огонек сигареты, которую курил.

Якоб Руман был озадачен. На какой-то миг здравый смысл взял верх, и это ощущение ему не понравилось.

– Нездоровая одержимость матери, мыльный дождь в Марселе, Мадам Ли, сбежавший отец… Вам не кажется, что все это как-то уж очень чересчур?

– Так в этом-то и прелесть. Когда Гузман рассказывал свои истории, он всегда балансировал на тонкой грани. Никогда нельзя было понять, где кончается истина и начинается легенда. Можно было прочесать весь рассказ, фразу за фразой, слово за словом, чтобы докопаться до чего-то достоверного, но это мало вдохновляло. А можно было допустить, что все так и есть, как рассказано. Можно было оставаться скептическим сторонним наблюдателем, который из гордости не желает поверить очарованию. А можно всем сердцем окунуться в историю, как ребенок, и сразу почувствовать себя ее участником.

Такая перспектива утешила Якоба Румана относительно собственного рационализма. Он, конечно же, принадлежал ко второй категории.

– Помню, как внимательно мой друг Гузман пробовал все найденные на молу окурки, совсем скуренные и крупные, как накалывал их на английские булавки. И каждый сохранял короткий и сильный привкус чужих губ. Он говорил, что окурки напоминают ему об отце.

Якоб Руман хотел узнать еще больше, ибо в нем проснулось вдруг необъяснимое любопытство. Ведь, в конце концов, он так и не получил ответа на три вопроса, с которых начался рассказ.Кто такой Гузман? Кто я? Кто был человек, куривший на «Титанике»?

Особенно влек его к себе последний вопрос. Он заглянул в табакерку. Похоже, скоро табака совсем не останется. Но в этой ситуации возможность курить была непременным условием продолжения истории. У него возникло ощущение, что табак сам по себе, помимо необычной атмосферы, поддерживал энергию и механизм рассказа. Он решил уже откланяться и сходить за очередной порцией табака, но тут в дверях возник сержант и произнес свою ритуальную фразу:

– Доктор, вы очень нужны.

На этот раз голос его был суров.

За свою медицинскую практику Якоб Руман научился определять эту модуляцию в голосе, как умел распознать сердечную аритмию по изменению ритма дыхания. А потому он встал и пошел за сержантом, не задавая вопросов.

13

Речь шла об унтер-офицере. Якоб Руман не удивился. Он этого ожидал со дня на день. На этот раз – не боевое ранение, а воспаление легких.

Ему удавалось поддерживать в больном жизнь теплыми припарками на спину и грудь и окуриваниями парами камфорного масла. Но он понимал, что это всего лишь паллиативы. В последнее время больному стало хуже, он дышал со все большим трудом.

Доктор бережно положил ему руку на лоб, словно от этого прикосновения лоб мог рассыпаться на куски. Он буквально обжигал. Лихорадка быстро пожирала больного, как огонь пожирает солому.

– Он умирает, – произнес сержант, который принадлежал к людям, которым мало простого впечатления, им обязательно надо облечь впечатление в материю слов.

Якоб Руман не ответил. Однако на самом деле его мучил вопрос, готов ли этот мальчик уйти, успел ли онсделать так, чтобы смыслом его жизни стала сама жизнь, как говорил пленный, передавая слова отца Гузмана?

Унтер-офицера разместили в дальнем конце траншеи. Однополчане решили, что земляная насыпь лучше защитит от ветра, который вовсю хлестал по горам. Но Якоб Руман, как, впрочем, и все остальные, прекрасно понимал, что это лишь предлог. На самом деле, мало кто мог вынести вид умирающего: ведь ему суждена смерть не от выстрела неприятеля, а от врага, который и стрелять-то не умеет, – от болезни или от заразы. Сравнение не в его пользу…

В тяжелом дыхании больного уже начал проявляться хрип, возвещавший, что недалеки его последние минуты.

И в этот момент появился майор, а с ним адъютант. Сохраняя обычное выражение лица, как на параде, он прошел мимо умирающего солдата, не обратив на него ни малейшего внимания, и повернулся к военврачу:

– Вы провели в пещере с пленным более двух часов. Вам удалось его разговорить, а значит я был прав! – кичливо заявил он.

– У нас действительно состоялся диалог, но я не знаю, каков будет результат, – признал Якоб Руман, стараясь не перечить.

– Не впадайте в излишнюю болтовню, доктор, – упрекнул майор. – У нас нет времени на вольности.

– Время есть. Если не ошибаюсь, до рассвета? Вы ведь так изволили выразиться? Других сроков вы мне не давали.

Военврач заупрямился, чего раньше никогда себе не позволял. Теперь, когда ему удалось пробить брешь в упорном молчании пленного, он почувствовал, что может позволить себе по-иному разговаривать со старшим по званию. По крайней мере, до завтра. Потому что Якоб Руман вовсе не был уверен, что ему удастся выведать имя и звание итальянца. Конечно, тот дал ему слово. Зато теперь он постоянно задает себе вопрос, почему это пленный выбрал именно его, чтобы поведать свою историю.

– Заставьте его говорить, – отчеканил майор. – Вся ответственность на вас. И если я обнаружу, что вы с пленным на дружеской ноге, я…

Это была уже угроза.

И тут разговор прервал умирающий, который что-то сказал. Все пристально на него посмотрели, но никто ничего не понял. Майор собрался продолжить разговор.

– Подождите, – оборвал его Якоб Руман.

Тот, похоже, разозлился в ответ на повелительный тон, но врач не обратил на это внимания и склонился над больным, поднеся ухо к самым его губам.

– Шерстяное одеяло, – повторил раненый еле слышно.

Доктор сделал знак сержанту, чтобы тот принес еще одно одеяло и положил сверху, на кучу одеял, которой уже был укрыт больной. Унтер-офицер никак не отреагировал, он, казалось, не понимал, что происходит вокруг. Его голубые глаза были полны сострадания к миру, который он покидал. Жизнь теряла еще одного свидетеля, и это огорчало умирающего гораздо больше, чем собственная смерть. Он отсчитал свою последнюю секунду и умер.

Якоб Руман, как обычно, бережным, ласковым движением закрыл ему глаза. Потом обернулся к майору:

– У вас есть еще табак?

Майора такой вопрос явно возмутил:

– Конечно есть. А вам что за дело?

Доктор протянул руку:

– Вы должны мне дать еще. Это часть моей стратегии.

– Какой еще стратегии?

– Дражайший майор, завтра утром вы получите гораздо больше, чем имя и звание.

Произнеся эту ложь, Якоб Руман понял, что ему плевать на последствия.

Майор искоса на него взглянул, потом полез во внутренний карман кителя, вытащил оттуда табакерку из слоновой кости.

– Результаты извольте доложить через час.

Якоб Руман попытался возразить, но майор отрезал ледяным тоном:

– Это приказ.

Он повернулся спиной и удалился в сопровождении сержанта и адъютанта.

Оставшись один на один с умершим юношей, доктор сунул табакерку в карман и достал свою книжку-календарь за 1916 год в черной обложке. Из нее что-то выскользнуло и упало на землю. Бумажный цветок. Якоб Руман его поднял и небрежно положил обратно. Потом заново прочел последнюю запись за 14 апреля.

20.07. Простой солдат: «Кажется».

Потом посмотрел на карманные часы и под этой записью сделал еще одну:

22.27. Унтер-офицер: «Шерстяное одеяло».

Якоб Руман взвесил эти слова. В них заключался смысл.

14

Он вернулся к пленному в состоянии какого-то странного возбуждения. Война имеет свои преимущества, подумалось ему. Она заставляет нас ценить мелочи. Дней двадцать назад над траншеей взмыл орел, и его тень упала на лица солдат, поднявших глаза к небу. Время на миг остановилось, и все в абсолютной тишине залюбовались полетом великолепной птицы. А орел кружил в вышине, и ему не было никакого дела до стоявших внизу жалких людей с их бессмысленной войной. На несколько мгновений сердца всех наполнило совсем другое чувство. То не была зависть к вольному полету, то не было сожаление. Только радость.

Для Якоба Румана история пленного была тайным проходом к иной реальности. Способом убежать из этой траншеи, от этой войны.

Войдя в пещеру, он нашел своего собеседника все так же сидящим на земле, там, где его и оставил. За это время итальянец уснул. Якоб Руман решил его не будить, хотя и сгорал от желания услышать продолжение истории.

Он подошел к столу и открыл табакерку слоновой кости, принадлежавшую майору. От влажного коричневого табака сразу распространился густой маслянистый запах. Доктор принялся набивать сигареты: ночь предстояла долгая и нужен был запас.

– Бумага не должна содержать соломы, – вдруг сказал пленный. – Разве что отдельные волокна хлопка. Лучше всего рисовая бумага. И табак надо разминать кончиками пальцев. Примерно полминуты. – И уточнил: – Лучше всего ровно минуту.

– Объясните зачем.

– Спичка должна быть палисандровая, ведь палисандр не случайно называют розовым деревом за его аромат. Головка спички не должна содержать серу, у серы скверный запах. Лучше белый фосфор: фосфорная спичка гаснет, источая сладковатый дымок.

Якоб Руман зачарованно слушал эти маленькие наставления ленивой чувственности.

– Первую затяжку вдыхать не надо, она должна просто наполнить ароматом рот. А выдохнуть ее надлежит через нос, чтобы все воздушные ходы изготовились к дыму.

– Вас Гузман этому научил?

– То, что для других было простым развлечением, пороком, он возвел в ранг искусства. Для него курение было литургией, со своими законами, со своим смыслом. Он тщательно выбирал, что курить. Потом с ритуальной точностью жестов приступал к священнодействию.

Пленный протянул руку за очередной сигаретой.

Якоб Руман дал ему сигарету и попросил:

– Расскажите о нем еще.

– Как я уже вам говорил, Гузман провел детство в постоянных скитаниях, следуя безумному маршруту матери. Он и сам не заметил, как бродяжничество вошло в кровь. С той поры он не мог долго оставаться на одном месте и понятия не имел, что такое пустить корни. Со временем эта страсть – или одержимость, как хотите, – превратилась в рефлекс.

Пленный зажег сигарету и затянулся, выдохнув облачко серого дыма.

– Гузман курил в Индии мисор, в Сирии латакию, а в Мексике листья ядовитого анчара. В Марокко – наргиле с юным султаном, а с краснокожими – калюмет, тот, что взывает к душам и высвобождает дух… Но он постоянно хранил при себе ванильную сигару.Серебряную сигару. Ей было больше ста лет.

15

В восемнадцатом веке эта драгоценная сигара принадлежала португальскому капитану, торговцу специями, некоему Рабесу. Он заказал для себя эту сигару одному африканскому рабу, знатоку всяческих трав и благовоний.

Рабес прятал сигару в коробке под рулем и говорил, что она станет его последним утешением, если корабль пойдет ко дну и он, как и положено капитану, пойдет ко дну вместе с ним. Зажав в зубах сигару, он встретит смерть с саркастической усмешкой на лице.

Как бы то ни было, а Рабес и его экипаж пережили много кораблекрушений, у них затонули пять торговых судов: две каравеллы и три парусника. Но никто при этом не погиб. И уж тем более Рабес: он всегда первым прыгал в воду, обняв бочонок со специями, чтобы удержаться на плаву. Ясное дело, ящичек с сигарой всегда был при нем.

Но однажды и ему не повезло. Случилось это в водах Индокитая, во время сильного шторма с волнами выше семи метров.

Бедняга Рабес так и не успел выкурить свою последнюю сигару. По иронии судьбы она-то как раз единственная уцелела после кораблекрушения. Ящичек был сделан на совесть, и сигара, сухая и невредимая, пропутешествовала сто лет, пока не попала в руки Гузмана, который купил ее у одного венского старьевщика.

Кто-то потом говорил, что за несколько минут до смерти суровый Рабес, почувствовав, что это кораблекрушение не такое, как все предыдущие, и что оно станет последним, в поэтическом порыве написал в судовом журнале: «Мы вот-вот пойдем ко дну, и пойдем-таки, смерть призывает нас!»

Однако другой рассказчик был более реалистичен и утверждал, что фраза была совсем другая: «Опять идем ко дну! Эх, шлюха-невезуха!»

Гузман рассказывал историю бури, поглотившей Рабеса вместе с экипажем, и слова его обретали форму огромных волн. И если хорошенько вглядеться в него, когда он говорил, то можно было увидеть в его глазах отражение корабля, который быстро скользит, разрезая бархатное море острым, как клинок, носом.

– Шторм? Да не могло быть никакого шторма! – кипятился он.

Может, он и был прав, потому что, когда корабль Рабеса из Акьяба[65]вышел в Бенгальский залив, вторая летняя луна 1748 года от Рождества Христова едва взошла над горизонтом. А все моряки знают, что летом при низкой луне штормов в Бенгальском заливе не бывает…

В этом месте Гузман делал паузу, позволяя новой информации свободно облететь всех присутствующих, а потом продолжал повествование.

Должен вам сказать, что в тавернах индокитайских портов среди местных жителей ходила легенда о необъяснимых кораблекрушениях.

О безветренных бурях.

Согласно этой легенде, по ночам, при полном штиле, море вдруг начинало волноваться без всякого повода. Без причины.Без ветра. И постепенно волнение переходило в шторм.

Говорили, что странное явление вызывали неприкаянные души моряков, погибших в боях с пиратами. Это они выходили из моря в виде огромных волн и поглощали все проходящие корабли, не оставляя им никакой надежды на спасение.

Разумеется, португальские моряки хорошо знали, что нет никаких штормов без ветра, а легенду придумали местные, чтобы напугать конкурентов по торговле специями.

В эту историю верил только один человек: Рабес. Когда какой-то судовладелец хотел нанять его, он твердо стоял на своем и ни за что не желал сниматься с якоря.

Но не надо думать о Рабесе плохо. Он не был трусом, просто обладал строптивым и упрямым характером. Таким его сделали превратности жизни, постоянно связанной с риском. Начнем с того, что он был одноглаз и почти глух, а потому не особенно склонен добиваться внимания у женщин. И потом, он ел исключительно мясо попугаев. А всем известно, что те, кто питается таким мясом, рано или поздно зарабатывают себе язву.

Однако экипаж, привлеченный выгодным фрахтом и посулами судовладельца, нашел способ убедить упрямого капитана: его оглушили ударом по голове и отнесли в трюм спать.

Когда юнга пришел его будить, над морем нависло мрачное небо. И море, и ночь были черны и казались единым монолитом. Никто не смог бы сказать, где кончается черное небо и начинается море. По морю с ревом ходили огромные, страшные волны.А ветра не было.

Не было ветра, чтобы наполнить паруса, посвистеть между мачтами, музыкальным аккордом пройтись по натянутым снастям.

Рабес поднялся на палубу и обнаружил там весь свой экипаж: его ждали. Капитан обошел своих людей одного за другим и каждому пристально посмотрел в глаза. И экипаж, тоже один за другим, пристально посмотрел ему в единственный глаз. А потом Рабес понял, что не на него глядят моряки, и обернулся. За его спиной из мрака вырос вооруженный пушками корабль, такой огромный, каких не видело море, а может, и океан.

Пираты.

От ядер, выпущенных из гигантских никелированных пушек, вода закипела, по ней пошли высоченные грохочущие волны, и началсябезветренный шторм.

Якоб Руман держался за живот, и челюсти у него болели от смеха. Давно он уже так от души не хохотал. Пленный смеялся вместе с ним. Хохот одного подзадоривал другого, и оба никак не могли остановиться.

Когда один из охранников, привлеченный их голосами, просунул голову в пещеру, доктор и итальянец, вместо того чтобы смутиться, залились еще пуще: он им показался ужасно смешным.

Но постепенно им удалось справиться с хохотом, и, вытирая слезы и икая, они потихоньку успокоились.

«Когда смех гаснет, – подумал доктор, – за ним всегда что-то остается. Так пролетает буря, и после нее остается воспоминание о свежести и влаге.

А после смеха остается благодарность».

И Якоб Руман в этот миг испытывал благодарность. Он был благодарен самой жизни за то, что жив. Благодарен жене за то, что она, хоть и бросила его, все-таки позволила ему столько лет себя любить. И благодарен войне за то, что позволила ему встретиться с этим итальянцем.

– Прошу вас, продолжайте.

16

Такова легенда о сигаре Рабеса, то есть теперь уже о сигаре Гузмана. Она стала очень хрупкой, а потому была завернута в фольгу. И без того драгоценный, этот небольшой табачный свиток сильно вырос в цене, поскольку много лет пропутешествовал среди запахов имбиря, шафрана и перца, но больше всего – ванили. Ванилью сигара буквально пропиталась. Теперь она стала особенной, и Гузман решил, что когда-нибудь она будет последней сигарой, которую он выкурит. Для того ее и берег.

Он рассказывал эту историю, с гордостью демонстрировал сигару и снова бережно, как реликвию, клал во внутренний карман куртки. А напоследок говорил:

– Когда я ее раскурю перед смертью, в первом облачке дыма появится красная рожа Рабеса. И мы уйдем с ним вместе, как два старых друга. Да мы и есть друзья, я уверен, что душа Рабеса там, внутри, в плену у старой сигары.

Сценическими площадками Гузмана становились вестибюли больших отелей, фойе оперных театров, кафешантаны и частные клубы.

У него был свой метод очаровывать зрителей. Обычно он садился напротив совершенно незнакомого человека, раскуривал сигару и без всякой подготовки начинал рассказ. Поначалу выбранные таким образом слушатели терялись, но быстро подпадали под обаяние первых фраз и забывали о смущении.

Западня захлопывалась. А вокруг них тем временем собиралась небольшая толпа любопытных.

Сначала они спрашивали себя, кто этот диковинный маленький человечек, что так интересно рассказывает, куря трубку, но вскоре возникало ощущение, что они знают его давным-давно, как старого друга.

И все оказывались в его власти.

Держа сигару между пальцами, Гузман разворачивал перед ними настоящую игру фантомов. Он пускался в свободный полет сквозь облако ароматного дыма, пробуждая вожделение аудитории. А этот темный дымок скользил у него во рту, мягко и бархатно шурша, на миг замирал в ожидании, а потом вылетал, обретая призрачные очертания. И исчезал.

И Гузман забывал о смерти. Он был счастлив, сам не зная почему. Потом он объяснял:

– Я знаю, что поступаю скверно и когда-нибудь от этого умру. Но душа моя понуждает меня, она отрицает тело, подталкивая его к саморазрушению, ибо уверена, что переживет его. Она жаждет раствориться в невидимом потоке праздности, который действует, как наркотик. И растворяется, исключительно ради самой себя, ради собственного удовольствия.

Его страсть, его одержимость не ограничивалась одним курением и сочинением историй. Она была гораздо сложнее и состояла из многих компонентов. Третьей составляющей, ничуть не менее важной, чем первые две, былигоры.

Горы для Гузмана имели определенное значение. Их поставили туда, где они стоят, для того, чтобы людям о чем-то напоминать: может, о смысле жизни, может, о том, насколько они хрупки и немощны, может, еще о чем. Каждому о разном.

Если Гузману попадалась гора, он останавливался, усаживался и разглядывал ее. И вслушивался, стараясь понять, что она хочет ему сказать. А потом, в знак приветствия, закуривал.

Он побывал в заснеженных Альпах, в Карпатах, в Пиренеях. У подножий Тибетских вершин, на высоте трех тысяч метров, где разреженный воздух и ветер огнем обжигают лицо, а табак не разгорается. Побывал и в Египте, возле трех пирамид в Гизе, этих трех гор пустыни.

В Килауэа, в Полинезии, до сих пор рассказывают о человеке, курившем рядом с вулканом. И вулкан курил рядом с ним.

Таков был Гузман, постоянно вопрошавший свою душу. Он знал, что где-то там она есть, внутри, но, как и все, не знал, где именно.

– С душой знается табак, – говорил он. – Он с ней знаком, он ее соблазняет. Ты куришь и с наслаждением следишь, как дым входит в тебя, обволакивая все тело, потом спускается вниз, к теплым внутренностям. И ты слушаешь, как он клокочет, словно гроза на подходе, темная, наэлектризованная… А потом вихрем поднимается вверх, к мозгу, и ты уже сам не понимаешь, куда он девается. Мы не способны отследить его путь, но он дорогу знает и в конце концов прикасается к ней.К душе.

В горах, где клубились белые облака, Гузман в каждом из них представлял себе очертания собственной души.

* * *

– На самом деле это прекрасный способ существования, – заметил Якоб Руман. – Однако не вижу, как при таком образе жизни обеспечить себе пропитание.

– На первый взгляд невелика забота, уж я-то знаю, – отозвался пленный. – Но хотите верьте, хотите нет, а Гузман разбогател именно на том, что ему удавалось лучше всего.

17

Гузман – истинный герой праздности.

Но его праздность вовсе не была ленью или апатией. Есть люди, которые рождаются, чтобы вершить дела, но есть и такие, что приходят в мир, чтобы напомнить нам, как, в сущности, прекрасно жить. И вторая категория нужна нам ничуть не меньше, чем первая.

А потому после короткого пребывания рассыльным в прачечной Мадам Ли Гузман больше нигде не работал.

Однако тот, кто не имеет безграничной ренты и не расположен просить милостыню, рано или поздно должен освоить какое-нибудь ремесло или иной способ зарабатывать на жизнь. Поскольку Гузман не относился к рангу обладателей крупных счетов или акций, а обычно был счастлив, если ему удавалось убедить кого-нибудь подать ему на пропитание, то, казалось, выбора у него нет.

От работы он не бегал, он просто скептически смотрел на то, что ему когда-нибудь удастся найти себе работу по душе.

У каждого человека есть хотя бы один талант – так утверждает Библия, – и Гузман знал, что его талант – это курить и рассказывать истории.

Но зачастую обладать одним талантом недостаточно. Нужно еще призвание – здесь мы имеем в виду особый дар превращать свой талант в прибыль.

Если следовать этой логике, то талант рассказчика явно мог бы обеспечить Гузману карьеру романиста. Но курительная составляющая была все-таки чрезвычайно важной.

Он мог точно указать, что именно курить и в какие моменты повествования делать затяжку, но не мог же он побуждать читателя к греху.

И потом, Гузман ни за что не согласился бы, чтобы его истории оказались пленницами книжной страницы. Они были живые, они всякий раз обрастали новыми подробностями, и эти новые необычные подробности занимали место прежних, и так до бесконечности. Истории – как деревья, которые, непрестанно отдавая плоды, сбрасывая листву и старые ветви, все-таки остаются деревьями. И зафиксировать истории чернилами означало бы лишить их души. Иными словами – обречь их на увядание.

Гузман, как ремесленник, тщательно отделывал фразы, искал синонимы, менял их ритм и музыку. Часто импульс необходимой вариации исходил от публики, и по лицам слушателей он определял, был ли пассаж лишен остроты или сценический эффект удался.

– Я – последний из аэдов[66], – говорил он о себе, указывая пальцем в небесную вышину, опьяненный дымом сигары и смехом публики. – Я, как современный Гомер, такой же неприкаянный, обреченный постоянно бродяжничать, чтобы нести людям радость воображения.

Гузман очень рано, скажем так лет с двадцати, начал взращивать в себе такое убеждение. В то время он еще пребывал в достойной бедности: с голоду, конечно, не умирал, но и не питал особых надежд на то, что ситуация изменится. Чтобы получить горячий обед, ему приходилось проявлять изобретательность.

Для начала он вложил все свои сбережения в поношенный, но еще вполне респектабельный фрак, который ему продал по случаю распорядитель похоронного бюро. Впрочем, Гузман ничего не желал знать об истинном происхождении фрака.

В этом одеянии он выбирал один из роскошных ресторанов и являлся туда в вечерний час. В зале он намечал клиента, который ужинал в одиночестве, и, не представляясь, усаживался за его столик. Прежде чем тот успевал понять, что происходит, Гузман начинал рассказ. Расчет был точен: он знал, что обычно клиенту хватает пяти-десяти секунд, чтобы побороть первое замешательство и выразить протест. Именно в этот короткий промежуток времени он должен был завладеть вниманием слушателя. Самое главное было правильно начать: как дирижер в начале концерта одним жестом добивается синхронности звучания оркестра, так и он должен был произнести фразу, подобную удару молнии.

– Вы чувствуете запах ладана и увядших цветов, исходящий от моего фрака? Вы не поверите, но долгое время он принадлежал охотнику за привидениями…

И клиент, уже готовый позвать метрдотеля, обычно так и застывал с поднятой рукой, словно парализованный. Гузман поражал его в самое сердце, введя ему в кровь яд любопытства.

В этом случае противоядие было одно: слушать.

В то время истории Гузмана не отличались такой тщательной отделкой. Он импровизировал, мешая, по обыкновению, действительность с легендой. Ему нужны были сильные средства – призраки, убийства с возбуждающими подробностями, – в общем, все, что гарантировало бы быстрый результат. И сотрапезник, чтобы узнать, что же будет дальше, приказывал принести еще один прибор. В сущности, никому не нравится есть в одиночестве. Именно так рассуждал Гузман, когда ему на ум пришел этот прием. Обычно дело кончалось тем, что его рассказы принимали благосклонно, и он получал ужин, а иногда и маленькое вознаграждение в придачу.

– Когда-нибудь в будущем, – говорил мне Гузман, – у каждой семьи будет такой человек, который за ужином сядет вместе со всеми за стол и станет рассказывать истории. И это войдет в норму, вот увидишь. Это будет как домашний театр.

Гузман говорил на многих языках – результат долгих путешествий с матерью, – а потому его без труда понимали везде, где бы он ни появился. Ему удавалось ездить бесплатно, потому что в вагонах поездов и на кораблях всегда находился какой-нибудь скучающий богач или компания друзей, согласная оплатить ему билет, только бы он развлекал их рассказами. А говорить он мог часами, поскольку багаж историй у него был неистощим.

Однажды в Лондоне он попытался применить старый трюк с рестораном. В зале в одиночестве ужинала пожилая дама. Она была уже далеко не девочка, но преподнести себя умела: на ней было элегантное вечернее платье и куча драгоценностей. Гузман решил, что она будет не прочь увидеть рядом с собой молодого гостя, который по достоинству оценит ее старания выглядеть привлекательной. И он уселся к ней за столик.

– Вы чувствуете запах увядших цветов и ладана, исходящий от моего фрака?

– Я узнаю этот фрак, он принадлежал одному проходимцу, охотнику за привидениями.

Она уставилась на него своими ледяными голубыми глазами и очень серьезно прибавила:

– С тех пор как я умерла, я каждый вечер поджидаю его здесь.

Наверное, на лице Гузмана отразилось полное обалдение, потому что старуха вдруг громко расхохоталась, ничуть не заботясь о том, что о ней подумают за соседними столиками.

– Откуда вы узнали…

– Когда мне рассказали о тебе, я подумала, что единственным способом с тобой познакомиться будет явиться в ресторан одной. Я тут уже с неделю тебя караулю. Что-то ты припозднился, Гузман, – с упреком произнесла она.

– Прошу прощения, – пробормотал он в свое оправдание, не понимая, за что, собственно, извиняется.

– А скажи-ка, мой мальчик, ты мог бы рассказать настоящую историю? Под настоящей я не имею в виду правдивую – я уже слишком стара для такой жестокой штуки, как правда, – но такую, что входит в брюхо, прежде чем подняться к сердцу. Одну из тех, что волнуют до дрожи и в то же время занимательны и трогательны, как никакие истории в мире.

– Что же это за история? – спросил Гузман, которому впервые самому стало любопытно.

– Ясное дело, моя.

18

Ее звали Эва Мольнар, родом она была из Венгрии, и ей исполнился девяносто один год. У нее тоже была своя страсть, свое наваждение: альпинизм.

За долгую жизнь она совершила столько невероятного…

Покоряла самые неприступные вершины мира, принимала вызов самых крутых и смертельно опасных скальных стенок. Ей удалось побороть боль и нечеловеческое напряжение, удалось устоять перед зовом пустоты, призывавшей сдаться. И все ради того, чтобы полюбоваться пейзажем, доступным взглядам лишь немногих избранных.

«Ибо гордость, когда смотришь на мир сверху вниз, стоит жертв».

И тем не менее ни одна из побед Эвы Мольнар, даже самых значительных, не нашла места в исторических книгах; ни горные проводники, ни шерпы не упоминали о ней в своих рассказах. Ее восхождения не вошли даже в отчеты коллег-альпинистов.

– Да потому, что я женщина! К чему задавать глупые вопросы? – ответила она Гузману, который спросил почему.

Женщинам не положено пробовать свои силы в занятиях, являющихся прерогативой мужчин. Это могло вызвать подозрение.

– Если мужчина что-то совершает, а потом то же самое следом за ним делает женщина, достижение обесценивается, разве ты не знал?

– Но это не так.

– Тогда дай мне сигару, и я тебе покажу, как проходит желание курить.

– А вы курили когда-нибудь?

– У меня осталось только одно легкое, второе коллапсировало[67]на высоте три тысячи метров, когда я пыталась подняться на Пунчак-Джая[68].

– Еще одна причина не курить сигар.

– В юности я курила сигареты с шалфеем, которые специально для меня готовил мой друг родом с Востока. Однажды мы учили тюленя курить эти сигареты.

– На Востоке тюлени не водятся.

– А с чего ты взял, что это был действительно шалфей?

Гузман сразу сообразил, что с ней придется вести непрерывную борьбу, а учитывая ее характер, победить ее будет нелегко.

Договор, который Эва Мольнар предложила Гузману, был очень прост.

– Ты сопровождаешь меня во всех путешествиях, слушаешь историю моей жизни и обязуешься рассказывать ее, когда я умру. Взамен, поскольку я не обзавелась детьми и не имела несчастья выйти замуж, я сделаю тебя своим единственным наследником.

– Но ведь история вашей жизни может показаться мне неинтересной, госпожа Мольнар. Я сейчас скажу вам «да», а потом, когда вы умрете, могу запросто выкинуть ее из головы.

– Можешь, но не выкинешь.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что я прожила почти целый век и вышла целой и невредимой из множества передряг, потому что я многое повидала, многое совершила и любила таких женщин, о которых ты и помыслить не можешь, мой мальчик.

Итак, тайна, приключения и лесбийская любовь…

– Ладно, можно попробовать, – сказал Гузман.

19

Так начался странный союз Гузмана и Эвы Мольнар. Он следовал за ней в ее постоянных странствиях и заодно мысленно отмечал и запоминал подробности историй, которые она ему рассказывала.

Вместе они объехали все горы пяти континентов, покоренные ею. И каждый раз он воспринимал встречу Эвы с горой как встречу двух много поживших и много знающих друг о друге дам. Встречаясь, они болтают о всякой всячине, и о важном, и о мелочах, но за развязной болтовней всегда прячется более интимный, более личный диалог.

Если бы не возраст, Эва наверняка вооружилась бы веревкой и крюками и полезла на скалу. Гузман догадался об этом по тому, как загорался ее взгляд: за старческой маской пряталась девчонка. Ее выдавали глаза, у которых не было возраста.

– Когда оказываешься здесь, – говорила ему Эва, – то становишься тем, кто ты есть. Притворяться тут вряд ли получится. Даже если просто пробуешь, что такое восхождение, это волнует до глубины души.

Альпинизм стал для нее всем. Ее отец восходил на вершины, и дед, и прадед.

– Для них альпинизм был родовой традицией, из тех, что передаются из поколения в поколение, – заметила как-то она и тут же пустилась в размышления: – Мне кажется, что на самом деле их мало волновало, что я все-таки женщина, меня никто не спрашивал, согласна ли я продолжить традицию Мольнаров.

В компании Эвы Гузман повидал много мест и познакомился с удивительными народами и культурами. Он перепробовал множество блюд и напитков самых невероятных вкусов. А главное – он курил табаки и всяческие загадочные травы, обладавшие способностью заставить человека забыть о бренности его существования.

Им не было необходимости заказывать номера в гостиницах и заботиться о пропитании. Куда бы они ни приезжали, они всегда становились гостями многочисленных друзей Эвы, которыми та обзавелась за девяносто один год полной приключений жизни. Люди чрезвычайно щедрые и сердечные, они были счастливы повидаться со старинной подругой и ни за что не позволили бы путникам отказаться от приглашения: для них это был вопрос чести.

Поначалу Гузман чувствовал себя не в своей тарелке, особенно когда – после ужина или уже перед рассветом – все пускались в воспоминания и над ними носился дух прошлого. Но по мере того как разворачивался рассказ Эвы, Гузман все сильнее проникался доверием к ее миру. Он познакомился с кучей разного народу, и многие из них потом стали его близкими друзьями. Они и были самым ценным наследством Эвы Мольнар.

Он и представить себе не мог, что в этой женщине столько жизненной энергии. Она никогда не уставала, память ее не износилась от времени и выстояла, как гранитная скала. Она помнила все свое прошлое. Как и обещала, она поверяла Гузману все подробности, даже самые щекотливые, никогда ничего не приукрашивая. Все свои многочисленные любовные истории: с прекрасными женщинами, с добродетельными матерями и преданными женами, которые даже представить себе не могли, что когда-нибудь отдадутся женщине. Обо всем, что было с ними, она вспоминала без хитрости, разве что с бесконечной стыдливостью.

Эва Мольнар распахнула перед Гузманом двери в неизведанный рай.

– В наших ласках и поцелуях не было ничего, что нарушало бы правила или законы. Во мне эти женщины видели самих себя. Это все равно что прикоснуться к себе через зеркало.

Гузман полагал, что все эти интимные открытия отвлекут его от главной цели: собрать воедино историю Эвы. Однажды что-то подобное с ним уже произошло в двенадцать лет в прачечной Мадам Ли. Мужчинами всегда движут низменные инстинкты, думал он. Но ошибался. Со временем он начал усваивать то, что очень ему пригодилось в последующие годы.

Он учился слушать.

А это главное для того, кто хочет научиться рассказывать. А рассказчицей Эва Мольнар была необыкновенной: всегда точна, как историк, и восторженна, как поэт. Один-единственный раз он увидел ее в нерешительности. Это случилось в тот день, когда она впервые упомянула Камиллу.

Обе они старели вместе с дагеротипами, что обретали ржавый оттенок от безжалостной поступи лет. На этих снимках обе были вечно молоды, но лица их темнели и выцветали. Вигоневые брюки, подпоясанные тонким кожаным ремешком, они носили как вызов всему мужскому племени. Грубые ботинки и альпинистские кошки приводили их в восторг. Бухты веревок на плечах, грубошерстные куртки и волосы, завязанные в хвост. Они стояли рядом, улыбаясь, на лугу или возле какой-нибудь высокой скалы.

– Только там у нас все могло сбыться, – с тоской и горечью сказала Эва Мольнар. – Ее гибель – моя самая тяжкая вина. Это я настояла, чтобы она шла со мной. А в наказание я получила всю мою дальнейшую длинную и одинокую жизнь. Как приговор.

– Да кто же вас наказал?

– Бог, кто же еще? – отозвалась она, насупившись. – Чего еще ждать от особи мужского пола?

Больше они о Камилле не говорили. Эва избегала произносить ее имя. В последний раз она намекнула на нее, и то не называя имени, когда вдруг с неожиданной теплотой взяла его лицо в ладони и сказала:

– Выбери кого-нибудь, Гузман. И сделай так, чтобы выбрали тебя.

В последующие дни Гузман стал замечать, что Эва начала худеть. Это происходило слишком быстро и вызвало тревогу. Врачи объявили, что это дурной признак. Но Гузман был спокоен, он понимал, в чем дело: по мере того как продвигался ее рассказ, Эва препоручала ему себя, а следовательно, перекладывала на него грех собственной жизни.

– Ваша подруга умирает, – говорили ему.

– Неправда. Она просто облегчает душу.

20

В конце концов они провели вместе пять лет. Однако смерть Эвы Мольнар принесла с собой кучу неожиданностей.

Первой было то, что старая дама оказалась почти нищей. Гузман стал единственным наследником нескольких украшений и вороха женских платьев. Но он ни на секунду не почувствовал себя жертвой обмана. Она просто не умела обманывать.

Когда-то она была богата, однако последние годы прожила за счет гостеприимства своих друзей. Они предоставляли ей стол и кров и все, в чем она нуждалась. Потому она и не отдавала себе отчета, насколько быстро таяло ее состояние, подтачиваемое непомерными тратами.

Гузмана это не огорчило, он получил гораздо больше.

Горы.

Он продал скудное имущество подруги и отправился снова в те места, где они побывали, чтобы сообщить печальную весть всем, кто любил ее, и оставить частицу ее праха на каждой из гор, которым она с любовью бросала вызов.

– Вы же говорили, что Гузман разбогател благодаря тому, что хорошо умел делать! – запротестовал Якоб Руман.

– Как я сказал, так оно и есть, – подтвердил пленный. – Доверьтесь мне и позвольте мне закончить.

21

После смерти Эвы Мольнар Гузману оставалось только признать, что он вернулся в исходную точку. Без средств к существованию он не сможет ни удовлетворить свою неодолимую страсть к курению, ни выполнить заключенный с Эвой договор: передать людям ее историю вместе с другими.

Он думал об этом, развеивая с Монблана последнюю горстку праха своей подруги. И вдруг на краю обрыва увидел человека, который неуверенно топтался, словно его одолевало сомнение. Если стоишь перед пропастью, тебя может охватить восторг, может закружиться голова, может начаться дрожь, но нельзя позволять себе сомневаться. Потому что крутой обрыв всегда усиливает неуверенность.

Поняв намерение бедняги, Гузман осторожно подошел к нему, встал рядом и увидел, что тот бледен как смерть. Тогда он решил попытаться наладить контакт.

– Не делайте этого, не надо, – сказал Гузман.

Но сразу понял, что уговоры ни к чему не приведут. Пропасти часто затягивают, особенно тех, кто решился встретиться с ними лицом к лицу. Сейчас Гузману нужно было озарение. Чтобы вывести беднягу из кататонического оцепенения, даже самых правильных слов недостаточно, необходимо было найти особый прием, особый способ.

– Вы кто?! – что есть силы гаркнул Гузман, вызвав эхо и тем самым придав пустоте некую материальность.

Парень явно такого не ожидал и вздрогнул на той тоненькой ниточке надежды, что еще связывала его с жизнью. Однако теперь он, по крайней мере, сознавал, какая опасность у него под ногами.

– Дардамель, – сказал он шепотом, словно не хотел нарушить свое шаткое равновесие.

– Я не спрашиваю, как вас зовут, я спрашиваю, кто вы?! – снова рявкнул Гузман.

Дардамель чуть повернулся к нему и вопросительно на него взглянул:

– Я музыкант-изобретатель.

Теперь пришла очередь Гузмана потерять равновесие.

– Это еще что за хреновина такая? – взвизгнул он.

– Если перестанете орать, я объясню, – испуганно пролепетал парень и поспешно начал: – Я изобретаю музыкальные инструменты. Ну, в общем, новый звук.

– А я-то думал, что нот всего семь, – возразил Гузман, понизив тон.

– Это потому, что вы, как все, думаете, что музыка состоит только из нот.

И прибавил, что вот такие вот и довели его до того, что он теперь стоит перед пропастью.

– Я создал инструмент. Но никто не желает его признавать инструментом. И все надо мной смеются.

– Кто смеется?

– Все. И коллеги-музыканты, и коллеги-изобретатели.

Да, это и в самом деле было слишком. И Гузман вдруг посочувствовал парню. У человека можно отнять все: уважение, честь, достоинство. Но если убить его мечту – это конец.

И в этот самый момент Гузман понял, что Дардамель сделает-таки последний шаг в пустоту, и он не сможет его удержать, потому что единственное, что тут поможет, – это изменить природу вещей. А такой властью он не обладал.

Но тем не менее он решил, что если уж он не в состоянии изменить собственную жизнь, то хоть попытается изменить взгляд на жизнь Дардамеля. И он сделал то единственное, что умел делать хорошо. Он уселся на край пропасти, порылся в кармане и достал тонкую сигару. Потом трижды постучал кончиком по тыльной стороне ладони – абсолютно бессмысленный жест, который, однако, для курильщика очень важен, – и, закурив, начал рассказывать историю Эвы Мольнар.

Он перебрал все ее приключения, однако в точности пересказал и испытания, которые ей выпали. И заключил:

– Сколько же женщин, заслуживших достойное место в истории человечества, канули в безвестность только потому, что мир мужчин, мир самцов отказал им в праве равенства? Если вдуматься, то это настоящий геноцид.

Гузман и сам не знал, почему рассказал историю Эвы. И вовсе не был уверен, что это поможет. Он никогда не верил, что истории содержат в себе мораль. Просто думал, что каждый, если захочет, что-то в них найдет. И не доверял тем, кто рассказывал истории, чтобы преподать другим урок. О да, эти вообще никуда не годились как рассказчики.

– Зачем вы мне все это говорите? – спросил Дардамель, который как раз ожидал морали.

– Сказать по правде, я и сам не знаю. Может, чтобы заставить вас отсрочить свидание со смертью. В последнее время мне ужасно нравится путать ей планы.

Дардамель задумался. Потом сделал шаг назад, и пропасть перед ним словно прикрыла свою пасть.

– Вы спасли мне жизнь.

– Вы сами себя спасли.

22

Я всегда считал, что мечтатели делятся на две категории: сознательные и несознающие.

Первые всегда имеют перед собой конкретную цель и преследуют ее упорно и самозабвенно, пока не достигнут. Из их рядов выходят великие, вошедшие в историю завоеватели либо промышленные и коммерческие магнаты.

Благосклонность фортуны нужна им, чтобы дела шли хорошо.

Мечтатели неосознающие, напротив, не имеют начальной грандиозной цели. Но она способна стать грандиозной, хотя они не прилагают к этому никаких усилий. В общем, речь идет о людях, которым невольно удается изменить мир к лучшему. К ним относятся исследователи, первооткрыватели и изобретатели.

Но порой фортуна оборачивается для них проклятьем.

Вам, конечно же, известно, что Христофор Колумб искал кратчайший путь в Индию, а вовсе не собирался открывать новый континент. До конца своих дней он противился мысли, что берег, к которому он приплыл, был совершенно новой землей, хотя к тому времени среди мореплавателей давно бродили такие подозрения. Колумб остался верен первоначальной точке зрения. Рассказывали, что когда в ходе своих многочисленных экспедиций он открыл остров, который потом был назван Кубой, он заставил свой экипаж в присутствии нотариуса поклясться, что на самом деле это Китай.

Одна из легенд об изобретении шампанского гласит, что некий монах-бенедиктинец по имени дон Пьер Периньон задался целью изготовить белое вино, чтобы снискать себе славу при французском дворе. Однако из-за довольно холодного климата в его родном регионе брожение затягивалось на два сезона, что привело к ухудшению вкуса вина. Тем не менее он попробовал разлить вино по бутылкам раньше срока и обнаружил, что в них образовался угольный ангидрид. Рассказывали, что дон Периньон положил жизнь на то, чтобы избавиться от ненавистных пузырьков, которые в конечном итоге и прославили вино. Он посчитал их результатом своей ошибки.

Немецкий физик Вильгельм Конрад Рентген пытался расширить сферу применения катодных лучей, изучением которых занимался его коллега Ойген Гольдштейн. Но Рентген страдал дальтонизмом, а потому работал в затемненной лаборатории. Именно благодаря этому затемнению он и обнаружил странное свечение, а потом и изображение собственной руки на фотопластине. И изображение это было особенным, потому что на нем были видны кости и суставы. Из соображений морали Рентген всегда отказывался, чтобы его признали автором открытия, ибо считал, что только усовершенствовал то, что открыл другой. Он назвал открытые лучи «лучами икс», поскольку о них пока ничего не было известно.

Имена этих первооткрывателей всего лишь случайная выборка из длиннейшего ряда неосознанных мечтателей. Судьба наградила их сверх ожиданий, а они не сумели распорядиться успехом и осознать свою ответственность.

То же самое случилось и с Дардамелем.

Оставив мысли о самоубийстве, музыкант-изобретатель упорно не желал расставаться с мечтой. После нескольких месяцев кропотливого изучения вопроса и упорного труда он создал новый музыкальный инструмент.

Газовый гобой.

Он с огромной помпой известил об этом и изобретателей, и музыкантов. И получил очередную порцию насмешек и хохота. Но решил не сдаваться и отнес проект нового инструмента в патентное бюро.

Прошло несколько месяцев, и ему пришел вызов к министру обороны.

Дардамель был человеком деликатным и большой отвагой не обладал, а следовательно, склонности к искусству войны не имел. Он промучился всю ночь, спрашивая себя, по какой причине его вызвали, вертелся с боку на бок, но ответа так и не нашел. Наутро пришлось отправиться на встречу.

В сопровождении молодого военного он прошел по просторным коридорам Министерства обороны, переводя взгляд с высоких потолков, словно специально призванных пугать посетителей, на стены, где висели картины и гобелены с батальными сценами. Ошеломленный всеми этими проявлениями насилия, он дошел наконец до просторного кабинета военного министра. В глубине кабинета стоял письменный стол, и за ним сидел генерал. Дардамеля он приветствовал улыбкой пожелтевших зубов и теплым пожатием руки.

– Поздравляю, – произнес генерал.

– Спасибо. Но с чем?

– С вашим патентом.

Его работой впервые кто-то заинтересовался, но странное дело, Дардамеля это почему-то не обрадовало. Генерал рассыпался в комплиментах в адрес изобретателя и его творения, упрекнув прочих граждан в том, что они не стремятся быть полезными нации. А под конец нарисовал серию жутких, прямо-таки апокалипсических картин того, что произойдет, если люди не будут руководствоваться в своих поступках чувством долга.

Дардамель был смущен.

– Но ведь мы говорим не о музыке, верно?

– Конечно нет, – сердечно ответил старший по званию.

Дардамель не мог взять в толк, как относиться к происходящему. Он на миг задумался, подыскивая слова, и в конце концов спросил:

– А что же такое, по-вашему, мое изобретение?

– Огнемет.

– Это газовый гобой, – запротестовал Дардамель.

– Нет, это огнемет, – повторил генерал, продолжая улыбаться заученной улыбкой.

– Говорю вам еще раз: это газовый гобой!

– А я настаиваю, что это огнемет!

Так они препирались с четверть часа. Затем генерал предложил Дардамелю неприлично крупную денежную сумму, которую министерство было готово заплатить за патент на гобой-огнемет (оказывается, его пригласили, чтобы уладить это дело и прийти к консенсусу).

Перед таким необычным предложением Дардамель сначала заколебался, а потом уступил. Через несколько месяцев инструмент применили в бою, и бой был выигран.

Когда эта новость дошла до Дардамеля, он впал в уныние и разочарование. С тех пор как он разбогател, никто над ним больше не смеялся, но и изобрести еще один инструмент с новым звуком у него почему-то не получалось.

И теперь его совсем придавила невыносимая тишина.

Он потратил почти целый год, чтобы разыскать того парня, что тогда на краю пропасти нашел мотив для спасения. Бедного оголодавшего парня он обнаружил в одном из варшавских кабаков: тот пытался рассказывать какой-то пьяной компании историю о горах. Теперь он курил только табачную крошку, завернутую в грубую бумагу.

– Вот. Это ваше, – сказал Дардамель, вывалив перед ним все имеющиеся деньги. – Мне это не нужно.

Гузман не мог понять, происходит ли это на самом деле, или у него на почве голода уже пошли галлюцинации. Потом спросил, почему не нужно, и Дардамель ответил, что хочет вернуть себе прежнюю мечту, пусть даже ценой того, что она никогда не сбудется.

Гузман заметил, что оно того не стоит, потому что он практически ничего такого не сделал. Но бывший музыкант-изобретатель объяснил, что считает его своим компаньоном, потому что не всегда же необходимо, чтобы кто-то тебя финансировал и делил с тобой риски. Иногда просто нужен человек, который в тебя поверил бы.

Но Гузман все еще силился понять.

– Это, наверное, потому, что вы чувствуете угрызения совести: ведь ваше изобретение поубивало много народу.

– Я не так уж морально безупречен, и эта сторона дела меня не волнует, – с безжалостным простодушием признал Дардамель. – И потом, я думаю, что и без гобоя-огнемета военные нашли бы другие средства, чтобы убить людей.

– И все-таки почему?

– Потому что вы должны рассказывать свои истории. Включая и мою тоже. Если вам неприятно происхождение этих денег, сделайте вид, что я вроде бы меценат.

Ни один, ни другой ничего больше друг другу не сказали. Гузман взял деньги, Дардамель снова вернулся к прежней жизни, и они расстались. Они увидятся еще раз, но пока ничего не могут об этом знать.

Дардамель умрет через год. Покончит с собой.

А Гузман… Гузман влюбится.

23

Все только раз. Только один раз.

Такая была у Гузмана присказка. Он себе это правило выбрал и придерживался его последовательно и храбро.

Все только раз. Только один раз.

Он никогда не курил дважды один и тот же табак, никогда не поднимался дважды на одну и ту же гору.

Все только раз. Только один раз.

Он будет жить только раз и умрет только раз. И полюбит только раз. Только одну женщину.

Он встретил ее в единственном месте, где имело смысл повстречать свою любовь. Потому что Париж начала нового века, настоящий город-праздник, был готов с кем угодно поделиться жизненной силой. Двадцатый век начался множеством предзнаменований, люди были счастливы, и никто не различал примет грядущей войны. Казалось, началась эпоха мира и процветания. И как раз в Париже Гузман…

В этот момент город-праздник взорвался перед глазами Якоба Румана. Разлетелись вдребезги и Эйфелева башня, и Триумфальная арка, и собор Нотр-Дам. Грохот был такой, что в нем потонули все звуки. Доктор оказался в полной темноте, на земле. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от изумления и понять, что он жив.

Снова затеплился свет, но шел он не от керосиновой лампы, которая разбилась о каменный пол. Это пленный зажег спичку. Они обменялись взглядами, и этого хватило, чтобы понять: оба в порядке.

Тогда Якоб Руман выскочил из пещеры разобраться, что произошло.

24

В ушах у него стоял свист, в глазах прыгали искры. Снаружи по траншее сновали люди. Якоб Руман вглядывался, пытаясь понять, откуда и куда они бегут. Многие просто неслись врассыпную, объятые паникой.

Он схватил за рукав какого-то солдата и рывком притянул к себе:

– Что случилось?

У того были глаза испуганного ребенка.

– Гора взорвалась, – пролепетал он.

– Где?

– Вон там, – показал он трясущейся рукой.

Якоб Руман его выпустил и влился в людской поток, который понес его в ту сторону, откуда слышались крики и плач. В узкой траншее солдаты налетали на него на бегу, словно их преследовал невидимый неприятель, и вопили:

– Нас атаковали!

Послышались ответные выстрелы и тут же затихли в ночи. Доктор как в трансе продвигался к центру всеобщего отчаяния и начал в темноте спотыкаться о мертвых.

Поток нес его, и остановиться он не мог, иначе его затоптали бы в давке, что, видимо, и случилось с теми, кто оказался на земле. Когда же он почувствовал запах, то сразу понял, что произошло.

Газ.

Он пробился сквозь линию потрясенных зрителей, застывших перед чем-то, и увидел, на что они смотрели. Вырванные куски мяса, растерзанная плоть, спекшиеся тела. Трупы с закинутыми назад головами, вывернутыми суставами и торсами, изогнутыми в последнем броске наверх, свились в трубки, как высохшие листья.

Никто не жаловался. Никто не просил его о помощи. И Якоб Руман понял, что он здесь лишний. На этот раз смерть в нем не нуждалась.

А потому на этот раз он ничего не записал в свою черную книжку-календарь за 1916 год. Все произошло слишком быстро, и никто ничего не успел сказать. Одной ослепительной вспышкой газ, искровой разряд и взрыв уничтожили все – кислород, все предметы и людей.

Среди жертв доктор узнал адъютанта майора. Огонь уничтожил у него половину лица, и оно смотрелось как гротескная маска какого-то абсурдного карнавала. На единственный глаз опустилась чья-то рука и закрыла его. Якоб Руман высунулся вперед, чтобы разглядеть, кто на этот раз взял на себя эту печальную обязанность, и увидел, что напротив него на коленях стоит майор. Вот уж никогда не подозревал такой чуткости в этом солдафоне.

Майор поднялся с колен и сказал сержанту, чтобы приказал прекратить стрельбу. Со стороны итальянцев не было никакой атаки. Произошел несчастный случай. Взорвался огнемет.

Якоб Руман подумал, насколько абсурдны бывают совпадения. Он не знал, действительно ли эту смертельную штуковину изобрел Дардамель, сам-то он всегда считал, что это было делом рук совсем другого человека. Но в любом случае как все-таки странно, что люди, единственные создания, сознающие, что им дарована жизнь, вечно ищут новые способы, чтобы друг друга уничтожить.

– Вы слышали, что приказал майор? Прекратить стрельбу! – крикнул сержант. – Это был несчастный случай. Взорвался огнемет.

– Вы ошибаетесь, – тихо сказал доктор, так, чтобы никто его не услышал. – Это был газовый гобой.

25

К часу ночи Якоб Руман вернулся в пещеру с новой керосиновой лампой. Отодвинув полог и осветив внутренность пещеры, он обнаружил там одного из часовых, который остервенело лупил пленного прикладом.

– Отставить! Нет! – бросился к нему доктор и, схватив его за плечи, оторвал от итальянца.

– Шпион читал ваши записи, – оправдывался тот, показывая на черную записную книжку-календарь за 1916 год.

Солдат даже запыхался, нанося удары.

Якоб Руман, не обращая на него внимания, склонился над пленным:

– Вы в порядке?

– В порядке. А вы? – печально отозвался тот.

Доктор увидел, что у итальянца рассечена щека.

Наверняка на этом месте скоро вспухнет гематома.

Он снова повернулся к солдату и протянул ему носовой платок:

– На, пойди набери снега.

Тот попытался возразить, но Якоб Руман бросил на него полный ненависти взгляд, которого тут же сам устыдился. Но вступать в пререкания ему не хотелось, особенно после того, чего он навидался за последний час, скальпелем отделяя друг от друга спекшиеся трупы и совмещая фрагменты человеческих тел.

Немного погодя, когда они остались одни, доктор приложил завернутый в платок снег к щеке пленного.

– Извините, я не должен был читать вашу записную книжку, – посетовал итальянец.

– Наверное, я ее выронил, когда взрыв бросил меня на землю. Но в ней нет ничего важного.

Пленного, однако, это не убедило.

– Еще как есть. Иначе вы бы так аккуратно, день за днем, не заполняли ее. А вместо закладки у вас бумажный цветок… Так что это за записи?

Доктор взял его руку и приложил к свертку со снегом, который занимал пол-лица.

– Прижмите покрепче.

Потом отошел к столу и положил записную книжку под лампу:

– Какая страница?

– Ну, например, последняя.

Якоб Руман открыл страничку 14 апреля, заложенную бумажным цветком, и, не закрывая, передал книжку пленному:

– Читайте.

Тем глазом, что был свободен от компресса, тот прочел:

– 4:25. Простой солдат: «Мама!»

– Огнестрельное ранение, – сказал доктор и пояснил: – Скверная была рана. Он хотел, чтобы я держал его за руку. Молодой, совсем мальчик. Умирал и звал мать.

Итальянец, начиная понимать, продолжил:

– 10:26. Офицер: «Снег больше не идет».

– Он истекал кровью и от кровопотери ослеп. Глаза, глядевшие на ледник, уже час как перестали видеть. Но он этого не заметил, а понял только за несколько секунд до смерти.

– 16:12. Простой солдат: «Конец».

– Отравление свинцом, мне не удалось извлечь все пули. Он меня тогда спросил: «Доктор, это конец?» Я не ответил. А немного погодя он уже сам сухо констатировал: «Конец».

– 20:07. Простой солдат: «Кажется».

– Этот мальчик меня просто подкосил. Ему все казалось, что он что-то увидел. Иногда это случается. Когда что-то появляется в момент, когда человек покидает этот мир, то поди узнай, что это: особое знание или утешение…

– И последнее: 22:27. Унтер-офицер: «Шерстяное одеяло».

– Он просто замерз. Это была последняя просьба.

Пленный изумленно принялся листать книжку от конца к началу:

– Вы коллекционируете последние слова умирающих. Поразительно.

– Ну да… – согласился Якоб Руман.

– Невероятно, что ни день, то целый список. Что же вы надеетесь в этом найти? Послание Всевышнего?

– На самом деле я дал себе слово.

Пленный поднял на доктора глаза, пытаясь понять, не шутит ли он.

– Да нет, я не сумасшедший, – с улыбкой успокоил его Якоб Руман и уставился куда-то в темноту пещеры. – Поначалу меня мучила совесть оттого, что я не мог запомнить их имена, их лица. Я говорил себе: ведь они же люди! И мой долг – сохранить хотя бы память о том, как они умерли. Но их было так много… И все-таки я не хотел привыкать к равнодушию. Потому что худшее, что может случиться на войне, хуже самой смерти, которую эта война несет с собой, – это привычка к смерти…

Итальянец опустил глаза:

– Понимаю…

– И потом, однажды я сделал одно открытие. Это получилось случайно, но с тех пор я начал записывать последние слова умирающих.

– А что за открытие? – внезапно заинтересовался пленный.

– Вернитесь к тому списку, что вы уже прочли, на страницу четырнадцатого апреля.

Итальянец нашел страницу, где лежал бумажный цветок.

– А теперь читайте сначала, но опускайте мои ремарки. Читайте только реплики раненых, одну за другой, без перерыва.

Пленный прочел:

– Мама, снег больше не идет, конец кажется шерстяным одеялом…

На них опустилось какое-то блаженное молчание. Слова еще какое-то время парили у них в головах, а потом рассеялись, как табачный дым. Итальянец заметил, что на лице Якоба Румана появилась легкая улыбка: он был доволен.

– Во всем есть скрытая красота, – сказал доктор. – Даже в самых ужасных вещах.

Больше никаких объяснений было не нужно. Пленный вернул бумажный цветок на место и закрыл записную книжку.

У Якоба Румана заблестели глаза.

– А теперь, когда вы знаете мой секрет, откройте мне секрет Гузмана… Кто была та единственная женщина, которую он полюбил?

26

Одно дело Гузман так и не сделал.

– Я так и не дал имени ни одной горе, – не раз повторял он.

Это его всерьез огорчало. В начале двадцатого века было распространено убеждение, что человек уже исследовал все высокие уголки планеты, а потому шансов у Гузмана было мало.

Однако достаточно быстро ему пришлось дать имя явлению, гораздо более высокому и неприступному, чем гора.

Женщине.

Он впервые увидел ее, когда она бродила по интерьерам грандиозного отеля[69], который Сезар Риц[70]пожелал посвятить роскоши и прекрасному вкусу парижан.

Гузман как раз рассказывал в курительной комнате одну из своих историй, посасывая абсент и покуривая великолепную королевскую сигару.

Девушка прошла мимо застекленной двери, на ходу болтая и смеясь с двумя подружками. Гузман замолчал, чего с ним во время рассказа никогда не случалось.

Есть женщины, которые пользуются своей красотой как средством отомстить. И сколько бы сил ты ни прилагал, чтобы их завоевать, они никогда не покоряются полностью.

Но эта девушка была совсем другая. Она носила свою красоту, как наряд, не заботясь о том, какое впечатление производит. И в тот самый миг, когда Гузман ее заметил, он понял, что если не завоюет эту девушку, то всегда будет чувствовать, что лишился чего-то.

Он не знал, что вот уже несколько недель в Париже только и было разговоров что об этой загадочной красавице. В последнее время ее видели то в роскошных ресторанах, то в театре, то в кафе. О ней ничего не было известно, кроме того, что ей двадцать лет, она дочь испанского посла и ее везде сопровождают две компаньонки: девушки, специально для этого выписанные из Мадрида.

– И больше о ней ничего не известно? – спрашивал Гузман.

– Ничего, – отвечали ему.

В престижных салонах открыли настоящую охоту, чтобы узнать ее имя, и охота превратилась прямо-таки в азартную игру. Когда же Гузман попытался раздобыть о ней побольше сведений, то быстро понял, что девушка, похоже, сама напускает тумана вокруг тайны своего имени. Она развлекалась тем, что распространяла о себе всякие небылицы и пускала в ход сразу по нескольку воображаемых имен, – все, разумеется, в сговоре с подружками.

Ясное дело, все самые привлекательные и страстные парижские воздыхатели соперничали, стремясь завоевать сердце прекрасной незнакомки. Но, как истинные джентльмены, они заключили договор: преимущество за тем, кто первым узнает имя девушки.

Однако пока единственной хранительницей этой информации была она сама, а потому претенденты рискнули ей представиться и задать вопрос напрямую. Претендентов пришло много, но все остались ни с чем.

В ходе одной из клубных вечеринок Гузман вдруг встал и вышел со словами, что тоже хочет попытать счастья, причем абсолютно уверен в успехе.

Присутствующие восприняли это заявление с плохо скрытой иронией и тихими смешками. Гузмана все любили, но никому из компании и в голову не могло прийти, что именно этому коротышке удастся добиться хотя бы минимального успеха.

Даже если судьбе будет угодно, чтобы он угадал имя девушки, очень мала вероятность, что он сумеет ее заполучить. Но никто ему этого не сказал. Напротив, друзья всячески одобряли это предприятие и подбадривали смельчака, отчасти и потому, чтобы потом всласть посмеяться над его провалом.

– Ладно, приятель, – сказал один из компании, – мы все готовы ударить по рукам и прекратить ухаживания, ну, скажем, на пять месяцев. Как раз через пять месяцев в испанском посольстве состоится большой бал и вам представится возможность очень близко с ней познакомиться.

Гузман принял условия, ему даже в голову не пришло, что те, кого он почитал за людей искренних, его обманывают. Многие из них расценивали такой договор не как зло, а как способ восстановления справедливости: будет правильно, если Гузман заплатит за собственное высокомерие. Хороший урок пойдет ему на пользу.

Сам он насмешки не почувствовал: такие вещи его не заботили. Ему было о чем подумать. Надо было наметить план. На его осуществление отводилось всего пять месяцев.

27

Если он хотел, чтобы девушка в него влюбилась, сначала надо было узнать, что такое любовь. Что есть та истинная сердцевина чувства, которая тысячелетиями движет мир вперед.

Однако если он спросит об этом мужчину, то получит мужскую точку зрения, а если спросит женщину – получит исключительно женскую. В любом случае он добудет только частичную информацию, которая не годится.

А потому он отправился к единственному человеку, который располагал ответом на оба вопроса сразу, поскольку не был ни мужчиной, ни женщиной, точнее, был и тем и другим.

К знаменитому марсельскому гермафродиту.

Мадам Ли по-прежнему держала прачечную и заботилась о чистоте белья и репутации своих сограждан. Когда Гузман перешагнул порог туманной пещеры, ему словно снова стало двенадцать лет.

Ничего не изменилось. Ни густой ароматный пар, что придавал сладостную загадочность этой преисподней, ни знакомое упоительное ощущение внизу живота, какое всегда возникало, когда он разбирал белье каких-нибудь дам из высшего общества.

Его повзрослевшая чувственность смутно ощущала: вот-вот что-то должно произойти.

Владелица заведения появилась, резко отбросив бамбуковую занавеску. Казалось, она не идет, а летит. Гузман отметил, что с тех пор она ни капельки не постарела. Чтобы скрыть щетину на лице, она все еще пользовалась обильным гримом, но щетина давно поседела и теперь легко маскировалась пудрой, что придавало лицу более женственный вид.

Мадам Ли узнала его сразу, но решила не подавать виду.

– Что вам угодно?

Тогда Гузман вытащил из кармана пальто пару женских панталончиков, которые принес специально.

– За этими панталонами я гнался до самого вашего двора, – сказал он.

Мадам Ли не ответила.

– Панталоны вечно норовят удрать, – продолжал Гузман, – но всегда возвращаются.

Мадам Ли молчала.

– А вот рубашки более благовоспитанны. Гетры слишком застенчивы, а вот крахмальные воротнички… Рубашки, те куда благовоспитаннее. Гетры очень застенчивы, а вот крахмальные воротнички…

– …Ужасно ленивы, – продолжила Мадам Ли. – Ты что, опять ищешь работу рассыльного?

– На этот раз мне нужно много больше. Я хочу узнать, что такое любовь.

– Зачем тебе?

– Хочу получить сердце женщины.

– Хочешь им завладеть?

– Нет, отец уже объяснил мне, что обладание – самая большая из ошибок, какую можно допустить по отношению к любимому человеку. Я хочу только взять ее сердце взаймы.

– Она красивая? – резко спросила Мадам Ли.

– Очень, – не колеблясь, ответил он.

Мадам Ли внимательно его оглядела, видимо оценивая реакцию.

– А ты знаешь, что ты просто урод, Гузман?

Ему впервые сказали это в лицо, но он не смутился:

– А что, это может изменить мои планы?

– На самом деле не может.

Он приободрился. Тогда Мадам Ли уселась на край одной из каменных ванн и сложила руки на животе, словно собираясь отдохнуть.

– Если хочешь узнать ответ на свой вопрос, тебе придется совершить длинное путешествие. Ты готов?

– Я уже так много путешествовал, что для меня это не проблема. Куда я должен ехать?

– В одной из долин Южного Китая, в провинции Юньнань, живет очень древний народ. Если отправишься туда, найдешь то, что ищешь.

– А почему? Что такое происходит в этой провинции?

– Каждый год, по весне, там поют горы.

28

Гузман проехал тысячи километров, он потратил тридцать пять дней на то, чтобы добраться до места, и ровно столько же ему было нужно, чтобы вернуться. До большого бала в испанском посольстве оставалось еще три месяца.

Долина, о которой говорила Мадам Ли, была затеряна в горах. В ней обитала древняя народность мяо, известная еще как хмонг. Они жили в горах и благодаря обособленности сохранили свои традиции, уберегая их и от жестокости завоевателей, и от веяний современной цивилизации.

Гузман ехал на коне по дну узкого ущелья, где было всегда темно, потому что солнечный свет туда не проникал, застревая где-то наверху.

И вдруг в конце тесной горловины его глазам открылась ярко-зеленая долина, зажатая горами. Проводник-китаец указал на пейзаж с тем выражением лица, которое на всех языках означает одно: «Мы на месте».

Стояла весна, и вся природа окрасилась в изумрудные тона.

Гузман решил отпраздновать момент и закурить, но вдруг застыл с поднесенной к сигарете спичкой. Его отвлекло и поразило невесть откуда зазвучавшее пение.

Чей-то сильный и чистый голос выводил подвижную и в то же время меланхолическую мелодию. Шел этот голос от находившейся слева горы. Он сбегал вниз по склону, как невидимый ручей, и, отдаваясь эхом, растекался по долине, нигде не встречая преград.

Голос смолк так же внезапно, как и зазвучал.

Прошло несколько секунд полной тишины, и другая гора, справа, ответила своей песней: медленной, полной сердечного томления. Ее звуки, поднявшись высоко-высоко, падали на землю хрустальным дождем.

Язык певцов был непонятен, но смысл уловить мог бы любой человек: это были слова любви.

Придя в восторг, Гузман направил коня к первой же деревне, открывшейся на равнине. Музыка голосов сопровождала его до самой околицы. Жители с любопытством его разглядывали, но никто не отваживался подойти к чужеземцу.

Тогда Гузман принялся спрашивать местных жителей, понимают ли они его. Он повторял одну и ту же фразу на всех языках, какие знал, пока какой-то старик не ответил ему по-французски.

Его звали Сяо Бао Ши. У него были морщинистые руки и глаза, по которым возраст не определишь.

Гузман спросил его, что за голоса исходят от гор. Старый Сяо Бао Ши был рад ответить, потому что в деревне все уже знали эту историю и его никто больше не спрашивал. И Гузман лишний раз отметил про себя: чтобы сделать человека счастливым, надо дать ему возможность что-то рассказать.

Сяо Бао Ши поведал, что каждую весну деревенские юноши поднимаются высоко в горы, чтобы спеть песню женщинам, которых избрали для большой любви на всю оставшуюся жизнь. И спускаются только тогда, когда слышат ответную песнь избранницы.

– Иногда они уходят до конца лета. И многие не возвращаются, там и остаются умирать, – рассказывал Сяо Бао Ши. – Их толкает на это не стыд, что они потерпели неудачу, а осознание пустоты и бессмысленности всех дней, что им теперь предстоит прожить без возлюбленной.

Сяо Бао Ши разъяснил Гузману, что всю зиму юноши проводят, оттачивая свои песнопения, тщательно отбирая слова и интонации.

– И в каждую фразу, как в рамку, вставлено имя девушки. Но она не знает, кто поет для нее.

Гузман взглянул на него вопросительно.

И тогда старик уточнил:

– В других культурах выбирают друг друга не так. Там имеют значение внешность, вес в обществе, семейный достаток. Но мы, горные хмонги, выбираем себе спутников и спутниц только пением. Нам не важно, красивый человек или нет, главное – чтобы он умел петь, потому что только так он может выразить свою любовь. Слишком красивые любят только себя, – мудро заключил Сяо Бао Ши.

Последняя фраза очень ободрила Гузмана.

И тут он увидел девушку, набиравшую воду в кувшин. Она подставила кувшин под струю и закрыла глаза, а губы ее шепотом повторяли слова песни, что лилась с гор. И Гузман почувствовал: ему выпала привилегия первым услышать, каков будет ее ответ.

Это будет «да».

– Я понял, – сказал он старику. – Спасибо. А теперь мне надо ехать.

Он уже вскочил в седло, но передумал и снова спешился.

– А здесь у всех гор уже есть имена?

– У всех, – ответил Сяо Бао Ши.

– Жаль.

И, не тратя больше ни секунды даже на отдых, он вновь пустился в путь. Ему нужен был музыкант. И не просто музыкант, а музыкант-изобретатель.

29

Отыскать Дардамеля оказалось делом нелегким. Прошло целых двадцать девять драгоценных дней, прежде чем Гузман обнаружил его в Женеве, где он пытался пристроить театральному импресарио свое очередное изобретение.

– И что будет на этот раз? – спросил Гузман, когда они пили кофе в привокзальном кафе.

– Моторизованный ксилофон.

Они обменялись взглядами, но комментариев не последовало.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Гузман.

И он рассказал историю о загадочной девушке, о Большом бале и о том, что задумал приготовить для нее, совсем ее не зная и даже ни разу с ней не поговорив.

– Может, у нее, кроме красоты, ничего нет, – заметил Дардамель. – Может, она дура. Об этом ты подумал? Тогда для чего так стараться?

Ему вовсе не хотелось умерять восторги Гузмана. Просто, как настоящий друг, он пытался сделать ему прививку известной доли реализма.

– Так в том-то все и дело, неужели ты не понимаешь? – оборвал его Гузман. – Из всех завоеваний для мужчины самое волнующее – женское сердце. Я много поездил по миру, пережил множество приключений, я встречал необыкновенных людей, но самое потрясающее событие еще впереди, хотя оно и кажется неосуществимым.

Дардамель рассудил, что разговор забрел куда-то не туда.

– Ну а как ты все это увяжешь с историей с именем?

– И в самом деле, я об этом пока не думал, – согласился Гузман, сразу помрачнев, – но в свое время этим займусь. Сейчас мне нужно другое.

– Я так разумею, что сейчас вступит в игру довод, который ты услышал от меня. Что именно тебе нужно?

– Мне нужна тайная музыка, – заявил Гузман, и глаза его сверкнули при мысли о том уроке, что получил он в китайских горах. – Нужна мелодия, которую не знает никто и которую она тоже никогда не слышала. Это очень важно: когда мы слышим незнакомую музыку, мы испытываем ни с чем не сравнимые чувства. В первый раз мы ее слушаем так, словно она написана только для нас. И это делает нас уникальными, единственными на свете. Я понял: если я хочу завоевать женщину, я должен сделать так, чтобы она почувствовала себя единственной на свете.

Дардамель поскреб себе лоб и надул губы.

– Тогда тебе нужно что-нибудь страстное и в то же время полное сердечного томления. Нужна музыка, от которой в кровь проникает яд, но яд целительный. Мелодия, несущая в себе и спасительную магию, и проклятие. И чтобы она сопровождалась жестом, соединяющим и чувства, и тела… В общем, нужна поэзия, сотканная не из слов, а из нот.

– И где же я найду такую музыку?

– Теперь только в Аргентине.

– Майору надо поговорить с вами, доктор Руман.

30

Сержант вошел неслышно. Якоб Руман раздраженно обернулся к нему:

– Не сейчас.

– Мне было приказано вызвать вас немедленно.

Доктор не мог поверить. Только они подошли к самой главной точке рассказа, которую никак нельзя было оставить в подвешенном состоянии, как этот придурок, этот возмутитель спокойствия снова умудрился разрушить очарование. Якоб Руман был человеком спокойным и незлобливым, но в этот момент он чуть не заорал.

– Две минуты, – произнес он со всей твердостью, на какую был способен.

Сержант молча выждал несколько секунд, стараясь выдержать взгляд доктора, словно они играли в гляделки. Потом на миг перевел глаза на пленного, сидевшего в тени, и вышел из пещеры.

Якоб Руман поторопил пленного:

– Продолжайте, у меня не так много времени.

– Пары минут не хватит, – попытался оправдаться итальянец.

– Не важно. Остальное доскажете потом, а мне хочется все-таки узнать, нашел ли Гузман в Аргентине ту музыку…

– Путешествие было долгим и трудным, к тому же он толком не знал, что искать: Аргентина большая.

– Но у него ведь получилось, правда? – с тревогой спросил Якоб Руман.

– Ну, пока что могу вам сказать, что он вернулся перед самым Большим балом в испанском посольстве. Он приехал в Париж накануне вечером, все еще не имея понятия, как зовут девушку.

Якобу Руману очень хотелось узнать, что было дальше, но, взглянув на карманные часы, он тряхнул головой:

– Ладно, в спешке и с постоянной мыслью, что меня дожидается майор, я все равно не смогу дослушать. А это значит, что вы закончите рассказ потом.

– Как пожелаете, доктор, – улыбнулся пленный. – Я никуда не денусь.

31

Стиснув зубы от злости, доктор направился в другой конец траншеи. Дойдя до обиталища этого фанфарона, он обнаружил майора сидящим на походной койке. Ноги его покоились на деревянном ящике от снарядов, кончиком ножа он чистил себе ногти. Даже не подняв глаз, он произнес:

– Приветствую вас, доктор.

Якоб Руман застыл по стойке смирно метрах в двух от него.

– С каких это пор вы обсуждаете мои приказы?

– Я никогда бы себе не позволил…

– Когда я вас вызываю, то желаю, чтобы вы являлись тотчас же.

Тон его был омерзительно спокоен. И в голосе не слышалось никакой спешки, он ни на чем не настаивал.

– Желаете, чтобы я доложил вам о результатах?

Майор отмахнулся рассеянным движением руки и сказал:

– Я решил отменить данное вам поручение.

Якоб Руман долго не мог произнести ни слова.

– Но ведь вы даже не знаете…

– Это не важно, – перебил майор. – И не имеет никакого значения, что вам удастся узнать. Мы в любом случае предложим итальянцам обменять пленного на подполковника. Если он и правда офицер, они согласятся.

В сущности, идея была не так уж плоха. Жизнь пленного теперь вне опасности, и Якоб Руман даже обрадовался. Но к радости примешивалось еще что-то. Не то чтобы разочарование, но какая-то затаенная грусть. Так бывает, когда прощаешься с близким другом. Знаешь, что надо расставаться, а все равно больно. Видимо, эта боль отразилась на лице доктора.

Судя по выражению удовольствия, промелькнувшему на лице майора, он прекрасно это заметил.

– Перед рассветом я пошлю нарочного с нашим предложением. Они наверняка заинтересованы получить своего человека обратно. Знаете, в последнее время я даже проникся к ним уважением. Я всегда считал их существами низшего порядка. У них монархия низшего уровня, низшая раса, низшая история. Но частично я изменил свое мнение, когда увидел, как их совсем юные солдаты бросаются на нашу линию огня. А знаете, каким методом они усиливают мотивацию бойцов?

Якоб Руман помотал головой, но не потому, что ему было любопытно, а потому, что он знал: то, что он сейчас услышит, будет омерзительно. Не хотел он это слушать, и все тут.

– Перед атакой офицеры стреляют в голову паре солдат, не дезертирам или мерзавцам каким-нибудь, а просто выбранным наудачу. Смысл улавливают все: пощады не будет. О милосердии можно забыть. Никто назад не вернется. Спасение возможно только при полном поражении неприятеля. Восхитительно, не находите?

Омерзительно, хотел прокомментировать Якоб Руман, но ничего не сказал. Рот пересох и наполнился горечью.

– Спасибо за сотрудничество, доктор. Теперь, когда вам больше нет нужды беседовать с пленным, вы можете вернуться к своим обязанностям.

– Есть, господин майор, – только и смог выговорить доктор.

Он взял под козырек и уже собрался выйти, как вдруг майор снова заговорил:

– Я знаю, вы ждете поощрения… из-за этой истории с вашей женой и с вашей репутацией… Но выслушайте мой совет: такая женщина не заслуживает страданий, она даже презрения вашего не заслуживает.

Якоб Руман хотел было резко ответить, что они вовсе не друзья и советы и суждения майора ему не нужны, а еще меньше нужна подобная доверительность. Но он ничего не ответил, просто повернулся спиной и вышел. И сразу этого устыдился.

32

Он даже не попрощался.

Якоб Руман лежал на соломенном, обтянутом мешковиной тюфяке, который вот уже больше года служил ему лежбищем здесь, на Монте-Фумо, на Дым-горе, и никак не мог выбросить из головы мысль, что никогда больше не увидит пленного итальянца.

Шумы и шорохи траншеи мешали ему заснуть. Люди здесь теснились, как скотина в стойле, деля друг с другом тошнотворную траншейную вонь. Бежать было некуда. Приходилось мириться с теснотой, жаться друг к другу, чтобы не растерять тепло и не замерзнуть насмерть в непогоду.

Здесь все были обречены на эту насильственную близость, но на самом деле каждый выживал сам по себе.

Здесь не существовало никакого товарищества. Это неправда, что между солдатами возникает братство, что когда один страх на всех – не страх смерти, а страх оттого, что ты еще жив, – то создается нерасторжимая связь. Якоб Руман смотрел на однополчан и замечал в их взглядах враждебность – горечь, подозрение, зависть, что у него водится лишний кусок хлеба…

Здесь тебя учат ненависти. Здесь от тебя ждут ненависти. Потому что только так выживают на войне. Вот что думалось ему.

А может, все это чепуха и он сам – ошибка природы, аномалия… Сам-то он что за человек? Почему вечно копается в каких-то никому не нужных подробностях? Он совсем пал духом. Ему бы радоваться, что все так закончилось, что итальянец будет спасен. Но радоваться почему-то не получалось. «Я просто эгоист», – сказал он себе.

И дело было не в том, что он никогда не узнает конца истории. Ведь он-то думал, что и сам примет в ней какое-то участие, вот что. Словно он имел на это право, а его этого права несправедливо лишили. Эта история не была и уже никогда не станет его историей. Она принадлежала другим, и прежде всего – Гузману. А он, Якоб Руман, вдруг обнаружил, что снова стал бедным, слишком чувствительным военным врачом. Посредственным мужем женщины, которая променяла его на другого. Он задумался. Вот в чем было дело, вот что тяжелым грузом лежало у него на сердце.

Никто никогда не расскажет историю о Якобе Румане.

Небо над ним очистилось, появились звезды. Наступила ясная, без пелены облаков, ночь. С ледника вдруг донесся загадочный звук – глухой, глубокий всплеск. Как будто застывшее море все еще продолжало повиноваться влиянию луны. Ледник время от времени вздрагивал и похрустывал, словно дышал, как какой-то древний зверь, уже много веков спящий летаргическим сном.

В этот редкий миг хрупкого покоя Якоб Руман вдруг ощутил, что постарел. Миновала полночь, и прошел еще один день рождения – самый печальный в его жизни.

Он заставил себя снова подумать о жене и о том счастливом времени, когда они были вместе. Это, в сущности, и была его история. И даже если ее никто никогда не расскажет, она все равно навсегда останется жизнью. Его жизнью.

Ему вспомнился бумажный цветок, лежавший между истрепанных страниц его записной книжки. Он решил хранить его там, где он все время будет попадаться на глаза, полагая, что так скорее удастся все забыть. Но права забывать нет ни у кого. Не было его и у Якоба Румана.

Он никогда не претендовал на то, чтобы давать имена горам. Но самое большое сожаление в его жизни всегда будет связано с необыкновенной женщиной.

Все-таки когда-то она стала его женой, дала ему слово. Но как она написала потом в прощальном письме, данное слово порой тяжко давит на сердце.

33

Закончив медицинский факультет, Якоб поступил на службу в центральный госпиталь Вены. Одно важное медицинское светило сделало его своим ассистентом, но за такую привилегию надо было расплачиваться, и начальник без зазрения совести нагружал его изнурительными дежурствами, и работать приходилось по абсолютно абсурдному графику. Якоб редко освобождался раньше полуночи, а в пять надо было уже вставать.

Каждый раз, приходя в госпиталь или уходя домой, он проходил через комнату молодых интернов. В ней было несколько кабинок, чтобы переодеться, стояла пара потертых кожаных кресел и маленькая угольная печурка, чтобы можно было вскипятить чай. Вдоль стен размещались вешалки для халатов, и у каждого была своя. Не то чтобы они были закреплены за интернами, просто уже сложилась привычка, кто куда вешает свой халат в конце дня.

Однажды утром, еще полусонный, он надел халат и приготовился к работе. Привычным жестом засунув руку в карман, он вдруг нащупал что-то легонькое и шершавое. Ощущение, которое его охватило, он запомнит навсегда: это было предчувствие приключения.

Он вытащил руку из кармана и увидел у себя на ладони эдельвейс, сложенный из газетного листка.

Удивленный и растерянный, он не мог понять, как цветок попал к нему в карман. Ничего путного он не придумал и собрался уже смять и выбросить странную поделку. Однако в последний момент передумал и оставил ее у себя.

Прошел день, о цветке он даже не вспомнил, а к концу дежурства и вовсе о нем позабыл. Как всегда, сменив халат на обычную одежду, он вернулся домой.

На следующее утро, переодеваясь, он, сам не зная почему, вдруг вспомнил вчерашнее происшествие. И руки, словно повинуясь шестому чувству, скользнули в карманы, а кончики пальцев сразу что-то нащупали.

Еще один бумажный цветок. Тюльпан.

На этот раз находка его потрясла. Чтобы хоть что-то понять, он расправил лепестки и обнаружил, что это вовсе не газета, а книжная страница. Стихотворный текст, разделенный на октавы[71]. Сразу он произведения не узнал, но явно уже читал когда-то эти строки, может быть, много лет назад, еще в лицее. Они были прекрасны, но вызвали у него ощущение странной неловкости.

Это чувство – смесь смущения и волнения – не раз возвращалось к нему в этот день, и сердце легонько екало. А потом в памяти всплыл ответ, что за стихи принес цветок. Это были строки из «Неистового Роланда» Ариосто. А текст на первом цветке принадлежал Шекспиру. Якоб, человек практический, вовсе не был расположен давать себя завлечь такими легкомысленными штучками. А потому решил не обращать на них внимания. Вечером он надел пальто и не без некоторого страха повесил халат на место.

Назавтра на том же месте оказался третий цветок: лилия, скрывавшая в себе «Бесконечность» Леопарди[72].

Якобу хотелось ясности, а потому он не воспринял это всерьез. Ночью он дал волю своему пессимизму и убедил себя, что это просто штучки старших коллег, что-то вроде шутовского «добро пожаловать», адресованного новичку. Не исключено, что в комнате интернов сейчас кто-то хихикает у него за спиной. А потому он, даже не оглянувшись, выбросил лилию в корзину небрежным, даже вульгарным жестом, причем так, чтобы все видели.

Прошли сутки, и он не нашел четвертого цветка. Вместо него лежала лилия, которую он давеча выбросил в корзину. Она была слегка помята, но кто-то ее бережно расправил.

Кто-то, кому очень хотелось, чтобы на него обратили внимание.

Якоб не любил загадок и тайн, особенно при наличии риска, что из-за них он будет выглядеть кретином. И стал размышлять, как бы спутать карты неизвестному флористу. Вечером он ушел последним и повесил халат не на свою вешалку, а на одну из свободных, в надежде, что теперь-то уж его халат не отличат от других.

Но кто-то все-таки отличил, ибо на пятый день еще один цветок с насмешкой дожидался, чтобы его нашли в кармане.

34

Ритуал поэтических цветов продолжался еще целых двадцать семь дней. Если бы это была шутка коллег, все кончилось бы, конечно, гораздо раньше. И понемногу Якоб убедился, что тут что-то совсем другое. Впервые за всю жизнь он почувствовал себя особенным.

Временами Якоб спрашивал себя, кто же она, та, что шлет ему эти послания. Он почти сразу решил, что это женщина, и вряд ли кто смог бы его переубедить. Это могло быть дело рук любой пациентки или родственницы кого-нибудь из лежачих больных. Но она должна иметь свободный доступ в комнату интернов. И эта особа не бросалась в глаза, хотя сама имела возможность тайком за ним наблюдать.

Кто-нибудь из монашек?

Поскольку гипотеза была уж больно щекотлива, Якоб отмел ее сразу. Монашки занимались больными только днем и, по распоряжению епископа, к десяти вечера возвращались в монастырь. Но та, что подбрасывала ему в карман цветочные подношения, задерживалась явно дольше.

Ночная сиделка.

Это был единственный возможный ответ.

Каждый вечер ночные сиделки до утра сменяли монахинь.

На двадцать девятый день Якоб повесил халат на место и устроился в кожаном кресле, с твердым намерением провести там ночь и поймать «барышню с бумажными цветами», как он окрестил незнакомку. Однако очень быстро уснул.

Утром его разбудил янтарный солнечный луч, скользнувший по векам. Он открыл глаза и увидел, что на колени ему кто-то положил очередной цветок – орхидею. Он принялся проклинать себя за то, что уснул, и тут увидел ее.

Она стояла в нескольких шагах от него, сложив руки на груди, затянутая в темное облегающее пальто. Узел каштановых волос на затылке еще топорщился белым гребешком сестринской шапочки.

– Бедняга, – сказала она, – недолго же ты продержался, все равно заснул. Но я знаю, зачем ты остался.

– Ты кто? – выдавил из себя Якоб, выбитый из колеи происходящим.

– Вот-вот, я тоже долго себя спрашивала, кто же этот молоденький доктор, которого я всякий раз задеваю, когда прохожу мимо либо утром, либо вечером. Ты этого ни разу не заметил, но мы с тобой сталкиваемся каждый день на ступеньках больницы, как на свидании. Скажу тебе больше: это совпадение запрограммировано.

Якоб побоялся спросить, кто же мог запрограммировать такие совпадения, и, не зная, что сказать, выпалил:

– Ну и к чему все это?

– А я тебя так вынуждала думать обо мне, пока меня вроде бы и не существовало.

Якоб подумал, что она своей цели добилась.

– Мне давно хотелось узнать твое имя, – доверительно сказал он. – Ни твое лицо, ни вообще внешность меня не интересовали. Я всего лишь хотел узнать, есть ли ты на самом деле. Ну как, скажешь мне свое имя?

Она улыбнулась:

– Аня Руман.

Сам факт, что она вот так, взяла и присвоила себе его имя, сразил его наповал. Она словно хотела сказать:

– Вот я, это я – женщина твой жизни.

Неделю спустя барышня с бумажными цветами стала его женой.

А теперь я ее потерял, думал Якоб Руман, вертя в пальцах смятую бумажную орхидею. Он лежал на тюфяке в вонючей траншее и старался представить себе запах этого цветка. В этом и была заслуга Ани: вселить в сердце отстраненного рационалиста предчувствие параллельного мира, абсолютно другого, где пахнут бумажные цветы, и достаточно нескольких строк из стихотворения, чтобы все сбылось. Поначалу он этому не поверил. А она научила его верить. А потом он не смог помешать другому мужчине увести ее. Он оказался способен только пережить это событие. Аня ушла навсегда.

– Она вернулась.

Доктор вздрогнул, не сразу узнав голос сержанта. Тот стоял у него за спиной.

– Эстафета с нарочным вернулась, – уточнил сержант, – и доложила, что итальянцы требуют имя и воинское звание пленного, иначе они пальцем не пошевельнут, чтобы его спасти.

Якоб Руман почувствовал себя виноватым: его друг все еще в опасности. А вдруг это его глупый эгоизм – во что бы то ни стало узнать, чем кончилась история Гузмана – определил такую перемену в судьбе? Нет, сказал он себе. Как и встречу с Аней, встречу с пленным вполне можно было причислить к «запрограммированным совпадениям» его жизни. Теперь у него будет своя линия в этом рисунке.

Доктор подошел к сержанту:

– А почему вы сообщаете об этом именно мне?

Тот был явно смущен, но чувствовал, что отвечать придется.

– Меня прислал майор. Он сказал…

– Могу себе представить, что он сказал, – резко оборвал его Руман. – Передайте майору, что я продолжу допрос. Мы и так уже потеряли слишком много времени.

Он посмотрел на часы: миновало четыре. Ему осталось всего два часа, чтобы убедить пленного повести себя правильно и спасти себе жизнь.

35

Когда он вошел, пленный курил. Он выглядел спокойным, совсем не так, как выглядит человек, которого через несколько часов расстреляют. Якоб Руман был уверен, что теперь у него появилась какая-то точная цель, и это принесло ему облегчение. Итальянец скажет мне, как его зовут, твердил он. В конце концов, он дал слово.

– Ваш майор весьма оригинальный тип, – сказал итальянец.

– Он что, был здесь?

– Только что ушел, – подтвердил пленный. – Он мне кое-что предложил.

Доктор удивился еще больше:

– Что именно предложил?

– Он сказал, что, если я сообщу свое имя, он сохранит жизнь и тем солдатам, которых схватили вместе со мной. Он дал мне слово.

– Так это же замечательно. Почему же вы до сих пор отказывались?

Якоб Руман был уверен, что этим дело и кончится.

Пленный пристально посмотрел на него из своего темного угла:

– Почему я здесь? А как вы думаете, чем занимаются там, наверху?

В душу Якоба Румана впервые закралось сомнение.

– Есть много всего, о чем вы не знаете, доктор. Во-первых, ваш подполковник мертв.

– Мертв?! – задохнулся доктор.

– Умер почти сразу после того, как мы взяли его в плен. Он был тяжело ранен. И ваш майор об этом знает.

– Значит, не будет никакого обмена. Значит, вся эта эстафета с нарочным…

– Блеф. Вы действительно ни разу не задали себе вопроса, почему я и мои солдаты находимся здесь? Почему нас взяли?

– Что значит «почему»?

Доктор действительно об этом не думал.

– Я знаю только, что вы патрулировали южный склон. Вы собирали данные о нас?

Итальянец улыбнулся:

– Вы серьезно ничего не понимаете?

Якоб Руман не был стратегом, логика военных действий его не касалась. Но он заставил себя вдуматься в ситуацию. И в конце концов до него дошло:

– Вы сдались в плен намеренно.

Итальянец не подтвердил, но и отрицать не стал.

– Вы проверяли нашу оборону.

– Мы послали множество патрульных отрядов во всех направлениях вашего фронта, но схватили вы только наш. Значит, вы уязвимы.

– И здесь достаточно быстро появятся ваши войска. Они только ждут подходящего момента, так? Но почему вы все это говорите именно мне? Не боитесь, что я расскажу майору?

Пленный молчал.

Якоб Руман ужаснулся:

– Значит, майор уже все знает и ничего не предпринимает, чтобы этого не допустить?

– Ну подумайте сами: даже если и захочет что-то предпринять, что он может? Вы здесь в изоляции, вы последний аванпост австрияков. Вы потеряли контроль над всеми вершинами, кроме Монте-Фумо. Конечно, вы лучше экипированы, но численностью мы вас превосходим.

– Тогда чего добивается майор? Не понимаю…

– Когда все это случится, ему важно быть готовым.

Якоб Руман уверенно подытожил:

– Он предложит итальянцам вашу жизнь в обмен на коридор безопасности для себя. Но для этого он должен вызнать ваше имя и воинское звание.

– И я дам себя расстрелять, чтобы разрушить его планы, – рассмеялся пленный.

Якоба Румана вдруг охватил непонятный гнев.

– Вранье! Вы просто выжидаете, тянете время, потому что знаете: скоро ваши атакуют и вас в любом случае спасут.

Доктор рассвирепел:

– Значит, история, которую вы мне рассказывали, просто отвлекающий маневр! Вы затеяли со мной игру, обвели вокруг пальца!

Пленный покачал головой:

– Успокойтесь, никто не придет нас выручать. Никакой угрозы атаки нет, – вздохнул он. – И я, и мои товарищи всего лишь разменные пешки. Думаете, итальянцы не в курсе, как обстоят дела? Солдат расстреливают как шпионов, офицеры становятся предметом торговли, их обменивают, и они возвращаются домой. – И твердо добавил: – Но не нынче ночью, не здесь и не я. Я все решил еще до того, как получил приказ об этой миссии. А значит, вашей вины в том не будет.

Якоб Руман все понял, и гнев в нем сменился растерянностью.

– Но теперь-то все изменилось. Если вы предоставите майору ту информацию, что ему нужна, то сможете хотя бы выручить своих солдат.

– И вы доверяете майору, который своих-то как раз и предал?

С минуту доктор не знал, что ответить. Потом лицо его стало жестким.

– Я не могу позволить, чтобы вот так разбрасывались человеческими жизнями, я дал клятву Гиппократа. Это вы понимаете?

– Понимаю.

– Тогда я готов выслушать дальше вашу историю, а в конце вы скажете мне ваше имя и воинское звание, как и обещали. Ладно, пусть вы не доверяете майору, но я-то вам доверился. Теперь моя очередь решать, что с этим делать. А вашу совесть я облегчу.

– А кто облегчит вашу?

Якоб Руман не ответил и сменил тему разговора:

– Итак, Гузман вернулся из Аргентины, еле успев к Большому балу в испанском посольстве.

Пленный закурил еще одну сигарету.

36

Был чудесный майский вечер. Париж благоухал. Солнце отступало с улиц, как морской отлив. В воздухе вокруг испанского посольства витал трепет веселья.

Перед дворцом из вереницы карет выходили приглашенные, и кареты тотчас же отъезжали. В больших освещенных окнах мелькали элегантные силуэты гостей, заполнивших парадный зал. Звуки оркестра волшебной волной докатывались до изгоев, оставшихся на улице напротив дворца. Они во все глаза с восхищением глядели на окна первого этажа и были настолько поглощены раззолоченной жизнью избранных, что даже забывали расстраиваться, что не имеют к ней никакого отношения.

Гузман, как и рассчитывал, приехал около десяти, когда праздник был уже в разгаре. Он появился на пороге в роскошном фраке. Когда его увидели приятели, которые рассчитывали над ним посмеяться, вся компания удивленно переглянулась. Целых пять месяцев они ждали, чем же кончится дело. И пришли к выводу, что Гузман окажется не способен довести затею до конца и где-нибудь затаится. А он был тут как тут, и никому из них не хотелось пропустить необычное зрелище: ведь он были уверены, что ему предстоит унижение.

Гузман улыбнулся и приветственно им кивнул. Потом оглядел зал.

Как и можно было догадаться, королевой бала была дочь испанского посла. Девушка без имени, которой удалось разжечь фантазию парижан и породить кучу сплетен.

В голубом платье и с диадемой на собранных в узел волосах она была восхитительна.

Гузман следил за ней глазами. Она стояла рядом с отцом, и к ней тянулась бесконечная вереница кавалеров, желавших пригласить ее на танец. Она тактично принимала все приглашения, поскольку отказать просто не могла: ее обязывал посольский этикет. И всякий раз, танцуя с новым кавалером, она выглядела все более и более скучающей. В ее тусклой улыбке и блуждающем взгляде сквозили равнодушие и раздражение.

Время от времени она отходила к своим двум подружкам, приехавшим из Испании, чтобы поболтать или посплетничать о ком-нибудь из гостей.

Гузман стоял, прислонившись к стене, и внимательно изучал каждое ее движение, каждую позу, стараясь уловить каждую смену ее настроения. Он выжидал удобный момент.

Во всеобщей суматохе она, казалось, его не замечала. К тому же он был не из тех мужчин, которые сразу бросаются в глаза и поражают женское воображение.

А приятели издали указывали на него. Гузману было не до них, но они уже без зазрения совести потешались над ним, в уверенности, что вот-вот можно будет открыто поднять его на смех.

И тут Гузман, словно получив одному ему известный знак, наконец отделился от стены.

Простым движением он привел в действие таинственный и точно рассчитанный механизм – как в домино, когда костяшки начинают с неизбежностью валиться друг на друга.

Направляясь навстречу девушке, он бросил короткий взгляд на оркестр, который по заранее условленному знаку должен был начать играть то, что он заказал. Он шел вперед уверенным шагом, уже зная, какое слово он скажет незнакомке.

Идя через зал и лавируя между гостями, он мысленно повторял это слово, скандируя губами каждую букву. Как тайну, которая вот она, тут, доступная всем, написана у него на губах – только прочти. Но вокруг не нашлось никого, кто сумел бы прочесть.

Тайное слово – видимое и невидимое – было имя. Имя прекраснейшей из девушек. Теперь он был в этом уверен.

Сейчас он подойдет к ней и позовет по имени. И если она обернется, если только по странной игре судьбы она обернется – значит он все поймет, все разом и будет знать, что нашел свою избранницу.

Он подошел к девушке:

– Исабель…

Еще раз:

– Исабель…

И она обернулась.

В зале воцарилось растерянное молчание. Никто не рассмеялся. Оркестр перестал играть. Все вдруг уставились на них.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Другим оно и быть не могло, – коротко отрезал Гузман. И, не вдаваясь в объяснения, произнес: – Вы танцуете, Исабель?

– Но оркестр молчит.

Едва она это сказала, как оркестр заиграл.

В Париже был вечер 26 мая 1900 года, одиннадцать часов двадцать минут и сорок секунд. В десяти тысячах километров отсюда, в Кливленде, умирал человек по имени Мартин, придавленный стальной балкой в сталелитейном цеху. В тот же самый миг, только годом раньше, неизвестная женщина родила ребенка прямо на главном алтаре собора Нотр-Дам. Ровно через восемь часов от этого мгновения начнется событие, которое люди не забудут никогда: последнее затмение в Иерусалиме.

И именнов этот мигоркестр заиграл никому не известную, безымянную музыку. Ее еще никто не мог знать, потому что в Европу она придет только спустя годы. Многие в этом зале слышали только упоминания о ней. От Рио-де-ла-Плата она прошла сквозь чрево Буэнос-Айреса, где смешивались белые и черные, давая жизнь танцу чувственному, как запретная молитва, и прóклятому, как лихорадка.

Оркестр заигралтанго.

Исабель секунду глядела на протянутую руку Гузмана. Ее, испанку по крови, эта мелодия не обескуражила. Напротив, в ней проснулись смутные воспоминания о родной земле – ослепительное солнце, фламенко, жаркие ночи. Может, потому она и приняла приглашение на танец.

Гузман был намного ниже ее ростом и от природы красотой не отличался, но вел ее мастерски. На самом деле вся соль танго заключалась в том, что правил не существовало. В отличие от классических, это был абсолютно свободный танец. И тела в нем могли прижиматься друг к другу так, как им хотелось. Однако все это не производило впечатления грубого плотского контакта. Все брала на себя музыка: именно она, соединяясь со страстью взглядов, создавала эту иллюзию.

Оркестр играл танго на традиционных инструментах: кто же отважится принести бандонеон в испанское посольство! Танец можно было принять за какой-то странный вальс, но ритм задавала не мелодия, а таинственное биение пульса ударных, идущее откуда-то из глубины.

Никто не смог бы сказать дурное слово об этой музыке, не задев репутации испанского посла. Но ее греховный дух распознали все.

А Исабель, казалось, наконец-то наслаждалась танцем. В руках Гузмана она была свободна. Он сумел зацепить струну, о которой многие даже не догадывались. Дочь посла – оторванная от дома, от родных мест, обреченная сдерживать пыл своих двадцати лет правилами дипломатической этики – дождаться не могла момента, чтобы перешагнуть через все границы.

Под эту музыку она танцевала со странным, интригующим незнакомцем, который благоухал табаком и теперь уже официально узнал, можно сказать, похитил ее имя. И танец давал ей возможность далеко убежать от формального мира, никуда на самом деле не деваясь.

– Вы скажете, как вас зовут, или я тоже должна отгадать ваше имя?

Он улыбнулся счастливой, блаженной улыбкой:

– Гузман.

37

Пленный загасил остаток сигареты.

– Наверное, нет смысла говорить, какой скандал разразился в последующие дни. Началось все с одиночных голосов, с мелких сплетен, а потом превратилось в тему горячих дискуссий. «Именно танго! – восклицали моралисты, благонамеренные и даже сам министр. – Париж был городом свободным, более того – символом свободы. Ну, пусть бы это оставалось в пределах кабаре, частных собраний или эксцентричного мира артистов. Но допустить такую провокацию в государственных кругах – все равно что развязать войну».

– И чем все кончилось?

– Ничем.

– Как так – ничем?

Доктор, казалось, был разочарован.

– После этого вечера оркестр, который исполнил танго, был распущен. Потом кто-то говорил, что видел некоторых из оркестрантов, игравших в дымных ночных заведениях Парижа.

– То есть их вроде бы как наняли только на один вечер Большого бала, приняв за уважаемых музыкантов.

– Да, но эту непроверенную информацию так никто никогда и не подтвердил, – подмигнув, уточнил итальянец.

Якоб Руман понимающе улыбнулся. Но его интересовало совсем другое.

– Как же все-таки Гузман угадал имя девушки?

– Этого никто так и не узнал, – словно извиняясь, поднял руки пленный. – Гузман никогда об этом не говорил. Думаю, он просто не хотел раскрывать секрет своего магического трюка. Иначе история утратила бы интерес.

– И после этого вечера Гузман добился любви девушки?

– Они с Исабель сразу стали счастливы, – признал пленный, словно в угоду доктору. – Они любили друг друга, но ни разу друг другу об этом не сказали. Просто знали, и все. Она стала сопровождать Гузмана в его необычных странствиях, в его поисках невероятных гор. И там, наверху, он смотрел на нее, как на все, что его окружало. И это их «вместе», это единение казалось ему истинным.

– И он ни разу не сделал ей предложения? Ну конечно же нет, – сам себе ответил доктор. – Гузман не мог домогаться такой милости, с его-то внешностью…

– Почему вы так уверены? На Килиманджаро Гузман преподнес ей шкатулку.

– Там было кольцо?

– Больше… Там была трубка.

– Трубка?

– Если быть точным, он сказал, что это была трубка обручения.

Якоб Руман не поверил:

– Теперь-то уж вы меня точно разыгрываете.

– Нисколько. Он сказал ей: «Возьми табак, раскури его. Пока его дыхание не станет твоим…»

– Пока его дыхание не станет твоим, – тихо повторил доктор, завороженный этой фразой.

Оба рассмеялись.

Но Якоб Руман вдруг посерьезнел, словно что-то почувствовал. Так в прекрасный весенний день вдруг чувствуешь, что вот-вот разразится гроза.

– Ведь это не все. Есть еще что-то, верно?

Пленный глубоко вздохнул, словно подтверждая:

– Хоть Гузман и Исабель обручились, они так никогда и не поженились.

– Но почему?

– Помните три вопроса? Те самые, с которых началась эта история? Вы хорошо их запомнили?

– Кто такой Гузман? Кто такой вы? Кто был человек, куривший на «Титанике»? – прилежно повторил Якоб Руман.

– Мы уже можем ответить на первый, не находите? Гузман – это дым, который, как благородная приправа, придает изящество историям, то есть горам, среди которых надо найти одну-единственную и дать ей имя. Серебряная сигара, которую раскурил перед смертью португальский капитан, – это Исабель. – Тут голос пленного помрачнел и затих, сделавшись почти шепотом: – Но кто был человек, закуривший на «Титанике»? И какое отношение имеет он ко мне, к Гузману и к Исабель?

38

Среди множества историй о последних часах гигантского трансатлантического лайнера есть одна о человеке, который во всеобщей панике, вместо того чтобы попытаться спастись, как все остальные, спустился к себе в каюту первого класса, надел смокинг, вернулся на палубу и закурил.

Кто был этот человек, путешествовавший, судя по всему, в одиночестве?

Его историю начали рассказывать, только когда прошло уже порядочно времени. Поначалу казалось, что это одна из бесчисленных и излюбленных баек о призраках «Титаника». И было непонятно, персонаж истории действительно существовал или представлял собой чистейшей воды легенду.

Однажды – кто знает как и почему – кто-то начал задаваться этими вопросами. А когда сопоставили описания и опросы уцелевших в ту ночь, то выплыло имя: Отто Фойерштайн, торговец тканями, путешествовал один, это была деловая поездка.

В списке пассажиров «Титаника» действительно значился некий Отто Фойерштайн. И в конце концов все сошлись на том, что именно он и есть тот загадочный человек, что спокойно курил на палубе.

И история начала обрастать все новыми и новыми деталями. Кто-то вспомнил, что встречался с ним на ужине, кто-то утверждал, что вел с ним содержательную беседу о рыночной конъюнктуре тканей.

В один миг Отто Фойерштайн из фигуры таинственной и загадочной превратился в самого популярного на корабле человека. И вдруг оказалось, что все с ним были знакомы.

Но когда начали углубляться в вопрос и попытались разыскать семью коммерсанта, которая проживала в Дрездене, обнаружилась совершенно другая истина, которую трудно было не то что объяснить, а просто принять.

На самом деле Отто Фойерштайн никогда не поднимался на борт трансатлантического лайнера. Просто потому, что за два дня до отплытия «Титаника» он умер от перитонита.

Но тогда кто же был тот человек, что путешествовал один и, возможно, выдавал себя за торговца тканями?

И каков был его конец? Он действительно погиб? Нам известно только, что в ночь кораблекрушения его видели в последний раз. Никто не вспомнил потом, что заметил его в давке на палубе или в воде. Никто не видел, чтобы он плакал, молился или просил о помощи.

Никто.

39

В глазах Якоба Румана застыл вопрос.

– «Титаник»… Это ведь случилось именно сегодняшней ночью, ведь так? Четыре года назад. До конца моего дня рождения оставалось несколько часов, теперь я припоминаю.

Пленный кивнул.

– Однако это известие распространилось не сразу, оно достигло Вены лишь три дня спустя. У меня дата сдвинулась, потому что я связывал кораблекрушение с моментом, когда прочитал о нем в газете.

Он пристально взглянул на итальянца, собираясь задать ему вопрос, ответ на который, кажется, уже знал.

– Странное совпадение, не находите?

Пленный его остановил:

– Погодите. Прежде чем пускаться в рискованные рассуждения, дайте мне закончить историю.

– Сказать по правде, мне что-то не хочется узнать ее конец. Боюсь, продолжение будет невеселым. Я угадал?

Пленный помолчал.

– Еще закурить дадите?

У Якоба Румана возникло ощущение, что итальянец взял над ним власть, и это ему не понравилось. Он все больше чувствовал себя пешкой в хорошо выстроенной игре. Неужели история, которой потчевал его итальянец, была призвана обезоружить его и сделать уязвимым? Но выбора уже не было, надо было отдаться течению и ждать, куда оно приведет. Он принялся набивать гильзы остатками табачной крошки.

– Скоро закончится табак и взойдет солнце, нам надо закругляться.

– Согласен, – сказал итальянец и продолжил рассказ: – Гузман и Исабель прожили вместе восемь лет. Как я уже сказал, они так и не поженились. Она бы и хотела, да он отказывался, помня, что произошло с его родителями. Любовь сделала Исабель заядлой курильщицей. Гузман составлял для нее все новые табачные смеси. Они жили в совершенном единении вкусов и радостей, и ему этого хватало.

Якоб Руман понял, что это всего лишь преамбула, призванная смягчить рассказ о том, что было дальше.

– Когда это случилось?

Пленный помрачнел:

– В тысяча девятьсот восьмом, когда они вернулись в город, где познакоми-лись.

40

Итальянского принца звали Давиде, но в Париже его знали как Дави. Он увлекался коллекционированием.

На людей он смотрел как на предмет развлечения. Они были для него игрушками. Всякий раз, находя новую игрушку, он начинал с ней играть. И тот, на кого пал выбор, никакими средствами не мог от него избавиться, пока он не наиграется.

Например, однажды он завел интрижку сразу с двумя замужними дамами, причем ни одна из них не знала о существовании другой. А потом ему надоело делить себя между ними и бросаться на их страстные призывы. И он нашел способ, как избавиться от обеих, да еще и поразвлечься самому. Он сделал так, чтобы каждый из почтенных мужей решил, что его супруга – любовница второго. Последовал вызов на дуэль. Драться предстояло на пистолетах в лесу к северу от Парижа. Едва противники настроились на поединок, как оказалось, что пистолеты исчезли. Поскольку никто из соперников не желал отступить первым – чтобы не прослыть трусом, который воспользовался ситуацией, – то они сцепились врукопашную. Понятно, никто никого не убил. Изнуренные дракой, они решили положить конец дуэли и расквитаться со своими женами, которые с той поры стали эталонами верности.

Дави был единственным сыном знатного флорентинца, и родился он, когда отец был уже в возрасте. Злые языки утверждали, что то ли отец, чтобы обеспечить себе наследника, обрюхатил служанку, то ли служанка его соблазнила, чтобы забеременеть. Дави ничего не предпринимал, чтобы заставить злые языки замолчать. Напротив, он всячески подпитывал сплетни, находя в этом особый вкус.

– Я – плод обмана, – говорил он о себе, – а может, плод доброго дела, которое славная женщина сделала старику, уже готовому отправиться в ад.

В свои тридцать лет Дави толком ничего не добился, да и в последующие годы тоже. Единственное, что его занимало, – это проматывание огромного отцовского состояния. Он разыскивал на Монмартре художников, скульпторов, поэтов или писателей, нуждавшихся в деньгах. У него был фантастический нюх: ему достаточно было в крошечной газетной статейке прочесть положительный отзыв или услышать, как имя оставшегося без гроша художника кто-то не раз повторил в аристократических кругах. Как только он чувствовал, что в ком-то из них кроется гений, он тут же являлся к нему и предлагал крупную сумму денег, чтобы тот больше не занимался искусством.

– Я меценат! – нахально заявлял он. – Я избавляю мир от той лжи, что несет в себе искусство!

Дави делал ставку на то диковатое обаяние, которое у него сочеталось с врожденной притягательностью. Он быстро завоевывал расположение женщин. Другие мужчины не шли с ним ни в какое сравнение, более того, соперничали друг с другом, добиваясь его дружбы. Но самым главным талантом Дави была способность заставить людей прощать ему любые выходки.

Гасконские повадки итальянского принца нравились парижанам. Он был аристократом, но еще немножко революционером, а французы, как известно, питают слабость к революциям. А потому секрет его успеха заключался именно в духе противоречия.

С одинаковым спокойствием и одинаковым бесстыдством он посещал и аристократические салоны, и низкопробные кабаки. И там, и там все неизбежно заканчивалось скандалом. Его поступки всегда вызывали шумную реакцию. Но его не устраивала роль преходящего модного феномена, призванного отвлечь скучающих толстосумов от их собственного богатства. Однажды, чтобы их шокировать, он появился в Опере с очень красивой цыганкой в национальном костюме.

Дави все время чего-тожелал.

Он коллекционировал людей. Или их отдельные черты. Чувства, вот чего ему хотелось. Он возбуждал в людях чувства. А потом ими завладевал. И их гнев становился его гневом. Их чувства – его чувствами. Их изумление – его энергией. Словно они были не живыми людьми, а неодушевленными предметами.

В 1908 году у него появился новый объект желания.

Этот объект именовался женщиной.

Женщины такой красоты Дави не видел ни разу.

41

Дави был знаком с Гузманом уже много лет. Впервые они встретились на Капри, на вилле одного общего друга – знатного неаполитанца, питавшего страсть к лошадям.

Однажды вечером после ужина Гузман развлекал гостей рассказом о подводном вулкане, который находится в центре Средиземного моря и раз в сто лет извергает маленький островок. В течение нескольких месяцев островок плавает на поверхности, а потом снова тонет в результате ужасного подводного землетрясения.

– Когда-то моряки, наблюдавшие островок, думали, что попали в чистилище, – говорил Гузман, окутанный дымом великолепного кубинского табака, что придавало ему вид духа-мученика.

Дави сразу проникся огромной симпатией к этому человеку, который, в отличие от всех остальных, вовсе не старался снискать чье-то расположение. Гузман находил удовольствие в том, чтобы просто быть приятным человеком. И Дави выбрал его как единственного друга.

Вместе они много путешествовали в поисках неизвестных экзотических гор, и во время этих путешествий Дави вел себя как послушный ученик, оставив все свои выходки и вспышки непокорного нрава и демонстрируя чудеса восприимчивости.

Потом на довольно долгое время их пути разошлись. Но когда Гузман в 1908 году вернулся в Париж вместе с Исабель, Дави уже был там и успел снискать себе дурную славу.

Они договорились встретиться, чтобы вспомнить былые времена.

Дави слышал, что у Гузмана есть возлюбленная, ему уже рассказали историю, что случилась восемь лет назад на Большом балу в испанском посольстве. Но Исабель он никогда не видел.

Когда Гузман их познакомил, Дави даже рта не смог раскрыть. Он прекрасно отдавал себе отчет, что если так и будет молчать, то выставит себя дураком. Он попадать в такое странное положение не привык. Наоборот, он всегда загонял в него других.

Исабель же была изумительной мятежницей, дикаркой, не позволявшей себя приручить. Она не признавала никаких хозяев, и именно поэтому ее расположение и внимание надо было постоянно завоевывать.

Мало того что она была неотразима, она была умна. Ее, всегда готовую молниеносно ответить, занятную и непредсказуемую, казалось, ничто не могло смутить. Улыбка ее вспыхивала вдруг, как солнечный лучик, которого никак не ждешь в дождливый день. Там, где другие женщины рассудительно бы подумали, она принимала мгновенные, непосредственные решения. Ну, например, скинув туфли, залезть на утес, где увидела цветы рододендрона, или вдруг в обществе начать рисовать или курить.

«Такая красавица, просто ангел, – и вдруг с таким типом… – думал Дави, – с желтыми пальцами, с дурным запахом изо рта… Да, он хороший рассказчик, но он же урод!»

Как бы ни любил он Гузмана, сдержать презрения не мог. Но истина заключалась на самом деле в другом. Дави изо всех сил старался скрыть от самого себя, что сразу же влюбился в Исабель.

Эта парочка оскорбляла взгляд немыслимостью своего сочетания, но еще больше оскорбляла те чувства, которых он никогда не испытывал. А чувство, которое он испытывал к Исабель, уничтожало его, обессмысливало. Единственным способом не дать себя подавить ему казалась ненависть к Гузману. Так зверь, попав в клетку, не может смириться с утратой свободы и продолжает огрызаться, хотя и знает, что это бесполезно.

Дави стал бывать у них постоянно. Их все время видели втроем: в Опере, в бистро, в театрах, в музеях… Дави уже не мог обойтись без того, чтобы быть рядом с Исабель. Но ему приходилось терпеть, что она неразлучна с Гузманом, и это разрывало его душу.

Спустя какое-то время он понял, что надо что-то делать. Так дальше продолжаться не могло.

И он начал подавать ей знаки. Поначалу сдержанно: так, мелкие любезности, чтобы подготовить почву. Потом все яснее: дарил картину, которая ей понравилась в галерее, бросал на нее долгие взгляды, как бы невзначай прикасался к ее руке.

Она этих призывов не замечала или делала вид, что не замечает, но для Дави все было едино. Потому что чем больше усилий он был вынужден прилагать, тем сильнее становилась его решимость. Исабель ничем не давала понять, что его внимание ее раздражает, и это уже само по себе было для него знаком.

А потом Исабель, не стесняясь его присутствия, бросалась на шею Гузману и принималась его ласково тормошить, как влюбленная девчонка. И у Дави появлялось ощущение, что он здесь лишний и его надежды напрасны.

Все его ухаживания ни к чему не приводили. И все его знаки, поданные в надежде, что между ними установится некий, только им понятный код, оказывались пустой затеей. Надо было придумать что-то другое. Надо было нащупать слабое место в ее связи с Гузманом. Но он никогда не видел, чтобы они ссорились, они всегда пребывали в полном согласии.

Однако Дави все-таки это слабое место нащупал.

Случилось это в швейцарских Альпах. Стремясь укрыться от непогоды, они забрались в альпийскую хижину и сидели там довольные, что могут обсушиться у огня, смеялись, пили и курили. Наступил один из редких моментов, когда Дави был доволен уже тем, что она просто рядом, и наслаждался компанией Гузмана без всякой зависти, как прежде.

Тут дверь хижины распахнулась, и вошли четверо: супружеская пара и двое детей. Веселый шум и возня детей привлекли их внимание, но ненадолго. Дави и Гузман снова занялись разговорами, а Исабель не могла оторваться от семейной идиллической картинки. И в ее взгляде Дави уловил тень грусти.

Вот чего хотелось Исабель, вот чего она не могла иметь.

И в этот миг Дави понял, что нашел способ, как разлучить ее с Гузманом.

42

Он отправился к одному из художников, которому платил, чтобы тот не рисовал, – в сложившихся обстоятельствах Дави чувствовал, насколько глупо поступил, выплачивая деньги за бездействие, – и заказал ему портрет.

Указания художнику он дал предельно четкие. Ему нужно было нежное детское личико с ясным и чистым взглядом, очень похожее на лицо Исабель.

– И никакой слащавости. Мне нужна та близость, которая доступна только материнскому пониманию. Это должно быть как зов крови.

Когда портрет был закончен, Дави принес его Гузману и подарил. Они с восхищением рассматривали его в гостиной, когда вошла Исабель. Она внесла чай.

Прошло несколько секунд, прежде чем она заметила портрет. А когда заметила, то пристальным взглядом, глаза в глаза, долго смотрела на ребенка.

Дави был доволен: они друг друга узнали.

Гузман не заметил смятения во взгляде любимой. И не придал значения тому, как быстро и безмолвно она распрощалась, поставив на стол чайный поднос. Однако Дави воспринял это как поспешное бегство.

Вечером он ушел, удовлетворенный. Ему удалось поместить между влюбленными некую сущность и усилить страх Исабель: она боялась, что никогда не сможет стать матерью. Отныне детский портрет станет мучить ее, но ей не удастся от этого избавиться иначе, чем родив сына.

В последующие дни она выглядела обеспокоенной. На лице блуждала натянутая улыбка, но мысли были заняты совсем другим.

Дави начал оказывать ей мелкие знаки внимания. Ему хотелось, чтобы она не только чувствовала его присутствие, но и понимала: он видит, что с ней что-то происходит. Исабель нуждалась в посторонней поддержке, и нуждалась потому, что причина печали крылась именно в ее союзе с Гузманом. А тот ничего не замечал, настолько он был наивен и неопытен в том, что касалось женщин. Дави же, напротив, прекрасно понимал, что происходит: Исабель вот-вот впустит его в потаенную часть своего существа. И ключом послужит оправдание, которым пользуются все: и мужчины, и женщины. И в этом нет ничего плохого.

«Если я заставлю ее поверить, что принять чужую заботу не грех и не преступление, – дело сделано», – повторял себе Дави.

Он знал, что теперь это вопрос времени. Рано или поздно желание, которому не суждено осуществиться, разрушит отношения Исабель и Гузмана изнутри, как термиты разрушают прочные здания.

Но все и навсегда изменило не время, не новое стремление Исабель и не старания Дави.

Об этом вдруг неожиданно позаботился Гузман.

43

Стояли дни, когда по утрам землю покрывает густой туман. Он появляется, и все перестает существовать, уплывает куда-то, рассеивается. Все.

И над землей туман висит, и жизнь под тем туманом спит.

Туман лежал белоснежным покровом в тот день, когда Гузман решил уехать. Никого не предупредив, не взяв с собой Исабель. С самой первой встречи они впервые расставались больше чем на несколько часов.

В это утро стоял туман и шел частый-частый, почти невидимый дождик.

Гузман разбудил Исабель, легонько поцеловав ее в лоб. Он взял ее за руку и сказал, что уедет всего на неделю. Она улыбнулась через силу, ласково провела рукой по его лицу и ни о чем не спросила. Но сразу заметила, что глаза его лгут.

Потом подошла к окну, потому что хотела помахать ему рукой, когда он уходил, пока туман не поглотил его.

Итак, человек дыма исчез, а весь мир вокруг дымился туманом.

Этот молочно-белый покров пролежал всю неделю, и в конце недели Гузман не вернулся, как обещал.

Вместо Гузмана пришло короткое письмо. Оно было адресовано Дави. В письме было только одно слово.

Всего одно слово.

Дави ничего не сказал Исабель. Но на следующее утро она снова выглянула в окно. Туман рассеялся.

И тогда она поняла, что Гузман не вернется.

44

– Как и его отец, – сказал Якоб Руман. – И Гузман тоже покинул женщину, которую любил.

– С той только разницей, что Исабель не отправилась, как мать Гузмана, колесить за мужем по всей Европе.

– И они больше никогда не увиделись? Вы это хотели мне сказать?

– Никогда, – подтвердил пленный.

Такая судьба показалась Якобу Руману бесконечно печальной, словно он сам все это пережил. Потом он стал размышлять. Да, все так и было. Его тоже покинула жена. До недавнего времени разлучить их могла только война да вероятность, что он погибнет на фронте. Но с тех пор как он узнал, что Аня любит другого, для него поменялась вся перспектива. Теперь у него не было никакой уверенности, что им еще раз удастся поговорить. До сих пор он об этом не думал. Да и о чем им говорить? Всего, что было сказано, вполне достаточно, чтобы закрыть это дело навсегда.

Мало того что его бросили, он до сих пор так и не понял, что он сделал плохого.

– Не могу принять, что некоторые вещи необратимы, – сказал доктор. – Никогда не пойму, это сильнее меня. Я все надеюсь, что есть хоть маленький закоулок, где будет возможность что-то исправить или изменить.

Пленный сделал последнюю затяжку:

– Даже когда нам кажется, что истории закончены, они тайком продолжаются. Может, мы и сами того не знаем. Они текут, как подземные реки. А потом вдруг выходят на поверхность нашей жизни.

– Так, значит, история Гузмана закончилась не так?

– Осталось досказать самую малость.

Якоб Руман посмотрел на часы:

– Да, но нам надо поспешить.

45

Не так это легко. За три года Дави ни словом не обмолвился о письме, которое прислал Гузман после того, как исчез. А Исабель его ни о чем не спрашивала.

Тогда Дави, коллекционер по природе, принялся коллекционировать Исабель. В день по мысли, в день по воспоминанию. Ее руки. Ее улыбку. Каждый раз понемногу. Не спеша.

Бывали моменты, когда ему казалось, что Гузман издали за ними тайком наблюдает. Но тому не было доказательств.

В декабре 1911 года Исабель решила поехать в Америку. Дави всячески поощрял эту затею.

– К новой жизни, – говорил он.

А он присоединится к ней потом, может быть, в апреле. И в этой новой стране – далеко – он сделает ей предложение.

Вечером накануне отъезда Исабель, в темноте и тишине огромного дома, предстала перед Дави абсолютно обнаженной. И перед тем как поцеловать его, она трижды сказала ему «да»: «да» – в настоящем, «да» – в будущем и «да» – в молчании о прошлом.

А потом задала вопрос.

Дави уже понял, что есть на свете одна вещь, которую он никогда от Исабель не получит. И это не любовь. Ее любовь у него уже была. Он не получит ее боль, ее печаль. И на это не хватит никаких четырех месяцев разлуки.

И понял он это после простого, обыкновенного вопроса:

– Дави, что там было в письме?

– Имя.

– Какое имя?

– То, что он выбрал, чтобы назвать безымянную гору, если, конечно, ее найдет.

– И что за имя?

46

– Исабель, – сказал Якоб Руман.

Пленный кивнул:

– Особенность ситуации заключалась в том, что для Гузмана главным было не найти саму гору, которой следовало дать имя, а найти правильное имя для этой горы.

– И Исабель уехала в Америку?

– Отплыла на корабле из Гавра тридцать первого декабря тысяча девятьсот одиннадцатого года.

– А четыре месяца спустя, чтобы ее догнать, Дави сел на «Титаник»?

Пленный коротко ответил:

– Да.

Некоторое время оба молчали, ибо мысли обоих в выражении не нуждались.

Молчание нарушил Якоб Руман:

– Вы с самого начала все точно рассчитали. Вчера было четырнадцатое апреля, сегодня пятнадцатое, нынче ночью четвертая годовщина кораблекрушения. Эту историю вы мне рассказали только потому, что я вам сообщил про свой день рождения. Иначе вы и мне ничего бы не сказали.

– Совпадение мне показалось весьма заманчивым. А вы не находите?

– И вы выбрали именно это место, именно Монте-Фумо, Дым-гору, чтобы прийти сюда и умереть… Все одно к одному, как в любой истории, выверенной до совершенства.

– Совершенных историй не существует, особенно во время войны. Тут уж не до выбора, – спокойно сказал пленный.

Он подался вперед, чтобы Якоб Руман мог разглядеть его лицо.

– Я собрал себе в коллекцию столько жизней, сколько вы и представить себе не сможете. А теперь могу потерять свою собственную, сделав такой выбор… Умереть посреди смерти… Нельзя упустить случай и не воспользоваться такой иронией судьбы.

– Значит, решено, и вы дадите себя расстрелять.

Якоб Руман не спрашивал, он утверждал и был при этом разочарован и разозлен.

– Тогда для чего вы рассказали мне эту историю?

– Я последний из аэдов! – с иронией отозвался пленный, подняв палец к небу.

– Однако вы мне пока не сказали, каким образом познакомились с Гузманом.

Этим намеком он немного разрядил обстановку.

Пленный усмехнулся, но выдержал взгляд доктора и полез в карман.

– Тут понадобится долгий табачок.

И он вытащил сигару, которую явно держал про запас.

– Нет, это не та, что досталась от Рабеса, она ведь не обернута в серебряную бумагу, – весело заметил он. – Но здесь, наверху, какая разница?

Он разломил сигару и протянул половину Якобу Руману.

Доктор заколебался.

Итальянец вдруг посерьезнел:

– Доктор, вы единственный друг, который у меня остался. Прошу вас, не отказывайтесь.

Доктор принял сигару, и пленный точными, изящными и поэтичными жестами изготовился закурить. Он облизал губы, элегантно сложил пальцы вокруг сигары и чиркнул о скалу последней спичкой. Прикрывая огонек ладонью, он поднес спичку к кончику сигары и сладострастно затянулся. Потом передал горящую спичку Руману:

– В древности люди в знак дружбы обменивались огнем.

Доктор последовательно повторил все его движения. Война в этот момент отошла куда-то далеко-далеко. И двое людей, которым полагалось быть врагами, словно бы знали друг друга целую вечность.

– Так что вы от меня хотите? Я понял, что с самого начала у вас был свой план…

Они добрались до сути вопроса. И Якоб Руман был наконец призван прочертить свою линию в этом рисунке судьбы.

– Вы готовы стать новым главным героем истории? – спросил итальянец, показав врачу какой-то конверт, что лежал у него во внутреннем кармане куртки.

Письмо.

– Это для Исабель?

– Вы ей передадите, правда? Иначе все эти месяцы ярости, вся моя жизнь и, может, даже моя смерть утратят смысл.

Якоб Руман взял конверт из рук итальянца и внимательно его оглядел. Бумага пожелтела, – наверное, письмо написали очень давно.

– Если останусь жив, поеду в Америку и разыщу Исабель. Даю вам слово.

– Я не подписал письмо, и искать мое имя на конверте тоже бесполезно.

– Вы не верите обещаниям и не скажете мне ваше имя…

Пленный улыбнулся:

– Вы и так его знаете, доктор.

Полог, закрывавший вход в пещеру, распахнулся. Это пришли за пленным. Сержант взглянул на Якоба Румана, чтобы узнать ответ. Но доктор отрицательно покачал головой и потупился.

– Табачок закончился, – сказал пленный и встал на ноги. – Пора идти.

Якоб Руман взял черную записную книжку и отыскал между страниц бумажную орхидею. Потом скрепкой приколол ее к куртке пленного:

– Это вам вместо ордена.

Итальянец протянул ему руку. Несколько секунд короткого рукопожатия они смотрели друг другу в глаза. Прошла всего одна ночь, но им она показалась целой жизнью.

– Прощайте, доктор.

– Прощайте, Дави.

47

Шестого мая 1937 года весь Нью-Йорк стоял, задрав голову. Был четверг, и все ожидали обещанный к вечеру пролет огромного дирижабля[73].

Якоб Руман был единственный, кто смотрел вниз, на адрес на конверте, который держал в руке. «Гинденбург» вылетел из Франкфурта шестьдесят два часа назад, а он неделю добирался сюда на корабле и уже пять дней как находился в городе.

Он попросил таксиста высадить его за пару кварталов от нужного места: ему хотелось пройтись пешком. В его распоряжении был двадцать один год, чтобы все обдумать, но теперь он чувствовал, что все-таки должен собраться с мыслями. Было всего половина девятого утра, но уже стояла жара. Он снял пиджак и шляпу, провел рукой по белокурым, быстро седеющим волосам и зашагал по Мэдисон-авеню.

Сюда он прибыл в конце долгого путешествия, в том числе и путешествия во времени. Что толкало его? На самом деле он и сам не знал, правда или вымысел та история, что рассказал ему Дави, приписав ее Гузману. Мадам Ли, Дардамель, Рабес, Эва Мольнар, да и сам Гузман, может, и вовсе никогда не существовали, и вряд ли Якобу Руману когда-нибудь удастся выяснить, были они или нет. Точно так же, как поющие горы в Китае, мыльный дождь в Марселе или кощунственное танго в испанском посольстве под оркестр, исчезнувший в никуда.

Насколько знал Якоб Руман, все могло оказаться последним рискованным розыгрышем итальянского принца, знаменитого подобными выходками. И тогда он станет последней жертвой розыгрыша.

За все эти годы ему удалось с уверенностью прояснить только один факт.

Отто Фойерштайн действительно существовал. Его имя значилось в списках пассажиров «Титаника», хотя он так и не поднялся на борт, сраженный роковым перитонитом за два дня до отплытия. И это он стал героем знаменитой легенды о пассажире, спокойно курившем на палубе, пока корабль погружался в пучину.

Якоб Руман остановился посреди тротуара Мэдисон-авеню и вытер платком вспотевший лоб. Ну вот, я почти на месте, сказал он себе.

Едва приехав в Нью-Йорк, он сразу позвонил по номеру, который нашел через коммутатор. Ему ответила прислуга, и он поспешил назвать свое имя, прибавив только:

– Я друг Гузмана.

Женщина заверила, что все передаст хозяевам дома. Якоб Руман рассчитывал сразу переговорить с той, которую разыскивал, но ему пришлось просто назвать номер телефона, по которому его можно найти в Бруклине, в маленьком отеле, где он остановился.

Он пять дней не выходил из номера, ожидая вызова, и совсем уж было решил отправиться обратно в Вену. Но потом ранним утром, около семи, в его дверь постучал хозяин отеля и сказал, что его просят к телефону.

Якоб Руман помчался вниз. Двадцать один год он пытался представить себе лицо этой женщины, но представить себе ее голос ему в голову не приходило.

– Доктор Руман?

– Да, мадам.

– Я Исабель Скотт-Филипс.

Она представилась тем именем, что получила в браке, и эта деталь не укрылась от Якоба Румана. А потом женщина задала странный вопрос, смысл которого он не уловил:

– Вы уверены, что хотите встретиться со мной?

Якоб Руман подумал, что сомнения на этот счет должны бы возникнуть у нее. Сбитый с толку, он просто ответил:

– Да.

– Тогда диктую адрес. Жду вас через час.

И Исабель положила трубку.

Теперь, стоя на тротуаре перед одним из особняков на Манхэттене, он старался припомнить, каким тоном она говорила. Сухо, а может, печально? Ему показалось, что холодно. На самом деле, после того как она спросила, уверен ли он, этой уверенности у него поубавилось. Но, проделав такой долгий путь, он уже не мог повернуться и уйти.

И потом, он обещал. Как сказала когда-то его жена, обещания грузом лежат на сердце.

48

Особняк явно принадлежал людям богатым. Стоя на пороге и сжимая в руках шляпу, Якоб Руман оглядывался по сторонам. Мебель в стиле ар-деко, полы светлого мрамора, серебро, картины на стенах. Дворецкий проводил его в гостиную, выдержанную в зеленых тонах, предложил сесть на диван и удалился.

Несколько минут доктор провел под тиканье стенных часов. Затем дверь снова открылась, и он встал. Вошла женщина. В коротких, остриженных по моде волосах серебрились седые пряди: наверное, у хозяйки не было привычки их красить. Удлиненные линии стройного тела, смуглая кожа. В воображении Якоба Румана ей не могло быть пятьдесят семь, она все еще была молодой девушкой, такой, как в рассказах. Его поразили ее глаза: молодые, очень черные, своеобразного «арабского» разреза. Они тотчас же остановились на нем, и она протянула ему руку.

– Прошу прощения, что вам так долго пришлось ждать моего звонка, – сказала Исабель Скотт-Филипс.

– Прошу вас, не извиняйтесь. Это я опоздал на двадцать один год, – ответил Якоб Руман.

– Думаю, найти меня было нелегко.

– Дело не только в этом. Я сельский врач, не слишком богатый, и много путешествовать не могу.

О том, что эта поездка потребовала от него десяти лет строжайшей экономии, он промолчал.

– И потом, в наше время выехать из Австрии не так-то легко.

– Понимаю.

Исабель указала ему на диван, а сама села в кресло напротив.

– Я отдаю себе отчет, что вторгся в вашу жизнь без предупреждения, и, возможно, вызову у вас не очень приятные воспоминания. Поверьте, я не хотел причинить неприятности ни вам, ни вашему мужу.

– Джорджа нет в городе. Он поехал с нашей младшей дочерью на скачки. Она большая поклонница лошадей.

Значит, у нее есть дети, с радостью отметил Якоб Руман. Этого ей и хотелось, когда она была с Гузманом.

– Это муж убедил меня встретиться с вами один на один. Джордж хороший человек.

Якоб Руман все понимал, не так-то легко встретиться с прошлым.

– Может быть, мне следует сначала назваться, а потом уже объяснить, зачем я здесь.

– Да, пожалуй, – только и сказала Исабель, приготовившись слушать, однако, без всякого волнения.

И в течение следующего часа он рассказал обо всем, что случилось в ночь с 14 на 15 апреля на Монте-Фумо, на Дым-горе, в том виде, в каком в его памяти оставил эту историю Дави. Она молча следила за каждым поворотом рассказа, не шевелясь, сложив руки на коленях и время от времени кивая. Рассказ, казалось, не производил на нее заметного впечатления, но Якоб Руман замечал, что всякий раз, как он произносил имя одного из героев, в ней что-то неуловимо менялось.

Он поведал ей, как погиб Дави. Его расстреляли у самого ледника. И пока его вели перед строем расстрельной команды вместе с другими пленными, этот итальянский офицер, отказавшийся назвать свое имя и воинское звание, выглядел почти довольным, что снова встретил свою подругу-смерть после той ночи, когда они впервые увиделись на «Титанике». И пока расстрельная команда заряжала ружья, Дави на миг вновь обрел свою былую гасконскую дерзость и крикнул:

– Занесите в свою записную книжку, доктор! Пусть это будет первая реплика на странице от пятнадцатого апреля. Потому что от первого из сегодняшних приговоренных вы получите такое прекрасное начало для стихотворения, какое и представить невозможно…Безымянный солдат: «Быть может, навсегда…»

Закончив говорить, Якоб Руман вытащил из кармана пиджака письмо пленного. Исабель даже не пошевелилась, чтобы протянуть за ним руку. И доктор положил письмо на стол между ними, словно на полдороге.

Она посмотрела на конверт:

– Зачем вы сюда приехали, доктор Руман? И не говорите, что только затем, чтобы отдать мне вот это.

– Вы, случайно, не о том же меня спрашивали давеча? Уверен ли я, что хочу с вами встретиться?

– Есть люди, которым нужна истина, а есть те, кто предпочитает ее себе воображать. Вы к какой категории принадлежите, доктор Руман? Ведь вы здесь, потому что хотите ответа, не так ли?

Исабель смотрела на него так, словно хотела прочесть, что у него на душе.

– Вы хотите узнать, правда ли та история, о которой вы думали двадцать с лишним лет? – Она кивком указала на конверт. – Может быть, ответ там, в письме, а вы даже не попытались его вскрыть, чтобы узнать, стоило или нет тратить столько сил и проделать такой путь, чтобы доставить мне его? Поверить не могу…

Якоб Руман молчал.

– Ну, сколько раз, к примеру, вы задавали себе вопрос, что на самом деле происходило на Большом балу в испанском посольстве? Знаете, каким образом Гузман узнал мое имя, опередив всех остальных?

– Дави говорил, что даже он об этом не знал, эту тайну Гузман охранял особенно ревностно.

– Да просто-напросто, по мнению Гузмана, история без тайны была недостаточно завлекательна и не стоила бы того, чтобы ее рассказывать… Он послал одного из слуг за мной шпионить, вот что он сделал. Гузман купил мое имя, вот и вся тайна! – сказала она, и в ее голосе прозвучала нотка ярости. – А то, что он все время повторял, будто хочет дать это имя горе, не более чем способ хоть как-то сгладить банальность.

Она печально вздохнула:

– Но, несмотря ни на что, с Гузманом у меня всегда будет связано воспоминание о любви, которое заставляет умолкнуть все остальное. Он был моим попутным ветром, моей судьбой.

Прекрасный союз, подумал Якоб Руман. А он вот не стал ничьим попутным ветром, ничьей судьбой, и от этого хотелось плакать.

– Они оба бросили меня, Гузман и Дави, – покачала головой Исабель и грустно улыбнулась. – Оба, и я так и не поняла почему.

Якоб Руман почувствовал, что надо что-то сказать.

– Совсем не обязательно должна быть причина. Моя жена ушла от меня к другому, но я знаю, что она меня любила.

Помолчав, он добавил:

– Я не принадлежу к тем, кто думает, что боль – это особый знак. И что все, что ты получаешь, – это право дать сдачи.

– Мне кажется, что особенно вас ранит то, что она так и не попросила у вас прощения.

– Нет, дело не в этом, – возразил Якоб Руман. – Она так со мной и не попрощалась.

Исабель встала с кресла, пересела рядом с ним на диван и взяла его за руки:

– Мне очень жаль.

– Да и с чего бы ей со мной прощаться? – улыбнулся доктор. – Вы же сами только что сказали: есть люди, которым нужна истина, а есть те, которые предпочитают ее себе воображать. В моем случае истина в том, что все на свете кончается, и любовь тоже. Любить воспоминание – дело нездоровое. Это безумие. – Он взглянул на Исабель. – Но мне бы так хотелось получить вот такое письмо…

Она виновато опустила глаза на конверт.

Якоб Руман высвободил руки и поднялся с места, чтобы откланяться.

– Я рад, что мне удалось с вами поговорить. Сказать по правде, я и в войну-то выжил только ради того, чтобы приехать сюда. – В его голосе зазвучали признательность и нежность. – Но теперь я должен вернуться.

– А вы не думали о том, что могли бы остаться? Америка – страна гостеприимная.

Якоб Руман понял, к чему относились ее слова, но в его сердце старого еврея и на это нашелся ответ:

– В Европе назревает еще одна война. Ненависть – она ведь как пар, ее невозможно сдержать, рано или поздно она выплеснется, даже если кто-то думает, что, по сути дела, это всего лишь вода. И мое место – среди пациентов моей деревни: детишек со ссадинами на коленках, беременных женщин, стариков с ревматизмом. Я открыл новый метод лечения, мой собственный и больше ничей, вот в чем проблема.

– Что же это за метод?

– А я им рассказываю о приключениях Эвы Мольнар. И помогает, всегда помогает… Понимаете? Я – последний из аэдов!

И он иронически поднял палец. Ему не хотелось говорить ей правды. На самом деле ему надо было довести до конца еще одно дело: своей истории ждала и женщина с бумажными цветами. Если бы он не приехал сюда, по ту сторону океана, он не смог бы вернуться к Ане и рассказать эту историю ей.

Исабель, казалось, удивилась:

– И после стольких лет, после всего, что вы пережили, чтобы передать мне письмо, неужели вам не хочется узнать, что в нем?

– Истина мне не важна, – безмятежно ответил Якоб Руман. – Я из тех, кому нравится ее себе воображать.

Дорогая Исабель, моя дорогая Исабель,

это письмо нашло тебя, потому что меня уже нет. Пришел день, и смерть меня таки настигла. Эти несколько строк – все, что осталось от меня.

Про меня станут говорить, что я пошел на войну, чтобы искупить свою бесчестную жизнь. Это неправда. Здесь я ищу свою смерть. Потому что тот, кто посмотрел ей в глаза, как я тогда, посреди океана, уже не может не бросить ей вызов. Странное дело: с одной стороны, испытываешь облегчение, оттого что ускользнул от смерти, а с другой – хочешь, чтобы она пришла. Кто сам не попробовал, тому не понять.

Будет справедливо, если ты узнаешь истину, которую и представить не можешь. Я давно должен был тебе сказать. Но не мог, не хотел. Мне не хватало мужества.

Гузман умирал.

Он тоже не мог тебе сказать. Просто не мог. «Все только раз. Только один раз». Помнишь? Если бы он сказал, то вынужден был бы прощаться с тобой каждый день. Он предпочел сделать это всего только раз.

Одним словом в письме. Одним именем. Он его уже выбрал… Выбрал, понимаешь? Потому что Гузман так и не дал имя горе.

А для него существовало только одно имя. Твое.

Чего-то еще недостает, тебе не кажется? Я хочу сказать, чего-то еще более окончательного, чем смерть… Недостает какой-то важной детали. Жеста. Сущей мелочи. Но мелочи важной. Как курение, к примеру.

Вот в чем истина. Наконец-то. Думаю, кое-кто меня простит. Но сначала – самое последнее.

Я виделся с Гузманом.

Я встретил его звездной апрельской ночью 1912 года. Судьба свела нас на борту гигантского корабля с гротескным названием, который отбыл в свое первое плавание из Англии в Америку. Завершиться этому плаванию было не суждено.

Быть может, он себе так все и представлял.

Когда я случайно обнаружил, что он тоже на борту, я решил, что он узнал, где ты, и плывет к тебе. Но когда я его увидел – увидел, в каком он состоянии, – то понял, что это не так.

Жить ему оставалось недолго. И он это знал.

И тогда я задал себе вопрос, почему он отправился умирать так далеко от своих гор, в сердце океана.

Ответ я получил, когда все стало погружаться в бездну.

На палубе я увидел человека – элегантного, недвижного, бесстрастного. Он спокойно курил.

В пальцах у него была сигара Рабеса, Гузман смотрел в одну точку куда-то перед собой. И по восхищенному выражению его лица мне стало ясно: именно этого он ждал, именно этого желал.

И я представил себе, что душа Гузмана сейчас заключена в последнем облачке дыма, она улетала вверх и оттуда смотрела на него и узнавала.

Узнавала плечистого человека – без страха, без единой мысли, наконец-то удовлетворенного. Ему предстояло еще долго целовать серебристую сигару. И предстояло дать имя ледяной горе.

Послесловие автора

Когда я впервые услышал историю Отто Фойерштайна, я подумал, что из нее можно сделать прекрасный триллер. Но я ошибался. История явна была выдержана в стиленуар.

Думаю, излишне добавлять, за сто лет, прошедших после кораблекрушения «Титаника», никто так и не узнал, что за человек спокойно курил в ту ночь на палубе.

Прежде чем стать романом, история, в которой я попытался разгадать эту загадку, сменила много ипостасей. Она побывала театральной мелодекламацией, а великолепную музыку к ней написал Вито Ло Ре. Была сюжетом для кинофильма, долгим ночным рассказом на палубе корабля. Признанием в любви…

И другие события, которыми я населил эти страницы, имеют под собой реальную подоплеку. Но хотя я приглашаю вас узнать, что же происходило в Нью-Йорке 6 мая 1937 года, и даю совет посетить Китай и послушать, как поют горы, я остаюсь верен правилам Гузмана и не собираюсь открывать вам, насколько правдивы эти маленькие рассказы.

Единственная истина, которую я вам поведаю, такова: сражение в Доломитовых Альпах действительно имело место, итальянцы одержали победу над австрийцами между 12 и 16 апреля 1916 года. Монте-Фумо, Дым-гора – тоже не моя выдумка, она действительно была театром военных действий в те дни. Идеей невероятного совпадения дня рождения героя с днем гибели «Титаника» я обязан историку Джованни Льютци, моему прекрасному лицейскому преподавателю. Естественно, что все несовпадения и неточности – на совести ученика.

Чтобы составить небольшой сценарий времен Великой войны, мне пришлось покопаться в рассказах и воспоминаниях выживших и вернувшихся домой. Не всегда приятно читать о таких вещах, какие творили итальянские офицеры, чтобы заставить отряд пойти в атаку на верную смерть: они стреляли в голову произвольно выбранным в шеренге солдатам. Для устрашения остальных. После войн остаются памятники героям, но неплохо бы помнить и о тех, кто остался в тени и пользовался жестокими и бесчеловечными методами во имя и ради блага Родины.

Я отдаю себе отчет, что писать историю об искусстве курения в эпоху поборников здорового образа жизни – все равно что самому подставиться под стрелы возмущения. Но я торжественно еще и еще раз признаю, что курение – величайшее зло, а сам нижеподписавшийся уже давно бросил травиться никотином. Однако настаиваю на своем праве писать об убежденных курильщиках, неустрашимых самоотравителях, которые плюют и на смерть, и на политкорректность. Ибо ничто так не вредит здоровью благонамеренных, как свобода тех, кто рядом.

И наконец, я, как всегда, благодарю всех, кому полюбилась эта история. Но на сей раз моя благодарность распространяется и на тех, кто, как Гузман, будет ее рассказывать и пересказывать.

Донато Карризи

1

В полиции Италии спецагент – старший следователь в группе. Рангом он выше простого полицейского, но ниже инспектора полиции, хотя в определенных условиях (а в романе условия именно таковы) имеет право выполнять функции инспектора.(Здесь и далее примеч. перев.)

2

Естественной засветкой при съемке называют нарушение равновесия выдержки и диафрагмы, что делает снимок нестерпимо светлым.

3

Шекспир. Сонет 75. Перевод С. Я. Маршака.

4

Подшлемник – защитная шапочка, которая плотно облегает голову горнолыжника, полностью закрывая лицо. В ней имеются прорези для глаз, носа и рта. На подшлемник надевается шлем и горнолыжные очки. Без подшлемника в сильный мороз при спуске лыжник может легко обморозить лицо.

5

Мешок Амбу– ручной аппарат для искусственной вентиляции легких.

6

Квартал Всемирной выставки(ит. Esposizione Universale di Roma, «Всемирная выставка Рима», сокращенноEUR) – обширный комплекс деловых зданий, построенный по приказу Бенито Муссолини в 1935–1943 годах на юго-западе Рима в рамках подготовки к проведению Всемирной выставки (выставка не состоялась).

7

Кратковременный приступ острого, исступленного возбуждения, вызванный или сопровождаемый чрезмерно интенсивным для данного индивида неконтролируемым аффектом.

8

Сорт черного винограда, используемый для производства красных вин, выращивается в основном в Италии.

9

Фотограмма– изображение, полученное фотохимическим способом, без применения фотоаппарата.

10

На небесах я, на небесах,

И сердце так бьется, что слов нет на языке,

Я, кажется, счастье нашел, что искал вдалеке,

Когда мы танцуем рядом, щека к щеке.

11

Кататония(кататонический синдром) – психическая патология, проявляющаяся в основном двигательными расстройствами: кататоническим возбуждением и/или кататоническим ступором.

12

Эмилио Карло Джузеппе Мария Сальгари(1862–1911) – итальянский писатель, автор исторических и приключенческих романов.

13

Греческий бренди с анисовой вытяжкой.

14

Пограничная линия(англ.). В психиатрии: пограничный случай, пациент с пограничным состоянием, то есть диагноз психического расстройства – под вопросом.

15

Апостольская пенитенциария(лат.).

16

Диспенсация– отпущение грехов, освобождение от обязательств или церковного регулирования.

17

Шлем-интеграл– шлем с защитой подбородка, полностью закрывающий голову мотоциклиста.

18

От божественного(лат.), то есть от церковного служения.

19

Сумма вопросов покаяния(лат.).

20

Нью-эйдж (англ.)– общее название для различных социальных течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

21

Имя неизвестно(лат.).

22

Корпус жандармерии Ватикана отвечает за безопасность, общественный порядок, пограничный контроль, контроль дорожного движения, уголовный розыск и выполняет другие общие полицейские обязанности в Ватикане.

23

«Сигур Роус»(в переводе с исланд. – «роза победы») – исландская пост-рок-группа, основанная в 1994 г.

24

Термин используется в юриспруденции для описания способа совершения преступления.

25

В современной криминологии человек, занимающийся составлением психологического портрета преступника.

26

Энрико Де Педис(1954–1990) – итальянский криминальный авторитет, один из главарей банды, образованной в Мальяно, пригороде Рима.

27

В будущем(лат.).

28

Причина(лат.).

29

Небеса для тех, кто убивает нежно(англ.).

30

Царица дорог(лат.).

31

Бренд «Карачени» прославился пошивом нарядов для королевских персон Греции и Италии, а также для принца Монако и Сильвио Берлускони. Бренд всегда работал со знаменитостями, создавая строгие классические костюмы индивидуально для каждого заказчика.

32

«Все новости»(англ.).

33

Временное оперативное объединение, созданное для выполнения конкретной задачи(англ.).

34

Тушеный говяжий рулет с приправами.

35

Стремление обратить других в свою веру.

36

Смертный грех(лат.).

37

Национальный конгресс народной обороны(фр.).

39

Один узел равен 1,852 км/ч, или 0,514 м/с.

40

Филе окуня по-пекински(фр.).

41

Смертный грех(лат.).

42

«Боже неописуемый», название буллы Пия IX, провозгласившей догмат о непорочном зачатии Девы Марии. Была выпущена 8 декабря 1854 г.

43

Об умеренности(лат.).

44

О свободе воли(лат.).

45

Естественная история(лат.).

46

Способ действия(лат.).

47

Массовый убийца(англ.).

48

Следовательно(лат.).

49

Здесь: подземное помещение для хранения кормов.

50

Профайлер – специалист по выявлению лжи, который оценивает и прогнозирует поведение человека по его действиям, мимике, жестам и словам.

51

«Бери деньги и беги»(англ.).

52

Эти события описаны в романе Д. Карризи «Девушка в тумане» и показаны в одноименном фильме-триллере, снятом Карризи по собственному сценарию.

53

Эти события описаны в романе Карризи «Подсказчик».

54

Отсылка к роману Карризи «Маэстро теней».

55

Иначе(лат.).

56

В тон(фр.).

57

Мешок Амбу – механическое ручное устройство для выполнения временной искусственной вентиляции легких.

58

Иначе, иными словами(лат.).

59

Отсталые(англ.).

60

От Божественного(лат.).

61

Анализ формы кровяных пятен(англ.).

62

Оксюморон – стилистическая фигура, состоящая в соединении двух противоречащих друг другу понятий, логически исключающих одно другое. – Здесь и далее примеч. перев.

63

Папиросные или сигаретные гильзы используют те, кто покупает натуральный табак или выращивает его сам. Гильза представляет собой папиросу или сигарету с пустым резервуаром для табака. Табак набивают в гильзу специальным приспособлением, похожим на маленький шомпол.

64

Деонтология – раздел этики, занимающийся проблемой долга как проявления формы социальной необходимости. В медицинской практике так называют профессиональную этику медиков, необходимую при применении приемов психотерапии для повышения эффективности лечения.

65

Акьяб(ныне Ситуэ) – один из крупных портов Мьянмы (бывшей Бирмы).

66

Аэд – в Древней Греции поэт-сказитель.

67

Коллапс легкого,илиспонтанный пневмоторакс – опасное состояние, когда легкое «спадается» и теряет способность набирать в себя воздух. Может произойти в результате перенапряжения, травмы и т. д.

68

Пунчак-Джая – гора высотой 5029 метров в массиве Маоке, в западной части острова Новая Гвинея, в провинции Папуа.

69

Речь идет о парижской гостинице «Риц».

70

Сезар Риц(1850–1918) – легендарный отельер, швейцарец по происхождению, основавший высококлассные фешенебельные гостиницы «Риц» в Париже и в Лондоне.

71

Окта́ва(отлат. octo – «восемь») – стихотворение из восьми строк с единой схемой рифмовки «a b a b a b c c».

72

ДжакомоЛеопарди(1798–1837) – итальянский романтический поэт.«Бесконечность» – первая из цикла шести идиллий – известна в России благодаря переводу Анны Ахматовой.

73

Гигантский дирижабль, названный «Гинденбург» в честь тогдашнего президента Германии, сгорел во время посадки в Нью-Джерси 6 мая 1937 года. Он являлся воздушным аналогом «Титаника» и перевозил пассажиров в очень комфортабельных условиях. Погибли 35 человек. Очевидно, параллель между двумя судами, морским и воздушным, важна для автора.

Content

Карризи Донато Циклы романов "Маркус и Сандра-Мила Васкес". Компиляция. Книги 1-9

Донато Карризи Девушка в тумане

23 февраля Шестьдесят два дня после исчезновения

25 декабря Два дня после исчезновения

26 декабря Три дня после исчезновения

27 декабря Четыре дня после исчезновения

30 декабря Семь дней после исчезновения

31 декабря Восемь дней после исчезновения

1 января Девять дней после исчезновения

23 февраля Шестьдесят два дня после исчезновения

22 декабря За день до исчезновения

23 декабря День исчезновения

25 декабря Два дня после исчезновения

27 декабря Четыре дня после исчезновения

31 декабря Восемь дней после исчезновения

3 января Одиннадцать дней после исчезновения

5 января Тринадцать дней после исчезновения

6 января Четырнадцать дней после исчезновения

9 января Семнадцать дней после исчезновения

10 января Восемнадцать дней после исчезновения

11 января Девятнадцать дней после исчезновения

16 января Двадцать четыре дня после исчезновения

23 февраля Шестьдесят два дня после исчезновения

17 января Двадцать пять дней после исчезновения

21 января Двадцать девять дней после исчезновения

22 января Тридцать дней после исчезновения

23 февраля Шестьдесят два дня после исчезновения

31 января Тридцать девять дней после исчезновения

22 февраля Шестьдесят один день после исчезновения

23 декабря День исчезновения

23 февраля Шестьдесят два дня после исчезновения

Благодарности

Донато Карризи Потерянные девушки Рима

7:37

Пять дней назад

0:03

6:19

8:40

11:40

20:56

23:36

Год назад. Париж

Четыре дня назад

1:40

6:00

7:10

9:04

9:56

14:00

15:00

17:07

19:47

20:35

23:39

Год назад. Город Мехико

Три дня назад

3:27

6:04

7:00

7:26

9:00

10:04

12:32

14:12

15:53

17:07

20:38

21:34

23:24

Год назад. Киев

Два дня назад

6:33

07:40

8:01

11:00

11:26

13:39

14:03

17:14

18:22

20:00

20:34

22:07

22:17

23:59

Год назад. Припять

Вчера

4:46

9:02

13:55

22:56

Год назад. Припять

Сегодня

Год назад. Припять

Сейчас

Год назад. Прага

7:37

Послесловие автора

Благодарности

Содержание

Донато Карризи Охотник за тенью

Пролог Охотник за тенью

Часть первая Соляной мальчик

Часть вторая Человек с головой волка

Часть третья Психопат-всезнайка

Часть четвертая Светлая девочка

Эпилог Укротитель монстров

Беседа с автором

Благодарности

Донато Карризи Маэстро теней

Рассвет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Закат

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Рассвет

33 дня после рассвета

Примечание автора

Благодарности

Донато Карризи Подсказчик

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Послесловие автора

Благодарственное слово

Донато Карризи Теория зла

Мила

Бериш

Алиса

Кайрус

Номер триста семнадцать отеля «Амбрус»

Примечание автора

Благодарности

Донато Карризи Девушка в лабиринте. роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Благодарности

Донато Карризи Игра Подсказчика

Энигма

Паскаль

Джошуа

Алиса

Благодарности

Донато Карризи Женщина с бумажными цветами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Послесловие автора

1