Генри Киссинджер

Годы в Белом доме. Том 1

Посвящается памяти

Нельсона Олдрича Рокфеллера

Henry A. Kissinger

WHITE HOUSE YEARS

Перевод с английского В. Верченко

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK), Ltd. В оформлении обложки использована работа, предоставленная фотоагентством «Getty Images Entertaiment».

© Henry A. Kissinger, 1979

© Перевод. В. Верченко, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Предисловие

Как бы там ни было, но меня призвали сыграть важную роль в формировании и выполнении внешней политики Соединенных Штатов, вначале в качестве помощника президента Никсона по национальной безопасности, а позже как государственного секретаря президента Никсона и президента Форда. Эта книга является отчетом о нашей внешней политике во время первого срока пребывания Никсона на посту президента – от моего назначения помощником по национальной безопасности после выборов в ноябре 1968 года до конца вьетнамских переговоров, примерно совпавшего со второй инаугурацией Никсона в январе 1973 года. Естественно, что это история, какой видел ее я, – описание того, что я видел, думал и делал, – и, естественно, я был вынужден отбирать и уплотнять имеющийся материал. Полный отчет с точки зрения историка должен ждать публикации других документов, мемуаров и биографий – и не обязательно только американских авторов.

Период, охваченный этим томом, был ознаменован внутренним расколом и международной сумятицей. Он был свидетелем вступления Америки в мир, в котором мы уже не возвышались над всеми, хотя и оставались весьма влиятельными. То был болезненный переходный период, не без достижений, как я надеюсь, период, который дал старт процессу, внесшему новый и в перспективе, возможно, даже более продуктивный вклад в развитие свободных обществ. Для кого-то трактовка в этой книге противоречивых вопросов, особенно Вьетнамской войны, станет точкой зрения с той стороны баррикад, которая им совершенно незнакома. Здесь все преподнесено со всей возможной честностью и с намерением примирить всех, а не для того, чтобы заполучить очки для будущих дебатов. Как нация мы можем переступить через наши распри только путем признания того, что по обе стороны баррикад стояли весьма серьезные люди. В следующей книге я собираюсь осветить период с января 1973-го по январь 1977 года, на протяжении большей части которого я был Государственным секретарем. В том томе будут обсуждаться такие вопросы, как Уотергейт и отставка Ричарда Никсона; ближневосточная война октября 1973 года и «челночная» дипломатия, которая последовала за ней; такие международные экономические проблемы, как нефтяной кризис и диалог между Севером и Югом. Речь пойдет также о Южной Африке, падении Сальвадора Альенде и нашей латиноамериканской политике. Хочу осветить захват власти коммунистами в Индокитае, переговоры по ОСВ-2, развитие наших отношений с Китаем. Опишу президентское правление Джеральда Форда, выборную кампанию 1976 года и другие темы. В связи с некоторыми из них я буду, возможно, возвращаться к событиям периода 1969–1972 годов, которые не вошли в эту книгу в связи с недостатком места или по причинам непрерывности изложения темы. Читателям, которые держат этот увесистый том в своих руках, трудно будет поверить, что что-то было опущено, однако будут признательны, если какие-то темы будут действительно затронуты во втором томе.

При написании этого отчета я старался минимально опираться на собственную память. У меня была возможность ссылаться на документальные свидетельства и на свой дневник, который я вел часть этого периода. У меня есть намерение оставить аннотированную копию этого тома с моими документами для использования учеными, которые, возможно, займутся этим периодом гораздо детальнее.

Одним из парадоксов нашего времени меморандумов и ксероксных машин, разрастающейся бюрократии и повсеместного ведения записи состоит в том, что написание истории, по-видимому, стало практически невозможно.

Когда какой-то историк имеет дело с предыдущими столетиями, проблема состоит в том, чтобы найти достаточно материала того времени. Когда он пишет о современной дипломатии, проблема для него в том, чтобы не оказаться погребенным под обилием материала. Если бы ученому с безупречной репутацией и бесспорной объективностью был дан свободный доступ к миллионам разных документов за любой четырехлетний период, ему было бы до чрезвычайности трудно определиться, с чего начать. Записанная история в самом своем объеме ровно так же затемняла бы суть, как и освещала ее. Она не давала бы никаких критериев для определения того, какие документы представлены в качестве алиби, а какие на самом деле являлись руководством к действию, какие отражали действительное участие и какие были подготовлены вопреки главным событиям. До наступления эры моментальной связи директивы для переговаривающегося лица должны были носить концептуальный характер, поэтому они позволяли получить представление о мышлении государственного деятеля. Во времена телетайпа они обычно носили тактический или технический характер, а потому ничего не говорят о более крупных целях и предпосылках. Официальные папки нашего периода не обязательно раскрывают то, какие решения были приняты по неофициальным каналам в обход официальных процедур или что было решено устно без внесения в текст официальной записи. Отчет о беседе участника переговоров легко может быть самооправданием задним числом. (Дин Ачесон однажды сказал, что он никогда не читал записи беседы, в которой автор оправдывается в своей аргументации). Современная практика несанкционированного или свободного разглашения уж очень напоминает тот факт, что любой документ пишется с прицелом на самозащиту. Выигрыш журналиста является проигрышем историка.

Участник великих событий не застрахован, разумеется, от этих болезней, когда он пишет свой отчет. Несомненно, его восприятие будет подвергаться воздействию его собственного участия. Порыв, направленный на объяснение, сочетается с порывом, направленным на то, чтобы защититься. Но участник события вносит, по крайней мере, один вклад в дело написания истории: он точно будет знать, какое из множества возможных соображений на самом деле повлияло на принятие решения, в котором он был задействован. Он будет в курсе того, какой документ отражает реальную ситуацию, какой он ее воспринимал. И он будет в состоянии вспомнить, чьи мнения были приняты серьезно, а чьи были отвергнуты, а также причины тех или иных принятых решений. Ничто из этого не доказывает, что его суждение верно – только то, на чем оно основывалось. Если мемуары участника события составлены без всякой предубежденности, они могут помочь будущим историкам судить, как дела обстояли на самом деле, даже когда (и, по всей вероятности, особенно) в нужный момент все больше документов становятся доступными по всем параметрам событий.

Я очень и очень признателен тем, кто помогал мне в подготовке этой книги. Питер У. Родман, друг, доверенное лицо и бесценный помощник в течение полутора десятков лет, контролировал исследовательскую работу, сам занимался исследованиями и помогал с редакцией, сверкой и во многих других делах. Без него этот труд никогда бы не был завершен. Уильям Дж. Хайлэнд – еще один верный помощник и старый друг – внес большой вклад в исследовательскую работу, особенно по Европе, отношениям между Востоком и Западом и вопросам ОСВ. Розмари Неагер Нигус и Мэри И. Браунуелл, также мои коллеги в правительстве, были исключительно опытными, хорошими специалистами и помощницами в исследованиях и просмотре рукописи.

Я воспользовался дружескими отношениями с Уинстоном Лордом и Уильямом Д. Роджерсом, чтобы они прочли всю книгу. Они дали множество мудрых советов и внесли бесценный вклад редакционного характера. В числе других, кто читал части этой рукописи, были Брент Скоукрофт, Лоуренс С. Иглбергер, Давид Гинсбург, Ричард Хелмс, Джон Фриман, Сэмюэл Халперн, Джессика Катто и Джон Кеннет Гэлбрайт. Не буду утверждать, что принял все предложения такой неоднородной группы. Но я тепло их благодарю за предпринятые ими усилия.

Гарольд Эванс, которому помогал Оскар Тернилл, прочли весь этот том блестяще глазами редактора. Они научили меня тому, что профессиональная и умная редакция может сделать для организации и придания легкости прозе. Бетси Пита и покойный Нед Бредфорд из издательства «Литтл, Браун и компани» проделали кропотливую полезную работу над всей рукописью. Указатель был со знанием дела подготовлен Мелиссой Клеменс. Кэтрин де Сибур, Кэтлин Тройя и Джеффри Якер оказывали содействие в исследованиях.

Выражаю свою признательность Дэниелу Дж. Бурстину, библиотекарю конгресса, а также сотрудникам и сотрудницам Отдела рукописей Джону С. Бродерику, Полу Т. Хеффрону, Джону Ноултону и их верным подчиненным. Я очень признателен им за их любезность и помощь в моей работе, хранителями которой они сейчас являются. Мне и моему аппарату была предоставлена весьма щедрая милость. Работа с секретными материалами по этой книге была согласована с помощником по национальной безопасности д-ром Збигневом Бжезинским, которому я выражаю свою признательность. Президент Никсон любезно дал свое согласие цитировать некоторые материалы из его президентского архива.

Я особо признателен моему личному помощнику мисс Кристин Вик, которая взяла на себя организацию работы с рукописью и отпечатала несколько копий, продолжая держать в порядке мою повседневную работу. Черил Уомбл и Мэри Бет Балута преданно помогали при перепечатке текста. Многие работали сверхурочно.

Моя жена Нэнси поддерживала меня своими советами и любовью. Как всегда, она была для меня моей совестью.

Я посвятил этот том Нельсону О. Рокфеллеру. Он был моим другом на протяжении 25 лет вплоть до его безвременной кончины в январе 1979 года.

И только я один ответственен за содержание этой книги, как действительно и за свои действия, описанные здесь.

Вашингтон, округ Колумбия,

июнь 1979 года

Часть первая

Начало всех начал

I. Приглашение

Инаугурация прошла в яркий холодный, ветреный день. Я сидел на трибуне сразу за новым кабинетом министров и наблюдал, как Линдон Джонсон пробирался по проходу в последний раз под мелодию «Привет вождю»[1]. Я спрашивал себя, что этот мощный и полный трагизма человек думал, завершая пребывание на своем посту, которое начиналось с возвышенных устремлений, а закончилось болезненным расколом. Джонсон стоял, как орел в клетке, гордый, полный достоинства, с ним никогда не стоило шутить, его взгляд был устремлен в дальние дали, которых сейчас он уже никогда не достигнет.

Фанфары прозвучали еще раз, и новоизбранный президент Ричард Никсон появился сверху на ступеньках Капитолия, одетый в визитку, его брюки, как всегда, были слегка коротковаты. Его челюсть вызывающе выставлена вперед, и все-таки он кажется нерешительным, как будто не уверен в том, что присутствует именно там, где надо. Он одновременно производил впечатление человека, который добился своего и может наконец расслабиться и который до сих пор не верит в случившееся. Он наконец-то достиг результата за самую невозможную из всех карьер и совершил самый выдающийся подвиг самодисциплины в американской политической истории. Никсон казался ликующим, как будто едва мог дождаться конца этой церемонии, чтобы начать претворять в жизнь мечту своей жизни. Но также выглядел несколько измотанным, даже хрупким, подобно бегуну на марафонскую дистанцию, который довел себя до изнеможения в каком-то марафонском забеге. Как всегда, было трудно сказать, что Никсону больше нравилось: само по себе это событие или предшествовавшие этому его собственные представления о нем. Он спустился по ступенькам и принял присягу твердым низким голосом.

Нельсон Рокфеллер

Мое собственное чувство удивления от присутствия на церемонии было весьма очевидно. Еще два месяца назад было бы немыслимо предположение о том, что я мог бы принять участие в инаугурации в качестве одного из ближайших советников президента. До этого весь мой политический опыт сводился к компании тех, кто считал себя в смертельной оппозиции Ричарду Никсону. Я преподавал более десяти лет в Гарвардском университете, в котором презрение к Ричарду Никсону среди преподавательского состава было общепринятым явлением. А единственным самым влиятельным лицом в моей жизни был человек, которого Никсон дважды побеждал в тщетной попытке добиться выдвижения в кандидаты на пост президента, и это Нельсон Рокфеллер.

Именно Нельсон Рокфеллер ввел меня в сферу высокой политики в 1955 году, будучи специальным помощником президента Эйзенхауэра по делам национальной безопасности[2]. Он созвал группу ученых, в которую включили и меня, для подготовки проекта документа для президента по важной дипломатической проблеме: как могли бы Соединенные Штаты перехватить инициативу в международных делах и четко сформулировать свои долгосрочные цели.

Это была показательная встреча. Рокфеллер вошел в комнату, похлопывая по спинам собравшихся ученых, широко улыбаясь и называя каждого по имени, каким их запомнил. И, тем не менее, именно это и исходившая от него аура этакого всеамериканского обаяшки способствовали в то же самое время установлению преграды вокруг него: когда каждого называют по имени и с одной и той же дружественностью в голосе, отношения теряют личную значимость. Рокфеллер уселся, чтобы послушать, как каждый из нас, опьяненный близостью к власти, – и, осмелюсь сказать, к богатству – старался изо всех сил произвести на него впечатление практической хваткой. Профессора один за другим предлагали заумные изощренные советы по поводу того, как влиять на другие страны, – или, по крайней мере, на их бюрократический аппарат. Как работать с президентами, мы не знали, или (главная проблема для всех советников по национальной безопасности) как возобладать над таким же незнакомым для нас Государственным секретарем. Когда мы закончили, улыбка покинула лицо Рокфеллера, и у него сделался непроницаемый взгляд, который стал мне хорошо знаком позже и который означал, что настало время для серьезных дел. Он сказал: «Я пригласил вас, господа, сюда, чтобы вы говорили мне, не как заниматься делами в Вашингтоне, – это моя работа. Ваша работа состоит в том, чтобы сказать мне, что правильно. Если вы можете убедить меня, я с этим отправлюсь к президенту. А если не смогу убедить его, уйду в отставку».

Оказалось, что Рокфеллер держал свое слово. Мы написали доклад, одна из идей которого относительно предложения об «открытом небе» была принята. Секции, корпевшие над долгосрочными целями, были мертворожденными, частично по той причине, что в стране преобладало настроение самоуспокоенности, но по большей части из-за оппозиции влиятельного Государственного секретаря, проталкивавшего свои собственные убеждения. В конце 1955 года Рокфеллер подал в отставку.

Я был частью типично рокфеллеровской затеи. Из всех известных мне политических деятелей он сохранил почти абсолютную, самую трогательную веру в силу идей. Он тратил огромные ресурсы в стремлении понять, что есть такое «правильное решение». Его общенациональные кампании основывались на иллюзии того, что для завоевания на свою сторону делегатов на национальных политических партийных съездах необходимо представить самые лучшие солидные программы. Рокфеллер тратил утомительно большое количество времени на подготовку своих выступлений. Казавшийся нетипичным человеком, он был в каком-то роде типично американским по своей безграничной энергетике, по своей прагматической гениальности и неутомимому оптимизму. Все препятствия должны быть преодолены, все проблемы становились возможностями. Он даже представить себе не мог, что неправильное нельзя исправить или что благородные устремления не всегда достижимы. Для других стран утопия это благословенное прошлое, которое никогда не возродится. Для американцев это не что иное, как степень их активности и приверженности делу.

Я уверен, что Нельсон Рокфеллер стал бы великим президентом. Он обладал в большом объеме такими качествами, как смелость и широкое видение, являющимися критерием хорошего лидерства. Но в то время, когда его цели могли бы быть реализованы, в 1960 и вновь уже в 1968 годах, Рокфеллер проявил нехарактерную для него нерешительность. Во имя своих убеждений он мог быть хладнокровным и жестоким; он был невероятно настойчивым. И все-таки в нем жила глубокая двойственность. Нечто подобное свойственным аристократам сомнениям удерживало его от погони за призом с требуемой для этого целенаправленностью и вело его к истощению сил в стремлении оказаться достойным этого поста. Все воспитание заставляло его испытывать ужас от появления перед людьми, которым он хотел служить, как будто преследовал какие-то личные цели. Будучи уже в таком привилегированном положении, он считал, что не имеет права просить еще чего-то большего для себя как отдельной личности. Посему стремился заполучить этот пост, стараясь представить нации самое широкое видение ее возможностей и самый лучший проект путей их достижения.

Глубоко в подсознании Нельсон Рокфеллер страдал от наследственной неправоспособности богатого человека в эгалитарном обществе всеобщей уравнительности. Он хотел получить уверение в том, что ему удалось переступить через то, что представляло собой наследственную двойственность: что его карьера состоялась благодаря заслугам, а не благодаря богатству, что он добился всего благодаря своим достижениям, а не приобрел по наследству. В странах с аристократическими традициями – в Великобритании, например, до периода намного позже Второй мировой войны – высший класс вступал на и покидал высокие посты, будучи убежденным в том, что государственная служба принадлежит им по праву. Заслуги учитывались. Но в Соединенных Штатах отпрыски великих семей чрезвычайно чувствительно относятся к обвинениям в том, что они добились власти путем явного влияния или с помощью богатства. Они считают, что должны добиваться своих постов сами по себе. Но точно так же, как красивая женщина не может быть уверена в том, что ее хотят «ради нее самой», – в действительности же понятие «ее самой» неотделимо от ее красоты, – может ли богач в Америке быть уверен в том, что именно привело его к занимаемому им положению в обществе. Если ему повезло, то он вовремя понимает, что нет никакой разницы. На высоком политическом посту его будут оценивать по тем проблемам, с которыми он сталкивается, а также по его достижениям, а не по его деньгам или мотивациям тех, кто помог ему заполучить этот пост. История будет судить не по начальному старту, а по результатам.

Нельсон Рокфеллер так никогда и не разрешил окончательно свою дилемму. После его безвременной кончины говорилось, что ему не удалось победить на президентских выборах, несмотря на то, что он был одним из Рокфеллеров. Противоположное мнение было гораздо ближе к истине. Он проиграл в основном потому, что был одним из Рокфеллеров. Он не гнушался тратить огромные суммы денег на свои политические кампании, но в то же самое время испытывал чрезмерную обязанность оправдывать амбиции своими программами и чрезвычайным нежеланием осуществлять свои мечты тем, что считал унизительным обхаживанием делегатов национального съезда партии. А это не совсем тот путь, по которому идет политический процесс, более приспособленный под персоналии, а не под программы.

На трех партийных съездах Рокфеллер боролся за то, что он считал приемлемыми партийными платформами вопреки одному из очевиднейших уроков американской политической истории: что партийные платформы нужны на быстротечный момент, когда делегаты собираются вместе, чтобы выбрать кандидата от партии, а затем быстро стираются из памяти общественности. В 1960 году он выдвинул крупную всеобъемлющую программу всего за какие-то три недели до национального съезда Республиканской партии США, когда отклонение его кандидатуры стало уже предопределенным и не было никакой практической надежды изменить исход. Этим приемом он вынудил Никсона сделать его знаменитый «Договор Пятой авеню» – документ, разработанный в апартаментах Рокфеллера, – склонявший республиканскую платформу в направлении, совпадавшем с его воззрениями. Но он дорого заплатил в плане своего положения в партии. В 1964 году Рокфеллер выступил против Барри Голдуотера вне всяких рамок благоразумия, потому что был искренне убежден в том, что Голдуотер в те времена был ширмой опаснейшей формы консервативного экстремизма (хотя стал восхищаться им позднее). А менее воздержанные последователи Голдуотера ответили взаимностью, стремясь посмеяться над Рокфеллером с трибуны республиканского съезда. В 1968 году он вышел из президентской гонки в марте, когда у него по-прежнему оставался хотя и очень маленький шанс, а затем, когда Никсон обеспечил себе математическое большинство, вновь включился в гонку, опубликовав серию подробных и продуманных политических взглядов.

Контраст со стилем Ричарда Никсона был весьма разительным. В современной Америке власть тянется с большой силой к тем, кто очень страстно желает ее обрести. Тот, кто с маниакальным упорством не зацикливается на процессе выдвижения своей кандидатуры, кто боится и не терпит этого, всегда будет преследовать только мираж, какими бы примечательными ни были его прочие достоинства. Как и со спортсменами, с кандидатами на высокопоставленные посты все зависит от своевременности, от интуитивной способности не упустить свой шанс. Делегаты партийного съезда живут короткой жизнью бабочки. В течение краткого времени ими восхищаются, их обхаживают, на них оказывают давление, им льстят, их чрезмерно расхваливают и бесконечно преследуют. На следующий день после избрания ими кандидата, они предаются забвению. В силу этого они на удивление чувствительны к неуверенности в себе любого кандидата.

Качества, требуемые для завоевания номинации кандидата в президенты от такого временного органа, могут иметь мало что общего с качествами, необходимыми для искусства управления. И, действительно, по мере роста с каждыми выборами требований в процессе выдвижения кандидатуры эти качества могут быть все более и более несовместимыми. Процедура выдвижения дает преимущества кандидату, имеющему опыт организационной работы, который может соответствовать политическому самовыражению потребности момента, специалисту по двусмысленностям и консенсусам, способному подчинить программы требованиям сбора широкой коалиции. Человек, который понимает сложную суть процесса номинирования, как это великолепно продемонстрировал Никсон, непременно победит кандидата, который стремится к достижению цели, делая акцент на содержание вопроса, а не на его форму.

Как личность, Нельсон Рокфеллер отличался от Эдлая Стивенсона, как могут вообще отличаться два человека. Рокфеллер был сработан из твердого материала, будучи гораздо более решительным человеком. И все же их судьбы до странности совпадали. Перед лицом появившейся возможности они колебались или, скорее, считали излишним формировать свои возможности теми средствами, которых требовала новая политика. Опасно для демократа, это было фатально для республиканца, партия которого, находясь целое поколение не у власти, пошла по пути ортодоксии и дисциплины, что заставило ее с большой подозрительностью относиться к смелым новым программам. Все разочарования обоих проистекали из этого недостатка. Точно так, как Стивенсон потерпел поражение от Кеннеди в 1960 году, так и Рокфеллер потерпел поражение от машины Никсона в 1960 и вновь уже в 1968 годах. Сильная неприязнь Рокфеллера к Никсону имела в своей основе несколько факторов, но главным было интуитивное восстание против политики манипулирования, которая по-прежнему, возможно, является сутью современной американской президентской политики.

В дополнение к этому соперничество между Рокфеллером и Никсоном было не без элемента личной антипатии, выпиравшей наружу, хотя вызванной автоматически их соперничеством за уникальный приз. Никсон думал о Рокфеллере как о самовлюбленном любителе, который разрушил бы все, что ни попадало под его контроль, как о представителе истеблишмента, то есть политической элиты, которая относилась к нему покровительственно и снисходительно на протяжении всей его политической жизни. Рокфеллер считал Никсона оппортунистом, не имеющим ни своего видения, ни идеализма, так необходимого для формирования судьбы нашей нации.

В 1968 году я разделял многие из этих подходов к Никсону, хотя у меня было мало прямых доказательств для обоснования суждения. Я участвовал в галантной пресс-конференции, на которой Рокфеллер уступил Никсону, и на душе у меня кошки скребли. Мои чувства были схожи с теми, которые испытывал один журналист, освещавший кампанию Рокфеллера и потерявший самообладание в баре отеля «Американа», когда все кончилось. «Это последний политик, к которому я буду иметь какие-то эмоциональные чувства, – сказал он. – Политики, как собаки. Их срок жизни слишком короткий для обязательств, которые на них возлагаются». Человек, который мог бы стать одним из наших великих президентов, никогда не достиг бы своей цели. Его друзьям было очень трудно это осознавать, потому что мы знали глубоко в душе, что, если бы не тактические ошибки и колебания, все было бы по-другому.

Телефонный звонок

Через несколько месяцев после этого печального дня, – когда Ричард Никсон уже стал новоизбранным президентом, – у меня был завтрак с губернатором Рокфеллером и группой советников в Нью-Йорке в его небольшой квартире на четвертом этаже Музея примитивного искусства. Это была пятница, 22 ноября 1968 года. Музей, который был создан на его пожертвования, соединялся с губернаторским помещением Рокфеллера на Западной 55-й улице крытым переходом, пересекающим переулок. Квартиру оформил архитектор Уоллес Харрисон, построивший также Рокфеллеровский центр. Стены квартиры были резко изогнуты, они были красного цвета, и на них висели картины Тулуз-Лотрека; бесценные картины, которым не нашлось мест, хранились в кладовках. В этом великолепии мы обсуждали реакцию Рокфеллера на возможное предложение стать членом кабинета Никсона и то, какое место в правительстве мог бы пытаться получить Рокфеллер, появись у него выбор.

Мнения разделились. Одна группа советников считала, что влияние Рокфеллера будет больше, если он останется губернатором крупного штата, контролирующим организацию политической партии и раздачу должностей сторонникам партии. Другие полагали, что косвенное влияние носит иллюзорный характер. Вряд ли сможет губернатор влиять на национальную политику на постоянной основе и за пределами штата, а любая попытка делать это, по всей вероятности, откроет старые раны при особенно неблагоприятных обстоятельствах. Рокфеллер склонялся к первому варианту, считая, что ему будет затруднительно действовать в подчиненном положении, особенно по отношению к Никсону.

Я придерживался того мнения, что, в случае появления такой возможности, Рокфеллеру следовало бы стать членом правительства. Кроме того, я настаивал, что он был бы счастлив, став министром обороны. Я считал, что новоизбранный президент почти неизбежно выполнит свое провозглашенное намерение действовать так, как его государственный секретарь. Более того, Государственный департамент, как мне казалось, не давал бы автономии, которая требовалась для такой личности, как Рокфеллер. Будучи министром обороны, он смог бы осуществить насчитывающий десятки лет интерес к вопросам национальной безопасности. Из примера Роберта Макнамары я полагал также, что министр обороны мог бы играть главную роль в определении и внешней политики.

Мы обсуждали эти размышления в свободной манере, когда эти дебаты перебил телефонный звонок из канцелярии новоизбранного президента. Он стал мучительным напоминанием несостоявшейся карьеры Рокфеллера в национальной политике, так как звонившим был помощник Никсона по вопросам назначений Дуайт Чапин, который прервал организованную Рокфеллером встречу стратегического характера, чтобы позвать меня – а не Рокфеллера – на встречу с сотрудниками его аппарата. Оглядываясь назад, понимаешь, что этот телефонный звонок делал наши обсуждения бессмысленными. Однако мы вернулись к ним, как будто ничего не произошло. Никто за завтраком не мог и предположить, что целью этого звонка было предложение мне важного поста в новой администрации.

Звонок не вызвал во мне ни ожиданий, ни энтузиазма. Во время моего длительного сотрудничества с Рокфеллером я работал консультантом Белого дома в начале пребывания у власти администрации Джона Кеннеди, когда профессура впервые перешла от функций советников на действующие позиции. Президент Кеннеди, прочитавший мою только что опубликованную книгу «Необходимость выбора» (или, по крайней мере, большой обзор книги в «Нью-Йоркере»), попросил меня присоединиться к аппарату Белого дома. У нас с ним состоялся долгий разговор, в результате которого я был очарован жизнерадостностью Кеннеди и его острым умом, хотя на той ранней стадии мне еще не казалось, что уверенность в себе Кеннеди аналогична до такой же степени его энергии и смелым фантазиям. Не было у меня также и впечатления того, что его специальный помощник по национальной безопасности, мой бывший коллега по Гарварду, Макджордж Банди, разделял безотлагательный характер принимаемых мер по дополнительному включению в аппарат сотрудников Белого дома еще одного профессора сравнительно такого же научного уровня. В моем случае я не очень-то был настроен прерывать связи с Рокфеллером, поэтому мы согласились, что я стану проводить один или два дня в неделю в Белом доме в качестве консультанта.

Сам по себе характер внешнего консультирования и моя собственная заангажированность на науке, которой до тех пор не мешала повседневная нагрузка, связанная с администрацией президента, в совокупности сделала этот эксперимент разочарованием для обеих сторон. Постоянный консультант находится в стороне от гущи быстро текущих событий и принимаемых решений, и все же близко вовлечен, чтобы сохранять внутреннюю дистанцию и тайну своей работы советника со стороны. Он почти неизбежно становится бременем как для тех, кто обязан помогать ему, так и для тех, кому он советует. При слабом понимании того, как работает администрация президента, я расходовал свою энергию, предлагая ненужные советы и, во время наших редких контактов, выплескивая на президента Кеннеди научные изыскания, по поводу которых он ничего не мог сделать, даже если бы, совершенно в невероятном случае, они вызвали интерес с его стороны. Мы расстались с чувством взаимного облегчения в середине 1962 года.

Встреча с Ричардом Никсоном

С таким мало что обещающим прошлым я имел еще меньше причин ожидать приглашения на работу в Администрацию Никсона. Я не был знаком с новоизбранным президентом. Мой друг Уильям Ф. Бакли-младший, консервативный обозреватель, многие годы говорил мне, что Никсон был недооценен его критиками, что он гораздо умнее и чувствительнее, чем его противники предполагали. Но у меня не было возможности сформировать собственное мнение вплоть до периода после выборов 1968 года.

Я встречался с Никсоном только однажды, когда мы оба присутствовали на рождественской вечеринке в квартире Клэр Люс в 1967 году. Никсон приехал как раз тогда, когда я уже собирался уходить. Г-жа Люс затащила нас в библиотеку. Никсон сказал, что прочитал мою первую книгу «Ядерное оружие и внешняя политика». Он учился по ней и написал мне записку об этом, о чем, к моему смущению, я не помнил. Я отвечал натянуто из-за неловкости ситуации, в которой мы встретились. В те времена я по-прежнему чувствовал себя крайне неловко во время ничего не значивших светских разговоров. А Ричард Никсон до того времени еще не преодолел свои комплексы. Мы обменялись несколькими сдержанными комплиментами и отправились каждый своим путем.

Мое первое знакомство с сотрудниками аппарата Никсона случилось на республиканском национальном съезде в Майами в 1968 году. До голосования, но после того, как стало очевидным выдвижение в качестве кандидата, я встретил Ричарда В. Аллена, бывшего в то время главным советником Никсона по внешней политике, чтобы попытаться достичь соглашения по вьетнамской платформе, которая помогла бы избежать борьбы на съезде. Моей основной озабоченностью было убедиться в том, что республиканская платформа учитывала надежды на достижение урегулирования путем переговоров. С учетом того, что выдвижение было обеспечено, сподвижники Никсона не видели смысла в некотором роде трудной борьбе по вопросу, который омрачил два предыдущих партийных конвента. Имел место довольно спокойный компромисс, который мы в лагере Рокфеллера – при том, что нам особенно не из-за чего было праздновать, – приветствовали как моральную победу.

После завершения работы съезда я вернулся в Гарвард, мой вклад в американский политический процесс на этом завершился, как я полагал. Во время общенациональной кампании в 1968 году несколько никсоновских эмиссаров – некоторые без его личных поручений – звонили мне, спрашивая советов. Я решил, что буду отвечать на специфические вопросы по внешней политике, но не буду ни в коем разе предлагать советы общего характера или выдвигать какие-либо предложения. Точно так же я отвечал на запросы от штаба Хэмфри.

В любом случае только один вопрос был поставлен передо мной организацией Никсона. В начале октября 1968 года Билл Бакли познакомил меня с Джоном Митчеллом, бывшим в то время организатором кампании Никсона. Митчелл поинтересовался у меня: считаю ли я, что администрация Джонсона согласилась бы на прекращение бомбардировок во Вьетнаме в ответ на начало переговоров перед выборами. Я ответил, что, по моему мнению, вполне вероятно, что северные вьетнамцы хотели бы остановки бомбардировок на этих условиях и что они старались бы заставить обоих кандидатов пойти на это. В силу этого я считал, что Ханой, по-видимому, согласился бы на это как раз перед выборами. Я посоветовал не делать проблему из этого. Митчелл проверял это мнение у меня еще один или два раза во время кампании. В какой-то момент он настоял на том, чтобы я связался с неким г-ном Холдеманом, если я получу какое-то реальное подтверждение, и дал мне номер телефона. Я никогда не звонил по нему. Мое ограниченное впечатление о сотрудниках аппарата Никсона было как о группе полностью поглощенных в механизм выборов людей, откладывающих вопросы по существу на период после завершения кампании, что вполне присуще подходу штаба любого претендента на пост президента.

Встречи в отеле «Пьер»

В ответ на звонок Чапина я появился в 10 утра в понедельник 25 ноября в переходной штаб-квартире Никсона на 39-м этаже отеля «Пьер», не зная, что меня ждет. Я не предполагал разговора, который изменил бы мою жизнь; я думал, что это, по-видимому, новоизбранный президент хотел узнать лично мое мнение по политическим проблемам. Подтянутые молодые люди работали с камерами наружного наблюдения в зоне приема гостей, где меня встретил один из самых подтянутых и молодых из них, который оказался Дуайтом Чапином. С решительной вежливостью он провел меня в огромную гостиную в конце холла и сообщил, что избранный президент вскоре появится. Я не знал тогда, что Никсон был крайне стеснителен. Встреча с новыми людьми приводила его в ужас, особенно если они были в состоянии дать ему отпор и поспорить с ним. По установившейся на такие случаи привычке Никсон, вероятно, находился в соседней комнате, делая записи в желтом блокноте, который никогда не показывал своим гостям.

Когда Никсон наконец-то вошел в комнату, его беспечный вид не мог скрыть чрезвычайную нервозность. Он сел на диван спиной к окну, выходящему на Пятую авеню, и показал мне жестом на мягкое кресло, стоящее перед ним. Его манеры можно было назвать почти что робкими, а действия были слегка нерешительными и не имеющими никакого отношения к тому, что он говорил, как будто два разных импульса руководили его речью и жестами. Он говорил низким мягким голосом. Во время нашего разговора выпил одну за другой несколько чашек кофе, которые приносились без его просьбы.

Темой разговора было формирование нового правительства. У него были огромные, как сказал он, организационные проблемы. У него имелось мало доверия к Государственному департаменту. Его сотрудники не были лояльны к нему; дипломатическая служба презирала его, когда он был вице-президентом, и не обращала внимания, как только он оказывался не у дел. Никсон был решительно настроен руководить внешней политикой из Белого дома. Он считал, что администрация Джонсона игнорировала военных, и что ее процедуры принятия решений не давали президенту никаких реальных вариантов. Он считал настоятельным исключить ЦРУ из процесса формирования политики. Управление заполнено либералами из Лиги плюща, которые за фасадом аналитической объективности, как правило, продвигали собственные предпочтения. Они всегда выступали против него в политическом плане. Никсон хотел бы выслушать мое мнение по этим темам.

Я ответил, что ему не стоит судить об отношении внешнеполитической службы к президенту по ее поведению в отношении кандидата или даже вице-президента. В любом случае президент, который четко знает, что он хочет, всегда будет в состоянии определять внешнюю политику. Я мало что знаю о ЦРУ, чтобы высказывать свое мнение. Я согласился с тем, что назрела необходимость официального процесса принятия решений. Решения администрации Джонсона часто принимались на неофициальных заседаниях, часто за едой – знаменитые «завтраки по вторникам» – без проработки аппаратом или последующего контроля и действий. В силу этого было трудно понять, какие именно решения были приняты. Даже при самых лучших намерениях каждое заинтересованное ведомство испытывало соблазн трактовать зачастую двусмысленные итоги подобных встреч таким образом, который устраивал их собственные, заранее выработанные мнения. И, разумеется, существовала большая возможность откровенной ошибки или недоразумения. И уж совсем мало было возможностей для концептуального подхода, последовательных действий или чувства нюансировки. Как мне казалось, нужна более систематизированная структура. Она должна избегать излишне строгого формализма администрации Эйзенхауэра, в которой процесс выработки политики часто принимал характер договоров по определенному вопросу между независимыми департаментами и министерствами. Мне казались весьма существенными новая взаимосвязь и точность.

Никсон обрисовал кое-какие взгляды на внешнюю политику. Я был поражен его остротой восприятия и знаниями, так не совпадающими с моими прежними оценками этого человека. Он спросил, что, по моему мнению, должно быть целью его дипломатии. Я ответил, что главная проблема состоит в том, чтобы освободить нашу внешнюю политику от ее резких исторических колебаний между эйфорий и паникой, от иллюзий в отношении того, что решения зависят по большому счету от болезненного отвращения авторов этих решений, то есть от их идиосинкразии. Политика должна иметь отношение к каким-то основным принципам национального интереса, который должен быть выше интереса какой-то конкретной администрации, а потому будет сохраняться даже при смене президентов.

На этой стадии разговор утратил свою конкретность. Страхи Никсона относительно получения отпора заставляли его делать предложения в такой туманной форме, что зачастую было трудно понять, к чему он ведет и предлагает ли он на самом деле фактически что-то конкретное. После частых контактов я стал понимать его тонкие иносказания намного лучше; я понял, что для Никсона слова были подобны бильярдным шарам: главным был не сам удар, а карамболь, то есть отскоки этого шара и его удары по другим шарам. Во время этой первой встречи у меня не было иного выбора, кроме восприятия сказанного новоизбранным президентом в буквальном смысле слова. Я понял, что меня спросили, готов ли я в принципе присоединиться к его администрации в каком-то качестве в сфере планирования. Я ответил, что в случае, если губернатору Рокфеллеру предложат правительственный пост, буду рад работать в его аппарате. Новоизбранный президент никак больше не комментировал мое будущее. Он предложил, чтобы я изложил мои взгляды на самую эффективную структуру правительства в памятной записке.

По прошествии времени стало ясно, что мое замечание загубило на корню все перспективы, какими минимальными они бы ни были, назначения Рокфеллера. Ричард Никсон не имел никаких намерений относительно моего присоединения к правительству по протекции Нельсона Рокфеллера. И менее всего он был готов создать такое положение, при котором я должен был бы выбирать между этими двумя людьми. Во мне Никсона привлекала одна вещь, как я понял позднее. Мое назначение продемонстрировало бы его способность сотрудничать с гарвардскими интеллектуалами, а то, что я вышел из свиты Рокфеллера, делало ситуацию еще более интересной.

Для того чтобы подчеркнуть, что разговор приближается к завершению, Никсон нажал кнопку. Появился аккуратный, коротко стриженный, по-деловому подтянутый человек, который был представлен как Боб Холдеман. Никсон попросил Холдемана установить прямую телефонную линию с моим кабинетом в Гарварде, чтобы избранный президент мог бы продолжить разговор позже. Холдеман записал эту любопытную просьбу, которая предполагала отсутствие нормальной телефонной связи между Нью-Йорком и Кембриджем, в желтый блокнот. Он никогда не пытался что-либо предпринять, чтобы выполнить ее.

Когда я покинул новоизбранного президента, у меня не было каких-либо точных идей относительно его ожиданий. Из разговора было неясно, нужен ли Никсону совет или обязательство; если последнее, то в отношении чего. По пути на выход Холдеман попросил меня зайти в его кабинет, который располагался рядом с кабинетом Никсона. Он ничего не сказал, что просветило бы меня по основному вопросу, а я не спрашивал его. Вместо этого Холдеман, казалось, горел желанием объяснить мне его функции. Индифферентным тоном он объяснил, что его главной обязанностью является недопущение обходных маневров. Он проконтролирует, чтобы никакая памятная записка не попала к президенту без комментария со стороны соответствующего сотрудника Белого дома и что член аппарата будет присутствовать на каждой беседе с президентом для обеспечения выполнения указаний. Он также указал, что меняет титул старшего персонала Белого дома с должности «специального помощника президента» на «помощника президента», поскольку никто не знает, что означает понятие «специальный». Высказав эти соображения в такой манере, которая не требовала ответной реакции, Холдеман сердечно попрощался со мной.

Я вернулся в Гарвард после обеда того же дня и успел провести назначенный на 16:00 семинар по вопросам политики национальной безопасности. Имел место некоторый ажиотаж в связи с моей встречей с новоизбранным президентом, но не было никаких серьезных разговоров о том, что мне могли бы предложить какое-то место в новой администрации. Ни одна газета не поинтересовалась этой встречей, да и не так уж много друзей проявили к ней интерес.

На следующий день мне позвонил Нельсон Рокфеллер. Он встречался с новоизбранным президентом, получил рекомендации поработать на благо страны в качестве губернатора Нью-Йорка, а не членом кабинета. В силу того что предстоят важные выборы в 1970 году, как сказал Никсон, для Рокфеллера будет иметь существенное значение сохранение бонуса в виде главы штата. Никсон задавал много вопросов обо мне, особенно интересовался моей работой в стрессовой ситуации. Рокфеллер сказал мне, что он дал новоизбранному президенту положительную оценку по этому вопросу. Рокфеллер пересказал свою беседу вполне благожелательно, но без комментариев. Он не высказал никакого мнения относительно моей работы на Никсона.

Через час мне вновь позвонили. Звонок был от Джона Митчелла, предлагалось встретиться на следующий день. Тема разговора будет касаться моего назначения в новую администрацию. Не объяснялось никак, о какой должности он говорит, полагает ли он, что мне уже предлагался какой-то пост или состоится еще одно собеседование.

Я отправился в Нью-Йорк в тот же вечер и позвонил Макджорджу Банди, который после ухода из Белого дома стал руководителем Фонда Форда. У меня с Банди были неоднозначные отношения в течение ряда лет. Я восхищался его блестящим умом, даже если он задействовал его – и довольно часто – на службу идей, которые были скорее модными, чем значимыми. Я считал Банди более чувствительным и мягким, чем предполагали его подчас грубовато бесцеремонные манеры. Он старался относиться ко мне с некоей смесью вежливости и подсознательного снисхождения, которые принадлежащие к высшему классу бостонцы приберегают для людей, по стандартам Новой Англии, с экзотическим прошлым и чрезмерно напористым личным стилем.

В целом я с большим уважением относился к Банди. Если бы он жил в менее революционный период, его карьера могла бы соперничать с карьерой его идола Генри Симпсона, автобиографию которого он редактировал. Банди продвигался бы по высокопоставленным кабинетам власти до тех пор, пока его опыт соответствовал его уму, а его мнения соответствовали его уверенности в самом себе. Банди не повезло начать правительственную службу во времена пертурбаций внутри самих институтов и групп, которые должны были бы быть его опорными точками. Он, таким образом, постоянно оказывался на модной стороне, но именно тогда, когда мода начинала сходить на нет. Будучи ястребом в отношении Вьетнама, он был сбит с толку деморализацией правящих кругов, главные принципы которых привели к войне. В глубине души Банди был консерватором, прежние связи которого завели его в дела, к которым, в конечном счете, у него не было никакого пристрастия. Разрываемый между своими убеждениями и инстинктами, между своим умом и потребностью в эмоциональной поддержке, Банди постепенно растерял сторонников, которые могли бы сделать его неким постоянным общественным советчиком подобно Джону Макклою или Дэвиду Брюсу. Он, несомненно, обладал блестящим умом, характером и хорошим образованием и мог бы сыграть для страны боˊльшую роль, чем судьба позволила ему сделать.

Мое уважение к Банди было настолько огромным, что он был единственным человеком, с которым я проконсультировался перед моей встречей с Митчеллом. Я сказал ему, что рассчитываю получить пост в Государственном департаменте. Оценка Банди соответствовавшего моему уровню положения отразилась в его высказывании о том, что нехорошо, если бы новоизбранный президент назначал бы заместителей секретарей до назначения государственного секретаря. Опыт Кеннеди, по его словам, показал, что такая процедура подрывает авторитет секретаря или министра, не приводя к повышению роста влияния президента. Банди настаивал на том, чтобы, в случае права выбора, я стремился получить место директора отдела планирования политики госдепа при условии, что государственным секретарем будет кто-то, кого я знаю и кому доверяю. Он не высказывал сильных возражений против моего присоединения к администрации Никсона.

Я застал Джона Митчелла сидящим за столом и курящим трубку. Уверенный в себе и малоразговорчивый, он источал власть. Он сразу перешел к делу: «Что вы решили о работе в сфере национальной безопасности?»

«Я не знал, что мне предлагают этот пост».

«Ох, боже мой, – сказал Митчелл, – он опять облажался». Митчелл поднялся с вращающегося кресла и с шумом вышел из кабинета. Вернулся он через пять минут с информацией о том, что новоизбранный президент хочет меня видеть, и проводил меня в холл.

На этот раз было ясно, что имеет в виду Никсон. Мне предлагали работу советника по безопасности. Избранный президент повторил фактически те же самые аргументы, которые он излагал двумя днями ранее, особо подчеркнув свое мнение о некомпетентности ЦРУ и ненадежности государственного департамента. В силу этого положение советника по безопасности было важным для него и его планов руководить внешней политикой из Белого дома. Мы вкратце поговорили об этой работе. Я подчеркнул, что на всех предыдущих постах в качестве советников отказывался иметь дело с прессой. Новоизбранный президент с готовностью согласился с тем, чтобы я продолжал не афишировать свою работу. Никто из нас не стал особенно дальновидным в этом плане.

Мне не нужно было даже напоминать самому себе, что это тот самый Ричард Никсон, который в течение двух десятков лет был политической анафемой, и по этой причине, если не по какой-то иной, я почувствовал, что не могу принять этот пост сразу тут в одночасье. Я сказал новоизбранному президенту, что буду бесполезен ему без моральной поддержки моих друзей и соратников – то было рассуждение, которое оказалось ложным. Я попросил неделю на консультации с ними.

Эта чрезвычайная просьба отражала в немалой степени замкнутость научной профессии и самонадеянность гарвардской профессуры. Новоизбранный президент предлагает один из самых влиятельных постов в мире родившемуся за границей профессору, и этот профессор колеблется так, что может обсуждать этот вопрос с коллегами, которые, все как один, голосовали против Никсона и, несомненно, станут выступать против него в будущем. Избранный президент, вероятно, идет на большой политический риск; предполагаемый советник не хочет подвергаться риску потерять уважение своих научных коллег. Никсона никто бы не осудил, если бы он сказал мне тут же забыть обо всей этой истории. Вместо этого он не возражал против отсрочки с большей любезностью, чем такая просьба заслуживала. Довольно трогательно, но Никсон предложил мне имена некоторых профессоров, которые знали его в Дюкском университете и дали бы мне более сбалансированную картину его моральных стандартов, чем ту, которую я мог бы, по всей вероятности, получить в Гарварде. Он добавил, что был бы рад, если я на регулярной основе буду приводить в Белый дом интеллектуалов, чтобы обеспечить нам более широкий спектр идей. Он с особым почтением относится к таким людям, как Аластер Бучан из Великобритании и Раймон Арон из Франции.

Сразу же после этой встречи я начал выслушивать мнения моих друзей и коллег. Единогласно они все настаивали на том, чтобы я принял это предложение. Их совет был, несомненно, продиктован желанием знать кого-то, имеющего влияние в Вашингтоне, через кого можно было бы получить доступ к власти, пагубная привычка к которой охватила многих научных работников в годы после Кеннеди. Там и тогда были посеяны семена будущих недоразумений. Некоторые друзья, возможно, увидели в наших отношениях не только гарантию доступа, но и убежденность в том, что их взгляды будут господствовать. Но это было невозможно, и по двум причинам. Настороженный антагонизм между Никсоном и интеллектуалами на самом деле имел глубинные основы, как в философском, так и личностном плане. Никсон в действительности не доверял им ровно так же, как и они не принимали его; они могли временами сосуществовать, но никогда вместе сотрудничать. И хотя я уважал моих коллег, многие из них мне нравились, как помощник президента я должен быть лояльным к своему начальнику, в формирование политики которого, в конце концов, буду вкладывать значительную часть.

Решающий разговор был с Нельсоном Рокфеллером. У меня нет выбора, как сказал он. Такая просьба ко многому обязывает. Отказ будет проявлением чистой воды эгоизма. Если я откажусь от этого предложения, то буду винить себя за каждый промах во внешней политике, и поистине буду заслуживать строгой критики. К вечеру в пятницу 29 ноября, через неделю после того первого звонка в столовую Рокфеллера, я позвонил советнику Никсона Брюсу Харлоу и попросил его передать новоизбранному президенту, что почту за честь принять его предложение.

Встреча была назначена на понедельник 2 декабря в 10 часов утра.

Так случилось, что избранный президент и я появились на подиуме в бальном зале отеля «Пьер» на мероприятии, которое оказалось моей первой пресс-конференцией. Как обычно, Никсон нервничал и в своем стремлении не допустить любой возможной критики объявил программу, значительно отличавшуюся от того, что сказал мне с глазу на глаз. По его словам, его помощник по национальной безопасности преимущественно будет заниматься планированием мероприятий. Он намеревался объявить сильного государственного секретаря; советник по национальной безопасности не встанет между президентом и государственным секретарем. Советник по национальной безопасности будет заниматься делами стратегического планирования, а не тактическими вопросами. Я подтвердил, что это отражает мое мнение, и добавил, что не собираюсь высказываться по вопросам внешней политики.

Однако обещания каждой новой администрации все равно что листья в бурном море. Ни один новоизбранный президент или его советники не могут никак знать, на какой берег их может выбросить, в конечном счете, этот шторм, состоящий из предельных сроков, двусмысленной информации, сложных альтернатив и многократного прессинга, наваливающихся на всех руководителей великой страны.

II. Период невинности: переходный период

Знакомство

Время, наступившее сразу за победой на выборах, это момент приятной невинности. Новоизбранный президент освободился от мучительной неопределенности, физических и психологических ударов, от борьбы за главный приз. Впервые за несколько месяцев и, вероятно, даже лет он может вернуться к вопросам по существу. Он и его окружение разделяют восторги неизбежности власти, однако пока еще не столкнулись с сопровождающими ее сомнениями и давлением. Его советники неожиданно возводятся из небытия в первые ряды. Каждое их слово и действие теперь анализируются журналистами, дипломатами и иностранными спецслужбами как ключ к будущей политике. Как правило, такое внимание не имеет никаких оснований. У окружения кандидата нет времени заниматься проблемами управления, да и соратники были выбраны не за их мастерское владение вопросами. И после того, как выборы прошли, они вскоре оказываются занятыми практическими проблемами организации новой администрации.

Так было и со мной. Одной из наиболее деликатных задач нового назначенца является задача проведения передачи дел с его предшественником. Я как можно долго оставался за пределами Вашингтона. Уолт Ростоу, советник президента Джонсона по национальной безопасности, предоставил мне кабинет в здании исполнительного управления имени Эйзенхауэра по соседству с Белым домом и щедро предложил мне начать отслеживать ежедневно поступающие телеграммы. Я полагал это неразумным, поскольку у меня не было аппарата, который помогал бы мне оценивать информацию, которая в них содержалась.

Я испытывал тёплые и дружеские чувства к Джонсону и Ростоу, вскоре после моего назначения я нанес им визиты вежливости. До этого я несколько раз встречался с Джонсоном, но никогда не работал для него напрямую. В 1967 году я провел переговоры для него с северными вьетнамцами через двух французских посредников. В этой связи я присутствовал на встрече, которую он проводил в зале заседаний Белого дома со своими старшими помощниками. Я был под впечатлением и до странности взволнован, увидев этого массивного мощного человека, такого властного и в то же время такого неуверенного, такого всеподавляющего и в то же время такого уязвимого. То была трагедия для Джонсона, и она заключалась в том, что он стал ассоциироваться с национальным бедствием, которое уже давно происходило к тому времени, когда он пришел на свой пост, и в той сфере внешней политики, для которой его чутко настроенные политические антенны оказались бесполезными. Президент Джонсон не почувствовал естественный интерес к международным отношениям. Ни у кого не было впечатления, будто он думает о какой-то теме постоянно – во время бритья, например. Он не доверял своим собственным суждениям; в силу этого полагался на советников, большую часть которых назначил не сам и образ мышления которых совершенно не совпадал с его собственным. Многие из этих советников сами не очень-то хорошо ориентировались в обстановке в условиях пертурбаций 1960-х годов. Некоторые из них испытывали беспокойство в связи с последствиями своих собственных рекомендаций и начинали выступать против политики, которую сами же и сотворили.

Ни один президент не жаждал так отчаянно похвал, и никто со времен Эндрю Джонсона не подвергался таким жестоким нападкам. Линдон Бейнс Джонсон заслужил особого места в истории. Его свершения в области законодательства и его настоящий гуманизм со временем сослужат хорошую службу ему. Но те самые качества компромисса и консультаций, на которых базировались его внутриполитические успехи, обернулись катастрофой в области внешней политики. Слишком жесткий для либерального крыла своей партии, слишком колеблющийся для более консервативных членов, Линдон Джонсон никогда не мог создать международное предприятие, которое вызвало бы искреннюю поддержку как со стороны его партии, так и со стороны всей страны. Он следовал советам, которые, по его мнению, основывались на лучшей информированности, чем предполагали его элементарные инстинкты, в итоге оборвав все связи со всеми своими сторонниками на местах, как, впрочем, и со своими эмоциональными корнями.

Когда я посетил его в Овальном кабинете, президент Джонсон находился в состоянии меланхолии. Для уходящих переходный период (как я позже узнал) представляет собой мрачное время. Внешние аксессуары власти по-прежнему сохраняются, бюрократический аппарат продолжает вести делопроизводство для исполнительных решений. Но власть постепенно ускользает. Решения, по которым официальные лица расходятся во мнении, будут отложены и не будут реализованы; иностранные правительства занимаются рутинной дипломатией, но берегут свои главные усилия и истинное внимание для работы уже с новой командой. И все же использование власти становится таким привычным делом, что ее утрата ощущается лишь слабовато и только временами. Проходят дни, в течение которых исполняются обязанности, как будто чьи-то действия все еще имеют какое-то значение.

Так было и с Линдоном Джонсоном. Овальный кабинет в его время был уставлен телевизорами и телетайпами, шумно извергали строки новостей. Странно было видеть самого сильного руководителя в мире, имеющего постоянный доступ ко всей информации наших разведывательных служб, подскакивающим периодически со своего кресла, чтобы увидеть, что излагает бегущая строка.

Джонсон начал долгий монолог о войне во Вьетнаме. Он настаивал на том, чтобы мы применяли военное давление и в то же самое время вели серьезные переговоры. Он не описал в деталях, что имел в виду в плане и того, и другого. Посоветовал мне добиться, чтобы бюрократический аппарат был преданным. Этот аппарат был частично разбит, как полагал Джонсон, систематической утечкой информации. «У меня один совет вам, профессор», – сказал он, и я наклонился вперед, чтобы почерпнуть квинтэссенцию мудрости, накопленной за десятки лет государственной службы. «Читайте редакционные статьи, – добавил он, – и если они называют кого-то из ваших сотрудников вдумчивым, преданным делу или каким-то еще дружеским эпитетом, увольняйте его немедленно. Это через него идет утечка». Я покинул Овальный кабинет полным решимости сделать все от меня зависящее, чтобы не допустить в новой администрации душевных страданий и изоляции последних дней Джонсона.

Переходный период, однако, не позволяет тратить время на такие рефлексии. Моя проблема первоочередной срочности была более прозаической: установить взаимоотношения с советниками, находившимися с Никсоном во время избирательной кампании, и набрать себе штат.

Потребовались бы сверхчеловеческие качества терпимости со стороны некоторых членов команды Никсона, чтобы просто не отбрить человека с улицы, который имел все самое лучшее из всех миров. По их мнению, он обладал чарующей аурой гарвардского профессора и имел отношение к Рокфеллеру, установив при этом связь с новоизбранным президентом после его победы. В конце концов, я не просто не принимал участия в избирательной кампании; я был в главном течении тех, кто был либо враждебно настроен к Никсону, либо презирал его. Одной из самых болезненных задач нового президента является отбор из своего окружения, которое помогало ему занять пост, людей, способных помочь ему руководить делами. Это ведет к неизбежному соперничеству между теми, кто поддерживал новоизбранного президента на пути к его избранию, и новичками, которые представляются для старой гвардии посторонними людьми, стремящимися воспользоваться плодами их собственного труда. А новички должны присутствовать, потому что качества помощников по проведению кампании отличаются от качеств тех, кто делает политику. Требуются особенные люди с особенными чертами характера для того, чтобы присоединиться к кандидату на пост президента в начале кампании, когда шансы на победу, как правило, минимальны. Работа по проведению избирательной кампании имеет преимущественно технический характер, а подчас она принимает унизительные формы: надо составлять расписания, готовить и продвигать митинги и встречи, бесконечно обхаживать делегатов или представителей средств массовой информации. Сотрудники аппарата кандидата выбираются – или они добровольно приходят – на основе личной преданности и стойкости; они обеспечивают эмоциональную поддержку в изначально опасных ситуациях. Имея твердую решимость или самые лучшие намерения, немногие могут предсказать, что они станут делать или за что выступать, когда неуловимая цель высокого поста, в конце концов, достигнута. Их работа в ходе кампании не дает никакого представления об их способностях в плане работы в исполнительной ветви власти.

Это представляло собой конкретную проблему для сотрудников Никсона. Несколько преданных ему человек оставались с Никсоном и после его поражения во время его губернаторства в Калифорнии в 1962 году, являясь примером почти порочной преданности и веры. Здравый смысл подсказывал, что политическая карьера Никсона кончена. Его упрямая попытка заполучить пост президента превратилась в общенациональную шутку (Линдон Джонсон подшучивал над ним, называя его «постоянно участвующим в избирательных кампаниях политиком»). Не предвиделось никаких преждевременных или очевидных вознаграждений – даже внимания со стороны тех, кто делает ставки на перспективу, – в завязке на такую невероятную кандидатуру. Только прирожденные профаны поставили бы на карту все в таком проигрышном деле. Такие люди почти неизбежно почувствовали бы себя окруженными со всех сторон; им не присущи способности добиваться победы.

У такого подхода была фактически и своя база; паранойя не обязательно должна быть неоправданной, чтобы быть реальной. Когда Никсон перебрался в Нью-Йорк в 1962 году, его избегали люди, на уважение которых он хотел бы рассчитывать как бывший вице-президент Соединенных Штатов Америки, который мог бы без пяти минут как стать президентом. Его никогда не приглашали те, кого он считал «лучшими» семьями. Это терзало его и осложняло и без того сильную склонность видеть себя окруженным врагами. Его единомышленники разделяли его чувство изолированности и обиды. Команда Никсона с самого начала выстроила баррикады вокруг себя; но мысленно она очутилась в осаде задолго до того, как это произошло на самом деле.

Этот менталитет осажденной крепости, который должен был производить такое разрушительное воздействие на всю администрацию, проявлялся во многих формах. Команда не могла органически, например, использовать возможности общественной жизни Вашингтона, чтобы улаживать разные дела, связанные с общенациональной политикой. Вашингтон – это город, где работа является образом жизни. Каждый представитель высших правительственных кругов встречается друг с другом постоянно во время бесконечных совещаний, при помощи которых правительство работает. Они затем встречаются с теми же самыми людьми по вечерам вместе с небольшими группами журналистов, с хорошо чувствующими себя в обществе влиятельными членами конгресса и несколькими постоянными представителями правящих кругов в Вашингтоне. Практически нет никаких других тем разговора, кроме работы правительства, а в Вашингтоне это фактически означает, что обсуждают не национальную цель, а взаимоотношения друг с другом ключевых фигур администрации конкретного периода времени: кто на тот или иной момент у власти, а кто потерял ее.

Критерии такой общественной жизни весьма грубоваты. Они существенным образом завязаны на власть, на ее осуществление и на ее падение. Человека принимают, как только он входит в магический круг тех, кто обладает властью. За редким исключением, его бросают, когда заканчивается его власть, прекращают печатать его колонку или он уходит в отставку из конгресса. Нет необходимости тратить усилия на слом этого магического круга; членство – или, по крайней мере, его доступность – приходит практически автоматически. Но точно так же и окончательный выход из него. В Вашингтоне внешнее проявление власти в силу этого почти так же важно, как и ее реальное осуществление. Фактически проявление зачастую представляет собой существенную реальность. Поскольку тема, кто у власти, а кто не у власти, является всепоглощающей, борьба заканчивается порой вокруг самого обыкновенного или сугубо абстрактного вопроса бюрократических назначений.

Как раз в силу того, что официальная жизнь носит такой формальный характер, светская жизнь предлагает механизм для определения масштабов нематериальных ценностей и понимания нюансов. Настроения могут быть измерены газетчиками и послами, старшими официальными лицами, которые недоступны на официальных встречах. Именно на их обедах и приемах создаются отношения, без чего правительственный механизм был бы загнан в тупик сам по себе. Неприятие окружением Никсона этой стороны Вашингтона осложняло его действия и лишало его возможности прочувствовать и соответственно прореагировать на назревающие внутренние заботы.

Я тоже, следует сказать, был несведущ относительно образа жизни Вашингтона и правительства, когда объявил на пресс-конференции по поводу моего нового назначения, что не буду иметь дел с прессой. Как только было объявлено о моем назначении, старшие представители прессы стали разыскивать меня. Я был немало удивлен знаменитостями, которых читал или слушал из года в год и кого теперь встречал воочию. Я встречался с Уолтером Липпманом, Джеймсом («Скотти») Рестоном и Джозефом Олсопом, – из которых Рестон и Олсоп станут личными друзьями. (Липпман вскоре после этого заболел.) Липпман настаивал на том, чтобы я увязывал американские обязательства с нашими ресурсами, особенно в Индокитае и на Ближнем и Среднем Востоке. Рестон говорил мне добродушно и благожелательно, с некоторым оттенком кальвинистского скепсиса, тогда и после этого, о несовершенстве человека. Джо Олсоп брал у меня интервью с таким видом, будто его критерий моего соответствия высокому посту был намного строже, чем у Никсона. Он дал мне понять, что его знания индокитайских проблем намного превосходили уровень знаний новенького президентского помощника. У меня сложилось впечатление, что он временно воздержался от оценки мудрости выбора президента и что я останусь на испытательном сроке на какое-то время в будущем.

Издатели журнала «Ньюсуик» пригласили меня на встречу с ними. Педантично я вновь объяснил несоответствие моего положения и какого-либо заслуживающего внимания брифинга для прессы. Они восприняли эту информацию с забавной терпимостью, которая годится для любителей или потенциальных жертв.

Вскоре я понял, каким наивным был. Одной из самых важных функций президентского помощника является объяснение политики и целей президента. Я понял, что не могу игнорировать СМИ, и поэтому начал встречаться с журналистами, хотя вначале почти всегда по их инициативе. Я испытал символические отношения в Вашингтоне между средствами массовой информации и правительством. Как сильно ни будет отвергать это журналист, он частично выполняет правительственные функции. Он является единственным человеком в городе, кто может быть вполне уверен в том, что любой что-либо значащий человек выслушает или услышит его. Чиновники стремятся к контакту с ним, чтобы привлечь общее внимание к их любимым проектам, свести счеты или пересмотреть решение, которое было против них. Какой бы ни была мотивация чиновника, она не может быть беспристрастной. Как минимум, он старается предстать в самом лучшем свете. Для опытного вашингтонского обозревателя внимательное чтение прессы или прослушивание ключевых комментаторов дает бесценную информацию, касающуюся разнообразных течений и мнений бюрократического аппарата или тайного накапливания скрытых политических сил.

У журналиста есть некий интерес к контактам с официальным лицом. Он должен обхаживать и льстить этому чиновнику, потому что без его хорошего отношения будет лишен информации. Но он не может позволить, чтобы его каким-то образом соблазнили, – тайная мечта всех официальных лиц – иначе он потеряет объективность. Отношения «от любви до ненависти» почти неизбежны. Чиновники склонны считать, что общественные связи закладывают основы сочувственного отношения; журналисты часто доказывают свою «объективность» нападками именно на тех, кто одаривает их своим вниманием. Если обе стороны не витают в облаках и действуют продуманно, между ними установится взаимоуважение. Официальное лицо поймет, что, в конечном счете, гарантией беспристрастности станет не соблазнение журналиста, а его личная добросовестность. Журналисты примут тот факт, что для официального лица главное выполнять свой долг, а требования к этому не всегда равнозначны предоставлению какой-то сенсационной информации. Если оба – и творцы политики, и ее толкователи – смогут уважать главные принципы работы друг друга, то в итоге рабочие взаимоотношения смогут стать самой мощной гарантией свободного общества.

Вскоре я также обнаружил, что еще одна из моих первоначальных мыслей неосуществима. Я полагал, что смогу продолжить преподавательскую работу в Гарварде вплоть до инаугурации. Это было невозможно. Я должен был учиться своим обязанностям. Мне необходимо было создать аппарат анализа и планирования, обещанный новоизбранным президентом во время его избирательной кампании. Какая-то часть моего образования заключалась в консультациях людей, которые хорошо знали работу администраций Эйзенхауэра, Кеннеди и Джонсона. В течение всего послевоенного периода внешняя политика была облагорожена группой выдающихся людей, которые, став знаменитыми в других областях, посвятили себя государственной службе. Дин Ачесон, Дэвид К. Э. Брюс, Эллсуорт Банкер, Аверелл Гарриман, Джон Макклой, Роберт Ловетт, Дуглас Диллон, среди прочих, представляли собой уникальный сплав талантов – аристократию, посвятившую себя службе нашей стране на основе уважения общих принципов, стоящих вне партийной принадлежности. Свободные народы должны быть благодарны им за их достижения; президенты и государственные секретари поддерживались их патриотизмом и их доброжелательной мудростью. На протяжении всего периода моей службы в правительстве они были всегда доступны и могли дать совет без каких-либо предварительных условий. И никогда не было никаких опасений относительно того, что они станут использовать информацию из правительства ради своих личных или каких-либо политических интересов. К сожалению, когда я получил свой пост, им всем было за 70. Среди моего поколения равными им были люди из спецслужб. Но никто не проходил в достаточной степени тест на самоотверженность и добросовестность, которые были присущи их предшественникам. С уходом старой гвардии с государственной службы уходят и стабилизирующие и направляющие факторы нашей внешней политики.

Членом этой группы, которого я встречал чаще всего в переходный период, был Джон Макклой. Позже, когда я переехал в Вашингтон, Дин Ачесон и Дэвид Брюс стали близкими друзьями и советчиками. Джон Макклой с телом борца и круглой головой больше казался веселым гномом, чем выдающимся нью-йоркским адвокатом и многолетним советником президентов и государственных секретарей. Внешне его влияние как бы трудно было объяснить. Он никогда не работал на руководящих должностях в правительстве; должности, которые он занимал, были важными, но не имевшими большого значения. Он много времени отдавал своему увлечению анекдотами; его ум был скорее сбалансированный, чем прозорливый. Но высокопоставленные лица всегда сталкиваются со ставящими в тупик выборами. Президенты и государственные секретари видели в Макклое надежного штурмана, проводящего через опасные мели. Он редко когда снабжал готовыми решениями трудных проблем, но никогда не ошибался, давая психологические и моральные заверения, которые делали эти решения возможными. В мой первый день после возвращения с неудачных переговоров на Ближнем Востоке в 1975 году я попросил Макклоя встретиться со мной. Он пришел по моей просьбе безропотно. Только несколько недель спустя я узнал, что это был день его 80-летия и что он отказался от семейного торжества, даже не подумав предложить отложить встречу на 24 часа. Он всегда был доступен. Всегда был мудр.

Когда я приступил к подбору своего аппарата сотрудников, немедленно возникли трения с командой Никсона. По обычаю ответственность за подбор сотрудников Совета национальной безопасности ложится на советника президента по национальной безопасности. Будучи первым назначенцем президента в сфере внешней политики, я имел преимущество в возможности начать раньше подбор кадров. В качестве помощника в Белом доме я не был ограничен наличием опыта работы в департаментах и на государственной службе. В силу этого, не будучи связанным бюрократическими препонами и на основании данного мне президентом права создать новую организацию с нуля, я был полон решимости набрать самых способных и сильных личностей, каких мог бы найти.

Поскольку у меня есть свои глубокие убеждения, я всегда считал необходимым проверять их на людях с высоким интеллектом и сильным характером. Те, кто смело противостоял мне, заслуживали моего уважения и часто становились моими ближайшими помощниками. Если мой аппарат должен иметь решающее влияние в деле руководства межведомственным планированием, он должен выиграть качеством нехватку в количестве. И действительно, его малый состав стал бы преимуществом, так как мы могли избегать бесконечных внутренних переговоров, которые сводили на нет работу более крупных организаций. Поэтому я искал более молодых мужчин и женщин и продвигал их быстро по службе, рассуждая таким образом, что тот, у кого удачно складывается карьера, добился бы вершин уровня в работе и вряд ли работал бы хуже в моем коллективе, чем на своем месте. Я принимал на работу профессиональных сотрудников Государственного департамента, министерства обороны и разведывательных служб с тем, чтобы одновременно и использовать их опыт работы, и получить их помощь в руководстве моим продвижением по бюрократическим лабиринтам. Я принял на работу талантливых людей из научного мира. Для баланса я искал представителей как можно более широкого спектра взглядов и позиций.

Я придерживался того мнения, что буду подчиняться соображениям безопасности, но не приму никаких других критериев, кроме профессионализма. Питер Фланиган, помощник Никсона, отвечавший за политические назначения (и позже ставший моим хорошим другом), направил мне имена шести человек, которым обещали политические назначения. После собеседования с некоторыми из них я отверг их всех. По крайней мере, в двух случаях Холдеман оспорил мой выбор сотрудников по соображениям безопасности, что больше оказалось делом либеральных убеждений или пристрастием к общению с журналистами. В обоих случаях я отклонил возражения Холдемана.

Никсон неизменно поддерживал меня. У него были свои личные сомнения, и позже по мере усиления давления со стороны общественности он стал относиться к моему аппарату с беспокойством. Он подозревал, что кто-то из моих коллег недолюбливает его, что так и было, и подогревает споры утечками информации. Но во время переходного периода Никсон поддерживал мои кандидатуры. Он так поступал потому, что относился к внешней политике по-иному, по сравнению с внутренней сферой. Во внутренней политике он использовал – и станет вновь использовать – грубую тактику и опирался на некоторых странноватых единомышленников. Если честно сказать, Никсон оставался убежденным до конца в том, что во внутренней сфере он следует традиционной практике, за которую лицемерные представители правящих кругов, следующие непонятным двойным стандартам, осуждали только его одного. А внешнюю политику Никсон рассматривал как нечто стоящее особняком. Когда речь шла об основном национальном интересе, безопасности и прогрессе свободного мира, его критерий заключался в том, чтобы поступать правильно, нецелесообразно действовать, как велит общепризнанная практика, а когда необходимо, то и вопреки общепринятой мудрости. Только в редких случаях позволял он узкопартийным интересам вмешиваться во внешнеполитические решения.

Хотя несколько моих предложений по личному составу оказались в итоге неудачными, приверженность и способности моего аппарата внесли многое во внешнеполитические достижения первой администрации Никсона. Ключевыми членами аппарата были Уинстон Лорд, Лоуренс Иглбергер, Гельмут Зонненфельдт, Уильям Хайлэнд, Гарольд Сондерс, Питер Родман и Александр Хэйг, которые оставались со мной и прошли через все превратности, став также и моими близкими друзьями. Высокий уровень этой команды был важной причиной растущего влияния службы советника президента по национальной безопасности, а моя выживаемость и карьера зависели от этого фактора, особенно с учетом того, что Ричард Никсон назначил в кабинет очень способных, умных и волевых людей, но которые никогда так и не смогли действовать эффективно, как одна команда.

Трудная команда

Ричард Никсон в каком-то смысле был первым республиканским президентом за 36 лет. Дуайт Эйзенхауэр был избран от Республиканской партии, но он мало чем был обязан Республиканской партии, и вел себя соответственно. За почти два поколения пребывания вне власти Республиканская партия оказалась без опыта реализации властных функций. Последствия стали очевидны вскоре после инаугурации. Представители партии в конгрессе часто действовали так, как будто они были в оппозиции республиканскому президенту. Члены новой администрации – незнакомые друг с другом и становящиеся жертвами сложной личности президента – в действительности никогда не представляли собой сплоченную команду.

Один французский социолог[3] написал, что каждый исполнитель, находящийся ниже самого высшего уровня в организации, стоит перед главным выбором: он может рассматривать себя как заместителя главы организации, беря на свои плечи часть бремени за бюрократически непопулярные решения. Или же он может стать представителем своих подчиненных и, таким образом, выходить непосредственно на главу организации и получать необходимость брать на себя полностью ответственность за болезненные выборы. Если он пойдет прежним курсом, то будет, вероятнее всего, непопулярным в срезе бюрократического аппарата, – по крайней мере, на ближайшую перспективу, – но он помогает обеспечить сплоченность, понимание целей движения, а в конечном счете, высокую мораль. Если же он возлагает бремя за каждое трудное решение на своего начальника, – если стремится играть роль «хорошего парня», – то может вызвать доброжелательность среди подчиненных, но пожертвует дисциплиной и эффективностью; в конечном счете, пострадает от всего этого моральное состояние ведомства. Более того, такой курс вызовет удары, которых он стремится как раз избежать. Он концентрирует внимание скорее на препятствиях, чем на целях.

Такая проблема для исполнителей в любой области осложнена в Вашингтоне тесной взаимосвязью между правительством и средствами массовой информации. Раздосадованные официальные лица используют прессу, чтобы изложить свои доводы. СМИ очень сильно заинтересованы в расследовании разногласий внутри администрации; некоторых журналистов совершенно не волнует тот факт, что они вносят дополнительный разлад этим средством для получения какого-то сюжета. Конгресс активно ищет материал для многих своих слушаний в конфликтах между высокопоставленными официальными лицами. Упор, в силу этого, делается на тенденции, ведущие к расколу; кризисы в Вашингтоне – это бюрократические войны.

Нет почти никаких сомнений в том, что так называемая «команда Никсона» никогда не существовала, за исключением самого Белого дома. Но даже там позднее она рассыпалась под давлением извне. Для этого было несколько причин. Многие в средствах массовой информации не любили Никсона за его философию и биографию. Тем самым создавался соблазн высоко оценить за благоприятный ход событий более почитаемых коллег, а его самого обвинять во всем, что было непопулярно. Это требовало сверхчеловеческих качеств полной преданности и сдержанности со стороны этих коллег, которые должны были бы отказаться от предлагаемых им лавров. Ни один, включая меня самого, не соответствовал по своим моральным качествам такому уровню.

В результате выработался обратный ход нормальной практики. В большинстве администраций хорошие новости объявляются из Белого дома, а непопулярные вести отводятся для сообщения министерствам и ведомствам. В Администрации Никсона бюрократия выработала огромное умение, как в деле преждевременной утечки хороших новостей, чтобы завоевать уважение так и в выпуске плохих новостей таким образом, чтобы обвинить в этом президента. А это, в свою очередь, усиливало уже закрепившуюся тенденцию со стороны Никсона видеть себя окруженным заговорами, проникшими даже в среду его коллег по кабинету. Это укрепило его и так сильную склонность к уединению и изоляции. Администрация превратилась во множество удельных княжеств во главе с феодальными лордами, защищающими свою территорию, как только это возможно, против набегов центральной власти, которая периодически отправлялась из своей крепости, заполненной подданными, жаждущими предъявить права на власть.

Со временем и я стал участником такого положения дел и жертвой предвзятого мнения со стороны средств массовой информации. По иронии судьбы, одной из причин, по которой президент возложил на меня такую большую ответственность и поручил так много дел, стало то, что я находился под его контролем в большей степени, чем его кабинет. Поскольку с самого начала обо мне мало что знали, то это была одна из форм обеспечения того, чтобы, по крайней мере, какие-то заслуги приписывались и самому Белому дому.

Никсон усугубил свою проблему административным стилем, хотя и косвенным образом, сказывался и его выбор коллег по кабинету, особенно тех, с кем его личные отношения были настолько сложными (это мягко говоря), что чувство действительной командной работы никогда и не возникало. Это особенно касалось поста Государственного секретаря.

Я не знал Уильяма Пирса Роджерса на тот момент, когда его выбрали. Вскоре после моего назначения Никсон и я провели краткий разговор относительно его выбора Государственного секретаря. Он сказал, что ищет скорее хорошего переговорщика, чем политика, – эту роль он оставил для себя и для своего помощника по делам национальной безопасности. А в связи с его недоверием к внешнеполитической службе Никсон хотел иметь сильного исполнителя, который обеспечит поддержку Государственного департамента политики президента. У меня сложилось впечатление, что первым выбором Никсона был посол Роберт Мерфи, выдающийся дипломат в отставке, являвшийся в то время председателем совета директоров корпорации «Корнинг глас». Мерфи отличился на многих высоких постах, и я ценил его мнение и ум. Много лет позже Никсон сказал мне, что Мерфи отказался от предложенного поста.

Через несколько дней после моего назначения я встретился с Уильямом Роджерсом впервые в столовой номера Никсона в отеле «Пьер». Новоизбранный президент попросил меня пообщаться с Роджерсом и сообщить мое мнение о нем. Он сказал мне только, что Роджерс рассматривается на высокий внешнеполитический пост. Поскольку ни Роджерс, ни я не знали точно цели нашей встречи, наш разговор носил бессистемный характер и был несколько напряженным. У меня, так или иначе, не сложилось никакого впечатления, кроме того, что Роджерс мне показался любезным человеком.

На следующий день, не переговорив со мной о встрече и не спросив моего мнения, Никсон сообщил мне, что Уильям Роджерс должен стать его Государственным секретарем, сказал, что он с Роджерсом стали близкими друзьями в администрации Эйзенхауэра, когда Роджерс был генеральным прокурором, хотя их дружба прервалась, когда они оказались не у власти. Будучи юристами частной практики, они оба соперничали в поисках клиентов. Несмотря на такого рода тучку в их отношениях, Никсон рассматривал Роджерса как идеальную кандидатуру на этот пост. Полное отсутствие знаний у Роджерса по данной тематике Никсон считал достоинством, поскольку это гарантировало, что выработка направлений политики останется за Белым домом. В то же самое время, по словам Никсона, Роджерс был одним из самых твердых, самых трезвых, целеустремленных и честолюбивых людей, которых он когда-либо встречал. На любых переговорах он непременно побьет советских. А «мальчикам из Государственного департамента» лучше быть осторожнее, потому что Роджерс не потерпит никаких глупостей. Не так уж много государственных секретарей, которых выбирают за уверенность президентов в их полном незнании азов внешней политики.

Вероятно, было несправедливо назначать на высокопоставленную должность в кабинете лицо, вся подготовка и опыт которого находились совершенно в иных сферах. Роджерс был известным генеральным прокурором. Но старая поговорка о том, что человек срастается со своим местом, оказалась несостоятельной в моем случае. Высокая должность учит принятию решений, не конкретике. Члены кабинета вскоре оказываются заваленными по голову настоятельными требованиями, связанными с руководством своими департаментами. В целом пребывание на высоком посту требует расходования интеллектуального капитала, а не создает его. Многие высокопоставленные лица покидают свои кабинеты с теми восприятиями и взглядами, с которыми они вступали на должности. Они научились принимать решения, но не определять, какие решения принимать. И чем меньше они знают в самом начале карьеры, тем более зависимы они от единственного источника доступной информации: постоянных официальных лиц. Будучи неуверенными в собственных суждениях, они не имеют иного выбора, как следовать советам своих экспертов.

Это конкретно касается Государственного секретаря. Он возглавляет организацию, в которой трудится коллектив, вероятно, самых способных и самых профессионально подготовленных мужчин и женщин в сфере государственной службы. Они умны, компетентны, лояльны и трудолюбивы. Но обратной стороной их преданности является убежденность в том, что пожизненная служба и занятие позволяют им делать беспристрастный анализ, который превосходит по точности взгляды неподготовленных и имеющих поверхностные знания политических назначенцев. При сильном руководстве их профессионализм делает внешнеполитическую службу бесценным и незаменимым инструментом выработки политического курса. При таком положении дел внешнеполитическая служба становится дисциплинированным и отточенным инструментом; отдельные ее своеволия вызывают важный, временами увлекательный диалог. Но если нет сильной руки у руля, групповщина имеет тенденцию победить дисциплину. Координаторы направлений становятся адвокатами стран, с которыми они имеют дела, а не защитниками национальной политики. Заместители министров и секретарей продвигают дела, исключительно связанные с курируемыми ими регионами. Сотрудники будут отстаивать узкогрупповые местнические интересы с большим упорством и бюрократическим мастерством, отточенным десятилетиями борьбы за выживание. Они будут выполнять определенные четкие указания с огромной преданностью, но типичного сотрудника дипломатической службы нелегко убедить в том, что указание, с которым он не согласен, тоже имеет ясно выраженный и четкий характер.

Процедуры в Государственном департаменте отлично приспособлены для того, чтобы делать упор на бюрократическое своеволие. Несмотря на славословие в адрес планирования, существует сильное стремление заниматься выработкой политики в ответ на телеграммы и в форме телеграмм. Таким образом, новый Государственный секретарь обнаруживает на своем столе не политический анализ или варианты решений, а кипу депеш, которые его просят завизировать и сделать это как можно быстрее, пожалуйста. Он вряд ли может достаточно хорошо знать все темы, которых они касаются, или, возможно, какой-то их части, чтобы у него сложилось четкое мнение. В любом случае из этих проектов телеграмм он не узнает, какие у него имеются альтернативы. Даже если он станет настаивать на своем и откажется от какого-то конкретного проекта, он, вероятнее всего, поступит снова к нему минимально переделанным так, что только ученый правовик сможет объяснить разницу. Когда позже я стал государственным секретарем, то обнаружил, что требовались геркулесовы усилия даже для человека, сделавшего внешнюю политику работой всей жизни, чтобы возобладать над телеграммной машиной государственного департамента. Горе непосвященным, оказавшимся во власти этого оригинального и убежденного ансамбля экспертов.

Ирония никсоновского решения выбрать в качестве государственного секретаря человека с минимальной основной подготовкой заключалась в том, что он тем самым увеличил влияние двух институтов, которым менее всего доверял, – внешнеполитической службы и прессы. У государственного секретаря в силу этого оставалось только два выбора. Он мог получать указания из Белого дома и стать ходатаем президентской политики в департаменте, конгрессе и в стране в целом или он мог превратиться в представителя своих подчиненных. В более спокойные времена госсекретарь Роджерс вполне был бы способен уравновесить все требования к нему лично. Однако в условиях сумятицы внутренних разногласий, вызванных Вьетнамом, для этого требовалось гораздо больше уверенности в собственных силах и наличия знаний, что, как разумно предполагалось, должно было у него иметься. А в результате оказалось, что он был вполне естественно озабочен тем, чтобы избежать обвинений, брошенных против его предшественника Дина Раска. Поскольку Роджерс склонялся к знаку равенства между настроением общественности и в конгрессе с позицией редакций ведущих газет северо-восточной части США, и поскольку все это сильнейшим образом оказывало воздействие на его подчиненных, Роджерс в критические моменты совершенно не желал бороться за президента и часто поддерживал позиции в противовес позициям Никсона.

Как ни парадоксально, но такая тенденция могла бы найти подкрепление в памяти о его старой дружбе с Никсоном в 1950-е годы. Тогда Роджерс был в психологическом плане ведущим партнером. Как следствие, он фактически не мог уяснить, что в новых взаимоотношениях занимает однозначно подчиненное положение. И еще меньше он желал столкнуться с положением, когда мог бы получить назначение, по крайней мере, отчасти потому, что его старый друг хотел бы поменяться ролями и установить отношения, при которых как по служебной лестнице, так и по существу он, Никсон, на этот раз командовал парадом.

Такие любопытные антифональные, то есть дуэтные, отношения между этими двумя людьми, в которых один должен подчиняться другому, имели своим последствием укрепление моего положения, но моя собственная роль, со всей очевидностью, была результатом тех отношений, а не их причиной. С самого начала Никсон был настроен решительно держать под своим контролем самые важные переговоры. Он не допустил государственного секретаря, например, на свою первую встречу с советским послом Анатолием Добрыниным 17 февраля 1969 года, через четыре недели после своей инаугурации, в то время, когда я помыслить себе не мог, чтобы предложить такой порядок действия. Такая практика, установленная еще до укрепления моего собственного положения, продолжалась. На протяжении всего своего срока президентства, когда прибывающего с государственным визитом высокого иностранного гостя Никсон принимал в Овальном кабинете и вел с ним долгие дискуссии, я был единственным еще одним человеком с американской стороны.

Борьба за ответственность в отношении выработки политики возникла раньше. Со своей стороны, госсекретарь Роджерс придерживался такой позиции: он будет выполнять приказы, с которыми не согласен, только в том случае, если они были переданы ему лично президентом. А это было как раз то, что психологически Никсон не был в состоянии делать. Он прибегал к любым уверткам, чтобы избежать личной конфронтации. Он предпочитал посылать письма с объяснением того, что имел в виду; он использовал разных эмиссаров. Но так как Роджерс считал – вполне справедливо, – что эти письма готовились моими сотрудниками, то не оказывал им достаточного почтения даже при том, что они были подписаны президентом. Он огорчал эмиссара (обычно это был Джон Митчелл), ссылаясь на старую дружбу с президентом и утверждая, что он понимает Никсона лучше других. Это соперничество, которое частично было приглушено, потому что они оба сваливали все на третьи стороны, никогда не заканчивалось. Никсон постоянно приказывал, что все исходящие политические телеграммы должны быть завизированы в Белом доме. Но этот приказ постоянно обходили, да и в любом случае средств, при помощи которых государственный департамент мог общаться со своими подчиненными, слишком много, чтобы их проконтролировать каким-либо распоряжением.

Время шло, президент, или я от его имени, во избежание этих бесконечных конфронтаций стали все больше иметь дела с ключевыми иностранными руководителями через каналы, которые напрямую связывали ситуационную комнату Белого дома с точками на местах без задействования Государственного департамента, – так называемые неофициальные каналы. Этот процесс начался на следующий день после инаугурации президента. Новый президент хотел изменить переговорные инструкции по Вьетнаму, разработанные в госдепе, отражавшие подход предыдущей администрации. Но он также хотел избежать противоречий. Поэтому он попросил меня позвонить послу Кэботу Лоджу, главе нашей делегации в Париже, и предложить Лоджу направлять по обычным каналам как свои собственные рекомендации, так и сведения о ходе действий, который предпочитал бы президент. Лодж охотно согласился. А поскольку такие процедуры были довольно сложными и не могли работать в большинстве случаев, Никсон переводил все больше чувствительных переговоров в Белый дом, где он мог контролировать их напрямую, получая всю славу лично и избегая бюрократических споров или застоя, которые считал такими неприятными.

Не гнушался президент и того, чтобы размежеваться с некоторыми рискованными внешнеполитическими мероприятиями государственного департамента. Так, в марте 1969 года Никсон попросил меня проинформировать посла Добрынина в частном порядке, что государственный секретарь в своем продолжительном разговоре о Вьетнаме с советским послом вышел за пределы того, что имел в виду президент. Я не сделал этого сразу же, подождав наступления какого-либо конкретного вопроса для обсуждения с послом. Однако, несомненно, так или иначе, но поведение как Белого дома, так и Государственного департамента дало Советам понять наличие у нас самих внутренних споров, и они постарались воспользоваться этим. Никсон поддерживал свои частные контакты с северо-вьетнамским президентом Хо Ши Мином в июле – августе 1969 года втайне от Роджерса, и только за двое суток до объявления об этом по телевидению в ноябре сообщил ему об этом. В начале 1970 года Никсон сообщил еврейской общине через своего помощника Леонарда Гармента[4] и генерального прокурора Джона Митчелла о том, что «план Роджерса» по Ближнему Востоку потому так и назван, что он не вышел из Белого дома. В мае 1971 года государственный секретарь не знал о переговорах по каналам Белый дом – Кремль, которые привели к прорыву на переговорах по договору по ограничению стратегических вооружений; он узнал за трое суток до официального объявления об этом. В июле 1971 года Роджерсу сказали о моей секретной поездке в Китай только тогда, когда я уже был в пути. В апреле 1972 года президент дал Роджерсу такое замысловатое объяснение целей моей поездки в Москву – она была организована тайно, и Роджерс выступил против нее, когда ему об этом сообщили в последний момент, – что это осложнило переговоры. Таких примеров было не счесть.

Я не хочу сказать, что сопротивлялся поведению Никсона в отношении его высокопоставленного лица в кабинете. С самого начала мое присутствие делало это технически возможным. А со временем я, несомненно, даже поддерживал такое поведение. Как подавляющее большинство высокопоставленных лиц я твердо придерживался определенных взглядов и не отрицал возможностей того, чтобы они были реализованы. Напряженность и утомление от работы на высоком посту становятся терпимыми и даже возбуждающими благодаря убежденности в том, что ты вносишь свой вклад в то, чтобы мир стал лучше. Трудно определить на данной стадии, до какой степени менее благородные мотивы тщеславия и стремления к власти играли роль. Вряд ли они полностью отсутствовали. Но я убежден, что в Администрации Никсона внешняя политика была сосредоточена в Белом доме, какой бы административная практика ни была и кто бы персонально ее ни осуществлял.

Коль скоро Никсон назначил сильную личность, эксперта по внешней политике, советником по национальной безопасности, соперничество между государственным секретарем стало неизбежным, хотя я не понимал этого с самого начала. Два поста уже сами по себе несут в себе соперничество, если оба назначенца стремятся играть главную политическую роль. Есть все стимулы для противоречий. И действительно, если бы они сговорились, то не было бы необходимости ни в одном из них. Хотя я так и не думал в то время, но убедился в том, что любой президент должен делать государственного секретаря своим главным советчиком и использовать советника по национальной безопасности преимущественно в качестве старшего администратора и координатора, чтобы быть уверенным в том, что каждая важная точка зрения услышана. Если же советник по безопасности становится активным в разработке и формулировании политики, он должен будет неизбежно уменьшить роль государственного секретаря и снизить его эффективность. Иностранные правительства в замешательстве, и это в равной мере опасно при возможности настраивать одну часть нашего правительства против другой. Государственный департамент оказывается деморализованным и становится в какой-то степени зашоренным, с узкими взглядами. Если президент не доверяет своему государственному секретарю, он должен его сменить, а не контролировать его при помощи личного помощника. В Администрации Никсона ведущая роль госсекретаря оказалась невозможной из-за недоверия Никсона к аппарату государственного департамента и из-за его взаимоотношений с Роджерсом, из-за неопытности Роджерса и из-за моих собственных строгих принципов. Понятная настойчивость Роджерса иметь прерогативу для его ведомства осложняла проблему и, как ни странно, вела к ослаблению его позиции. В бюрократическом споре сторона, не имеющая никакого другого аргумента, кроме своего иерархического права, по всей вероятности, потерпит поражение. Президенты прислушиваются к советникам, в чьем мнении, как они полагают, они нуждаются, а не к тем, кто настаивает на том, чтобы их выслушивали в соответствии с организационной структурой.

Помимо этих причин, напряженность в политическом механизме Никсона создавалась благодаря действительной разнице в видении перспектив со стороны госсекретаря и с моей стороны. Роджерс был на деле гораздо способнее, чем его рисуют; у него был острый аналитический ум и много здравого смысла. Но его видение перспективы имело тактический характер; как юрист, он был подготовлен для дел с вопросами по мере их возникновения «по существу». Мой подход носил стратегический и геополитический характер. Я старался соотносить события одно с другим, создавать стимулы или давления в одной части мира, чтобы оказывать влияние на события в другой его части. Роджерс чутко настраивался на требования конкретных переговоров. Мне же требовалось накопить нюансы для долгосрочной стратегии. Роджерс был озабочен непосредственной реакцией в конгрессе и средствах массовой информации, что входило до какой-то степени в сферу его компетенции как главного представителя по вопросам внешней политики. Меня же больше беспокоили результаты того, что предстояло через несколько лет. Отсюда неизбежно, что Роджерс должен был бы рассматривать меня как эгоистичного педанта, вылавливающего блох, разрушившего его отношения с президентом. Я был склонен рассматривать его как равнодушного неофита, угрожавшего разрушить наши тщательные внешнеполитические разработки. Взаимоотношения неизбежно должны были ухудшиться. Будь мы оба чуть умнее, то поняли бы, что лучшим образом послужим нашей стране, если бы уладили наши разногласия и поддержали друг друга. Это уменьшило бы склонность Никсона к манипулированию напряженностью, что он сам создавал, но чего сам и опасался. Но все наши попытки встретиться регулярно проваливались. Роджерс был слишком гордым человеком, я интеллектуально слишком высокомерный, и мы оба были настолько беззащитными, что не могли принять курс, который помог бы нам избежать многих ненужных страданий и бюрократической головной боли.

Но ничто из этого не представляло бы какой-то решающей разницы, если бы Никсон и Роджерс были на самом деле такими близкими, как они, возможно искренне, верили в то, что они действительно близки. Обязательно предпосылка, которая должна быть присуща госсекретарю, – это полное доверие со стороны президента. Успешные госсекретари, такие, как Дин Ачесон или Джон Фостер Даллес, все устанавливали очень близкие рабочие отношения со своими президентами. Те же, кто стремился соревноваться со своими президентами, подобно Роберту Лансингу или Джеймсу Бирнсу, вскоре теряли либо влияние, либо свое место. Ачесон часто подчеркивал, что, считая возможным активно не соглашаться с президентом Трумэном, он никогда не ставил его в положение, которое могло бы казаться испытанием на прочность его авторитета, и никогда он не вступил бы в заговор с другими членами кабинета, чтобы оказать давление на президента. Президенту нужен аргументированный совет, но ему также требуется эмоциональная поддержка. Он должен знать, что его советники сильны и уверены в себе, но он также должен ощущать, что они также имеют сострадание к изолированности и ответственности его положения и не станут по своей воле добавлять что-то к его психологической нагрузке. Именно этого неосязаемого элемента и не было во взаимоотношениях Никсона с его первым государственным секретарем, частично по причинам, которые существовали во времена, предшествовавшие Администрации Никсона. Сама по себе большая близость между ними в прежние времена не дала возможности Роджерсу действовать в соответствии с этой истиной, а Никсону признать это.

Совсем иными были отношения с другим высшим членом кабинета в области внешней политики – министром обороны Мелвином Лэйрдом. Как и в случае с госсекретарем, я несколько дней ходил под впечатлением, что кто-то еще стоит в очереди на эту работу, полагая, что сенатор Генри М. Джексон примет предложение новоизбранного президента. А когда тот отклонил это предложение, меня проинформировали о решении г-на Никсона в пользу Мела Лэйрда; со мной не консультировались.

Я встретился с Лэйрдом на конвенте Республиканской партии 1964 года. Он был председателем комитета по выработке партийной платформы и умело переиграл силы Рокфеллера. Позднее я внес свой вклад в составленный им сборник сочинений по вопросу о консерватизме[5]. Мел Лэйрд был профессиональным политиком, он говорил языком, который был понятен Никсону. У Никсона не было психологических оговорок или старых счетов, которые надо было бы сводить со своим министром обороны. Работая в подкомитете по обороне комиссии палаты представителей по бюджетным ассигнованиям в течение большей части из 16 лет пребывания в конгрессе, Лэйрд очень хорошо знал свой предмет еще до прихода на новый пост. И у Лэйрда были важные сторонники. Сохраняя влияние в конгрессе, особенно благодаря своей дружбе с влиятельным председателем комиссии по бюджетным ассигнованиям Джорджем Мэхоном, Лэйрд мог бы быть проигнорирован президентом, но только с серьезным риском для себя. И хотя маневры Лэйрда часто напоминали византийские интриги по своей сложности или окольным путям их проведения, по сравнению с никсоновскими, он завершал с размахом и удивительной доброжелательностью то, что Никсон претворял с мрачной решительностью и внутренним негодованием. Лэйрду нравилось побеждать, но в отличие от Никсона он не получал большого удовольствия, видя, что кто-то другой терпит поражение. В нем была какая-то бодрость и добрый юмор хитреца, которые делали работу с ним приносящей удовлетворение, хотя временами она доводила до сумасшествия.

Лэйрд действовал на основе предположения, что у него есть конституционное право стараться перехитрить и обойти любого, с кем его ведомство дало ему возможность контактировать. Тут было нечто от игры, а нечто от усилия опытного политика, стремящегося отстоять свои взгляды и попутно завоевать как можно больше популярности. Лэйрд был мастером инспирированной утечки информации. Через какое-то время я понял, что, если Лэйрд позвонил рано утром и пожаловался на какую-то газетную историю, возможно, он и был ее автором. Эллиот Ричардсон, бывало, говорил, совершенно не зло, что когда Лэйрд использовал одну из своих любимых фраз «Вы понимаете, о чем я?», то совершенно невозможно понять, что он имеет в виду.

Лэйрд ничтоже сумняшеся мог прийти на встречу в Белом доме с начальниками штабов объединенного комитета для поддержки его позиции, потом, обозначив свои оговорки лично президенту и мне, он позднее вырабатывает третий вариант со своим другом председателем Мэхоном. Манипуляции Никсона и Лэйрда с целью присвоить похвалу за каждый объявленный вывод войск из Вьетнама были проведены со всем артистизмом пьесы театра Кабуки, с примесью политики флорентийского двора XV века. Разного рода пикировки этих двух закаленных профессионалов, каждый из которых старался предугадать намерения другого и запутать его одновременно, не могут быть пересказаны в биографическом плане; только роман или пьеса могут отдать им должное. Но это была игра, которую Никсон, будучи менее игриво настроенным, более беспощадным и держа все козыри как президент в своих руках, редко проигрывал.

При условии, что ему давался какой-то разумный диапазон для спасения репутации путем отхода на новые позиции без потери лица, Лэйрд воспринимал бюрократические неудачи без обид. Но он настаивал на том, чтобы его все-таки выслушивали. При работе с ним интеллектуальные аргументы приносили мало пользы, а прямые приказы были равнозначны самоубийству. Я, в конечном счете, узнал, что самое безопасное было начинать баталию с Лэйрдом, закрыв настолько, насколько возможно, все его бюрократические пути отступления или лазейки в конгрессе, при условии обнаружения мною таковых, что не всегда было легко. Только тогда я начинал обсуждать вопрос по существу. Но даже и при такой тактике я проигрывал настолько часто, насколько и выигрывал.

Джон Эрлихман, также помощник президента, считал мои действия трусливой процедурой. В 1971 году, нуждаясь в получении участка земли, находящегося во владении сухопутных войск на Гавайях, для национального парка, Эрлихман решил, что поучит меня тому, как надо иметь дела с Лэйрдом. Следуя административной теории управления, согласно которой Белый дом считался превыше всего, Эрлихман, не попытавшись переговорить с кем-либо из чиновников или в конгрессе, направил прямой приказ Лэйрду отказаться от этого участка земли. Лэйрд отнесся к этой неуклюжей процедуре так, как матадор реагирует на броски быка. Он ускорил реализацию плана по использованию земли для строительства двух армейских отелей отдыха. Вместе со своим другом Мэхоном Лэйрд провел законопроект через конгресс, который аккуратненько преодолел полученную им директиву, все время уверяя, что выполнит любые приказы Белого дома, одобренные конгрессом. Отели до сих пор стоят там под контролем сухопутных войск; а национальный парк по-прежнему остается в мечтах тех, кто его запланировал. Эрлихман понял на своем горьком опыте, что существуют параметры политологии, которым не обучают в университетах, и что правота по существу дела не всегда гарантирует успех в Вашингтоне.

Как хорошо подготовленный политик Лэйрд не верил в ведение обреченных на провал сражений. Он мог решать повседневные проблемы с превеликим умением; а менее всего был озабочен теми, которые могли бы возникнуть завтра. В спокойные периоды времени он мог быть невыносимым. В кризисы был великолепен – мощный, преданный, смелый и красноречивый в вопросах отстаивания решений президента. Лэйрд работал в качестве министра обороны в то время, когда наша военная мощь находилась под непрерывными атаками со стороны большинства в конгрессе, средств массовой информации, научных кругов и разных лобби, направленных против министерства обороны. Он хранил движущую силу нашей мощи и заложил основы ее расширения, когда настроения общественности позже изменились. Мелвин Лэйрд сохранил мощь нашего государства во время чрезвычайно сложной ситуации. Это было главным достижением.

Ниже правительственного уровня был еще один эшелон влиятельных советников: председатель объединенного командования начальников штабов генерал Эрл Уилер и директор Центрального разведывательного управления Ричард Хелмс.

Когда Никсон стал президентом, «Бас» Уилер последний год оставался председателем объединенного комитета. Его срок должен был бы закончиться в июле 1968 года, но Джонсон щедро продлил срок на один год, чтобы дать своему преемнику возможность самому выбрать следующего председателя. Добросовестность и опыт Уилера оказались незаменимыми, так что Никсон продлил срок его службы еще на один год. Высокий, элегантный, спокойный Уилер к тому времени глубоко разочаровался. Он выглядел, как загнанная гончая, его добрые темные глаза будто находились в поиске источника следующего удара. Он проработал в 1960-е годы, когда молодые системные аналитики привлекались в Пентагон, чтобы встряхнуть военное ведомство вопросами, связанными с долгосрочными прогнозами. В интеллектуальном плане системные аналитики чаще всего бывали правы, чем неправы. Но они скоро узнали, что то, как ставится вопрос, зачастую предопределяет ответ на него, а их усилия, предпринимаемые во имя святой объективности, часто заканчивались продвижением чьих-то личных предубеждений.

Помимо неправильного использования системного анализа, имела место истина, которую высшие военные чины усвоили за всю свою жизнь и которая не поддается изложению официальным языком: что сила имеет свой психологический, а не только технический компонент. Люди могут руководствоваться статистикой только до определенной степени, а после на первый план выходят иные ценности. В конечном счете военная профессия является искусством одерживать верх. И так как в наше время это требует более детального расчета, чем в прошлом, все зависит также и от элементарных психологических факторов, которые трудно поддаются количественной оценке. Военные неожиданно создавали оружие на основе какого-то абстрактного критерия, осуществляя стратегии, в которые они на самом деле не очень-то и верили, и, в конце концов, вели войны, которые они не понимали. Разумеется, военные навлекали и какие-то собственные беды. Они позволяли с легкостью втягивать себя в какое-то сотрудничество. Они приспосабливались к новым формам управления, хотя внутренне сопротивлялись этому. Во Вьетнаме они приняли свою традиционную стратегию на истощение, доставшуюся в наследство от Гранта, Першинга и Маршалла, но они никогда полностью так и не уяснили, что истощение практически недостижимо и неприменимо в партизанской войне против противника, которому нет необходимости воевать, потому что он может раствориться среди населения. Это играло на руку гражданского руководства, которое навязывало все больше ограничений; военный традиционализм и высшая степень изощренности гражданских лиц, вместе взятые, утеряли все имевшиеся шансы, на достижение скорого окончания войны в то время, когда Джонсон все еще пользовался широкой поддержкой общественности. Чем дольше длилась война, тем больше психологический баланс складывался не в нашу пользу и тем более разочаровывающими становились усилия военных.

На протяжении 1960-х годов военные разрывались между приверженностью превосходству гражданских, привитой поколениями пребывания у них на службе, и своим предчувствием катастрофы, между попытками заставить работать новую систему и стремлением восстать против нее. Они были деморализованы приказом закупать оружие, в которое не верили, и необходимостью вести войну, цели которой оказывались все более и более недостижимыми. Появился новый тип военных офицеров: люди, выучившие новый жаргон, умеющие представить ставшие такими модными аргументы из системного анализа, членораздельно изъясняющиеся в отличие от людей старшего поколения и более опытные в бюрократическом маневрировании. На некоторых уровнях это облегчало взаимоотношения между штатскими и военными; на более глубоких уровнях это лишало процесс разработки политики более простых, предварительных, но, может быть, более соответствующих оценок, которые нужны в окончательном анализе, когда вопросы уже сводятся к испытанию оружия.

Эрл Уилер осуществлял руководство этим переходом и не мог с ним смириться. Он считал, и совершенно верно, что советы военных не были серьезно восприняты в Пентагоне в 1960-е годы, но когда пришло время представить альтернативный вариант, то предложил не более чем минимально предельные корректировки существующего положения. Он высоко ценил свой прямой доступ к новому президенту, но редко пользовался этим – частично по той причине, что Лэйрд препятствовал встречам между президентом и председателем ОКНШ, в которых он сам не принимал участия. Возражения Уилера все больше принимали форму выражения им озабоченности лично мне, чем открытую конфронтацию с вышестоящими начальниками. На встрече в июне 1969 года на Гавайях, на которой Никсон искал одобрения со стороны военных его плана ухода из Вьетнама, мне было ясно, что оба, и Уилер, и генерал Крейтон Абрамс (наш командующий во Вьетнаме), не могли быть более недовольными. Интуиция говорила им, что невозможно, чтобы мы победили, сокращая наши силы. Чем больше выводилось войск, тем менее вероятным было бы достижение приемлемого исхода. Но у них не было уверенности в себе, чтобы сказать это своим гражданским начальникам, которые, включая меня, доказывали, что поэтапный вывод имел большое значение для поддержания внутренних устоев с целью достижения почетного политического урегулирования. Уилер и Абрамс успокаивали свои предчувствия, настаивая на, по возможности, самых маленьких движениях заднего хода. Но вскоре они молча согласились с планом, который получил довольно большую поддержку. Поскольку графики вывода войск стали частью военного бюджета, то замедлить их выполнение можно было только ценой отказа от модернизации вооружений.

Высокопоставленные военные офицеры должны всегда сохранять баланс между своими убеждениями и понимаем того, что для того, чтобы быть эффективными, они должны выжить для следующей схватки. Их врожденное благоговение перед главнокомандующим заставляет их находить причину для того, что они считают мало-мальски сносным. Вопреки общественной мифологии, они редко выступают против главнокомандующего. Они ищут оправданий, когда речь идет о поддержке, но не выступают против. Именно таким образом Уилер принимал участие в ряде решений, любое из которых был в состоянии отстоять, однако их совокупный результат он не мог бы на самом деле оправдать для самого себя. Он был джентльменом до мозга костей, первоклассным офицером, который помог своей стране в трагические времена и которого эти времена просто сожрали.

Преемник Уилера – адмирал Томас Мурер – был более простым человеком. В 1960-е годы он находился на руководящих должностях, которые, хотя и не без разочарований, не приводили к физическому и психологическому изнурению, приносимому пребыванием на высоких должностях в Вашингтоне. Осторожный борец с внутренней бюрократией, Мурер не старался казаться обладателем этаких академических тонкостей. Если что, он делал вид невинного деревенского парня, попавшего в джунгли, где обитают одни мошенники. Отсутствие изящества в его взглядах компенсировалось их ясностью и четкостью. К тому времени, когда он занял свой пост, во Вьетнаме велись оборонительные арьергардные бои для обеспечения вывода войск. Он руководил душераздирающим поэтапным выводом с превеликим достоинством. Ни у одного президента не могло быть более стойкого военного советника.

Еще одним членом команды национальной безопасности был Ричард Хелмс, которого Никсон получил в наследство в качестве директора Центрального разведывательного управления. Я встречал Хелмса во времена Кеннеди, когда по просьбе Белого дома в 1961 году несколько раз побеседовал с ним относительно Берлинского кризиса. Его профессионализм производил впечатление и тогда, и потом. Мы больше не встречались, вплоть до периода после моего назначения помощником президента, когда в ситуационной комнате Белого дома он объяснял мне структуру и деятельность его управления.

В то время положение Хелмса было щекотливым. Даже больше, чем Государственный департамент, Никсон считал ЦРУ пристанищем интеллектуалов Лиги плюща, выступающих против него. И он чувствовал себя не в своей тарелке непосредственно с Хелмсом, поскольку он подозревал, что Хелмс очень нравился либеральной социальной сети Джорджтаунского университета Вашингтона, которой Никсон приписывал многие свои трудности. У меня не было твердого мнения о Хелмсе, но я выступал против его устранения. Я полагал опасным превращать ЦРУ в политическую чехарду, когда директора стали бы менять при каждом новом президенте. Никсон пошел на компромисс. Он согласился оставить Хелмса в качестве директора ЦРУ, но предложил исключить его из списка участников встреч Совета национальной безопасности. Этому, в свою очередь, положил конец Лэйрд, который правильно указал на то, что рассмотрение важных решений на совете в отсутствие директора Центрального разведывательного управления сделает президента опасно уязвимым к критике со стороны конгресса и общественности. Никсон смилостивился снова. Он согласился разрешить Хелмсу присутствовать на заседаниях СНБ, но только для представления фактологической информации. Хелмсу не разрешили представлять рекомендации, и он должен был покидать зал заседаний кабинета, как только завершал изложение своего материала. Хелмс сохранял этот ненормальный статус в течение шести недель. С течением времени ситуация стала слишком неловкой, слишком искусственной и слишком обреченной на провал, чтобы ее можно было сохранять. Разведывательная информация обычно имела непосредственное отношение к решению даже после формального ее представления. В конце концов, многое зависело от оценок последствий рассматривавшихся различных вариантов развития событий. Хелмс в итоге стал постоянным участником Совета национальной безопасности, хотя никогда не был доверенным лицом президента.

Мое положение в качестве помощника по национальной безопасности неизбежно требовало тесного сотрудничества с директором ЦРУ. Именно директору президент доверяет обеспечение раннего оповещения; именно к директору, прежде всего, обращается помощник, чтобы узнать все факты, касающиеся какого-либо кризиса, или получить анализ событий. И поскольку решения зависят от уровня восприятия последствий действий, оценки ЦРУ могут почти равняться политической рекомендации.

Дисциплинированный, педантично точный и осторожный, Хелмс выполнял свои обязанности с общей объективностью, столь важной для эффективной разведывательной службы. Многие годы у нас не было прямых общественных контактов; мы не очень часто встречались на обедах в домах других людей. Я уважал Хелмса не потому, что он был близким по духу человеком, хотя он был, несомненно, таковым, а благодаря его профессиональной проницательности и хладнокровию. Он никогда не вызывался давать политические советы за пределами тех вопросов, с которыми обращались к нему, хотя и не колебался предупреждать Белый дом об опасностях даже тогда, когда его взгляды шли вразрез с предубеждениями президента или советника по национальной безопасности. Он твердо отстаивал свои позиции там, где более слабые люди, возможно, прибегли бы к уклончивым ответам. На первых порах в администрации существовала теория о том, что советская межконтинентальная баллистическая ракета с тремя боеголовками СС-9 (SS-9) была многозарядной головной частью с боеголовками индивидуального наведения (МИРВ), нацеленной против наших пусковых шахт с ракетами «Минитмен». ЦРУ настаивало на том, что боеголовки не могли нацеливаться индивидуально. Я склонялся к более зловещей трактовке. Для выяснения дел я провел процедуру, которую активно отвергали традиционалисты, ревниво охранявшие независимость процесса оценки. Я созвал всех аналитиков в ситуационную комнату Белого дома и сыграл роль сомневающегося во всем человека, отстаивавшего неправильную точку зрения, чтобы тщательно и внимательно проверить на прочность противоположные точки зрения разных аналитиков. Хелмс стоял на своем; позже оказалось, что он был прав.

Никого не продвинут по службе до директора Центрального разведывательного управления, кто не закален во многих сражениях. Хелмс был силен и осторожен. Его вежливость сочеталась с чрезвычайной стойкостью, его улыбка не всегда включала глаза. При нем администрации приходили и уходили, и он понимал, что в Вашингтоне знание – сила и власть. Считалось, что он знает много, но он никогда не разуверял никого в этом. В то же самое время я никогда не слышал о том, что он злоупотреблял своим знанием или своей властью. Он никогда не забывал, что его честность гарантирует эффективность, что его самым лучшим оружием при разных президентах является репутация надежности.

Аналитические обзоры ЦРУ не были, однако, совершенно безошибочными. Управление, в отличие от с легкостью приписываемого ему критиками сравнения с ястребиной бандой международных авантюристов, обычно ошибалось, но, как правило, в пользу трактовки, модной среди вашингтонской правящей элиты. По моему опыту, ЦРУ разрабатывало обоснования для бездействия гораздо чаще, чем для смелых прорывов. Аналитикам управления очень хорошо известно, что никто не был наказан за то, что ему не удалось предсказать какую-то возможность, но многие карьеры были разрушены из-за неспособности спрогнозировать риски. В силу этого разведсообщество всегда испытывало соблазн предсказывать страшные последствия любых мыслимых линий поведения – подход, который поощряет скорее паралич, чем авантюризм. После каждого кризиса в прессе появляется какое-то невразумительное разведывательное сообщение или некий аналитик, заявляющий о том, что он предсказывал это, но его по-глупому проигнорировали политические деятели. В этих заявлениях забывают упомянуть, что, когда предупреждения становятся обычной практикой, они теряют свое значение. Когда сообщения не призывают специально к вниманию высших руководителей, они теряются в бюрократическом водовороте, особенно при том, что на каждый предостерегающий доклад можно, по всей вероятности, найти в деле другой доклад, противоположный этому.

Несмотря на такого рода оговорки, я считал, что Центральное разведывательное управление укомплектовано преданными людьми и совершенно незаменимыми мужчинами и женщинами. Хелмс отлично послужил своей стране и президенту. Он заслужил большего, чем обвинения, которые омрачили завершение его карьеры на благо государства после 30 лет отличной службы.

Эти люди были командой нового президента, которых собрали вместе для формирования глобальной стратегии, они все это время стремились вытащить страну из войны, оставшейся им в наследство от предшественников. Члены кабинета впервые собрались 12 декабря 1968 года на встрече-знакомстве в гостинице «Шорхэм» в Вашингтоне. Это был предвестник того, что брифинги по конкретным проблемам, стоящим перед администрацией, проводятся не членами кабинета (назначенными всего лишь накануне), а помощниками президента, включая меня самого, которые были назначены в большинстве случаев более недели раньше. Смогли ли бы эти способные, проницательные, сильные люди сформировать сплоченную команду под чьим-либо иным руководством, никому не известно. Их сложный начальник предпочел манипулировать ими как разрозненными советниками, в то время как сам отправился в свое одинокое путешествие с системой выработки политики, которая сосредоточила всю власть в Белом доме.

Организационная работа

В своем радиообращении 24 октября 1968 года кандидат в президенты Ричард Никсон обещал «восстановить ведущую роль Совета национальной безопасности в планировании национальной безопасности». Он пошел дальше, объясняя «многие наши серьезные отступления за границей неспособностью или нежеланием преемников президента Эйзенхауэра использовать этот важный Совет». Когда новоизбранный президент объявил о моем назначении 2 декабря 1968 года, он разоткровенничался таким образом: «Д-р Киссинджер организовал то, что, как я полагаю, находится в процессе превращения в настоящее время в весьма волнующую новую процедуру, предусматривающую, что президент Соединенных Штатов Америки будет выслушивать не то, что именно ему хочется услышать…» Никсон не объяснил, каким образом я умудрился сделать все это за три дня, которые прошли с момента моего принятия назначения.

Я согласился с новоизбранным президентом по вопросу о важности восстановления механизма Совета национальной безопасности. Заявление, сделанное губернатором Нельсоном Рокфеллером 21 июня 1968 года во время его кампании за выдвижение его кандидатом в президенты, отражало мои взгляды:

«Не существует какого-то регулярного порядка работы персонала над выработкой решения; вместо этого по мере необходимости создаются специальные рабочие группы. Отсутствует координационный центр для долгосрочного планирования на межведомственной основе. Без внимания со стороны центральной администрации внешняя политика превращается в ряд разрозненных решений – ориентированных на урегулирование кризиса, на специальный случай и постфактум. Мы становимся заложниками событий».

Когда меня назначили, у меня не было в голове никакого организационного плана. Главной моей озабоченностью был большой бюрократический аппарат, так или иначе уже организованный, который имел тенденцию душить творчество. Он путает мудрую политику с гладким администрированием. В современном государстве бюрократия становится такой огромной, что очень часто больше времени тратится на управление ею, чем на определение ее целей. Сложные бюрократические структуры имеют стимулы к преувеличению технических сложностей и уменьшению масштабов важности политического суждения. Они предпочитают статус-кво, как бы он ни достигался, потому что, кроме однозначной катастрофы, статус-кво имеет то преимущество, что он хорошо знаком и что никогда невозможно доказать, что другой курс дал бы более превосходящие результаты. Мне казалось не случайным, что многие великие государственные деятели ввязывались в постоянную борьбу с экспертами в своих внешнеполитических службах, поскольку масштабы концепции государственного деятеля вступали в противоречие со склонностью экспертов к минимальным рискам.

Сложность современного правительства делает бюрократию весьма важной частью. Однако необходимость новаторства также создает потребность в определении целей, которые выходят за рамки административных норм. В конечном счете, отсутствует сугубо организационный ответ; помимо всего, это еще и проблема руководства. Средства организационного характера не могут сами по себе устранить пристрастие к ожиданию кризисов и уклонение от долгосрочного планирования. Мы устанавливаем перед собой задачу, состоящую в том, чтобы предпринять сознательное усилие по формированию международного окружения в соответствии, прежде всего, с концепцией американских целей, чем ждать, когда сами события навяжут нам свое решение.

Мой несчастливый опыт в качестве постоянного, но внештатного консультанта президента Кеннеди оказался бесценным. Тогда я узнал о разнице между советом и властными полномочиями. Государственное управление требует превыше всего наличия чувства нюансировки и пропорций, способности улавливать главное среди множества очевидных фактов, а также интуицию в отношении того, какая из многих вероятных гипотез будущего развития вероятнее всего окажется истинной. Обладание властными полномочиями является существенным фактором – сила, дающая право взять на себя ответственность за последовательность событий и выбор какого-то направления. Случайно человек со стороны может представить некую перспективу; но никогда он не будет иметь достаточно знаний для дачи рекомендаций по тактическим шагам. До моей работы в качестве консультанта у Кеннеди я, как большинство ученых, полагал, что процесс принятия решений представляет собой интеллектуальное действие и что надо только войти в кабинет президента и убедить его в правильности взглядов того или иного человека. Такое построение перспективы, как я вскоре понял, по-детски опасно, как, впрочем, и широко распространено. Разумеется, в нашей системе президент имеет полномочия принимать окончательное решение; у него есть больший простор в плане свободного выбора, по сравнению с главами исполнительной власти любого другого государства, – включая, возможно, даже Советский Союз. Однако график работы президента такой напряженный, что у него остается мало времени для абстрактных размышлений. Почти все его посетители являются просителями или ходатаями, а большинство их дел носит поистине правдоборческий характер – это именно то, что привело их в Овальный кабинет в первую очередь. В результате одной из самых трудных задач президента является выбор среди бесконечных доводов единственного, который звучит так же убедительно. Легкие решения не доходят до него, о них позаботятся на более низком уровне. В силу этого в процессе своей работы президент, за исключением случаев экстремальных кризисов, все больше и больше опирается в принятии решений на доверие, которое он питает к своим советникам. Он все больше ощущает бюрократическое и политическое давление на него; вопросы по существу имеют тенденцию сливаться в его мозгу с конкретными персоналиями, воплощающими в себе противоречивые соображения.

Президентское решение всегда представляет собой сплав оценки и доверия к своим коллегам, а также озабоченности в отношении их морального облика. Любой президент вскоре выясняет, что его проблема заключается не только в том, чтобы отдавать распоряжения, но и добиваться их выполнения, а это требует добровольного сотрудничества. Непопулярные с точки зрения бюрократии приказы могут быть обойдены разного рода путями. Они могут трактоваться в умной интерпретации как дающие такой результат, как можно близкий к тому, которого больше всего хотели добиться в самом заинтересованном ведомстве. Возможны бесконечные отсрочки в их реализации. Утечки могут вести к саботированию политики, вызывая разногласия. Существует также нематериальное человеческое качество; отрезанные от самых вполне нормальных контактов, президенты фактически чувствуют себя неловко с неудачными соратниками – и стремятся избегать проблем по мере возможности.

Чтобы быть полезным президенту, механизм принятия решений должен, таким образом, соответствовать нескольким критериям. Он должен соответствовать характеру и стилю его личности. Он должен вести к действиям. Бессмысленный разговор без практического содержания ведет к параличу. Более того, он должен чувствовать психологическое взаимоотношение президента и его близких советников: механизм должен давать возможность коллегам президента укреплять его уверенность в самом себе и при этом давать ему возможность реально делать выбор, предоставлять перспективы и при этом не превращать каждую проблему в испытание воли. Этот механизм должен давать простор для подлинной свободы действия президента без установления мании величия, которая частенько возникает в ситуациях, когда на пути встречается мало равноценных партнеров. В то же самое время, если каждое отдельное решение передается в кабинет президента, он утратит преимущества от технической подготовки и накопленного опыта членов его постоянного аппарата.

Если ключевые решения принимаются неформально на неподготовленных встречах, тенденция быть обязанным президенту и сотрудничеству с коллегами того, кого это касается, может исказить определение подлинного выбора. Это казалось мне проблемой в принятии решений в администрациях Кеннеди и Джонсона. С другой стороны, если процедуры принятия решения становятся излишне формализованными, если президент настолько смиренен, что подчиняет свое суждение бюрократическому консенсусу, – как случалось в администрации Эйзенхауэра, – тогда опасность заключается в том, что на практике у него останется только один выбор между одобрением или неодобрением одного рекомендованного курса. А поскольку ему не говорили об альтернативах или последствиях в случае неодобрения, такая система приводит к смещению в сторону наименьшего общего знаменателя. Жертвуется цель ради административной эффективности. Пар может выпускаться в виде отдельных приступов своеволия президента, имеющих целью убедить остальных (и самого себя) в своей правомочности, но такие беспорядочные вспышки должны быть нечастыми, поскольку его отказ принять согласованную рекомендацию лишает его оперативной альтернативы.

Мне казалось существенным предоставление президенту возможности делать действительный выбор, не только устанавливать подлинный авторитет президента, но также и укреплять его лидерство, давая ему чувство уверенности в своих силах, которое проистекает из понимания того, что он рассмотрел все состоятельные альтернативы. Предоставление на усмотрение президента как можно более полного комплекта решений на выбор и их вероятных последствий было поистине главной работой советника по национальной безопасности. Ни один президент не может избежать провалов по тем или иным проблемам в какие-то периоды его президентства; я никогда не хотел бы, чтобы говорили, что они произошли из-за событий, которые предвидели, но не рассматривали. С помощью Мортона Гальперина, молодого коллеги по Гарварду, и генерала Эндрю Гудпастера, бывшего советника президента Эйзенхауэра, я приступил к работе.

Генерал Гудпастер был закреплен за аппаратом Никсона переходного периода на временной основе, по выходу в отпуск с основной работы в качестве заместителя командующего в Сайгоне. Он помогал управлять системой СНБ во время части президентства Эйзенхауэра и привлек внимание Никсона именно в этом качестве. Доктор наук по внешнеполитическим вопросам Принстонского университета, он принадлежал к новому поколению старших офицеров, просвещенных (если можно так сказать) аспирантской учебой в гражданских университетах. Сочетание военной подготовки и научных изысканий может зачастую создать такой методологически системный стиль, который будет на грани с педантизмом, но может также дать перспективу более широкую, чем у других старших офицеров. Возможно, что военные переоценивали академическую гибкость Гудпастера, а ученые были в восторге от феномена генерала-интеллектуала. Факт оставался фактом: генерал Гудпастер был человеком с огромным опытом, высокой чести и значительных способностей.

К концу декабря 1968 года я был готов представить мои рекомендации новоизбранному президенту. 27 декабря направил ему памятную записку, содержавшую рассуждения о сильных и слабых сторонах предыдущей системы, как их видел: гибкость, но и периодическая неупорядоченность неофициальных процедур Джонсона; формализм, но также и негибкость структуры при Эйзенхауэре, которая давала президенту консенсус со стороны бюрократии, но не давала реального выбора. Наша задача, по моему утверждению, заключалась в том, чтобы сочетать лучшие качества двух систем: регулярность и эффективность работы Совета национальной безопасности вкупе с процедурами, которые обеспечивали бы рассмотрение президентом и его высшими советниками всех реалистических альтернатив, издержки и преимущества каждой, а также отдельные взгляды и рекомендации всех заинтересованных ведомств. Совет национальной безопасности должен быть подкреплен в виде структуры подкомитетов. Как и сам Совет, эти подкомитеты должны включать представителей всех соответствующих ведомств; их задачей стала бы выработка анализа политики, в который входили бы факты, проблемы и варианты выбора. Межведомственные группы по разнообразным предметам должны возглавляться заместителем государственного секретаря или (в случае необходимости) заместителем министра обороны. Как это было во времена Эйзенхауэра, советник президента по национальной безопасности стал бы председателем группы по обзору, которая будет просматривать эти межведомственные документы перед тем, как их представить полному составу СНБ под председательством президента.

В конце моей памятной записки появилась вполне безобидная фраза: «Тщательно проработанный механизм СНБ делает ненужным продолжение функционирования главной межведомственной группы». Это предложение упразднить главную межведомственную группу послужило началом огромного бюрократического скандала, первого в новой администрации. Как ни казался этот спор эзотерическим, затрагивающим лишь посвященных в это дело людей, тот факт, что он имел место, говорил многое о стиле новоизбранного президента, а его результаты оказали влияние на восприятие иерархии в рамках правительства на протяжении всего президентства Никсона.

Главная межведомственная группа (ГМГ – на бюрократическом жаргоне) была создана в 1967 году. Она состояла из высокопоставленных официальных лиц правительства на уровне несколько ниже уровня кабинета министров – заместителей государственного секретаря, министров обороны и финансов, заместителя директора Центрального разведывательного управления и председателя объединенного комитета начальников штабов. Ее возглавлял заместитель Госсекретаря. Роль ГМГ состояла в рассмотрении вариантов, представляемых Совету национальной безопасности, и отслеживании хода реализации достигнутых решений. ГМГ контролировала работу ряда межведомственных групп, касающихся ситуации в различных регионах мира; их также возглавляли представители Государственного департамента. Само собой разумеется, что Госдепартамент рассматривал такую структуру как крупный бюрократический успех, потому что формально благословлялся приоритет Госдепартамента во внешней политике. В равной мере предсказуемым было недовольство всех остальных ведомств. Никого не волновало, что Совет национальной безопасности редко собирался при администрации Джонсона, а в силу этого у главной межведомственной группы было мало работы. Не имело значения и то, что контроль над исполнением решений, принятых на завтраках по вторникам, оказывался вне компетенции структуры ГМГ. Для Государственного департамента его приоритет, каким бы мелким и формальным он ни был, являлся решающим символом. Тут все было правильно, учитывая вашингтонскую тенденцию выдавать внешнее проявление власти за реальную власть.

Поначалу я был агностиком, человеком, во всем сомневающимся. До встречи с новоизбранным президентом я набросал кое-какие заметки касательно требований моего положения в Белом доме, как я его видел. Эти заметки не оставляют сомнений в том, что моим первым желанием было сохранение существующей структуры, так как я предполагал, что по должности стану членом ГМГ и что мои сотрудники будут принимать участие в разных межведомственных группах. Новоизбранный президент не хотел ничего из этого. Будучи твердо убежденным в неистребимой враждебности внешнеполитической службы к нему лично, Никсон категорически отказался рассматривать вопрос сохранения ГМГ. Мои заметки после встречи с ним отражают это указание: «Влияние ведомства Государственного департамента должно быть уменьшено».

Генерал Гудпастер и бывший президент Эйзенхауэр занимали аналогичную жесткую позицию, хотя и не столь откровенно по личным мотивам. Вскоре после моего назначения генерал Гудпастер заставил меня нанести визит бывшему президенту, который был госпитализирован в армейский госпиталь имени Уолтера Рида. Президент Эйзенхауэр был изнурен своей болезнью и по большому счету обездвижен из-за кардиостимулятора. Я никогда ранее с ним не встречался и придерживался о нем общепринятого в научных кругах мнения, что он был добродушным, но немногословным героем войны и довольно неумелым президентом. В двух своих книгах и нескольких статьях я исследовал вакуум руководства его администрации – с тех пор я изменил эту точку зрения. Ряд сердечных приступов один за другим не оставляли сомнений, что он долго не проживет. Несмотря на это, его стойкость поражала. Его построение фраз, которое казалось таким нескладным в печатном виде, становилось все более образным, когда речь оживлялась его холодными, голубыми, чрезвычайно острыми глазами и подкреплялась выразительностью по-прежнему командного голоса.

Эйзенхауэр настаивал на прекращении работы ГМГ, поскольку Пентагон никогда добровольно не примет доминирование госдепартамента в деле национальной безопасности. Пентагон либо попытается находить обходные пути, либо пойти в контрнаступление при помощи утечек. Эйзенхауэру повезло с сильным государственным секретарем, но влияние Даллеса проистекало из уверенности президента в нем самом, а не в механизме действий государственного департамента. И при всем его восхищении Даллесом он всегда настаивал на сохранении контроля со стороны аппарата СНБ в Белом доме.

Со временем я стал понимать, что президент Эйзенхауэр прав. Указания Никсона, вполне вероятно, были вызваны его личными обидами. Тем не менее они отражали потребности президента. Президенту не следует отдавать представление своего мнения на откуп одному из ведомств кабинета министров. А поскольку взгляды ведомств зачастую вступали в противоречие друг с другом, то передача одному права представлять мнения будет восприниматься другими ведомствами как предоставление ему несправедливого преимущества. Более того, сильное желание всех ведомств состоит в том, чтобы сузить сферу президентских решений, а не расширять их. Они организованы так, чтобы разрабатывать предпочтительную политику, а не представлять набор вариантов. Если их вынудить представить варианты, типичное ведомство представит две абсурдные альтернативы, как слабые политики выделяют предпочтительный вариант, – который, как правило, оказывается где-то посредине. Полностью несведущий автор решения мог бы с легкостью удовлетворить свои ведомства, слепо выбрав второй вариант из каждых трех предложенных на выбор. Каждое ведомство в итоге страшно опасается, что президент отвергнет его предложение; в силу этого все они очень заинтересованы в сокрытии разногласий между ними. Варианты имеют тенденцию исчезать в пустом консенсусе, который в конце дня дает каждому ведомству максимум свободы действий в плане следования изначальным предпочтениям. Нужен мощный преданный и честный президентский аппарат для того, чтобы обеспечить наличие перед президентом подлинных, а не поддельных вариантов выбора.

Предложенная мною новоизбранному президенту схема не была чем-то особенно новым. Фактически это была система СНБ Эйзенхауэра, в какой-то степени возвышающая государственный департамент тем, что сохраняла за ним председательство в некоторых подкомитетах. При подобной системе, но даже с гораздо боˊльшим упором на формальный контроль со стороны Белого дома, господствовал госсекретарь Даллес в администрации Эйзенхауэра.

В переходный период, однако, ведомства не воспринимали ситуацию в таком плане. Новоизбранный президент 28 декабря 1968 года собрал своих старших назначенцев – Уильяма Роджерса, Мелвина Лэйрда и меня – в Ки-Бискейне, штат Флорида, чтобы обсудить мои предложения организационного характера. Характерно, что Никсон одобрил мою памятную записку за день до этого, – лишив встречу предмета разговора, хотя другие участники не знали об этом. Подобно такому множеству встреч в администрации Никсона сценарий заседания в Ки-Бискейне был предопределен заранее. После бессвязного обмена мнениями Никсон проинформировал своих коллег по будущему кабинету о том, что он одобрил структуру, разработанную в моей памятной записке. Возражений не поступило, причиной чего мог быть тот факт, что назначенные руководители ведомств не смогли получить рекомендации своих аппаратов, или потому, что новоизбранный президент представил свою точку зрения так кратко, что смысл сказанного не дошел немедленно до них. Единственной его правкой был вывод директора Центрального разведывательного управления из Совета национальной безопасности.

Как только Роджерс и Лэйрд покинули Ки-Бискейн, они тут же дали обратный ход. Возможно, в силу близкого знакомства с новоизбранным президентом они никоим образом не считали одобрение Никсоном памятной записки окончательным решением.

Первым о себе дал знать Лэйрд, по ходу дела познакомивший меня со своей запатентованной техникой бюрократических войн: бросить дымовую завесу из главных возражений, в которых он на самом-то деле не был сильно заинтересован, но которые сводили практически на нет именно интересовавший его пункт, так что отказывать ему казалось совершенно неприличным. Применяя такого рода тактику, Лэйрд переговорил со мной, затем представил памятную записку, в которой были обозначена часть возражений фундаментального характера и предложена новая система. Он возражал против отсутствия прямого доступа к президенту со стороны разведывательного сообщества; он опасался монополии аппарата СНБ на право организации проведения расследований. Демонстрируя некоторую противоречивость, он просил гарантий против выхода старших официальных лиц «напрямую на президента в обход СНБ на регулярной основе». (Его главной озабоченностью было не допустить выполнения председателем объединенного комитета начальников штабов слишком буквально его законных прерогатив в качестве главного военного советника президента.) Но когда я встретился с Лэйрдом за обедом в вашингтонском отеле «Шератон-Карлтон», чтобы обсудить его памятную записку, оказалось, что его интересовало только участие директора ЦРУ в заседаниях и право предлагать начало расследований. Эти запросы были легко улажены.

Возражения Роджерса, однако, касались основы системы. Роджерс обнаружил, что его новые подчиненные придавали чрезвычайно большое значение председательству государственного департамента в ГМГ и диспетчерским функциям этой группы в рамках всей системы СНБ. Ю. Алексис Джонсон, новоназначенный заместитель госсекретаря по политическим вопросам, был главным сторонником такой точки зрения Государственного департамента. Один из наиболее выдающихся работников дипломатической службы, квалифицированный, дисциплинированный, осмотрительный и преданный, Алекс Джонсон на очень высоком уровне представлял учреждение, которым я постепенно стал восхищаться, – корпус профессиональных дипломатов, работавших на благо страны, без выпячивания своих имен и с большой самоотверженностью, независимо от того, какая администрация находилась у власти, и, таким образом, обеспечивавших преемственность нашей внешней политики. Именно эти качества побудили Алекса Джонсона поддержать Билла Роджерса в его борьбе в защиту приоритета Государственного департамента, – которого, как без малейшего сомнения показала бы любая, даже пятиминутная, беседа с Никсоном, новоизбранный президент никогда бы не потерпел.

7 января я написал новоизбранному президенту объяснение по вопросам спора с государственным департаментом. Госдеп предлагал, чтобы за ним сохранялся статус «полномочного представителя» президента по вопросам разработки и осуществления внешней политики. Госдеп хотел осуществлять контроль над формированием штатов межведомственного механизма; он также настаивал на сохранении за ним полномочий по урегулированию споров с другими ведомствами и права выносить вопрос о разногласиях на СНБ. Я объяснил новоизбранному президенту, что процедуры, которые он уже одобрил, содержат в себе его указания. Государственный департамент будет полноценно представлен в новой структуре СНБ, возглавляя межведомственные группы и участвуя в работе группы по обзору и СНБ. Только окончательный обзор проводился под руководством Белого дома, как это было в администрации Эйзенхауэра. Хотя я не слишком сильно отстаивал эту структуру, но не считал, что Никсон может позволить себе отойти от своей позиции по этому вопросу. Если бы он оставил его открытым, то начал бы работу своей администрации с острого бюрократического разногласия; если бы он пересмотрел свое решение, сделанное в Ки-Бискейне, то тем самым содействовал бы возникновению новых проблем в будущем.

В такой ситуации я впервые столкнулся с двумя отличительными свойствами Никсона. Он мог быть весьма решительным. Почти всегда его решения, принятые за время президентства, были смелыми и сильными, они очень часто принимались в одиночестве вопреки всем экспертным рекомендациям. Но когда это было возможно, Никсон принимал эти решения в одиночестве на основе памятных записок или в присутствии немногих близких помощников. Он терпеть не мог вступать в конфронтацию со своими коллегами, с кем у него возникали разногласия, и не мог заставить себя общаться с кем-то из друзей, кто высказывал свое неодобрение. Уильям Роджерс был в числе и тех, и других. Неожиданно Никсон становился недоступным в течение нескольких дней. Когда я встречался с ним, он мог весьма туманно утверждать, что организационная проблема разрешится сама собой, не указывая, каким образом, и перейти к другим делам. Общественность мало что знала о новой системе СНБ, о которой с триумфом было объявлено тремя неделями ранее. Чтобы довести дело до конца, генерал Гудпастер и я разработали директиву и направили на подпись президенту. Говоря бюрократическим языком, этот документ был назван Меморандумом о решении по национальной безопасности № 2, сокращенно МРНБ-2[6]. МРНБ-2 формально устанавливал систему СНБ в соответствии с принципами, утвержденными Никсоном в Ки-Бискейне.

Одновременно я пытался провести переговоры по урегулированию этого вопроса. Энди Гудпастер, я сам, мой помощник Ларри Иглбергер посетили Государственный департамент для встречи с Роджерсом и его назначенным, но еще не вступившим в должность заместителем госсекретаря Эллиотом Ричардсоном в помещении, предназначенном для Роджерса на переходный период. Гудпастер всеми силами отстаивал директиву. Роджерс следовал краткой памятке, в которой повторялось настойчивое требование сохранить за Госдепом руководство всем механизмом СНБ. Ричардсон начал на стороне Роджерса, но, в конечном счете, сменил позицию и довольно эффективно стал отстаивать МРНБ-2. Я предполагаю, что Ричардсон понимал, что это было пожеланием президента, и считаю, что его педантичный ум юриста также видел в ней смысл и соразмерность. Никсон, однако же, был готов не принимать ни проект МРНБ-2, ни возражения Роджерса. Причина имела мало что общего с содержанием. Его главная проблема носила тактический характер. При наличии определенных указаний Никсона, его твердого мнения относительно необходимости системы СНБ и его глубокого недоверия к Государственному департаменту вряд ли можно было сомневаться в исходе. Но вопрос, как претворить в жизнь его приоритеты без прямого приказа, был совсем другим делом. В то время как у всех были служебные помещения в нью-йоркском отеле «Пьер», Никсон считал даже письменный приказ или действие через посредника – обычно он предпочитал именно такие методы – трудным для осуществления. Он в силу этого продолжал окружать себя оболочкой молчания и двойственности по принципиальному вопросу нашего внешнеполитического механизма.

Когда Никсон уединился для того, чтобы поработать над инаугурационной речью, ситуация поменялась. Географическое расстояние предоставило механизм для урегулирования спора. Совершенно неожиданно я получил звонок по телефону от Холдемана, который сообщил мне о том, что новоизбранный президент решил подписать МРНБ-2, а любой выступающий против меморандума должен подать прошение об отставке. Это было полностью в духе Никсона: определенное указание, за которым следует сводящая с ума двойственность и затягивание с решением, маскирующее поиски косвенных средств урегулирования вопроса, и все это венчает неожиданное решение – передаваемое виновнику через двух последовательных посредников. Это также объясняет причину того, почему его помощники в Белом доме постепенно стали играть такую доминирующую роль. Они были буфером, бравшим на себя нежелательных собеседников, в категорию которых входил любой, кто пожелал бы высказать какое-то несогласие непосредственно напрямую президенту. Они передавали непопулярные указания. Они были громоотводом недовольства ведомств.

МРНБ-2 был подписан 19 января и опубликован вскоре после вступления президента в должность 20 января.

В свете твердых убеждений Никсона результат этого спора был предопределен. Сие не было наделением меня значительными властными полномочиями до такой-то степени, как частенько об этом голословно заявлялось[7]. Этот инцидент менее всего имел значение в смысле реальной власти, было важно скорее его внешнее проявление и что это предвещало в плане отношений президента с его главными советниками. Тот факт, что соперничество кончилось именно таким образом, который воспринимался как победа для меня, помог установить мой авторитет на самом раннем этапе. В дальнейшем оно оказалось первым из серии бесконечных стычек между президентом и его Государственным секретарем – тем более негативно сказывавшихся на обоих, поскольку каждый обычно находил кого-то другого для обвинения в разногласиях. Именно бесполезность этих схваток формировала на деле гораздо больше, чем схема организационной структуры, относительное влияние ключевых советников Никсона. А подлинная причина наших процедур выработки политики лежит в решимости Никсона, – которая возникла задолго до моего назначения, – проводить внешнюю политику из Белого дома, в его недоверии к существующей бюрократии вкупе с совпадением его философии и моей собственной и относительной неопытности нового Государственного секретаря.

Разумеется, организационная схема делала контроль со стороны Белого дома намного легче. Она давала средство подключаться мне самому и моему аппарату на начальных стадиях формирования политики. Хотя это и не предусматривалось с самого начала, она также давала возможность секретных переговоров, в которых я со временем стал участвовать весьма и весьма активно. Никсон и я могли использовать межведомственный механизм и повышать свой уровень знаний, заказывая плановые документы по переговорам, которые с точки зрения бюрократии носили гипотетический характер. Эти исследования говорили нам о масштабах многовариантности и о том, что могло бы находить поддержку в рамках самого правительства. Мы тогда были в состоянии внедрять на практике идеи разных ведомств, минуя официальные каналы. Как это ни казалось странным, я никогда не вел переговоры без каких-либо важных ведомственных материалов даже, когда ведомства и не знали, что я делаю.

Но в деле принятия окончательного анализа влияние президентского помощника проистекает почти исключительно из доверия, которое оказывает президент, а не в силу административных процедур. Моя роль почти наверняка оставалась бы такой же, если бы продолжала сохраняться система администрации Джонсона. Близость многое значит; возможность совещаться с президентом по нескольку раз на дню зачастую имеет решающее значение, намного больше, чем председательство в комитетах или право высказывания мнений. По мотивам, которые должны обсуждать студенты-психологи, каждый президент, начиная с Кеннеди, как представляется, доверял своим помощникам в Белом доме больше, чем своему кабинету министров. Возможно, причина этого заключалась в зависимости их от президента. Вероятно, что не обремененные давлением управления большими бюрократическими аппаратами, президентские помощники могут полнее выполнять все прихоти президента. Кроме того, существует психологическая поддержка, вызванная близостью, нахождением совсем рядом. В случае с Никсоном роль помощников была усилена в силу рабочих привычек президента. Никсон предпочитал работать скачкообразно. Во время отсутствия он полагался на своих помощников в принятии повседневных решений. В период приступов чрезвычайной активности он опирался на своих помощников в деле просеивания и отсеивания его более импульсивных распоряжений. Соратники были необходимы для предупреждения личных столкновений, которые он так не любил и которых так страшился. И помощники были нужны для того, чтобы защищать Никсона от принятия импульсивных приказов или тенденции соглашаться с посетителями, которых он принимал. Штатная система Холдемана не «изолировала» президента, как часто утверждалось. Никсон настаивал на изоляции сам. То был единственный способ, при помощи которого он мог выстраивать и направлять свои психологические ресурсы, а его указания могли получать систематический обзор.

В этом контексте контроль над межведомственным механизмом и право представлять варианты на заседаниях СНБ были полезны, но не носили решающего характера. Варианты, в конце концов, готовились межведомственными комитетами и, как правило, обсуждались на заседаниях СНБ в присутствии всех начальников, любой из которых – и, возможно, более разрушительно, когда это была группа таких лиц, – имел право возражать, если чье-то представление было однобоким. Существовал даже более основательный контроль: любой президент не забудет легко неудачу, вытекающую из-за недостойного представления вопроса.

В итоге, хотя и не в первые полтора года, я стал главным советником. Вплоть до конца 1970 года я был влиятельным, но не лидирующим. Начиная с того времени, моя роль возросла по мере стремления Никсона обходить задержки и всякие проволочки, а подчас и сопротивление со стороны ведомств. Факт остается фактом: механизм СНБ использовался полновесно до подтверждения моего авторитета, в то время как после того тактические решения все больше принимались вне этой системы во время личных бесед с президентом.

Дела по существу

В переходный период проблемы по существу обычно появлялись в результате просьб об организации встречи или заявления на продолжение работы. Почти с того самого момента, как было объявлено о моем назначении, иностранные дипломаты искали встреч, побуждаемые необходимостью подготовить сообщения и для получения хорошего старта в контактах с новой администрацией. Уходящая администрация старалась привлечь новых сотрудников к поддержке ее собственных приоритетов.

Мы питали большое уважение к ведущим членам этой администрации, многие из которых проработали по пять или восемь лет в Вашингтоне. Мы постарались сделать все от нас зависящее для того, чтобы облегчить их переход к частной жизни. Со стороны команды Никсона не прозвучало ни одного критического замечания в адрес кого-либо из ключевых официальных лиц администрации Джонсона ни до, ни после инаугурации. Были предприняты усилия относиться к ним любезно и взять что-либо полезное из их опыта; мы регулярно информировали бывшего президента Джонсона и некоторых из его советников в течение ряда лет после их ухода со своих постов. Позднее, когда открывалась какая-то высшая вакансия в посольствах, то она в первую очередь предлагалась Дину Раску; Сайруса Вэнса просили взять на себя некоторые щекотливые миссии.

Но мы не могли продолжать проводить старую внешнюю политику; мы не были готовы отказаться от наших сомнений в отношении некоторых существующих на то время тенденций и процедур. В этом отношении наиболее болезненной проблемой был вопрос, как быть с продолжающимися усилиями администрации Джонсона относительно проведения встречи на высшем уровне между уходящим президентом и советским премьером Алексеем Косыгиным. Президент Джонсон воспользовался подписанием Договора о нераспространении 1 июля 1968 года для того, чтобы объявить, что оба правительства согласились начать переговоры об ограничении стратегических вооружений. Совместное заявление было запланировано на 21 августа, когда собирались сообщить о том, что эти переговоры начнутся 30 сентября на встрече на высшем уровне между Косыгиным и Джонсоном в Ленинграде. Это объявление было отменено из-за советского вторжения в Чехословакию.

И, тем не менее, администрация Джонсона продолжала продавливать саммит даже после вторжения в Чехословакию и после американских президентских выборов. Советский Союз, со своей стороны, очень хотел проведения такой встречи. Советы хотели связать Соединенные Штаты принципом ограничения стратегических вооружений до прихода к власти Никсона (они могли бы потом обвинять Никсона в любых тупиковых ситуациях, противопоставляя его самого его предшественнику). Они также стремились очистить дипломатическую атмосферу от смрада чехословацкого вторжения. 14 ноября 1968 года, через неделю после избрания Никсона, посол Добрынин сказал президентскому помощнику Уолту Ростоу, что его правительство считает важным не потерять динамику в переговорах по ракетам и что весьма важно также создать хорошую атмосферу для ратификации Договора о нераспространении. Добрынин добавил, что был бы внесен огромный вклад в будущее американо-советских отношений, если бы президент Джонсон заложил основы для быстрого перехода к новой администрации. Хотя Ростоу ответил, что сохраняющееся присутствие советских войск в Чехословакии является проблемой, разговор свелся к обсуждению встречи в верхах. 15 декабря министр обороны Кларк Клиффорд, выступая в телевизионной программе «Лицом к нации», сильно настаивал на скорейшей американо-советской встрече на высшем уровне для того, чтобы запустить переговоры о стратегических вооружениях.

Невозможно было с равнодушием отнестись к желанию президента Джонсона войти в историю за прорыв к миру и к тому, что судьба, его индивидуальная особенность и события помешали ему реализовать его мечту. Так грубо очерненный за вьетнамскую политику, которую он частично получил как наследие, президент Джонсон вполне понятно хотел покинуть свой пост на ноте надежды. Так или иначе, но мы считали, что советско-американская встреча в верхах в переходный период не совсем уместна. Да и президент Соединенных Штатов не должен был бы встречаться с советскими руководителями сразу через несколько месяцев после вторжения в Чехословакию. Эффект от такого жеста был бы весьма разрушительным, особенно для Западной Европы. И это было совершенно неумным ходом для непереизбранной администрации, которую все считают уже «хромой уткой». Что бы ни было достигнуто, выполняться это должно людьми, не имевшими отношения к переговорам и формированию достигнутого. Советский Союз, сохраняющий свое руководство, мог бы показать себя авторитетным толкователем любого достигнутого соглашения. И любое изменение в политике, которое захотела бы внести новая администрация, подверглось бы критике как подрывающее священные международные обязательства или выставлено в неблагоприятном свете по сравнению с позицией ее предшественников.

В результате одним из моих первых решений после назначения было сообщение 2 декабря об отмене саммита до инаугурации президента. 8 декабря советник Никсона Роберт Эллсуорт, с которым советское посольство поддерживало контакты во время избирательной кампании, получил указание объяснить советскому временному поверенному в делах, советнику-посланнику посольства Юрию Николаевичу Чернякову, что новоизбранный президент не одобрил бы встречу на высшем уровне до 20 января. Я то же самое сделал Борису Седову, сотруднику КГБ, которому, как представляется, поручили отрабатывать ситуацию вокруг Рокфеллера во время избирательной кампании и который с тех пор не отставал от меня. 18 декабря Черняков вручил Эллсуорту ответ советской стороны в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. В советской ноте объяснялось, что вопрос о саммите впервые подняли Соединенные Штаты в июле, а затем вновь в середине сентября и в итоге еще раз в конце ноября. Советская сторона считала, что новоизбранный президент в курсе этого дела. Теперь, когда «ситуация в этом отношении» «прояснилась», Советы признали, что им будет «трудно» определить степень успеха саммита при сложившихся обстоятельствах. Черняков добавил, что он был бы рад передать любой ответ от новоизбранного президента в Москву. Ответа не было. Это был конец идеи о встрече на высшем уровне.

Продолжались нерегулярные контакты с Седовым. Его главной заботой было внушить, чтобы Никсон вставил в свою инаугурационную речь что-нибудь о сохранении линий связи с Москвой. Это, по его словам, приветствовали бы в Кремле. Мне не совсем ясно было, является ли эта просьба отражением попытки Седова продемонстрировать некое свое влияние на Москву или то был серьезный политический подход со стороны политбюро. В любом случае я не видел тут никакого вреда. В инаугурационной речи Никсона заявлялось в адрес всех стран, что «во время работы этой администрации линии связи остаются открытыми» и предлагались иные, теперь ставшие стандартными выражения нашей приверженности миру[8].

Еще одна проблема переходного периода оказалась создана нами самими: так называемая миссия Скрэнтона.

Я встречался с Уильямом Скрэнтоном накоротке во время его неудачной попытки участвовать в президентской гонке 1964 года. Позже мне довелось поработать с ним, когда он стал представителем США в Организации Объединенных Наций. Мне он показался бескорыстным и способным человеком. Не очень настроенный на получение нагрузки на полный рабочий день, он был всегда доступен, когда бывал нужен совет и специальная миссия. В начале декабря 1968 года Никсон направил его на девять дней в шесть ближневосточных стран в качестве своего личного посланника. После того как Скрэнтон 9 декабря пересек мост Алленби из Иордании на удерживаемый Израилем Западный берег, он разговаривал с журналистами в Иерихоне и добавил крылатую фразу в лексикон ближневосточной дипломатии: «Важно, чтобы политика США была беспристрастной» в этом регионе, добавив, что под «беспристрастностью» он имел в виду, что Соединенные Штаты должны работать «со всеми странами региона и не всегда с теми, которых всегда поддерживали». Прибыв в Рим 11 декабря, Скрэнтон объявил, что администрация Никсона подготовит новый «мирный план» для Ближнего Востока. Это вызвало бурю возмущения в Израиле, что вынудило пресс-секретаря Никсона Рональда Циглера заявить в тот же день, что замечания относительно «беспристрастной» политики и новом «мирном плане» не обязательно принадлежат новоизбранному президенту. Вернувшись, чтобы доложить Никсону 13 декабря о результатах поездки, Скрэнтон провел пресс-конференцию после встречи и, будучи человеком строгих убеждений, повторил свое высказывание о том, что Соединенным Штатам нужна «более беспристрастная политика» на Ближнем Востоке. Ударные волны тревоги дошли до Израиля и распространились среди сторонников Израиля в самих Соединенных Штатах. У нас была возможность снять напряжение, когда Никсон и я встретились 13 декабря с министром обороны Израиля Моше Даяном. Разделяя пожелание Никсона не начинать работу новой администрации с американо-израильского скандала, Даян публично опроверг сообщения прессы о недовольстве Израиля поездкой Скрэнтона. Как двусмысленно объяснил Даян прессе, его правительство поняло, что Скрэнтон отбыл из Израиля с «гораздо лучшим пониманием вопросов». Промах Скрэнтона остался в прошлом, но непроходимый ближневосточный тупик остался непреодолимым.

И это было не единственный раз, когда мы попадали в сложные ситуации на Ближнем Востоке. 17 декабря новоизбранный президент встретился с эмиром Кувейта по настоятельной просьбе президента Джонсона, который посчитал весьма достойным для себя, чтобы его последний гость, прибывший с государственным визитом, был также принят Никсоном. Повод оказался примечателен тем, что давал мне первую возможность подготовить новоизбранного президента к встрече на высоком уровне – испытание, которое я бесславно провалил. Я посчитал, что арабо-израильский конфликт будет в числе главных озабоченностей эмира, и поэтому приготовил научную памятную записку по этой тематике. К сожалению, эмир более всего хотел узнать, каковы планы новой администрации в отношении Персидского залива после ухода Великобритании из этого региона, который, как она объявила, произойдет в 1971 году. Каковы будут намерения Америки, если, например, Ирак атакует Кувейт? Никсон посмотрел на меня стеклянным взглядом, который он оставлял на случай, когда, по его мнению, из-за недоработок его помощников он оказывался в невыносимом положении. Он мужественно ответил, что должен будет изучить этот вопрос, но что, разумеется, мы заинтересованы в территориальной целостности всех государств региона; какие тактические меры мы предпримем, будет, конечно, зависеть от конкретных обстоятельств. Эмир казался удовлетворенным таким двусмысленным высказыванием.

Позже я научился с большей точностью делать свои предсказания – если требовалось, спрашивал гостя заблаговременно о том, какие темы он намеревается поднять на встрече с Никсоном.

В переходный период новая администрация должна с осторожностью относиться к тому, чтобы не влезать в повседневную внешнеполитическую деятельность. Но она может делать некие жесты, чтобы создавать позитивную атмосферу. В начале января новоизбранный президент направил теплые письма президенту Шарлю де Голлю, премьер-министру Гарольду Вильсону, канцлеру Курту Кизингеру и Генеральному секретарю НАТО Манлио Брозио, подтверждая приоритет, который он намеревался отдавать укреплению атлантических связей. Дружественные послания были также направлены японскому премьер-министру Эйсаку Сато, президенту Иосипу Броз Тито и папе Павлу VI.

Первой наиболее важной инициативой переходного периода стало действие в отношении Ханоя. По моему предложению, новоизбранный президент в конце декабря и начале января дал старт двум обменам с северными вьетнамцами письмами, в которых подчеркивалась наша готовность к серьезным переговорам. Посредником был мой друг Жан Сентени, бывший французский главный представитель в Ханое. Эти контакты оказались мертворожденными, потому что северные вьетнамцы, добившись по сути одностороннего прекращения бомбардировок, немедленно выдвинули требование, чтобы Соединенные Штаты свергли правительство в Сайгоне.

Вьетнам стал фактически нашей главной ошибкой в переходный период. Казалось, будто у Вьетнама имеется врожденная способность искажать американские суждения. За несколько дней до вступления президента в должность мы дали возможность американской делегации на мирных переговорах в Париже выйти из тупика, который препятствовал началу официальных переговоров с момента прекращения бомбардировок 1 ноября. Речь шла о споре вокруг формы переговорного стола и названии сторон, которые должны были сидеть за этим столом. Это был не тривиальный мелкий вопрос. Он имел огромное символическое значение для наших южновьетнамских союзников, которые, считая себя законным правительством, не были готовы предоставить равнозначный статус руке Ханоя на юге – национальному фронту освобождения Вьетнама. В течение трех месяцев по этой причине Сайгон отвергал предложение Ханоя поставить четырехсторонний стол, за которым Ханой, НФО, Сайгон и Соединенные Штаты имели бы равнозначный статус. Выдвинув это предложение, Ханой стремился использовать начало переговоров для утверждения НФО как альтернативного правительства.

В середине января Советский Союз неожиданно предложил компромисс от имени северных вьетнамцев. Быстро появившееся соглашение касалось круглого стола без именных табличек, флагов или каких-то опознавательных знаков – довольно двусмысленное размещение с точки зрения коммунистов, ведущих речь о четырех сторонах, и с точки зрения Соединенных Штатов и Южного Вьетнама, говорящих о двух сторонах (союзники против коммунистов). Мотивация коммунистов была очевидной. Если тупик сохранится и во время работы новой администрации, новый президент, публичные заявления которого, несомненно, звучали весьма воинственно, мог бы отменить прекращение бомбардировок. Если тупик будет преодолен после вступления нового президента в должность, новая администрация сможет использовать этот признак «прогресса» для того, чтобы закрепить поддержку со стороны общественности и получить заряд бодрости на случай психологической войны, которую Ханой должен был бы начать после этого. Урегулирование вопроса с уходящей администрацией в последние дни ее пребывания у власти решало обе проблемы для северных вьетнамцев.

Нам было бы легче подталкивать южных вьетнамцев на продолжение затягивания дела и блокировку достижения соглашения до периода после инаугурации. Сайгон так бы и поступал, даже если бы мы не предпринимали ничего вообще. Однако Билл Роджерс уполномочил Госсекретаря Раска уведомить Сайгон о том, что новоизбранный президент требует от него принять компромисс до инаугурации. А Никсон, несмотря на мое продавливание, не считал, что может вернуться к этому обязательству. Таким образом, уходящая администрация в последние дни пребывания у власти получила возможность праздновать успех. Успех практически не имел никакого значения сам по себе, но, так или иначе, как и предвидел Ханой, он ослабил нового президента, обрекая его на немедленный тупик, который вскоре разожжет внутренние дебаты. Не так уж много времени прошло, как Никсона обвинили в отсутствии гибкости из-за недостаточного существенного прогресса в переговорах.

Переходный период оказался слишком коротким; он всегда таков. В полдень 20 января на холодном ветру, обдувавшем трибуну на ступенях Капитолия, я наблюдал, как Ричард Никсон приносит присягу. Теперь на нас лежала ответственность, на тех, кто взял на себя новые обязанности с надеждами, но не без трепета, принимать решения, которые станут формировать будущее нашей страны и определять перспективы мира и свободы во всем мире.

III. Убеждения начинающего государственного деятеля

Перспективы историка

Момент ответственности действует глубоко отрезвляюще, особенно для человека, готовившегося стать ученым. Неожиданно вынужденный совершить переход от обдумывания к принятию решений, я должен был понять разницу между умозаключением и политикой. Теперь стало уже недостаточно давать аргументированный довод, теперь требовалось быть убедительным и в действиях. Проблемы перестали носить только теоретический характер; партнеры по переговорам были не участниками дебатов, а суверенными странами, часть которых имела физическую мощь, чтобы добиться победы своей точки зрения.

Любой государственный деятель является в какой-то мере заложником фактора необходимости. Ему приходится сталкиваться с ситуациями, не им созданными. Он формируется своей собственной историей, которую уже не в состоянии изменить. Было бы заблуждением считать, что руководители приобретают глубину знаний, в то время как они приобретают опыт. Как я сказал, убеждения, которые сформировались у руководителей до их прихода на высокий пост, являются интеллектуальным капиталом. Они станут им пользоваться все то время, в течение которого будут оставаться на этом посту. У руководителей мало времени на рефлексии, на всякие размышления. Они ведут бесконечную битву, в которой нечто срочное всегда побеждает нечто важное. Общественная жизнь каждой политической фигуры это нескончаемая борьба за спасение элемента выбора от давления обстоятельств.

Приступив к исполнению своих обязанностей, я взял с собой философию, сформированную двумя десятками лет изучения истории. История – это, разумеется, не книга о вкусной и здоровой пище, предлагающая предварительно опробованные рецепты. Она учит на примере аналогий, а не на основе принципов. Она может осветить последствия действий в сравнительных ситуациях, и, тем не менее, каждое поколение должно находить для себя, какие конкретно ситуации на деле можно сравнивать. Ни одна научная дисциплина не может снять с нас бремя трудного выбора.

Я написал книгу и несколько статей по вопросам дипломатии XIX века. Моим побуждением было понять процессы, по которым Европа после Наполеоновских войн установила мир, продлившийся целое столетие. Я также хотел знать, почему этот мир лопнул в 1914 году. Но я никогда не представлял себе, что конструкции и стратегии предыдущих периодов могли бы быть применимы в прямом смысле этого слова к настоящему. Когда я вышел на эту работу, то был убежден, что прошлое может научить нас каким-то урокам. Но также понимал, что мы вступаем в период, которому не было аналога в истории: по разрушительной силе оружия, по скорости распространения идей, по глобальному воздействию внешней политики, по техническим возможностям в плане претворения в жизнь многовековой мечты об улучшении условий для человечества.

Если история чему-то и учит, то это тому, что не может быть мира без равновесия, а справедливости без ограничений. Но я в равной мере считал, что ни одна страна не может сталкиваться или даже определять свои выборы без моральных ориентиров, определяющих курс через двойственность реальности и, таким образом, делающих жертвы значимыми. Готовность пройти этим прекрасным путем отмечает отличие между восприятием нравственности ученого – или любого постороннего – и восприятием морали со стороны государственного деятеля. Посторонний размышляет в терминах абсолютных принципов; для него добро и зло определяются этими понятиями. Политический лидер не имеет такой роскоши. Он редко может достичь своей цели, кроме как поэтапно. Любой частичный шаг в своей основе морально несовершенен, и, тем не менее, нравственность не может стать ближе без него. Испытанием для философа является мотивация его принципов; испытанием для государственного деятеля является не только возвеличивание его целей, но катастрофа, которую он избегает. Человечество никогда не узнает, как ему повезло в связи с тем, что удалось избежать рисков, или предпринять действия, которые помогли избежать ужасных последствий, – хотя бы только в силу того, что нельзя подтвердить то, чего не было. Диалог между ученым и государственным деятелем в силу этого всегда представляется неубедительным. Без философии политика не будет иметь моральных и социальных норм. Но без готовности взглянуть в темноту и пойти на риск шага в неизвестность человечество никогда бы не знало мира.

История не знает ни зон отдыха, ни ровных участков. Все общества, о которых история информирует нас, проходили периоды спада; многие из них, в конечном счете, терпели крах. И все же существует некоторая разница между необходимостью и случайностью, в которой государственный деятель при помощи своей настойчивости и интуиции должен выбирать и таким образом формировать судьбу своего народа. Опасно игнорировать объективные условия; прятаться за исторической неизбежностью равнозначно моральной капитуляции. Это значит игнорировать элементы силы и надежды, вдохновения, которые веками поддерживали человечество. Ответственность государственного деятеля состоит в том, чтобы бороться против мимолетности и не настаивать на том, что оплатой ему будет монета вечности. Он может знать, что история – враг постоянства; но ни один из руководителей не настроен на отставку. Он обязан своему народу, если хочет бороться, творить и сопротивляться упадку, который охватывает все человеческие институты.

Американский опыт

Я попал на высокую должность совершенно неожиданно, в довольно сложный период жизни нашей страны. В жизни стран, как и отдельных людей, часто создается такое положение, когда кажущиеся безграничными возможности молодости неожиданно сужаются и приходится смиряться с фактом, что уже не все варианты осуществимы. Такое понимание может вдохновить на новый творческий импульс, менее невинный, вероятно, по сравнению с наивным изобилием ранних лет, но более сложный и в итоге более прочный и постоянный. Процесс понимания собственных пределов никогда не бывает легким. Он может окончиться безнадежным отчаянием или восстанием; он может вызвать ненависть к самому себе, которая превращает неизбежные компромиссы в чувство неполноценности.

Америка пережила такой период сомнения и ненависти к себе самой в конце 1960-х годов. Детонатором этого сработала война во Вьетнаме. В нее оказались втянутыми две администрации, а к 1969 году она в итоге привела к 31 тысяче погибших американцев без всяких перспектив скорейшего ее разрешения. Она начиналась при подавляющем одобрении со стороны общественности и конгресса, но оно, это одобрение, трансформировалось вначале в скепсис, а затем во все более враждебное противостояние. Для слишком многих война сопротивления агрессии превратилась в символ фундаментального американского зла. Десятилетие, которое начиналось со смелых заявлений о том, что Америка готова заплатить любую цену и нести любое бремя, чтобы гарантировать выживание и успех свободы, закончилось агонией убийств, городских погромов и ужасных демонстраций. Шестидесятые годы прошлого века ознаменовали конец нашей невинности; это было совершенно определенно. Оставалось только определить, можем ли мы научиться чему-либо от такого знания или будем заниматься самоедством, восставая против реальности нашего взросления.

Пертурбации 1960-х годов были тем более неприятны для американцев, что они имели место в конце чрезвычайного периода американских свершений. Мы создали альянсы, которые сохраняли мир и содействовали росту промышленно развитых демократий Северной Америки, Западной Европы и Японии. Мы помогли создать экономические институты, которые обеспечили глобальное процветание целого поколения. Мы содействовали деколонизации и стали первыми в развитии дела оказания помощи новым странам. На планете, которая уменьшилась благодаря совершенствованию связи и технологий, в мире, либо разоренном войной, либо борющемся на начальной стадии за самостоятельный статус государства, Соединенные Штаты Америки имели все основания гордиться своим мировым вкладом – их энергией, идеализмом и прочными достижениями.

Факт остается фактом, но после 20 лет напряженных усилий Америка оказалась не в ладах сама с собой. Согласие, которое поддерживало всю нашу послевоенную внешнюю политику, испарилось. Мужчины и женщины, которые поддерживали наши международные обязательства и достижения, оказались деморализованными тем, что они считали поражением во Вьетнаме. Слишком многие из нашей молодежи восстали против успехов своих отцов, нападая на якобы чрезмерное расширение круга наших обязательств и насмехаясь над ценностями, которые вдохновляли на такие достижения. Нарастал новый изоляционизм. Если в 1920-е годы мы отстранились от мира, потому что считали, что мы слишком хороши для него, то подоплекой изоляции конца 1960-х годов явилось требование о необходимости уйти из мира, потому что мы слишком злобны для него.

И неудивительно, что американская неуверенность в себе оказалась заразительной. Зарубежным странам трудно иметь больше веры в страну, чем та сама имеет к себе. Европейские интеллектуалы стали утверждать, что «холодная война» была вызвана американской, как, впрочем, и советской внешней политикой. Они требовали от своих правительств выбраться из зловещего круга, предложив свои собственные мирные инициативы. Многие европейские руководители, реагируя на такие настроения, стали ярыми сторонниками разрядки, играя роль «моста» между Востоком и Западом – посещая Москву, развивая связи с Пекином, требуя разоружения и торговли между Востоком и Западом.

С этими демонстрациями все было в порядке до тех пор, пока Соединенные Штаты в конце 1960-х годов не стали принимать их близко к сердцу и проводить политику, соответствующую их тематике. Неожиданно европейские политики сменили курс. Теперь их стал страшить американо-советский кондоминиум, новая «супер-Ялта», в которой американские и советские руководители решали бы глобальные вопросы через головы европейских правительств. В год, ставший свидетелем советского вторжения в Чехословакию, Соединенные Штаты осуждались многими их союзниками за то, что они одновременно и слишком воинственно настроены в Юго-Восточной Азии и слишком сильно во всех делах подлаживаются под Советский Союз. Такая двойственность подтачивала единство союзников. Расстроенный событиями в Чехословакии, оказавшийся под давлением со стороны общественности, призывающей к примирению, понуждаемый укреплять безопасность, западный союз уподобился парусному судну, застрявшему в море в штиль.

Такая же неопределенность была характерна и для нашей политики в других областях. На протяжении двух десятков лет наши контакты с Китаем были ограничены взаимными обвинениями на нерегулярных встречах на уровне послов в Варшаве. Ближний Восток был взрывоопасен, но после войны 1967 года никакой дипломатии не было на очереди в обозримом будущем. Наши внутренние разногласия мешали решительным инициативам. Казалось, Америка заняла пассивную позицию в мире, при которой при всей нашей неуверенности в себе только наша мощь могла обеспечить безопасность, только наша самоотверженность могла дать надежду.

На мой взгляд, Вьетнам был не причиной наших проблем, а симптомом. Мы оказались в полосе болезненного приспособления к глубокой трансформации глобальной политики. Нас вынудили всерьез заняться нестыковками между историей и новыми потребностями. В течение двух столетий участие Америки в делах мира, как представляется, колебалось между излишней вовлеченностью и отступлением, между ожиданием слишком многого от нашей мощи и ощущением стыда от всего этого, между оптимистичным огромным ростом и разочарованием двойственностью этого несовершенного из миров. Я был убежден в том, что глубоко подспудно лежащей причиной нашего национального беспокойства было понимание – пока еще ощущаемое не совсем ясно – того, что нам становится, как и остальным странам, очень важно осознать, что наша мощь, хотя и огромная, имеет пределы. Наши ресурсы больше не были бесконечными в сравнении с нашими проблемами; вместо этого нам следовало устанавливать приоритеты, как в интеллектуальном плане, так и в материальном. В 1950-е и 1960-е годы мы стремились добиваться окончательных решений конкретных проблем; теперь перед нами стояла задача сформировать мир и определить американскую роль, которая закреплена за нами постоянно, но которая не могла больше поддерживаться при помощи иллюзии беспредельности наших усилий.

Любая администрация, которая была бы избрана в 1968 году, стояла бы перед этой проблемой. Это было колоссальной задачей даже при самых благоприятных обстоятельствах; война во Вьетнаме превратила ее в болезненное и мучительное дело.

Наша история плохо нас подготовила. Как ни парадоксально, но отцы-основатели были умудренными государственными деятелями, понимавшими европейский баланс сил и блестяще его использовавшими, вначале для того, чтобы добиться американской независимости, а потом для ее сохранения. Хитроумная дипломатия Франклина и Джефферсона задействовала врагов Великобритании (Францию, Испанию и Россию) на нашей стороне; усиливая тем самым наши переговорные силы, Джон Джей обеспечил признание от британской короны и ликвидировал оставшиеся проблемы войны с Англией. На тот период, однако, в лучших традициях европейского баланса сил мы отделились от временных союзников и пошли дальше своим путем. В течение более трех десятков лет после завоевания независимости мы ощущали себя непрочно, как и другие страны. Мы оказались на грани войны с Францией и пережили захват столицы британскими войсками. Но мы действовали умно, пользуясь новыми возможностями. Эффективное устранение Франции и Испании из Западного полушария, новая опасность русской экспансии на северо-западе Тихого океана и разрыв Великобритании с европейскими странами привели нас в 1823 году к сговору с Британией по совместной разработке доктрины Монро с тем, чтобы исключить европейские страны из нашего полушария.

Будущее Британии лежало в европейском равновесии. Премьер-министр Каннинг понимал, что доктрина Монро «давала жизнь Новому Свету и тем самым переделывала баланс в Старом». Но для Нового Света это означало, что мы можем свободно отвернуться от Европы и посвятить всю энергию открытию континента к западу от нас. За сто лет от Ватерлоо до 1914 года мы были защищены щитом нашей географической удаленности и мощью Британии на морях, что поддерживало глобальную стабильность.

По мере укрепления мощи Соединенных Штатов и сфокусированности европейского соперничества на Европе, Африке и Азии американцы стали рассматривать изоляцию, возникшую благодаря двум океанам, нормальной формой международных отношений. Довольно самонадеянно мы приписали свою безопасность полностью превосходству верований, а не весомости нашей мощи или счастливому стечению обстоятельств истории и географии. После наполеоновских пертурбаций Америка стояла в стороне от европейских конфликтов на протяжении всего XIX века, – хотя ради пополнения территории и сохранения единства мы провели почти столько же войн, сколько и любая европейская страна, и, вероятно, потерь имели даже поболее. Но эти войны не рассматривались как ведущиеся в рамках концепции международных отношений. Для американцев они были отражением долга, вызванного предначертанием судьбы.

Американцы, потомки то ли сошедших с парусника «Мэйфлауэр», то ли беженцев от неудачных революций 1848 года, пришли к выводу, что застрахованы от тех потребностей, которыми руководствуются другие страны. Существовала, разумеется, также и прагматическая и реалистическая черта. Понимание адмиралом Мэхэном роли морской державы показало, что американцы могут глубоко мыслить и в географическом плане. Методы, при помощи которых мы приобрели Филиппины и Панамский канал, доказывали, что силовая политика не игнорировалась полностью и окончательно. Тем не менее американская политическая мысль все больше относилась к дипломатии с подозрением. Вооружения и альянсы рассматривались как аморальные и реакционные явления. К переговорам менее всего относились как к средству примирения идеалов с интересами, их больше считали западней, нацеленной на вовлечение нас в бесконечные свары в мире с сомнительной репутацией. Наша собственная предрасположенность к прямоте, наш инстинкт к открытой, шумной политике, наше недоверие к европейским манерам и континентальным элитам – все это было причиной растущей нетерпимости по отношению к кажущимся устаревшими методам европейской дипломатии, а также к ее тенденциям к двусмысленным компромиссам. В свое время даже покупка Аляски, которая в конечном счете изгнала Россию с нашего континента, рассматривалась как величайшая глупость, объяснимая только американской легковесностью перед лицом дипломатических махинаций Старого Света. Конгресс удалось только с огромнейшим трудом уговорить, чтобы он выделил семь миллионов долларов для совершения этой сделки.

Мифы о коварном превосходстве иностранцев в дипломатических уловках дошли до ХХ века. Билл Роджерс всегда мог рассчитывать на смех, когда доказывал: «Америка никогда не проигрывала войн и никогда не добивалась успеха на конференциях». Таким образом, Америка вошла в ХХ век по большому счету не готовой для той роли, которую она будет играть. Был забыт опыт умного государственного строительства, при помощи которого отцы-основатели обеспечили нашу независимость, были проигнорированы техники, при помощи которых все страны должны сохранять свои интересы. Как отмечал лорд Джеймс Брюс в 1888 году в своем трехтомнике «Американское содружество», Америка плывет «в летнем море», но вот облачная гряда появилась «на горизонте, и вот уже на небольшом расстоянии, время туманов и теней, в котором опасности могут скрываться, а их форма и масштабы едва ли просматриваются».

Хотя Америка не могла понять последствий этого в течение многих десятков лет, Пакс Британика, время господства Великобритании, на которое мы опирались так долго, заканчивалось. Мы превратились в крупнейшую в мире экономическую державу и быстро становились единственной демократической страной, обладающей достаточными силами для поддержания непрочного мирового баланса.

Вступление в Первую мировую войну было неизбежным результатом наших геополитических интересов в деле поддержания свободы мореплавания и недопущения господства в Европе враждебной державы. Но верные своим традициям, мы предпочли трактовать участие в войне в правовых и идеалистических формах. Мы вели войну во имя «прекращения всех войн» и для того, чтобы «сделать мир безопасным для демократии». Неизбежное разочарование несовершенным исходом высвободило поток изоляционизма. Мы прибегли к нашему предпочтению права в неоднократных попытках законодательно оформить окончание международного конфликта – автоматический механизм коллективной безопасности, новые планы разоружения, пакт Бриана – Келлога по запрещению войны. Отказ принять установку, что внешняя политика должна начинаться с безопасности, завел нас к тому, что мы стали в межвоенные годы относиться к своим союзникам, как к врагам, чьи вооружения должны быть ограничены, потому что оружие по определению способствовало международной напряженности. Мы выискивали «козлов отпущения» – так называемых военных фабрикантов – для объяснения причины, почему мы вообще подключились к такому грязному делу, как Первая мировая война. Спецслужбы рассматривались как не внушающие доверия, если даже не как угрозу нашим свободам. Экономическая активность рассматривалась как единственная оправдываемая форма американской деятельности за рубежом; ее цели носили либо гуманитарный характер, примером чему служили усилия Герберта Гувера по оказанию помощи, либо исключительной пассивный характер: свободная торговля, которую поддерживал Корделл Халл.

Позже, когда на подъеме оказался тоталитаризм, сделавшийся угрозой международному порядку, мы стали придерживаться нашего изоляционизма, который трансформировался из политического предпочтения в моральное убеждение. Мы фактически отказались от основных мер предосторожности, необходимых для собственной национальной безопасности. Только с большим трудом президенту Рузвельту удалось предпринять первые осторожные шаги против надвигающейся угрозы, путем оказания помощи Великобритании разными уловками и перестройкой нашей военной мощи. Вторая мировая война уже довольно долго шла, когда мы наконец-то оказались выведены из изоляции неожиданным нападением на американскую землю. Но потом, будучи поглощенными задачей достижения полной победы, мы с презрением отклонили понятие о том, что безопасность послевоенного мира могла бы зависеть от какого-то равновесия сил. В силу этого мы были так удивлены случившимся после войны. Главный факт послевоенного периода состоял в том, что разгром Германии и Италии, крайнее истощение Великобритании и Франции вывели советскую державу в сердце европейского континента и на какое-то время, казалось, отдали Западную Европу на милость Советского Союза. Возобновившаяся со стороны Москвы идеологическая враждебность все больше создавала проблемы для наших спокойных предположений военного времени относительно послевоенной международной гармонии. А американские ученые высвободили атом, дав старт новой революции в вооружениях, который разделил наше время от всего того, что было в прошлом.

Когда Дин Ачесон сказал, что он «присутствует при рождении», он имел в виду не только рождение нашей послевоенной внешней политики, но новой эры нашей собственной истории. После двух мировых войн за это столетие обязанности и бремя мирового лидерства оказались неизбежными. Соединенные Штаты, сами того не желая, превратились в стража нового равновесия. Огромная заслуга того поколения Америки в том, что оно взяло на себя эти обязанности со всей присущей им энергией, творческой фантазией и мастерством. Оказывая помощь в возрождении Европы, поддерживая ее единство, формируя институты экономического сотрудничества и расширяя защиту наших союзов, люди того поколения спасли все возможности свободы. Этот всплеск творчества является одним из славных моментов американской истории.

И все же этот период процветания неизбежно должен был закончиться, хотя бы потому, что мы неизбежно столкнулись с последствиями собственного успеха. Возрождение Европы и Японии требовало корректировок в наших союзнических отношениях. Развивающийся мир новых стран, независимости которых мы содействовали, несомненно, должен был бы потребовать большей доли глобального процветания. И ничто из проделанного нами не помешало Советскому Союзу восстановиться после войны и утвердить свою новую мощь. Первые послевоенные успехи не подготовили нас к новой эре более сложных проблем. Первые программы, подобно плану Маршалла, четвертому пункту инаугурационной речи Трумэна 1949 года, отражали наш идеализм, наш технологический уровень знаний и нашу способность преодолеть все проблемы при помощи своих собственных ресурсов. В каком-то смысле мы применяли предписания собственного Нового курса, рассчитывая на то, что политические конфликты рассосутся в ходе экономического прогресса. Это сработало в Европе и некоторых частях Азии, где существовали политические структуры. Менее всего они стали бы работать в многочисленных новых государствах. В сравнительно простом биполярном мире времен «холодной войны» мы выдержали давление или шантаж в Берлине, Корее и снова в Берлине, а затем в итоге во время кубинского ракетного кризиса. Это были наши успехи. Но в каком-то важном смысле мы ведь только приступили, не вдаваясь в детали, к решению долгосрочной проблемы взаимоотношений с Советским Союзом в термоядерный век, которые вскоре приведут к еще более двусмысленным вызовам.

Наша более серьезная проблема носит концептуальный характер. Поскольку мир, как считалось, будет «нормальным», ожидалось, что многие из наших великих международных усилий дадут окончательный результат, который восстановит нормальное состояние путем преодоления мешающих препятствий. Ожидалось, что программы для европейского экономического возрождения дадут длительное процветание. Старания, направленные на обеспечение безопасности, нацеливались на бесповоротное урегулирование с Советским Союзом. Это подразумевалось концепцией «сдерживания», которая отражала нашу послевоенную политику в отношении Советского Союза[9].

В известной статье Джорджа Кеннона за подписью «Икс», опубликованной в 1947 году в журнале «Форин афферс», говорится, что наша задача состояла в том, чтобы отражать советские заходы ответными мерами, терпеливо дожидаясь размягчения советской системы. Как это применялось в дипломатии Дина Ачесона и до некоторой степени Джона Фостера Даллеса, нам следовало тянуть время, пока мы не накопим сил для сдерживания советской агрессии, – особенно наступление на Центральную Европу, что занимало все наше стратегическое мышление. После того как сдерживание будет достигнуто, начнет работать дипломатия. «Что нам остается делать, – говорил Государственный секретарь Ачесон, – так это создать ситуацию с позиции силы; мы должны нарастить силу, и если мы создадим эту силу, то потом, как я полагаю, вся ситуация в мире начнет меняться, …а с этой переменой наступит разница в переговорных позициях разных сторон, и из всего этого, я надеюсь, появится готовность со стороны Кремля признать очевидные факты…»[10]

Определение понятия «сдерживания» рассматривало силу и дипломатию как два отдельных элемента или две фазы политики. Его целью были конечные переговоры, но не давалось никакого руководства по содержанию этих переговоров. Имелось в виду, что сила была очевидна сама по себе и что если переговоры начались, то их содержание тоже будет очевидно само по себе. Оно не отвечало на вопрос о том, как положение с позиции силы должно демонстрироваться при отсутствии прямого нападения на нас или на наших союзников. Не было также и ясно, что могло бы произойти после достижения нами положения с позиции силы, если противник вместо переговоров сосредоточится на их подрыве или обойдет наш фланг.

У этой политики сдерживания было три слабых места. Во-первых, наша излишне милитаризированная концепция баланса сил – и ее следствие, политика отсрочки переговоров о послевоенном урегулировании – как это ни парадоксально, дали Советскому Союзу время для укрепления своих завоеваний и пересмотра ядерного дисбаланса. Разумеется, сразу после окончания войны огромные советские силы в Центральной Европе намного превосходили стоящие против них войска; Западная Европа лежала поверженная, а Соединенные Штаты были деморализованы. Но реальная мощь Советского Союза составляла всего лишь часть нашей собственной. Советский Союз был истощен четырьмя годами войны и понес жертвы в количестве 20 миллионов человек. У нас была атомная монополия, и в течение 20 лет за нами было огромное ядерное превосходство. Наша сравнительная мощь никогда не была такой большой, как в начале того времени, которое вскоре станет известно как «холодная война».

Во-вторых, характер военной технологии стал таков, что баланс сил больше нельзя было считать неизменным. Ядерное оружие имеет такую разрушительную силу, что по мере роста арсеналов оно оказывается все меньше и меньше применимым для отражения любой предполагаемой агрессии. На какой-то период времени эту реальность упускали из-за нашей ядерной монополии, а позже в силу нашего количественного превосходства. Но неизбежно был достигнут такой уровень, когда технологии дали возможность Кремлю создавать угрозу, что уменьшило вероятность ядерного ответного удара. С тех самых пор поддержание военного баланса сил требовало бдительности на двух уровнях: быть достаточно сильным не только в стратегическом плане с ядерным оружием, но и на локальном уровне с обычными вооружениями. Официальные заявления о незапятнанной искренности нашей ядерной гарантии не устраняли факт ядерного тупика и вытекающие требования создания альтернативной региональной обороны. И, тем не менее, почти каждое десятилетие нужно вновь учиться пониманию значимой двойственности нашего бремени.

В-третьих, наша доктрина сдерживания никогда не могла стать достаточным ответом на современное воздействие коммунистической идеологии, которая преобразует отношения между государствами в конфликты между философиями и создает проблемы для баланса сил путем внутренних пертурбаций.

В итоге мы никогда полностью не понимали, что в то время как абсолютная сила нарастала, наша относительная позиция обязательно должна была бы упасть по мере восстановления СССР после Второй мировой войны. Наше военное и дипломатическое положение никогда не было так благоприятно, как в самом начале проведения политики сдерживания в конце 1940-х годов. То было время попытки проведения серьезного обсуждения будущего Европы. Мы этой возможностью не воспользовались.

На самом деле я склонен сомневаться в том, что Сталин изначально рассчитывал запереть всю Восточную Европу в своей орбите сателлитов. Его первые послевоенные шаги – такие, как разрешение на свободные выборы в Польше, Чехословакии и Венгрии, которые коммунисты все проиграли, – предполагают, что он, вероятно, был бы готов на урегулирование со статусом, близким статусу Финляндии. Неожиданно мы отложили серьезные переговоры до того времени, когда смогли бы мобилизовать как можно больше наших потенциальных сил. Таким образом, мы предоставили Советскому Союзу время – самый ценный товар, который был ему необходим для того, чтобы закрепить свои силы и восстановиться после войны.

Как часто бывало в прошлом, Уинстон Черчилль понял это лучше всех. В речи, преимущественно проигнорированной всеми, в октябре 1948 года, в то время, когда он не входил в правительство, он сказал:

«Возникает вопрос: что произойдет, когда у них самих появится атомная бомба и они накопят значительный их запас? Можете судить сами, что случится, исходя из того, что происходит сейчас. Если такое творится с сырой древесиной, то как будет обстоять дело с высушенной? …Никто в здравом уме не поверит, что у нас есть ничем не лимитированный срок. Мы должны довести дело до логического конца и принять окончательное решение. Хватит бегать вокруг да около, действовать непредусмотрительно и некомпетентно в ожидании, когда что-нибудь да проявится, под этим я понимаю ожидание появления для нас чего-то весьма скверного. Западные страны, по всей вероятности, скорее смогут добиться долгосрочного урегулирования и избежать кровопролития, если они сформулируют свои справедливые требования, пока в их распоряжении имеется атомная энергия и до того, как русские коммунисты получат ее тоже»[11].

Так случилось, что две войны, в которых Америка участвовала после 1945 года – в Корее и во Вьетнаме – не соответствовали никаким нашим политическим и стратегическим ожиданиям. Корея была войной, не вызванной нападением на Соединенные Штаты или наших главных союзников. Она не была нацелена на центр Европы. Не вовлекала она напрямую и СССР. Неудивительно, что ответственные лица в Вашингтоне видели в ней стратегическую диверсию, направленную на втягивание нас в Азию, в то время как Советский Союз готовил бойню в Европе. Наше ведение войны носило в силу этого экспериментальный характер. Цели колебались в зависимости от военной ситуации. В разное время нашей целью объявлялся отпор агрессору, объединение Кореи, обеспечение безопасности войск или гарантированное перемирие для разрешения военного тупика.

Наше восприятие силы и дипломатии как отдельных и последовательных фаз во внешней политике не дало нам возможности провести переговоры по урегулированию корейской войны после высадки в Инчхоне, когда у нас были самые сильные военные позиции. Это побудило нас расширить цели. Годом позже это заставило прекратить военные операции, за исключением действий сугубо оборонительного значения, в то время как переговоры стартовали, тем самым избавив противника от главного стимула к скорейшему дипломатическому урегулированию. Мы действовали так, будто процесс переговоров шел сам по себе по присущей ему своей логике вне зависимости от военного баланса – и действительно, военный нажим мог бы подорвать переговоры, настроив-де негативно нашего противника или продемонстрировав вероломство. Неудивительно, что последовал тупик, продолжавшийся почти два года, во время которого наши потери сравнялись с теми, которые мы несли, когда враждебные действия ничем не сдерживались. Отношение к силе и дипломатии как к раздельным, не связанным явлениям привело к тому, что наша сила утратила целенаправленность, а переговоры – поддержку со стороны силы.

Результатом стали внутренние потрясения, продемонстрировавшие первый раскол в новом национальном согласии по внешней политике: конфликт между Дугласом Макартуром и гражданским и военным руководством в Вашингтоне. Макартур ратовал за победу на Дальнем Востоке. Его критики утверждали, среди всего прочего, что нам следует сохранить силы для вероятной неминуемой пробы сил с Советским Союзом с применением всех средств и ресурсов, возможно, в Европе. Макартур возражал на директивы, которые ему слали, потому что они казались ему слишком ограниченными, если говорить в терминах нашей традиционной концепции войны; для политического же руководства, с другой стороны, Корея была стратегическим отклонением: она была слишком большой войной в плане восприятия Вашингтоном Европы как решающей арены битвы.

Учитывая угрозу, которую вскоре будет представлять растущий советский ядерный потенциал, можно выразить сомнение в отношении предпосылок, что время было на нашей стороне или что нам было больше терять из-за тотальной войны с Советским Союзом. Парадокс, который так и не разрешили, состоял в том, что мы ввязались в корейскую войну по причине боязни, что в противном случае гораздо большая опасность возникнет в Европе в самом ближайшем будущем. Но тогда сама неготовность оказаться перед лицом тотального удара в Европе серьезно ограничивала риски, на которые мы готовы были идти в Корее. Образовавшийся тупик ослабил внутренние связи и содействовал наступлению на наши свободы в форме маккартизма.

Десятью годами позже мы столкнулись с теми же самыми дилеммами во Вьетнаме. Еще раз мы оказались вовлеченными потому, что считали войну в Индокитае проявлением скоординированной глобальной коммунистической стратегии. И вновь старались ограничить наши риски, потому что сама глобальная проблема, в которой Индокитай казался лишь какой-то ее частью, создавал впечатление того, что Вьетнам является невыгодным местом для открытой схватки. На каждой стадии мы старались удерживать наши риски ниже уровня, который, по нашим оценкам, вызвал бы китайское или советское вмешательство. Короче говоря, наше восприятие глобального вызова в то же самое время толкало нас на какие-то дела вдали от своей страны и не позволяло нам решительно с ними справиться. Вновь война, в которую мы вступили при большой поддержке со стороны общественности, превратилась в разочаровывающий тупик, который постепенно привел к утрате поддержки.

К 1969 году война во Вьетнаме превратилась в национальный кошмар, вызвавший нападки на всю нашу послевоенную внешнюю политику. До того времени почти единодушное убеждение в том, что «холодная война» была вызвана советской непримиримостью, стало оспариваться крикливым и временами неистовым меньшинством, которое стало настаивать на том, что именно в американской воинственности, американском милитаризме и американском экономическом империализме коренилась вся международная напряженность. Этот доморощенный радикализм никогда не имел много подлинных сторонников; он рухнул моментально, как только мы ушли из Вьетнама. Поражает больше не тот факт, что он имел временную привлекательность, а его раскалывающий эффект, направленный на деморализацию тех самых групп, которые, как, возможно, ожидалось, должны были бы защищать предпосылки и достижения нашей послевоенной политики. Правящие элиты, истеблишмент, носивший интернационалистский характер, благодаря которому и стали возможны великие достижения нашей внешней политики, рухнули под натиском своих детей, которые стали задавать вопросы относительно всех их ценностей.

Новая Администрация Никсона была первой из послевоенного поколения, которая должна была проводить внешнюю политику, не имея общенационального консенсуса, который наличествовал у ее предшественников в значительной степени с 1947 года. И наша задача была, пожалуй, посложнее. Мы столкнулись не только с неурядицами войны, но и с необходимостью изложить новую внешнюю политику для новой эры. Рано или поздно Вьетнамская война закончилась бы. В чем состояли глобальные проблемы, с которыми мы сталкивались? В чем состояли наши цели в мире? Сможем ли мы сформировать новый консенсус, который смог бы примирить наш идеализм и наши обязательства, нашу безопасность и наши ценности, наши мечты и наши возможности?

Проблемы нового равновесия

Именно тогда, когда мы приступили к исполнению своих обязанностей, было уже ясно, что агония с Вьетнамом грозила новыми разочарованиями по отношению к международным делам, которые заставили бы Америку копаться в себе самой и залечивать свои раны, отказываясь от мирового лидерства. Это было бы глубочайшей трагедией, намного более печальной, чем трагедия, вызванная Вьетнамом сама по себе. Мы были бы отброшены назад в историческом цикле развития к периоду избыточной переоценки и мрачного изоляционизма. На этот раз мы бросали бы мир намного более сложный, более опасный и более зависимый от руководства со стороны Америки, чем мир 1930-х годов. В силу этого администрация Никсона посчитала своей задачей заложить основу для долгосрочной американской внешней политики, даже во время ликвидации нашей вовлеченности в дела Индокитая. Кризисного управления, являвшегося предметом научного внимания в 1960-е годы, было уже давным-давно недостаточно. Кризисы были симптомами более глубоких проблем, которые, если дать им возможность нагноения, могли бы оказаться во все большей степени неуправляемыми. Моральное процветание было стимулом как излишней вовлеченности, так и изоляционизма. Я лично был убежден в том, что концепция наших фундаментальных национальных интересов придаст нам сдержанность и уверенность в обеспечении преемственности. Наш идеализм должен быть не оправданием безответственности, а источником смелости, стойкости, уверенности в своих силах и указателем направления движения. Только в таком случае мы будем в состоянии формировать образующуюся международную систему, которая не имела своих прецедентов ни по своим рискам, ни по своим большим ожиданиям, ни по своей глобальной природе.

Поскольку мы были охвачены болезнью пострашнее Вьетнама, ее лечение менее всего было делом некоего опыта, а скорее философии. В эссе, опубликованном за несколько недель до выборов 1968 года, когда у меня даже и намека не было на то, что меня пригласят проверить мои идеи на практике, я написал:

«Современные брожения, несомненно, используются некоторыми людьми, чьи цели совершенно очевидны. Но тот факт, что здесь есть что использовать, является подтверждением глубокого разочарования сугубо административными и потребительски ориентированными качествами современного государства и миром, который, как представляется, генерирует кризисы по инерции. Современное бюрократическое государство, несмотря на всю его видимость силы, зачастую оказывается расшатанным до своих основ в результате на вид пустяшных причин. Его уязвимость и всемирная молодежная революция – особенно в передовых странах и среди сравнительно богатых – предполагают духовную пустоту, почти метафизическую усталость от политической окружающей обстановки, которая все больше подчеркивает бюрократические проблемы и никак не направлена на достижение более глубоких целей, а лишь на материальный комфорт…

При самых благоприятных обстоятельствах следующая администрация окажется охваченной кризисами. Почти во всех районах мира мы живем за счет капитала – борясь с тем, что лежит близко на поверхности, но редко имея дело с подспудными мотивами. Эти трудности, судя по всему, будут множиться, когда станет очевидно, что одним из наследий войны во Вьетнаме станет сильное нежелание Америки идти на риски вовлеченности за рубежом.

Новая администрация имеет право на сочувствие и понимание со стороны американского народа. Но она должна претендовать не на готовые технические ответы на трудные вопросы; ей стоит задаться правильными вопросами. Она должна признать, что в области внешней политики мы никогда не сможем внести вклад в строительство стабильного и творческого миропорядка до тех пор, пока мы, прежде всего, не сформируем какую-то концепцию этого мирового порядка»[12].

Самым зловещим изменением, ознаменовавшим наш период, стало преобразование характера власти. До наступления ядерного века невозможно было и представить, что какая-то страна могла бы обладать слишком большой военной мощью как эффективным политическим средством. Каждое пополнение мощи – по крайней мере, чисто теоретически – имело политическое применение. Ядерный век разрушил эту традиционную мерку. Страна могла бы быть достаточно сильной для того, чтобы уничтожить противника и, тем не менее, больше не способной защитить собственное население от нападения. По иронии истории, колоссальный рост мощи разрушил взаимоотношение силы с политикой. Отсюда, крупные ядерные державы в состоянии уничтожить друг друга. Но у них будут большие трудности в использовании своей силы по вопросам, которые вероятнее всего могут возникнуть. Они могли бы отразить прямой вызов своему собственному существованию; они не обязательно смогут использовать эту силу для того, чтобы навязать свою волю. Способность разрушить оказалось трудно трансформировать в вероятную угрозу даже против стран, у которых отсутствует возможность ответного удара. Разрыв между сверхдержавами и неядерными странами расширяется; и все же страх перед их силой усилил все запреты с их стороны. По мере того как мощь нарастала и становилась все более устрашающей, она также становилась абстрактной, неосязаемой и неуловимой.

Военная политика, которую мы взяли на вооружение, была политикой сдерживания. Но сдерживание это философское явление. Оно больше всего зависит от того, какой потенциал агрессор считает неприемлемым риском. В ядерный век блеф, воспринимаемый серьезно, полезен; а серьезная угроза, воспринимаемая как блеф, может оказаться катастрофой. Чем больше сдерживание имеет успех, тем труднее показать, что заставляет его работать. Поддерживался ли мир риском начать войну или потому, что противник никогда и не собирался, прежде всего, совершать агрессию? Не случайно, что движение за мир становилось все шире и шире, чем дольше сохранялся мир. Но если сдерживание так эффективно, тогда демонтируем те силы, которые его поддерживают, с серьезной угрозой для самих себя.

Ядерное оружие осложнило политическую консервативность биполярного мира. Защитники равновесия XIX века были готовы приспособить его к изменениям в силовой структуре. Политики из сверхдержав во второй половине ХХ века имеют намного меньше доверия к возможностям равновесия восстановить баланс после его нарушения. «Баланс» между сверхдержавами стал и ненадежным, и негибким. Когда мир стал биполярным, он также утратил перспективы нюансировки; выигрыш одной стороны оказывается абсолютным поражением для другой. Каждый вопрос, как представляется, связан с проблемой выживания. Дипломатия становится негибкой, а отношения, по своей сути, – подозрительными.

В то же самое время, как ни странно, военная биполярность поощряла, если не уменьшала, глобальное распыление политической мощи. Малые страны разрываются между желанием получить защиту и стремлением избежать великодержавного господства. В той же мере, в какой малые страны сомневаются в том, что их старшие партнеры стали бы рисковать своим собственным выживанием ради защиты их собственного, они вынуждены искать некие независимые средства своей защиты. Даже тогда, когда они действительно рассчитывают на то, что старшие партнеры защитят их, они тем более склонны проводить независимую внешнюю политику, даже вопреки собственному желанию. Вполне вероятно, что вызов, брошенный Шарлем де Голлем Соединенным Штатам в 1960-е годы, больше свидетельствовал о его убежденности в том, что у Соединенных Штатов не будет иного выбора, как защитить Францию в случае советского нападения, чем о заявляемом им опасении того, что они не станут этого делать. Таким же образом, новые независимые государства оказались весьма искусными в игре на разногласиях между двумя сверхдержавами, даже тогда, когда военное превосходство сверхдержав было огромным и продолжало расти.

Каждый новый президент вскоре узнает, что он стоит перед лицом двух внешне противоречивых обязанностей. Он должен набрать достаточно сил для обеспечения безопасности Америки и ее союзников и друзей. И он также должен реагировать на моральный аспект, связанный с необходимостью избежать ядерной войны. Если он воспринимается иначе, он утратит внутреннюю поддержку, в которой он нуждается в случае, если конфронтация окажется неизбежной. Он должен сделать две вещи: собрать силы и установить дисциплину в деле ее использования. Он должен поддерживать готовность Америки как к обороне, так и к миру. Ни то, ни другое он не сможет делать без общественности, которая верит его целям. Перед тем как приступить к действиям в качестве руководителя, президент должен установить свое моральное лидерство.

Труднодостижимая проблема мира при любых обстоятельствах была бы довольно трудноосуществимой. В наше время она осложнена идеологическим конфликтом. В периоды, в которые идеология играет большую роль, политическая преданность больше не совпадает с национальными границами. Коммунистические партии повсюду придерживаются философии, которая утверждает универсальное действие и историческую неизбежность и дает клятву верности иностранному государству, которое зачастую находится в конфликте с их собственным. Многие новые государства подвержены идеологическому влиянию, главным принципом для них является если не коммунизм, то мощная антизападная направленность во имя антиимпериалистической борьбы. Решающим новым конфликтом является борьба между умеренными и радикалами в развивающемся мире. В таких условиях внутренние беспорядки в любой стране могут привести к крупному сдвигу в международных группировках. Страны начинают чувствовать угрозы не только от внешней политики, но также и от, а возможно, в первую очередь, внутренних метаморфоз. Свободный коммунистический режим в Праге, который никоим образом не бросал вызов советскому превосходству во внешней политике, вынудил Советский Союз в 1968 году вторгнуться, чтобы не рисковать распространением заразы от идей, которые, как он опасался, могут распространиться повсюду в пределах его империи. Десятью годами позже беспорядки в Иране потрясли стабильность по всему Ближнему и Среднему Востоку.

Такого рода конфронтации и неопределенности все, как один, разыгрывались в глобальном масштабе в первый раз. На протяжении истории разные континенты существовали в относительной изоляции. Не ранее начала Второй мировой войны важные решения мировой политики принимались в нескольких европейских столицах. Послевоенный период стал первым, когда все страны стали взаимодействовать. В 1945 году мировое сообщество составляло 51 государство. К 1968 году оно более чем удвоилось, почти до 130 стран. Современные средства связи передавали новости и идеи моментально. События, считавшиеся, как правило, местными, – войны, соперничество, скандалы, внутренние беспорядки, природные трагедии – неожиданно стали приобретать глобальное значение. Когда администрация Никсона приступила к работе, все элементы международных отношений были в движении одновременно.

С одной стороны, промышленно развитые демократические страны получили преимущества в экономическом благополучии и политической жизненной силе. Это неизбежно стало вызовом нашему предыдущему превосходству в наших альянсах. Многие американские руководители были склонны обвинять ужасного и таинственного Шарля де Голля. Я не разделял общепринятое мнение о де Голле. Я считал его не причиной трудностей и сомнений того времени, а симптомом укоренившихся структурных перемен в атлантических отношениях. Было противоестественным, что важные решения, влияющие на судьбы стран, имеющих такие богатые традиции, национальную гордость и экономическую мощь, как страны Западной Европы и Япония, должны были приниматься за тысячи километров от них. Я настаивал годами, что в американских национальных интересах было поощрение совместной ответственности. Если Соединенные Штаты хотели бы быть опекуном всех некоммунистических районов, мы бы выдохлись психологически задолго до того, как сделали бы это физически. Мир со многими центрами принятия решений, как я полагал, полностью отвечал нашим интересам, как и нашим идеалам. Именно по этой причине я выступал против попыток администраций Кеннеди и Джонсона прервать французскую и даже, по возможности, британскую ядерную программу, а также тенденцию в Вашингтоне 1960-х годов по превращению консультаций сугубо в толкование американских предписаний.

В то же самое время так называемый третий мир развивающихся стран встречал наше интеллектуальное и политическое понимание. Наш опыт с Новым курсом и планом Маршалла не совсем подходил для содействия экономическому прогрессу и национальному строительству в странах, у которых не было ни политических традиций, ни среднего класса управленцев и администраторов. Вместо этого лидеры этих стран зачастую были сверх меры поглощены задачей установления сплоченности. Мы имели дело не со зрелыми экономиками, а с обществами, делающими первые мучительные шаги к модернизации. Стало очевидно, что национальное строительство зависело в решающей степени от способности установления политической власти. Экономическая помощь, ускоряя разрушение традиционного (часто феодального) порядка, зачастую делала политическую стабильность трудно достижимой. Одним из парадоксов истории стало то, что марксизм оказался привлекательным для развивающихся стран не в силу экономической теории, которой он гордится, а как готовый ответ на вопрос о политической легитимности и власти – формулы общественной мобилизации, оправдания политической власти, способов использования негодования против западного культурного и политического доминирования, как метод укрепления единства. Демократия менее привлекательна, и не из-за грехов Запада, а потому, что лидеры большинства развивающихся стран не подвергались рискам антиколониальной борьбы, чтобы без них можно было бы и обойтись. Есть одна историческая шутка о том, что материалистическая философия, которая не решила экономических проблем ни в одной стране, распространялась в силу своих моральных претензий, в то время как Запад, пропагандирующий идеалистическую философию, удивил себя экономическими и техническими средствами, по большей части не имеющими отношения к коренной политической и духовной проблеме.

Таким образом, новая администрация столкнулась с бурным и сложным миром, требовавшим от нас качеств, беспрецедентных в американской истории. Одновременно мы должны были закончить войну, урегулировать глобальное соперничество с Советским Союзом на фоне ядерных вооружений, придать новую силу нашим альянсам с развитыми демократическими странами и интегрировать новые государства в новое мировое равновесие, которое будет сохраняться только при условии его сочетания с чаяниями всех наций. Мы должны были повернуться к решению новых задач строительства, даже несмотря на то, что мы знали о пределах наших возможностей. Нам необходимо было найти в себе моральный дух для того, чтобы выстоять, в то время как наше общество было охвачено сомнениями.

В конце XVIII века философ Иммануил Кант в своем эссе «К вечному миру» написал, что мир в мире неизбежен; он случится либо в результате одинакового отношения всех государств к справедливости, либо в результате цикла войн с их все нарастающей жестокостью, что научит людей понимать всю тщетность конфликтов. Наше время придало новое значение предсказанию Канта. Когда страны в состоянии нанести урон в десятки миллионов человек за несколько часов, мир становится моральным императивом, настоятельной потребностью. Ни один вступающий в должность человек не может уйти от этой важной ответственности. Но коренная дилемма нашего времени заключается в том, что, если поиски мира превратятся в единственную цель политики, страх войны становится оружием в руках самых жестоких людей. Он ведет к моральному разоружению. Как стремиться и к миру, и к справедливости, к окончанию войны, которое не приведет к тирании, как быть приверженным справедливости, которая не приведет к катаклизму, – найти этот баланс является постоянной задачей государственного деятеля в ядерный век.

Таковы были тогда ощущения, о которых я раздумывал и много писал в основном как профессор. А скоро они подвергнутся испытанию событиями. Коль скоро присяга была принесена при вступлении в должность новым президентом, то уже нет больше времени для спокойных раздумий. Политик в таком разе уподобляется канатоходцу; он может избежать резкого падения, только двигаясь вперед.

Часть вторая

1969 год. Начало большого пути

IV. Поездка в Европу

Визит Никсона в Европу

Ричард Никсон отправился в первую зарубежную поездку в качестве президента 23 февраля 1969 года с базы ВВС Эндрюс недалеко от Вашингтона. Это было дождливое воскресное утро. Не переставая моросивший дождь намочил толпу, которая проехала полчаса из центра, чтобы с ним попрощаться и пожелать ему счастливого пути. Кабинет присутствовал в полном составе, как и руководство конгресса от обеих партий, присутствующих в нем. Шумная компания фотографов искала места за стальной баррикадой.

То был все еще медовый месяц, впервые в жизни Никсона он наслаждался общей симпатией и народной поддержкой. Он утопал в этом, подобно человеку, добравшемуся до оазиса после пересечения негостеприимной пустыни. Он был слишком умен, чтобы не замечать иронии в том, что его хвалят за качества сторонника примирения, которых никогда в нем не было за всю его общественную жизнь. Он лучше кого бы то ни было знал, что сегодняшние шумные овации завтра могут обернуться диффамацией. Но сейчас он купался в непривычных лучах славы.

Никсон шутил кратко и несколько тяжеловесно с важными лицами на бетонной площадке в аэропорту, потом шагнул к микрофону, чтобы сделать заявление по случаю отбытия в поездку. Это было характерное для Никсона представление. То, что он сказал о внешней политике, было впечатляющим и скромным. Он отправляется в Европу для консультаций с друзьями. Это означало «настоящие» консультации, потому что «мы хотим получить не только их поддержку, но и их советы» во многих частях мира – пощечина по поводу ухудшения атлантических отношений при его предшественнике, что он критиковал во время избирательной кампании. Но остальные его высказывания содержали тот любопытный мрачновато-пессимистический оттенок, с которым он умудрялся так часто омрачать энтузиазм и рвение. Он страшно волновался несколько недель по поводу возможности проведения демонстраций против него, что в случае показа их по телевидению ослабило бы его внутреннее положение. Никсон придерживался мнения о том, что он может предпринять меры против неблагоприятного развития, попытавшись предупредить его заранее. Если он ясно понимал, что предстояли трудности, то так или иначе ущерб станет меньше. Временами он был прав. Но чаще предсказания неприятностей или оппозиции лишь заставляли его выглядеть как человека, занявшего оборонительную позицию, если они оказывались ошибочными, или накликали беду, если они подтверждались. Это отбытие было одним из таких случаев. Он предпочел посвятить более половины своего краткого заявления возможности враждебных демонстраций. Он отнесся к ним пренебрежительно, сказав, что они представляют лишь небольшую часть общественности. Они не отвлекут его от поисков мира. Частью провокационное, до странности уязвимое, это заявление не было достаточно рассчитано на то, чтобы вдохновить, но оно точно отражало сложности отнюдь не маленького человека, которому предстояло формировать судьбу нашей страны на неспокойные пять с половиной лет.

Я не слышал конца его заявления, потому что до завершения им своего выступления меня и других членов его команды усадили люди передовой группы на «борт номер один» президентского самолета. Для этого было две причины, и так повторялось во время каждой президентской поездки. Организаторы хотели, чтобы самолет стартовал в ту же секунду, когда закроется дверь за президентом. Гораздо важнее другое: они твердо настаивали на том, чтобы на фотографии, которая делалась для фотографов, когда Никсон стоит на трапе и прощально машет толпе, не было больше никого другого.

Все это и многое другое было работой в поездке Джона Эрлихмана и передовой группы – она так называлась, потому что небольшая их группа отправляется в пункт каждой остановки президента за несколько дней до его прибытия, чтобы распланировать каждый его шаг. Эрлихман был руководителем передового отряда Никсона во время избирательной кампании 1968 года. Он вошел в штаб Никсона в 1962 году, когда перспективы на успех были минимальными, и только полная преданность помогла выдержать это донкихотство.

Никто не мог благоденствовать вокруг Никсона, не влияя на атмосферу жесткости вокруг; то, что начиналось как некая целесообразная манера, могло в случае длительной демонстрации стать образом жизни. Не думаю, что Эрлихман был от природы жестким человеком. На самом деле он был предрасположен скорее быть мягким человеком. У него была приятная семья, которую он обожал. Он больше всего предпочел бы разрабатывать перспективные внутренние программы, заниматься делом, которое, в конечном счете, ему и поручили. Но он был честолюбивым. Он хотел больше всего, чтобы его считали ведущей фигурой в Белом доме. Как раз именно по той причине, что это не было спонтанно, он мог быть чрезвычайно агрессивным и даже неприятным в преследовании этой цели. Он уважительно относился ко мне, но и завидовал мне, потому что считал – правильно с его точки зрения, – что я снимал сливки с величия власти, в то время как он должен был страдать от продолжающегося общественного остракизма, неприятия обществом, случившегося в результате взаимного недоверия к старым помощникам Никсона и вашингтонскому истеблишменту. Он воспользовался несколькими возможностями, чтобы причинить мне беспокойство, часто проводя расследования утечек информации в такой манере, которая предназначена была продемонстрировать ненадежность моего аппарата. Но он также часто бывал и очень полезным, оказывающим поддержку. Большую часть времени наши отношения были сердечными. В другой обстановке он мог бы оказать большую службу своей стране. В Белом доме при Никсоне он со временем оказался бесполезным, его разрушил культ «твердого орешка» и губительного менталитета человека, всегда находящегося на осадном положении, который помог вызвать именно те кошмары, которых опасался больше всего. Эрлихман был другом и соперником Г.Р. «Боба» Холдемана – их взаимоотношения улучшились по мере усиления власти Эрлихмана в субстантивной сфере деятельности Белого дома, в которой Холдеман был категорически не заинтересован. Но во время этой поездки имела место значительная напряженность, поскольку Холдеман был решительно настроен поставить передовую группу исключительно под свой контроль. И ему это удалось. Это была последняя поездка, в которой Эрлихман действовал как руководитель передового отряда. После этого эту обязанность взял на себя Дуайт Чапин, заместитель Холдемана.

Эрлихман был занят по горло, так как любая президентская поездка является крупным мероприятием, связанным с материально-техническим обеспечением. Я настолько мало в этом разбирался в течение нескольких лет, что, когда во время моей секретной поездки в Пекин в июле 1971 года Чжоу Эньлай спросил меня, насколько большой будет группа сопровождающих Никсона лиц, я предположил, что около 50. То была демонстрация полного незнания, вызвавшая снисходительное сожаление со стороны Холдемана. Только одних агентов секретной службы, которые сопровождали президента, было больше названной мной цифры. Потом идут ближайшие сотрудники, секретари, ответственные за багаж, взводы связистов, поскольку, куда бы президент ни направлялся, он и его сотрудники должны быть в состоянии связываться с любой частью мира незамедлительно по телетайпу или телефону. Президент, к тому же, не может отправляться в поездку без многих помощников и ведомственных представителей, для которых присутствие во время президентской поездки представляет показатель желанного статуса в обществе, даже если они не участвуют в каких-либо встречах и редко, если вообще, видят президента. А путешествующая пресса частенько превышает 300 человек. В общей сложности обычная президентская команда составляет от 600 до 800 человек.

Управлять всей этой свитой без помех во время быстро проходящей поездки это настоящий подвиг. Сама по себе пресса представляет большую проблему. Журналисты должны освещать как прибытия, так и отъезды президента. Для решения этого вопроса самолеты с представителями прессы обычно взлетают сразу после борта номер один (так что они могут присутствовать при отъезде), а затем догоняют президентский самолет и приземляются до него (так, чтобы они смогли освещать его прилет). В дополнение к этому небольшой журналистский пул из 4–6 человек летит на президентском самолете. Журналисты должны присутствовать на всех важных событиях, иметь возможность писать и готовить репортажи.

Слегка ошарашенная официальная делегация находится в центре этого удивительного мероприятия. Каждому раздают по маленькой книжечке с сообщением о каждом событии и каждом передвижении, времени, определяемом вплоть до минут, вместе с разделами, указывающими, где каждый должен стоять во время церемоний, размещение на ночлег, участие во встречах и другая важная информация. Рабское подчинение является единственным путем к спасению, хотя это отнимает силы, а порой и разум. Когда я был помощником президента, – положение, несмотря на огромную власть, низкое по протокольному рангу, – меня сажали на непочетное место; я проводил много времени, рассчитывая расстояние, отделяющее меня от президентской персоны, и сложности, связанные с тем, чтобы попасть в свою машину до того, как отправится президентский лимузин. На великолепном официальном обеде в огромнейшей столовой мадридского королевского дворца одна элегантная испанская дама, сидевшая рядом со мной, сказала: «Я бы многое отдала, чтобы узнать, что думает такой блестящий человек, как вы». Она, должно быть, интересовалась эмоциональным состоянием высокопоставленного американского политика, когда я ей ответил: «Честно говоря, я на грани паники, боясь, что пропущу свой автомобиль в кортеже».

Европейское путешествие стало моим первым знакомством с этим ритуалом президентского передвижения и выходками членов передовой группы: они были подтянутыми, подготовленными и дисциплинированными людьми, которых Холдеман с гордостью выбрал из рекламных агентств с младших исполнительных должностей. Некоторые работали на постоянной основе в передовых группах; некоторые были добровольцами, чьим основным местом работы был частный сектор. Того, что им не хватало в плане идеалов и квалификации, они восполняли усердием. Позже станет ясно, как мало связывает с будущим этих людей, не имеющих прошлого. Те, чья главная преданность лишь содействует собственному продвижению по службе, становятся неуравновешенными людьми, когда их карьера подвергается опасности. Во время уотергейтского периода имела место поучительная сцена спешки в поисках спасательных лодок, при этом каждый маленький цезарь искал безопасное место, сталкивая своих кровных братьев за борт.

В 1969 году, однако, Уотергейт был бесконечно далек. Передовая команда во время президентской избирательной кампании была на пике уверенности в себе, оттачивая политическими кампаниями свое острие. Они вдолбили себе, что имеют обязательство только перед президентом. Поскольку во время кампании хозяева на каждой ежедневной остановке оказывались уже позади, учет чувств этих не столь важных чужаков не входил в их кодекс поведения. Единственным их обязательством было убедиться в том, чтобы все шло гладко для Никсона, который не должен никогда сталкиваться с нежелательными избирателями, которых он так ненавидел. Их работой было организовывать большие периоды отдыха – показаны как «время персонала» в пресс-релизах, – которые ему были необходимы для того, чтобы сконцентрироваться и подготовиться для важных встреч с глазу на глаз. Более того, передовая группа отвечала за обеспечение того, чтобы Никсона другие видели только в самом благоприятном свете. Порой это доходило до абсурда. Во время государственного визита в Оттаву в 1972 году член передовой группы решил, что мебель желтовато-коричневого цвета в кабинете Пьера Трюдо не подойдет Никсону во время телевизионной съемки и приказал по-новому оформить личный кабинет Трюдо, поставив туда диваны с синей обивкой. Его остановил в последний момент потрясенный помощник Трюдо, который был почти вне себя от ярости.

Во время европейской поездки, первом столкновении членов передовой группы с миром дипломатии, они решали свои проблемы, действуя так, будто они проводили политическую избирательную кампанию во время остановки где-нибудь в Де-Мойне. Они не обращали никакого внимания на наших послов, многим из которых они не доверяли как последователям ушедшей в отставку Демократической партии, и минимум внимания уделяли суверенным правительствам, которые были нашими хозяевами. Когда Эрлихман попытался утвердить список гостей на обеде на Даунинг-стрит, 10, Дэвид Брюс, наш посол в Лондоне, который многое повидал за свою дипломатическую карьеру, чтобы испугаться новой администрации, телеграфировал: «Конечно, абсурдность указания премьер-министру относительно того, кого ему приглашать в свой собственный дом на обед, не требует комментариев». Другие члены передовой группы в Париже, осматривая резиденцию нашего посла там в целях подготовки обеда от имени президента в честь де Голля, дали повод для еще одних волнений. Они обнаружили какие-то фотографии Джона Кеннеди. Потребовалось специальное всемилостивейшее разрешение для того, чтобы послу Сардженту Шрайверу, – женатому на сестре президента Кеннеди Юнис, – было разрешено держать фотографии его шурина на виду. Но если не считать эти периодические глупости, то в целом члены передовой группы проделали большую работу по техническому обеспечению визита – семь остановок в течение семи дней без каких-то помех и задержек – и все было расставлено по полочкам в этом замечательно организованном мероприятии.

Оказавшись на борту номер один, Никсон усердно занялся справочными материалами, которых было чрезвычайно много по тематике и по деталям. Выступления, разумеется, были уже подготовлены. Независимо от тех или иных настроений, ни один президент не имеет времени готовить сам себе свои выступления. Внешнеполитические выступления Никсона все имеют один адрес: детальный текст готовится аппаратом СНБ под моим контролем, его просматривает Никсон и, возможно, вносит некоторые правки до передачи составителю речей. Когда ему предстоит произнести важную речь, он может сам много переписать, особенно в начале и в конце текста, с каким-то особенным вниманием к какому-то политическому подтексту. Если он полагал, что я одобрю риторические изменения, мне могли показать окончательный текст, но не наоборот. Во время такой быстротечной поездки, в которой мы оказались в этот раз, не будет времени для большой редакторской правки, и составители речей остаются со своими текстами.

Выбор этих составителей речей всегда определял тон и, весьма частенько, содержание президентских речей. Общепринятая концепция состоит в том, что составители речей являются пассивным инструментом, покорно пишущим в виде элегантной прозы политические мысли своих хозяев. Напротив, большинство из них – это сами по себе разочарованные хозяева, стремящиеся использовать свое привилегированное положение для выражения своих собственных идей. Хорошо понимая, что президентское предложение может быть использовано как некая привилегия бюрократией, они стремятся монополизировать финальный процесс, объясняя свои усилия борьбой за душу президента. За что бы мы ни боролись, порой между моими сотрудниками и составителями речей возникали вполне острые обмены, когда мы видели те изменения, которые они вносили в текст.

Штат составителей речей Никсона был до необычайности талантливым и многоплановым; у них была специализация, даже имелся автор для того, чтобы произвести особенное впечатление именно там, где это было нужно Никсону. В ходе этой поездки, в которой мы работали все как одна команда, главным составителем речей, спичрайтером, был Билл Сафайр, время от времени демонстрировавший свое остроумие, гибкий, обладающий великолепным чувством «пиара» и умением превратить фразу, которая порой затушевывала свое реальное значение, в умное и благозвучное выражение. Сафайр менее всего походил на спичрайтера, который вставлял свой подтекст в речь, хотя его стиль был настолько индивидуальным, что Никсон редко использовал его в тех случаях, когда он сам хотел продемонстрировать свое красноречие. Рэй Прайс был старейшиной среди составителей текстов. Этого умного, уравновешенного, склонного к либерализму спичрайтера использовали, когда президент хотел передать возвышенные, в какой-то мере философские понятия вне партийной принадлежности. Патрик Бьюкенен был типичным консерватором, с большим подозрением относившимся к тем, кого он подозревал в уходе от Никсона, который должен был бы придерживаться присущей ему правой ориентации, убежденный в том, что кучка интеллектуалов путает кристально чистые качества философии президента, не желая признавать того, что в природе нашего многогранного босса лежит демонстрация разного обличья разным людям. Его редко использовали при подготовке внешнеполитических речей – я могу только припомнить камбоджийскую речь.

В дополнение к досье с выступлениями Никсон имел увесистые папки со справками, приготовленные для него моими сотрудниками и Государственным департаментом. Туда входил общий концептуальный материал, в котором объяснялись наши задачи, стратегия по их выполнению и их взаимоотношение с нашей общей внешней политикой. Кроме того, имели место тезисы выступлений по каждой стране с вопросами, которые вероятнее всего могли бы быть затронуты на встречах, а также биографические справки на руководителей, с которыми он собирался встречаться. Из уважения к президентским пристрастиям тезисы стремились превратить каждую встречу, насколько это возможно, в готовый комплект. Этот комплект состоял из вопросов, которые разные руководители могли бы затронуть. В него входили предлагаемые варианты ответов, а также предупреждения относительно чувствительных тем, которых следовало избегать.

У меня уже был некоторый опыт понимания важности такой подготовки для Никсона. Встреча с любым новым человеком наводила на Никсона какой-то неопределенный ужас. Он боялся, что ему могут задать неожиданный вопрос, непредвиденный вопрос или приведут какой-то ряд доводов, к которым он не был готов и которые в таком случае представят его слабо разбирающимся в ситуации, то есть он потеряет свое лицо. В силу этого он настаивал на справочных материалах, которые определяют ход разговора до мельчайших деталей. Но поскольку Никсон не хотел признаваться в том, что ему требуется руководство, он дисциплинированно заставлял себя запомнить все эти материалы. А для демонстрации того, как хорошо он это сделал, он доходил очень близко до той черты, которую ему советовали избегать. Иногда он даже пересекал ее очень тонко, и тогда его советчики испытывали страшную неловкость, но он никогда не переходил опасную черту и не оказывался в пропасти.

Пока президентский борт летел в Европу, президент, помимо заучивания всех пунктов детального анализа, изучал большую справку о де Голле, взятую из моей книги, которую я написал об альянсе НАТО под названием «Неспокойное партнерство»[13]. Я предвкушал с большим нетерпением предстоящие несколько дней. Конечно, я возвращался на континент, на котором родился. Но подлинными причинами моего интереса были геополитические реальности и исторические связи между странами, разделявшими одинаковую историю, общие ценности и одинаковые институты.

Позже мы были измучены приемом в аэропорту, но было бы трудно преувеличить волнение, охватившее нас, когда борт номер один прибыл в Брюссель с наступлением темноты. Как только дверь самолета открылась, мы оказались в световой арке, устроенной телевизионщиками. Красный ковер был расстелен вдоль почетного караула. Мягкий и нежный король бельгийцев Бодуэн стоял у трапа самолета для встречи Никсона, который объявил в своем кратком заявлении, что эта поездка даст старт новым поискам мира. Он процитировал Вудро Вильсона, бывшего одним из его героев. Там находились высокопоставленные лица от НАТО, а также Бельгии – технически визит в Брюссель означал визит в штаб-квартиру НАТО, – но бельгийцы настояли на том, что вечер будет бельгийским, и нас отвезли в импозантный Королевский дворец в центре города. Король извинился после нескольких приятных комплиментов и ушел, оставив президента с бельгийским премьер-министром Гастоном Эйскенсом и министром иностранных дел Пьером Армелем, государственным секретарем Роджерсом и мною. Бельгийцы были удивлены моим присутствием; их протокол не предусматривал присутствия президентских помощников. Мое присутствие нарушало четкий количественный баланс, такой дорогой для сердец дипломатов. Так как они не знали, как от меня избавиться, они добавили на своей стороне члена кабинета премьер-министра.

Бельгийские министры не были исключением из правила о том, что все руководители, с которыми мы должны были встретиться, видели главную цель в установлении тесных личных отношений с Никсоном и, возможно, важнее всего, чтобы воспринималось, что они этого хотят. Какую бы враждебность ни вызывал Никсон в Соединенных Штатах, рано или поздно в Европе дружба с президентом Соединенных Штатов рассматривалась как политический капитал. Более того, те, кто встречался с Никсоном в то время, когда он не был у власти, имели о нем благоприятное впечатление, особенно от его знания мировых дел. Это уважение за его компетенцию в вопросах внешней политики выросло в значительной мере во время его пребывания у власти.

Эйскенс, низкорослый, квадратно сбитый мужчина, подчеркивал заинтересованность Бельгии в объединенной Европе. Бельгия рассчитывала на окончание англо-французской ссоры, которая блокировала вступление Британии в Европейское экономическое сообщество. Будучи со всей очевидностью обеспокоенным франко-германским кондоминиумом, Эйскенс утверждал, что британское вступление в Общий рынок установит лучший баланс и сдержит излишний национализм. Он не сделал никаких предложений по поводу возможных инициатив со стороны Бельгии в поддержку этого процесса, кроме как высказывания доброй воли. Как представляется, он надеялся, что каким-либо образом кто-нибудь – вероятно, Соединенные Штаты – добьются желаемого результата. Второе, что занимало бельгийское руководство, был детант. Подобно большинству европейских руководителей они были озабочены репутацией Никсона как сторонника «холодной войны». Они четко представляли себе, что его необходимо подталкивать в направлении желательности ослабления напряженности. Советский Союз, как нам было сказано, хотел разрядки из-за стремления его народа к получению товаров широкого потребления и его боязни Китая. Бельгийцы утверждали, что сильная оборона НАТО является предпосылкой детанта, но они также ясно дали понять, что мало перспектив в деле повышения усилий в области европейской обороны. В конечном счете, они просили продолжать сохранять значительное присутствие американских войск в Европе. Имел место и тактичный намек на внутренние проблемы для европейских правительств, вызванные войной во Вьетнаме.

Никсон был на высоте в официальных обменах такого типа. Он спокойно объяснил свою приверженность новой эре мира; он согласился с тем, что это может зиждиться только на западной силе. Он подчеркнул свою приверженность атлантическому единству и свою решимость советоваться с нашими союзниками перед выдвижением каких-либо крупных инициатив.

На следующее утро Никсон выступил с главной речью перед Североатлантическим советом, ассамблеей постоянных послов альянса. Он поднял ряд вопросов, на которые альянсу следует обратить внимание в течение следующих 20 лет:

«НАТО возникло из-за угрозы со стороны Советского Союза. Какова природа этой угрозы сегодня?

Когда НАТО было основано, экономика Европы была разрушена войной. Сейчас эти страны процветают. Как это должно найти отражение в изменяющихся отношениях среди стран – партнеров по НАТО?

Мы все пытаемся преодолеть проблемы, вызванные современной обстановкой, являющейся побочным сдедствием наших развитых технологий, – речь идет о таких проблемах, как загрязнение воздуха и воды, перенаселенность наших городов. Вместе мы сможем значительно продвинуться в разрешении этих проблем. В какой форме мы можем сотрудничать для того, чтобы этого добиться?»

Он подтвердил решимость Америки, после необходимой подготовки, начать переговоры с Советским Союзом по широкому кругу вопросов. Но его основной целью являлось придание новых сил альянсу:

«Узы, которые связывают Европу и Америку, заключаются не в ожидании опасности, которая расширяется или сужается от колебаний страха.

Узы, которые связывают наши континенты, заключаются в общей традиции свободы, в общем желании добиться прогресса и общем чаянии к миру.

В таком более конструктивном духе давайте смотреть на новую ситуацию новыми глазами, и, поступая таким образом, давайте установим пример для нового мира».

Было бы преувеличением сказать, что собравшиеся в Совете представители отреагировали с повышенной эмоциональностью. Это были послы, встречавшие главу государства; они не привыкли участвовать в конструктивном обсуждении по такого рода поводам, да и не были они уполномочены на это. Более того, президент собирался посетить четыре другие столицы; только безрассудный посол осмелится опередить своих начальников. Поэтому послы, все как один, отреагировали с выражениями благодарности по поводу обязательств президента по НАТО. Все избежали создания впечатления, что их страны, по всей видимости, будут готовы к расширению своих усилий в области обороны; они, однако, были едины в отношении необходимости сохранения присутствия американских войск в Европе. Французский посол оказался единственным, кто предупредил о потенциальном несоответствии разрядки и обороны. Он предостерег президента против поощрения даже намека на кондоминиум с Советским Союзом.

Визит в Брюссель продемонстрировал в разрезе проблемы европейско-американских отношений в 1969 году. Имела место неопределенность относительно судеб Европы. Подход к совместной обороне стал любопытной смесью нежелания наращивать европейские усилия и страха перед возможным американским уходом. Европейские руководители требовали от нас двигаться в направлении разрядки с Востоком – но нас глодало сомнение, что главный мотив заключался в том, чтобы снять бремя трудных решений с европейских плеч. А Вьетнам предстал перед европейскими правительствами в виде дилеммы: они чувствовали необходимость реагировать на давление изнутри, но ради своей собственной безопасности они опасались унижения Америки или ее поражения и уклонялись от любого шага, который содействовал бы этому. Стало ясно, что все наши восприятия и планирования будут подвергнуты испытанию; есть необходимость вспомнить, какими мы видели североатлантические отношения, их тревоги и разлады по мере того, как философия уступала место политике.

Проблемы западного альянса

В конце 1960-х годов Североатлантический альянс находился в состоянии раздрая, что было тем более болезненно после периода чрезвычайных успехов. По американской инициативе возник план Маршалла. Американские ресурсы разожгли экономическое выздоровление Европы; американские вооруженные силы обеспечили европейскую безопасность. Умные европейцы вроде Жана Монне, Робера Шумаˊна, Альчиде де Гаспери, Конрада Аденауэра и Поля-Анри Спаака лелеяли концепцию европейской интеграции в рамках партнерства с Соединенными Штатами. Порой, поощряя этих великих европейцев, гораздо чаще следуя за ними, американская политика в отношении Европы в течение этого периода была восприимчивой и последовательной. Каждая послевоенная американская администрация поддерживала идею европейского политического союза, основанного на наднациональных федеративных институтах. Только федеративная Европа, как считалось, сможет покончить с войнами в Европе, при условии создания эффективного противовеса СССР, неразрывной привязки Германии к Западу, создания равноправного партнера для Соединенных Штатов и разделения с нами бремени и обязательств по осуществлению мирового руководства.

В моем сочинении, написанном в 1968 году, я предположил, что два десятка лет американского военного присутствия в Европе уменьшили страх относительно советского вторжения и американского ухода и что новая более сильная Европа обязана действовать совершенно по-иному, в отличие от Европы 1949 года: «Соединенные Штаты не могли рассчитывать сохранить навечно ситуацию с послевоенным истощением Европы и превратить это в постоянный элемент международных отношений. Экономическое восстановление Европы привело к возвращению более традиционных форм политического давления»[14]. И вновь я писал в «Неспокойном партнерстве»: «Объединенная Европа, по всей видимости, будет настаивать на специфически европейском взгляде на мировые дела – это своего рода иной способ высказаться, что она бросит вызов американской гегемонии в атлантической политике. Это вполне может стать ценой, которую нужно будет заплатить за европейское единство; но американская политика пострадала от нежелания признать тот факт, что предстоит заплатить какую-то цену»[15].

К 1968 году сдвиг в основах наших атлантических отношений вызвал явное разочарование и беспокойство. Уолт Ростоу, специальный помощник президента Джонсона по делам национальной безопасности, покидая свой пост, назвал европейскую политику в числе его личных разочарований[16]. А Фрэнсис Бейтор, профессор из Гарварда в Белом доме при Джонсоне, честно объявил, что старые понятия об атлантической политической интеграции утратили свое значение и силу: «Ни одно из основных представлений, нацеленных на урегулирование Второй мировой войны и недопущение третьей, и близко не подходит к своему воплощению в жизнь»[17]. В Европе Аластер Бучан, многие годы являвшийся директором престижного Международного института стратегических исследований в Лондоне, написал в 1968 году, что сейчас настал момент застоя в течении европейских дел:

«Ясность, которую холодная война привнесла в отношения между странами развитого мира, в частности, чувство солидарности в рамках двух основных альянсов, стала терять свои четкие очертания. Исходная позиция относительно естественной общности интересов между странами – членами Атлантического мира стала терять свою прочность, и точно так же стало слабеть равнозначное чувство идентичности между Восточной Европой и Советским Союзом. Вера в то, что экономическое объединение внутри Западной Европы естественным образом приведет к политическому объединению, была поставлена под вопрос; а многие традиционные источники раскола между европейскими державами, национализм и снижающееся доверие к правительствам, которые были приглушены на протяжении большей части послевоенной эры, стали снова проявляться»[18].

Структурные изменения в Североатлантическом альянсе коренились в сфере безопасности, которая и дала первый стимул для формирования альянса. Североатлантический альянс был сформирован с целью обеспечения общей безопасности; его военная стратегия опиралась на американскую угрозу развязывания всеобщей ядерной войны в защиту Европы. Американские сухопутные и воздушные войска были направлены в Европу в 1950-е годы, еще тогда, когда официальной стратегией было массированное возмездие силами, размещенными в Соединенных Штатах. Что касается наших европейских союзников, то Соединенные Штаты должны были быть лишены любого элемента выбора из-за вовлечения войск США в конфликт с самого начала его возникновения. Перед угрозой возникновения современной войны европейцы считали наше постоянное подтверждение американской твердости и непоколебимости недостаточным, если даже не наивным. Слишком многие европейские страны были брошены своими союзниками, – или сами бросали своих союзников, – чтобы полностью удовлетворяться риторическими заявлениями, ставшими своеобразными клише натовских встреч. Наши войска, говоря прямо и откровенно, были нужны как заложники.

С учетом этого наши союзники никогда не имели никакого стимула вносить свой реально ощутимый вклад в региональную безопасность. Разумеется, наши союзники прилагали свои собственные усилия в области обороны, чтобы избегать жалоб со стороны конгресса по поводу того, что на нас лежит вся тяжесть этого бремени. Но европейские усилия в самой своей сути страдали двусмысленностью. Cлишком большой, чтобы быть просто зацепкой и приманкой, и слишком маленький, чтобы оказать сопротивление всеобщему наступлению со стороны Советского Союза, военный механизм союзников был случайным набором сил, находящимся в поисках своего предназначения. Отлично подготовленные и экипированные войска, войска Соединенных Штатов, находились на юге, охраняя самые красивые места – в основном потому, что они оказались там в конце 1945 года. К сожалению, традиционные пути вторжения расположены на Северогерманской низменности, оказавшейся в зоне ответственности некоторых западногерманских и британских войск, которые обладали самой слабой материально-технической базой. Вооружения разных войск были – и остаются – смесью вооружения разных стран; не было проведено стандартизации ни оборудования, ни критериев их использования. НАТО в конце 1960-х годов – я опасаюсь, что и сегодня тоже, – была сильна, чтобы оказывать сопротивление на ранних стадиях конфликта, но неспособна к его завершению. Но, вероятнее всего, именно этого и хотели наши союзники. Именно в этом как раз и лежала гарантия неизбежной американской реакции с применением стратегических ядерных вооружений.

Периодические попытки рационализации оборонной структуры в Европе неизбежно сталкивались с сопротивлением. Любая американская инициатива по усилению местной обороны вызывала вопросы о том, не является ли это способом уменьшения наших обязательств в отношении применения ядерного оружия. По крайней мере, некоторые из наших союзников чувствовали озабоченность по поводу того, что в случае появления альтернативы мы, по всей вероятности, не станем их защищать вообще или, в крайнем случае, бросим все, если и когда ход сухопутного сражения пойдет против нас. Европейцы опасались одновременно как опустошения в результате ядерной войны на их плотно населенном континенте, так и нашего явно растущего нежелания прибегать к ядерным вооружениям. Они хотели заставить Советский Союз поверить в то, что любое нападение приведет к тому, что Америка развернет свой ядерный арсенал. Если блеф не проходил, так или иначе, они не очень-то жаждали, чтобы мы осуществили нашу угрозу на их земле. Их тайная надежда, которую они никогда не осмеливались озвучить, заключалась в том, что оборона Европы проводилась бы в виде межконтинентального ядерного обмена над их головами; для защиты их собственных стран Америка приглашалась пойти на риск ядерного опустошения, от которого они вежливо уклонялись.

Подлинные озабоченности каждой стороны оставались замаскированными. Европейцы опасались раскрывать свои страхи, чтобы не превратиться в самоисполняющиеся пророчества. Соединенные Штаты правильно объявили самоочевидную добрую волю, но ни в коем случае не хотели признавать, что стратегическое равновесие изменилось до неузнаваемости и не подлежит восстановлению. На протяжении большей части послевоенного периода Советский Союз был фактически безоружным в случае американского первого удара. Не мог он значительно изменить ситуацию и в результате своего нападения, так как наш контрудар приносил бы неприемлемые риски. Отсюда, наши стратегические силы являлись эффективным сдерживающим средством от любого массированного сухопутного нападения Советского Союза. В начале 1960-х годов, – несмотря на нашу изначальную зацикленность в виде несуществующей «ракетной пропасти», – наши силы ответного удара были по-прежнему настолько превосходящими, что советские военные приключения местного масштаба оставались в высшей степени безрассудными. Но начиная с середины 1960-х годов, после кубинского ракетного кризиса, Советы начали пополнять свой стратегический арсенал такими темпами, которые неизбежно привели бы к росту американских потерь при ядерном обмене, – независимо от того, как он начнется, – в исчислении на десятки миллионов. Когда мы пришли к власти в 1969 году, оценки потерь в случае советского второго удара оказывались в районе 50 миллионов погибших от немедленного воздействия (не говоря уже о более поздних смертях от радиации).

Делать вид, что такая перспектива не повлияет на американскую готовность прибегнуть к ядерному оружию, явилось бы уходом от ответственности. Рост советской ядерной мощи должен был снять тревогу относительно вероятности автоматического всеобщего ядерного ответного удара с каждым проходящим годом.

Было в равной степени безответственно игнорировать глубокую озабоченность, которую эта новая ситуация создала в Европе. Американские усилия в 1960-е годы оставаться единственным владельцем ядерного оружия в Североатлантическом альянсе, выраженные в нашем неприятии ядерных программ Великобритании и Франции, были интерпретированы – гораздо большим числом европейских руководителей, чем открыто это признававших, – как попытка со стороны Соединенных Штатов сохранить за собой право определения того, что представляло собой жизненно важные интересы всего альянса. В своей наиболее экстремальной форме американская попытка монополизировать централизованное решение по ядерному вопросу могла представляться как обеспечивающая нам вариант, – какими бы ни были наши непосредственные намерения, – «отрыва» нашей обороны от обороны наших союзников. Это было кошмаром для европейцев – и остается таковым. После ухода в отставку в 1969 году де Голль выразил свою озабоченность в самой грубой форме в разговоре с Андре Мальро: «Несмотря на всю свою мощь, я не верю, что Соединенные Штаты имеют долгосрочную политику. Их желание, и оно будет удовлетворено однажды, состоит в том, чтобы бросить Европу. Вот посмотришь»[19].

В 1960-е годы Соединенные Штаты, как правило, не ошибались в своем чисто военном анализе; наши союзники в целом действовали, как страусы. Они не хотели смотреть в лицо изменившимся стратегическим отношениям или прилагать гораздо большие усилия в области обороны, как, впрочем, они были готовы относить к разряду сложных, а подчас и дьявольских, американские намерения, то есть то, что фактически было преимущественно результатом неизбежного технологического прогресса. В то же самое время Соединенные Штаты не торопились признавать, что проблема носит политический характер, а, в конечном счете, психологический. Следовало ожидать, что в условиях зарождающегося паритета ядерные сверхдержавы будут пытаться делать ядерную ситуацию более предсказуемой и управляемой. Но именно такая попытка стала бы выглядеть в глазах окружающих неким делающим первые шаги кондоминиумом: со всей очевидностью налагались ограничения на наше решение начать ядерную войну, – на угрозе которой Европа строила всю свою безопасность. Союзники жаловались на недостаток консультаций, но их беспокойство едва ли могли бы притушить полноценные консультации. Коль скоро Соединенные Штаты и Советский Союз оба обладали уязвимыми силами ответного удара, способными нанести неприемлемый ущерб, единство союзников зависело бы от способности убедиться в том, что американское и европейское восприятие жизненно важных интересов совпадает, и таким же образом воспринималось бы Советским Союзом.

В силу этого дебаты по стратегическим вопросам оказывались всего лишь айсбергом. Проблема, лежащая в глубине его, заключалась в том, что после столетий превосходства Европы центр гравитации в мировых делах стал уходить от нее. Для стран, привыкших играть важную международную роль, было важно верить в то, что их решения что-то да значат. С середины XVIII века решения европейских держав определяли вопросы войны и мира, прогресса и стагнации. Конфликты на других континентах зачастую поощрялись европейцами, если не велись ими самими. Экономический прогресс зависел от европейского капитала и европейских технологий. Первая мировая война, – бессмысленная по вызвавшим ее причинам и такая же бесцельная по ее результатам, – привела к беспредельной по своим масштабам катастрофе по всем рассматривавшимся вопросам. 90 процентов выпускников Оксфордского университета Великобритании 1914 года погибли младшими офицерами в кровавой бойне Великой войны. Как раз именно по той причине, что страдания были такими всеохватывающими и непредвиденными, после вековой самоуверенной веры в непрерывный прогресс, европейская уверенность в своих силах была поколеблена, а ее экономические основы разрушены. Вторая мировая война и период деколонизации завершили этот процесс, сузив горизонты еще больше и осложнив уже существующее чувство слабости. Европейские правительства неожиданно осознали, что их безопасность и процветание зависят от решений, принимаемых в других местах; перестав быть главными игроками, они превратились в игроков второго плана. Европа после 1945 года, таким образом, столкнулась с духовным кризисом, который превзошел его все еще значительные материальные ресурсы. Настоящая напряженность между Соединенными Штатами и Европой вращалась вокруг поиска Европой своего чувства идентичности и ее места в мире, в котором она уже больше не контролировала окончательные решения.

Американский ответ в 1960-е годы был простым. Американские и европейские интересы, как мы считали, совпадали; никак не могло произойти так, чтобы Соединенные Штаты сознательно поставили бы под угрозу жизненно важные озабоченности своих союзников как в делах дипломатии, так в области стратегии. Настоящим препятствием на пути сотрудничества между союзниками, по нашему мнению, была разница в мощи между Европой и Соединенными Штатами. Европа станет брать на себя глобальную ответственность по мере своего укрепления, а это произойдет благодаря интеграции на наднациональной основе. Американские сторонники европейского единства порой воспринимали это с боˊльшим чувством, чем их коллеги в Европе. Немного вдумчивых европейцев, однако, задавалось вопросом, так ли уж все просто, как кажется. Они сомневались, решит ли «разделение бремени» (специфическая лексика) проблему идентичности или национальной цели. Европа, в их представлении, нуждалась в своей собственной политической цели, а не просто в некоей технической роли в совместном предприятии.

Те, кто утверждал, что Европа станет охотнее делить глобальную ответственность и бремя, если она будет сплочена на федеративной основе, казались мне людьми, слишком механически придерживающимися концепции истории. Причина, по которой Европа не играла глобальной роли, заключалась не столько в сокращающихся ресурсах, сколько в сокращающихся горизонтах. Я не думаю, что страны разделяли бремя только по той причине, что они были в состоянии это делать. На протяжении большей части своей истории Соединенные Штаты имели ресурсы, но не имели намерения играть глобальную роль. И, напротив, многие европейские страны продолжали сохранять заморские обязательства даже после того, как их ресурсы стали сокращаться. Крупнейшая колониальная держава 1960-х и частично 1970-х сохранялась в Португалии, одном из слабейших членов НАТО. Разделение бремени среди союзников было возможно только в том случае, если совпадут два условия: Европа должна разработать свое собственное восприятие международных отношений, и Европа должна быть убеждена в том, что мы не сможем, и не захотим, нести бремя в одиночку. Ни одного из этих условий не было в 1960-е годы. Европейцы были поглощены своими внутренними проблемами. До той степени, до какой они стремились заполучить перестраховку, они так поступали не по признаку разделения труда с нами, а во имя удвоения наших сил путем создания своих собственных стратегических вооружений. И Европе потребуется изложить свою собственную политику до того, как она возьмет на себя боˊльшее бремя и ответственность.

Я выступал за европейское единство, но сомневался по поводу формы, в которой оно должно происходить: должно ли оно быть в виде конфедерации национальных государств или в виде наднациональной федерации. Я хотел, чтобы Европа играла боˊльшую международную роль, но нам следовало иметь дело с фактом того, что такая роль будет проистекать из независимой концепции, которая не всегда будет совпадать с нашей. Незадолго до выборов я написал о наших отношениях с Европой:

«Ни одна страна не в состоянии действовать мудро одновременно в каждой части земного шара в каждый конкретный момент. Более многообразный плюралистичный мир – особенно в отношениях с друзьями – явно отвечает нашим долгосрочным интересам. Политическая многополярность, хотя к ней и трудновато привыкнуть, является предпосылкой нового периода творческого созидания. Как ни болезненно это признавать, мы смогли бы получать выгоды от противовеса, который уравновешивал бы нашу периодически возникающую импульсивность и путем вырисовывающихся исторических перспектив умерял бы нашу склонность к абстрактным и «окончательным» решениям»[20].

Лондон и «особые отношения»

Жизненная сила свободных народов подверглась испытанию в ответе, который они дадут на старую дилемму свободы: как примирить разнообразие и единство, независимость и сотрудничество, свободу и безопасность. Из Брюсселя Никсон вылетел в Лондон. Непринужденность и теплота, с которыми его приветствовали там, скрывали тот факт, что только что прошел большой шторм: серьезные разногласия между Великобританией и Францией по поводу будущего Европы, симптома того, что ждало нас впереди.

Обострение началось во время частного разговора, который состоялся у президента де Голля с британским послом в Париже Кристофером Соумсом, который, будучи зятем Уинстона Черчилля, не благоговел перед знатностью и величием. Противоречие сказало многое о споре внутри Европы и альянса в целом. 4 февраля 1969 года президент де Голль и посол Соумс беседовали в Елисейском дворце (президентской резиденции и канцелярии) о будущем Европы; у них состоялась еще одна встреча на эту же тему 14 февраля. После этого англичане проинформировали других своих союзников, включая нас, о том, что генерал де Голль описал будущее Европы в довольно провокационных и в какой-то степени совершенно новых терминах.

Де Голль сказал, что для создания подлинно независимой Европы, способной принимать решения по вопросам глобальной важности, европейцам, во‑первых, потребуется освободиться от бремени НАТО с ее «американским господством и всем механизмом». Успешной европейской политической организации следовало бы опираться на «концерт» самых значимых европейских держав: Франции, Англии, Германии и Италии. А в рамках этих отношений центральным элементом должно было бы стать англо-французское понимание и сотрудничество. Во-вторых, в ходе этого процесса структура Общего рынка должна измениться, у де Голля в любом случае было мало уверенности в отношении его будущего. Вместо этого он представлял в качестве его замены нечто похожее на широкую зону свободной торговли, особенно для сельскохозяйственной продукции. В-третьих, поскольку англо-французские отношения станут основой этой концепции, генерал был готов к проведению секретных двусторонних обсуждений с англичанами по экономическим, денежно-финансовым и политическим проблемам. Он сказал, что приветствовал бы британскую инициативу в отношении таких переговоров.

Англичане рассказали нам, что они ответили де Голлю, что Соединенное Королевство по-прежнему хотело бы вступить в Общий рынок и рассчитывает на возобновление переговоров скорейшим образом. Хотя британская точка зрения на НАТО, отношения с Соединенными Штатами и желательность директората в составе четырех держав в Европе отличалась по существу от взглядов де Голля, Великобритания считает предложения де Голля весьма примечательными. Она хотела бы продолжить в дальнейшем их обсуждение, но только при том понимании, что партнеры по НАТО были бы полностью информированы об этом. В связи с этим Соумс сказал де Голлю во время их второй встречи, что премьер-министр Вильсон посчитал своим долгом проинформировать канцлера Кизингера, когда они оба встретились в Бонне 13–14 февраля. Англичане также передали содержание разговоров между де Голлем и Соумсом нам, бельгийцам, другим союзникам; слух распространился со скоростью лесного пожара.

17 и 18 февраля французские послы в европейских столицах попытались определить, сколько из бесед де Голля с Соумсом стало известно, и дать заверения в том, что генерал не имеет намерений разрушить НАТО. Он всего лишь сказал Соумсу, по их словам, что расширение Общего рынка неизбежно изменит его характер и что последующее направление его развития следует внимательно отслеживать.

К 21 февраля перепалка по поводу того, кто сказал, что и кому, достигла таких размеров, что, как англичане, так и французы, посчитали необходимым дать утечку в прессе о своих противоречивых версиях. Изложение британской официальной позиции в лондонской «Таймс» очень близко совпадало с их более ранним изложением сути, которое они сделали нам. Инспирированная версия в парижской газете «Фигаро» в ответ писала, что де Голль просто обрисовал свои взгляды относительно независимой Европы, которые могли бы быть реализованы «без какого-либо ущерба для концепции НАТО». «Фигаро» в дополнение ко всему сделала нападки на посла Соумса лично за распространение по всей Европе «сенсационной версии» высказываний де Голля, которые «бросают тень сомнения в отношении порядочности г-на Соумса». Французский министр иностранных дел Мишель Дебре вскоре после этого открыто объявил, что генерал хотел только проверить, заинтересуются ли англичане зондажными переговорами относительно «европейских политических и экономических перспектив».

Подобно старым участникам сражений, которые сохранили свои эмоции и понимание справедливости, все американские ветераны-участники предыдущих полемик с де Голлем, бросились в эту стычку. Новая администрация была завалена предложениями, поступавшими как из стен правительства, так и из-за его пределов, воспользоваться возможностью и подтвердить наши обязательства по отношению к федеративной Европе и отвергнуть предложение де Голля, – которое, в любом случае, не было адресовано нам, – об особом директорате более крупных европейских держав. От новой администрации требовали подхватить упавшее у ее предшественницы копье и поразить еще раз ветряные мельницы европейской догмы, возобновив колкие споры с Францией ровно с того места, на котором они застряли в результате наших президентских выборов.

Именно это мы были полны решимости не делать. Мы считали, что организация Европы является делом самих европейцев. Соединенные Штаты потеряли многое из своего престижа в связи с такого рода дискуссиями доктринального характера. 22 февраля, за день до нашего отлета в Европу, я направил Никсону краткий отчет по этому вопросу, который я завершил следующим образом:

«Я полагаю, что де Голль изложил свои взгляды на будущее Европы Соумсу преимущественно в выражениях, о которых нам с самого начала докладывали англичане. В любом случае, надежда на Европу, не зависимую от американского «доминирования» и управляемую сообща концертом великих европейских держав, полностью соответствует зафиксированным взглядам де Голля. Характерно также и то, что де Голль признает, что такой концерт должен был бы базироваться на англо-французском соглашении, хотя предполагается, что Англия освободится от «особых отношений» с Соединенными Штатами…

Будет оказано давление с целью получения Ваших комментариев на сей счет.

Я рекомендую, чтобы Вы: 1. подтвердили нашу приверженность НАТО;

2. подтвердили нашу традиционную поддержку европейского единства, включая британское вступление в Общий рынок, но

3. дали ясно понять, что мы не собираемся втягиваться во внутриевропейские дебаты по поводу форм, методов и графика шагов в направлении единства».

Никсон внимательно и четко придерживался именно такого подхода в своих личных переговорах; я очень часто повторял это в справочных материалах до и после европейской поездки. Когда меня спросили относительно противоречий беседы между Соумсом и де Голлем, я сказал прессе 21 февраля: «Нас волнуют отношения Соединенных Штатов с Европой, а не внутреннее устройство Европы». Мы воспользовались противоречием Соумс – де Голль, чтобы прояснить, что мы продолжим делать упор на Североатлантическом альянсе; а разработкой внутреннего устройства Европы пусть занимаются сами европейцы. В отдаленном плане это станет позицией, которая более всего поможет вступлению Великобритании в Общий рынок.

Никсон прибыл в Лондон из Брюсселя дождливым вечером понедельника, в аэропорту Хитроу его встречали премьер-министр Гарольд Вильсон и министр иностранных дел Майкл Стюарт. Церемония была неполной, потому что Никсон боялся, чтобы его не обвинили в участии в увеселительной поездке, в то время как во Вьетнаме вовсю идет война, и попросил сократить протокол до минимума. Это была болезненная жертва, так как он сильно любил церемониалы, особенно в Великобритании, которые возводили заниженные формы пышности в ранг искусства. Более чем где-либо, британский государственный протокол искусно уверяет сомневающихся в том, что они заслужили свои почести и уважение.

Гарольд Вильсон приветствовал Никсона с дядюшкиным добродушием главы старинного семейства, которое знавало лучшие времена, но все еще в состоянии возродить в памяти мудрость, достоинство и мощь, которые помогли установить имя семьи в первую очередь. Он нанес удар по де Голлю, объявив об отказе от «направленных вовнутрь подходов» во внешних делах и противопоставив их в негативном ключе «концепции более широкого мира», которую выдвинул Никсон и которой он выразил свою поддержку. Однако главным лейтмотивом Вильсона явилось то, что стало ритуальным по всей Западной Европе, – что альянс должен двигаться от безопасности к таким позитивным явлениям, как «сотрудничество и мир». Целью альянса в конце 1960-х годов больше не была оборона, – по крайней мере, не в открытой риторике; главным оправданием его существования становилось ослабление напряженности. Никто не мог переиграть Никсона в провозглашении высокопарных лозунгов. Он откликнулся фразой, которую он напропалую использовал во время избирательной кампании 1972 года, что привело к инфляции ожиданий от разрядки: «Я верю, когда стою здесь сегодня перед вами, что мы сможем установить длительный мир уже в наше время». Он был настроен жизнерадостно. Он смело ухватился за так называемые особые отношения между Великобританией и Соединенными Штатами, что было предметом спора внутри нашего правительства, – сославшись на их очевидность дважды и в самых позитивных выражениях.

Это добавило немало головной боли многим сторонникам европейской интеграции в Государственном департаменте и за пределами правительства. Сторонники, почти фанатики, европейского единства были готовы прекратить «особые отношения» с нашим старейшим союзником в знак оказания содействия Великобритании, чтобы облегчить ее вступление в Общий рынок. Они считали весьма важным лишить Британию любого особого статуса в отношениях с нами, если это мешает роли Великобритании в той Европе, которой они дорожили. Они настаивали на официальном равноправии, не подверженном влиянию традиций или концепций национального интереса, как самой лучшей гарантии их грандиозного плана.

Даже если бы так и надо было, в чем я сомневаюсь, это было нецелесообразно. Поскольку особые отношения с Великобританией не подпадали ни под какие абстрактные теории. Они не зависели от официального их оформления, они происходили частично благодаря памяти о героических усилиях Британии военных лет; они были проявлением общего языка и культуры братских народов. Они имели место во многом благодаря отличной самодисциплине, при помощи которой Великобритании удалось успешно сохранить политическое влияние после ослабления ее физического влияния. Когда Англия вышла после Второй мировой войны слишком слабой, чтобы настаивать на своих взглядах, она не стала зацикливаться на оплакивании невозвратного прошлого. Британские руководители вместо этого четко выработали «особые отношения» с нами. На самом деле это была форма консультаций настолько обыденно близких, что психологически стало невозможно игнорировать британские взгляды. Они выработали привычку встреч с такой регулярностью, что автономные американские действия каким-то образом стали выглядеть как нарушение клубных правил. Более того, они эффективно использовали в обилии мудрость и доверительность поведения такой исключительной степени, что один за другим американские руководители считали, что в их интересах заполучить британский совет перед принятием важных решений. То были чрезвычайные отношения, поскольку они не опирались на какую-либо правовую основу. Они не были оформлены каким-то юридическим документом. Они поддерживались последовательно всеми британскими правительствами, как будто не предусматривалось никаких альтернатив. Влияние Великобритании было именно в силу того, что она никогда на нем не настаивала; «особые отношения» демонстрировали ценность нематериальных ценностей.

Одной характерной чертой англо-американских отношений была степень, до которой дипломатическая искусность превосходила расхождения по существу. На практике взгляды британского руководства на европейскую интеграцию были ближе к взглядам де Голля, чем к нашим. Интегрированная на наднациональной основе Европа была до такой же степени проклятием в Англии, как и во Франции. Главное разногласие между французами и англичанами заключалось в том, что британские руководители, как правило, уступали нам теорию, – европейской интеграции или атлантического единства, – стараясь при этом формировать саму реализацию посредством теснейших контактов с нами. В той части, в которой де Голль был склонен вступать в конфронтацию с нами при помощи свершившихся фактов и вызовами доктринального характера, Великобритания превращала примирение в оружие, делая морально немыслимым игнорирование ее точки зрения.

Я рассматривал атаки изнутри нашего правительства на особые отношения как мелочные и формалистические. Разрыв наших особых связей, – предположив, что такое возможно, – подорвал бы британскую уверенность в самих себя, а нам ничего бы не дал. В справочных материалах 21 февраля накануне нашего отъезда в Европу я указывал следующее:

«Моя личная точка зрения по этому вопросу заключается в том, что мы не так-то уж страдаем от обилия друзей в мире, что нам следует разочаровывать тех, кто считает, что у них есть особые отношения с нами. Я полагал бы, что ответом на особые отношения Великобритании было бы повышение других стран до аналогичного статуса, а уж никак не низведение Великобритании до менее теплых отношений с Соединенными Штатами».

Никсон принял мой совет не подключаться к противоречию между Соумсом и де Голлем; его также мало интересовал этот спор до тех пор, пока он оставался в рамках приглушенной и сугубо теоретической бюрократической перепалки. Веря в «особые отношения», он урегулировал проблему своим заявлением по прибытии.

Это вполне совпадало с подходом наших хозяев. Все было на спокойно приниженном уровне, носило личностный характер, отличалось тонкой лестью. Британцы были готовы абсолютно на все, чтобы мы чувствовали себя удобно, без этакой назойливости, готовы на обмены мнениями, без требования какого-то особого ответного американского поступка. Нас отвезли из аэропорта в Чекерс, деревенскую резиденцию премьер-министра, которая вполне удобна, но без этакой вычурности. Истории в ней было вполне достаточно, чтобы напоминать о славном прошлом Великобритании. Но, как и ее обитатели, она свои уроки преподносит и свое влияние оказывает чрезвычайно тонко и опосредованно. Первые беседы прошли за обедом, небольшим частным мероприятием между Никсоном и Вильсоном, Роджерсом и Стюартом, сэром Берком Трендом, секретарем кабинета министров, и мной.

Когда мы впервые встретились с ним, Гарольд Вильсон имел репутацию хитрого политика, вдумчивый разум которого страдал от отсутствия элементарной надежности. Кое-кто из уходящей администрации считал его слишком близким к левому крылу Лейбористской партии. Это и его тщеславие, как предполагалось, делали его необычайно податливым для советского обхаживания. И его обвиняли в том, что он не брезговал использовать наши поражения во Вьетнаме для укрепления своих собственных внутренних позиций. Мой опыт общения с Вильсоном не подтвердил справедливости ни одного из этих критических обвинений. Разумеется, лидер лейбористской партии должен принимать во внимание взгляды левого крыла своей партии. Не был он и первым британским премьер-министром, представлявшим себя особым поборником мира в отношениях с Востоком – Гарольд Макмиллан, в конце концов, заработал прозвище «Супер-Мак» за появление в Москве в разгар Берлинского кризиса ратующим за примирение и носящим каракулевую шапку. Судя по моему опыту, Вильсон был искренним другом Соединенных Штатов. Его эмоциональные связи, как и связи большинства британцев, носили характер связей через океан, а не через пролив Ла-Манш в этом районе, который в Британии многозначительно зовется «Европой». Он провел много времени в Соединенных Штатах; он искренне верил в англо-американское партнерство. Это не было театральным жестом пригласить Никсона, как он это сделал, на заседание правительства – беспрецедентная честь для иностранца. В том, что касается надежности Вильсона, то я не вправе судить о его поведении на британской сцене. В отношении Соединенных Штатов он в моих глазах всегда был человеком слова. Он представлял весьма любопытный феномен в британской политике: его поколение лидеров Лейбористской партии в эмоциональном плане было ближе к Соединенным Штатам, чем многие лидеры Консервативной партии. Как представляется, тори посчитали утрату физического превосходства в пользу Соединенных Штатов мучительной, особенно после того, что они сочли предательством наши действия по поводу Суэцкого канала.

Хотя и обучавшийся в Оксфорде, где он изучал экономику в течение нескольких лет, Вильсон не имел почти никакого интереса к абстрактным идеям. Он был заворожен манипуляциями политической властью; он получал наслаждение от дел, связанных с решением определяемых проблем. Цели долгосрочного характера вызывали у него сугубо поверхностное внимание. Он не видел никакого смысла в планировании, потому что у него была полная уверенность в том, что многие его качества помогут ему выбраться из любой трудной ситуации. У Вильсона была исключительно хорошая память, что давало ему возможность вспомнить точное положение на странице того предложения, которое он прочитал много лет назад. Это было качество, которое он с большим удовольствием демонстрировал; он также демонстрировал почти аналогичную способность находить возможности для этого. Как человек, он был довольно холодной личностью, хотя, – совсем как Никсон, – трогательно жаждущий одобрения, особенно от тех, кого он сам очень уважал. Такая категория людей обычно включала людей у власти или академиков; он особенно высоко ценил свои тесные взаимоотношения с американскими президентами. Вначале он предложил Никсону обращаться друг к другу по именам. Ничего не выражающий взгляд Никсона в ответ на это похоронил эту идею. Но этот инцидент не изменил дружественного настроя Вильсона в отношении Соединенных Штатов. Мне лично он нравился; он нас никогда не подводил.

Его коллега министр иностранных дел Майкл Стюарт был совершенно иным человеком. Благонамеренный, слегка педантичный, Стюарт наслаждался моральными изысканиями, которые могли отвлекать и раздражать Никсона. Он был школьным учителем и демонстрировал это, вначале став министром образования, а потом министром иностранных дел. Подобно тем, кто пришел поздно в жизни к международной ответственности, он действовал так, как будто она состояла из провозглашения каких-то теоретических принципов. Стюарт, однако, был убежденным сторонником тесных отношений между нашими странами. Несмотря на многие его сомнения, он защищал нашу позицию по Вьетнаму в дебатах в дискуссионном обществе «Оксфордский союз» с гораздо боˊльшей энергией и умением, чем это делали многие американцы, которые принимали решение направить наши войска туда. Он никогда не выказывал свои сомнения посторонним. Он был приличным солидным мужчиной, не блестящим или проницательным, но человеком твердых качеств, благодаря которым Великобритания и получила в свое время большую часть своего величия.

Третьим высокопоставленным англичанином за обедом был сэр Берк (позднее лорд) Тренд, секретарь кабинета министров. Его канцелярия является настолько влиятельной, насколько мало известной. Высокопоставленный государственный служащий, который остается на своем месте вне зависимости от тех или иных перемен в администрации, он готовит протоколы заседаний кабинета, контролирует постоянно действующий механизм госслужащих и дает непредвзятые советы на основе накопленного за десятилетия опыта. Влияние, заложенное в самом этом посту, использовалось с особой эффективностью человеком, занимавшим этот пост в то время. Берк Тренд был худощавым ученым человеком, с огоньком в глазах и манерами, свидетельствующими о мудрости и целенаправленности. Он ненавязчиво уводил беседу с опасных мест, которые, как ему было известно, разрушили немало прежних бурных обсуждений. Он умело делал так, что министры кабинета, которому служил, выглядели более компетентными, чем они вообще-то были на самом деле. Он был высокодуховным человеком. Его эрудиция и советы оказались в числе тех выгод для нас, которые давали «особые отношения».

Обед в резиденции Чекерс казался семейным вечером. Обсуждение носило характер общего обзора мировых дел, начатого в обшитой панелями столовой и продолженного за бренди в знаменитой Длинной галерее резиденции. Мужчины, которые должны будут решать будущее своих стран в течение нескольких следующих лет, входили в положение друг друга и в целом были весьма довольны достигнутыми результатами.

Позже Никсон позвал меня в свой номер в отеле «Кларидж», чтобы обсудить события дня. День начался в Совете НАТО в Брюсселе и завершился в доме британского премьер-министра, к которому Никсон приписал историю, относящуюся к нескольким столетиям назад. Мне не хватило смелости сказать ему, что особняк Чекерс стал выполнять нынешние функции резиденции только со времени Первой мировой войны. Он был полон воодушевления; обожал устаревшие церемонии, и для него все было в новинку, и он был в волнении от смены событий. Приземлиться на президентском самолете на иностранной земле, встретиться с королем и потом с премьер-министром – все это было кульминацией его юношеских грез, концепции высокого поста, как представлялось, недостижимого для бедного, в какой-то мере обидчивого молодого человека из небольшого городка в Калифорнии. Все это было одной из немногих возможностей почти естественной радости, которую я наблюдал за время моего знакомства с этим замкнутым и непостижимым человеком. Хотя дискуссии этого дня не решали никаких грандиозных проблем, Никсон любил философские разговоры, которые не вызывали ни конфронтации, ни пререканий по мелочам. Никсон ужасно хотел, чтобы ему сказали, как хорошо он все проделал. Как он и дальше будет делать это в разных ситуациях, Никсон попросил меня оценивать его заметную роль в сегодняшних событиях снова и снова. Он отправился спать и, как периодически случалось, когда был в состоянии стресса, начал невнятно произносить слова или, наоборот, пытаться артикулировать их очень тщательно. Но довольно быстро успокоился. День не был обременительно трудным, и он вел себя с достоинством и вполне умело.

На следующий день в зале заседаний кабинета на Даунинг-стрит, 10 (в резиденции и одновременно в канцелярии премьер-министра) увеличенная группа с обеих сторон затрагивала темы предыдущего вечера. Главными темами были решение Великобритании возобновить свою заявку на вступление в Общий рынок, будущее НАТО и курс отношений между Востоком и Западом. Британские министры утверждали, что хотят заполучить членство в Европе не столько по причинам экономических выгод, сколько по политическим преимуществам от нацеленной в большей степени на внешний мир Европы, чему они станут помогать. Никсон согласился с этой концепцией, но подчеркнул, что ее реализация не может сопровождаться в дальнейшем американской враждебностью по отношению к де Голлю. Он не будет пытаться улучшать отношения Америки с Францией; хотя это не повлияет на основополагающие взгляды де Голля, это могло бы сделать его более склонным к практическим согласованиям. Британские министры доказывали, что и они придерживаются такого же мнения, – как будто и не случился конфликт между Соумсом и де Голлем.

Дискуссии по НАТО еще раз продемонстрировали двойственный характер альянса. Все согласились с утверждением Никсона о том, что Советский Союз ликвидирует ядерный разрыв и что мы поступим правильно с учетом давления конгресса, сохранив новые оборонные программы, которые мы начали. Но тут не было желания прийти к очевидному выводу о том, что НАТО требуется новая стратегическая доктрина. Он выразил сомнение в отношении готовности любой европейской страны предпринять крупное увеличение своих оборонных расходов из опасения, что в таком случае Соединенные Штаты сократят свои обязательства. Вильсон дал нам возможность определить, в чем будет состоять значение новой стратегической доктрины, не включающей в себя новые вооруженные силы.

Майкл Стюарт выступил со становящейся стандартной европейской темой. Наши переговоры с Советским Союзом, особенно по ограничению стратегических вооружений, имели большое значение. Молодое поколение больше не захочет поддерживать Североатлантический альянс исключительно в его единственном качестве инструмента для обороны; для единства Запада весьма существенно, чтобы оно видело в нем также и механизм для достижения разрядки. Стюарт был прав, но тем самым раскрыл глубокую двойственность наших европейских союзников. Во времена нарастания напряженности они опасались американской жесткости. Во времена ослабления напряженности они страшились американо-советского кондоминимума, некоего двоевластия. Они требовали от нас твердости, затем предлагали свое посредничество, чтобы выбраться из образовавшегося тупика. Они настаивали на том, чтобы мы консультировались с ними, прежде чем что-либо делали. Но они хотели свободы и автономии для проведения своей собственной дипломатии разрядки без каких-либо сдерживающих элементов. Если считалось, что мы блокируем разрядку, то мы утрачивали поддержку наших западноевропейских союзников, которые в таком случае усиливали свои собственные контакты с Востоком, без какой-либо координирующей стратегии. Они стали бы слишком слабы перед лицом давления изнутри и со стороны Советского Союза. Мы оказались в парадоксальной ситуации, состоящей в том, что нам следует взять на себя руководящую роль в отношениях Восток – Запад, если хотим сохранить единство альянса и установить какие-то основные правила для контактов между Востоком и Западом. Но если мы будем двигаться слишком быстро или вызовем ничем не оправданные надежды, то подорвем нашу задачу укрепления военной мощи – единственную основу безопасности для ведения дел с Советским Союзом. Это была проблема, которая сохранялась еще долго после того, как участники обсуждений на Даунинг-стрит ушли со своих постов.

Потом был официальный завтрак в Букингемском дворце с королевой Елизаветой. Я полагал ошибочным стереотипом считать ее скучной. У нее был ехидный ум, и она поразила меня своим знанием мировых дел и пониманием вовлеченных в них лиц. После обеда президент выступил перед сотрудниками Посольства Соединенных Штатов и встретился с группой британских издателей и представителей интеллигенции.

Вечер был примечателен тем, что показал сторону Никсона, наименее известную широкой публике. Весной 1968 года Гарольд Вильсон совершил чрезвычайный просчет, сделав ставку на победу демократов; в силу этого он назначил Джона Фримена, старого друга Хьюберта Хамфри, послом в Вашингтон. Это грозило стать почти что катастрофическим решением. Фримен был лейбористским министром, придерживающимся левого крыла партии. Он ушел в отставку из-за скандала с обвинениями правительства в сокращении расходов на здравоохранение и продолжил свою карьеру вначале как телевизионный интервьюирующий журналист, затем редактор левацкого еженедельника «Нью стейтсмен» и верховный комиссар Великобритании в Индии. Будучи редактором журнала «Нью стейтсмен», Фримен отметил поражение Никсона в Калифорнии, поздравив американцев с устранением «человека, не имеющего никаких принципов, кроме готовности пожертвовать всем ради дела Дика Никсона». Когда Никсон победил на выборах через семь месяцев после назначения Фримена, Вильсон не стал менять свой не совсем удачный выбор. К его чести, Вильсон отказывался менять послов. Никсон был сильно возмущен. С самого начала работы его администрации он поклялся, что не будет иметь дел с Фрименом. Его поддержал генерал Эйзенхауэр, в январе сказавший ему в моем присутствии, что назначение Фримена является оскорблением Никсону не только как человеку, но и как президенту. Но поскольку было немыслимо, чтобы мы объявили британского посла нежелательной персоной, казалось, что для Никсона не остается ничего, как сделать пребывание Фримена в качестве посла как можно более трудным и неудобным. Не было сомнений в том, что Никсон был способен так поступить. Члены нашей передовой группы просили Вильсона убрать Фримена из списка приглашенных на обед в честь президента, устраиваемый на Даунинг-стрит, 10. Вильсон с негодованием отказался, и мы все ждали вечера в большом смятении.

Но Никсон мог и удивлять. В конце обеда он встал, чтобы произнести тост. Глядя прямо на Фримена, сидевшего на противоположной стороне стола, Никсон сказал: «Некоторые говорят, что есть новый Никсон. И они спрашивают, а есть ли новый Фримен. Хотел бы думать, что все осталось позади. В конце концов, он новый дипломат, а я новый государственный деятель, и мы оба стремимся сделать все от нас зависящее во имя мира во всем мире».

Эффект был как удар током. Вильсон назвал тост самым любезным, который он когда-либо слышал на Даунинг-стрит, 10. Он написал записку Никсону на своем меню. «Вы не можете гарантировать рождение лордом. Вполне возможно – и Вы это продемонстрировали – родиться джентльменом». Обычно невозмутимый Фримен был готов расплакаться. Так родилась миссия в Вашингтон, окончившаяся небывалым успехом. Джон Фримен был одним из самых деятельных послов, с которыми я когда-либо имел дело. Причина этого была не такой уж и простой. Его стиль работы был непривычным. Фримен всячески избегал какой бы то ни было лести; в порядке личного общения он встречался только с теми, кого уважал. Он почти не прилагал никаких усилий для того, чтобы превратить свое посольство в модный салон. Когда у него было послание, которое следовало вручить, он препровождал его очень официальным заявлением о том, что действует в соответствии с указаниями. Но Фримен был готов выйти за рамки своих указаний для выражения личного мнения. Поскольку он обладал высоким интеллектом и абсолютной добросовестностью, это вскоре оказалось бесценным качеством. У него был острый геополитический склад ума, и, как оказалось, он во многом разделял нашу философию международных отношений. Я был очень высокого мнения о суждениях Фримена, поэтому довольно часто консультировался с ним в вопросах, выходящих за рамки его официальной компетенции. В одном или двух случаях я давал ему прочесть первые варианты речей президента, отрабатывая его таланты в редакторской работе. У него было полное право докладывать обо всех его разговорах своему премьер-министру; вполне вероятно, что он так и поступал. Но близость и доверие «особых отношений» подразумевали как раз именно такое сердечное сотрудничество.

Никсон, со своей стороны, первым стал доверять, а потом и полюбил Фримена. Тот был единственным послом, которого приглашали в Белый дом по случаю различных мероприятий во время первого срока пребывания Никсона на посту президента. Он также стал и одним из моих ближайших друзей; эта дружба пережила оба наших срока работы на своих постах. Я считаю это одной из величайших наград во время моей работы на правительство.

Итак, поездка в Лондон окончилась особым бонусом доброй воли. Она выявила больше двойственности, чем смогла их разрешить. Но, как и предполагалось, заложила основу для плодотворного сотрудничества в дальнейшем.

Бонн и Берлин и загадка Германии

Следующую остановку мы сделали в Бонне. Ситуация с Федеративной Республикой Германии была гораздо сложнее. Политическая жизнь Германии находилась под воздействием предвыборной гонки, и мы прибыли во время начальной стадии Берлинского кризиса. Западногерманский президент, по большому счету сугубо церемониальная фигура, выбирается специальным собранием депутатов бундестага или делегатов от парламентов земель (ландтагов). Во время всех предыдущих случаев эта сессия собиралась в здании старого Рейхстага в Западном Берлине. Это делалось для того, чтобы подчеркнуть притязания Бонна на преемственность законного германского государства. Советы и их восточногерманские союзники ранее игнорировали этот косвенный вызов. До 1969 года они чувствовали себя достаточно сильными, чтобы делать из этого проблему. Они протестовали против собрания выборщиков в Берлине на основании того, что Западный Берлин не является юридически частью Федеративной Республики Германии. Они начали создавать помехи для путей доступа впервые с 1962 года.

Это должно было вызвать большое беспокойство в Бонне. Об уязвимости Берлина кто только не говорил. Имела место и определенная неясность в отношении реакции новой администрации. Существовала широко распространенная тревога, вызванная частично уязвимостью Германии, а частично политическими спорами с двумя предшествовавшими нашей администрациями. Бонн не соглашался с упором, который делал Макнамара на неядерную региональную оборону, опасаясь, что она может побудить агрессию со стороны Советов. Бонн видел в Договоре о нераспространении ядерного оружия яркий пример своей дискриминации в ядерной области. Бонн возмущался в связи с американским давлением относительно оплаты за размещение американских войск на немецкой земле. Два канцлера – Конрад Аденауэр и Людвиг Эрхард – были свидетелями ускорения их вывода в результате их противоречий с администрациями Кеннеди и Джонсона.

Все это отражало шаткую психологическую позицию кажущегося таким могущественным нового немецкого государства. Потерпевшая поражение в двух войнах, носящая отпечаток нацистского прошлого, расколотая и разделенная Западная Германия представляла собой экономику, находящуюся в поисках политической цели. Бонн не имел никакого отношения к зарождению британской уверенности в себе, которая упрочивалась веками непрерывной политической эволюции и имперской славы. Бонн сам по себе, будучи случайно избранным новой столицей из-за личного удобства первого послевоенного канцлера (он находился близко от родного города, в котором жил Аденауэр), не воплощавший никаких предшествующих традиций управления, символизировал какую-то ненадежность послевоенного возрождения Германии. ФРГ представляла собой некое внушительное дерево с неглубокими корнями, чувствительное к неожиданным порывам шквалистого ветра.

Нестабильность ее положения отражалась в чувстве неуверенности ее руководства. Аденауэр, этот поистине великий человек, считал своим первостепеннейшим долгом восстановить для Германии репутацию надежности. Он решительно отвергал многие искушения воспользоваться возможностями Германии для маневрирования между Востоком и Западом. Он отвергал обвинения своей внутренней оппозиции в том, что его прозападный курс угрожал перспективам объединения Германии. Он с пренебрежением относился к отдельным случаям заигрывания с Востоком. Вместо этого он старался встроить Федеративную Республику Германии в Европу, а Европу в Североатлантический альянс так прочно, чтобы национализм, приведший Германию к катастрофам, больше никогда не смог получить возможность заражать его народ.

Аденауэр добился феноменального успеха. В течение десятков лет после создания ФРГ ее прозападная ориентация больше не представляла собой внутренний немецкий вопрос. Оппозиция, которая еще вчера настаивала на равноудаленности нейтралистской Германии между Востоком и Западом, коренным образом поменяла свою программу и теперь соперничала с правительством в отстаивании его верности западным связям даже в военной области. По иронии судьбы, умные молодые люди, руководившие администрацией Кеннеди, выбрали именно этот момент для того, чтобы настаивать на большей гибкости по отношению к Востоку перед человеком, который так много поставил на стабильность и надежность и который только что завершил колоссальные усилия по выработке национального консенсуса вокруг своей политики тесных атлантических связей. Это привело к внутренним пертурбациям в Германии в 1960-е годы и к смене ролей. Социал-демократическая оппозиция, которая десятью годами ранее стремилась использовать дремлющий немецкий национализм и выступала против прозападной ориентации Аденауэра, теперь критиковала правительство за подрыв связей с Америкой. Все еще находящиеся у власти христианские демократы жестко цеплялись за принципы 1950-х годов. Их близкая к одержимости приверженность к преемственности вызвала нетерпение со стороны американской администрации, стремящейся перевернуть новый лист, убежденной в действенности грандиозных планов и в целом чувствующей себя гораздо удобнее с левыми или, по крайней мере, реформистскими группами, чем с христианско-демократическими консерваторами, создавшими послевоенную Европу.

Таким образом, присущие дилеммы послевоенной политики Германии вышли наружу. Единственная из европейских держав, Федеративная Республика Германия имела невыполненные национальные цели. Это устремление к объединению выражалось в отказе иметь дела с восточногерманским режимом или даже установить дипломатические отношения с любым правительством, которое имеет такие дела. (Это была так называемая доктрина Хальштейна.) Но ни одно другое европейское правительство не разделяло эту германскую цель. Для них всех объединенная Германия вызывала старый кошмар германской гегемонии. Они разделяли шутку Клемансо, что его страсть к Германии так сильна, что он хочет, чтобы их было две. Они знали к тому же, что объединение Германии возможно, если вообще таковое возможно, только в результате массированного столкновения с Советским Союзом. Таким образом, существовала неизбежная пропасть между провозглашенной целью ФРГ по объединению Германии и действиями, которые она могла предпринять для ее достижения. И эта пропасть помогла Советскому Союзу оказывать нажим на Западную Германию во время периодических столкновений из-за Берлина, которые хотя бы частично были предназначены для того, чтобы заставить ФРГ смириться со статус-кво и принудить союзников по НАТО отмежеваться от ее национальных чаяний.

Западногерманские руководители, оказавшиеся на передовой линии разделенной Европы, подвергающиеся постоянному давлению со стороны Востока, осознающие глубокий осадок недоверия на Западе, страдающие от недостижимости национальных целей, увидели в американской связи необходимые меры предосторожности. Они не жаждали никакой особой роли в глобальных делах. Им недоставало уверенности в себе, чтобы стремиться к оказанию воздействия на нашу политику в более широком масштабе. Их цель была более чем скромной: убедиться в том, что они могут положиться на нас в плане обороны и что не произойдет никаких решительных сдвигов в сторону Востока, которые оставят Германию открытой и незащищенной либо физически, либо психологически.

Наш шумноватый политический процесс в силу этого привел к беспокойству западных немцев. Периодический приход новых администраций, громко объявляющих о новых подходах или об устарелости прежней политики, грозил тем, что когда-нибудь в будущем колесо повернется так, что приведет к страшному разъединению Америки от Европы.

Миссия Никсона, направленная на восстановление доверия и стабильности в Бонне, была весьма своевременной, так как, вопреки Берлинскому кризису, политические взгляды в Германии находились в переходной стадии. Аденауэр ушел с поста канцлера в октябре 1963 года, его сменил Эрхард, тогда чрезвычайно популярный как архитектор немецкого «чуда» в деле восстановления экономики. Но как предсказывал Аденауэр, компетенция Эрхарда в экономике не могла сравниться с его успехами в политике. Правящая коалиция христианских демократов и свободных демократов раскололась. В 1966 году была сформирована новая так называемая большая коалиция христианских демократов с социал-демократами, Курт Георг Кизингер стал канцлером, а Вилли Брандт вице-канцлером и министром иностранных дел.

Это оказалось судьбоносным решением для умеренно консервативных христианских демократов, которые доминировали на протяжении всей послевоенной истории. Социал-демократы теряли силы в оппозиции, которая угрожала стать постоянной. Главная причина состояла в том, что достаточное число избирателей считали эту партию, – несмотря на ее почетную демократическую историю, – наследницей слишком многих радикальных традиций, чтобы возлагать на нее обязанности по управлению страной. «Большая коалиция», сооруженная блестящим стратегом Социал-демократической партии Гербертом Венером, разрешила вопрос относительно способности социал-демократов к управлению страной. Одно только их участие в правительстве, в конечном счете, дало им достаточно дополнительных голосов, чтобы добиться победы на выборах 1969 года. Хотя для христианских демократов болезненным был просчет, в результате которого появилась «большая коалиция», но это стало великим благом для демократии в Германии. Этот шаг продемонстрировал, что социал-демократы на самом деле были ответственной демократической партией; это позволило избежать радикализации или поляризации политической жизни в Германии, что было весьма свойственно для большого количества европейских стран.

Но этот исход еще был впереди. Правительство, приветствовавшее нас в Бонне, несмотря на высокое название «большой коалиции», было глубоко расколото. Его руководящие лица через несколько месяцев вступят в соревнование друг с другом на предстоящих выборах; почти все сказанное во время нашего визита отражало осторожное маневрирование с целью достижения своих целей. Канцлер Кизингер[21], галантный, степенный, бесстрастный, произносящий банальности с глубокомысленным видом, оказался в политической западне, потому что ежедневно на службе набирал силы его главный оппонент, который сделался к тому же еще и вице-канцлером – Вилли Брандт. Массивный, крепко сбитый, в сущности малообщительный, несмотря на свою открытость по манере общения, ни в каком отношении не предполагал, что считает себя в подчинении у канцлера.

Там, где британское правительство проявляло двойственность по вопросам сдерживания, разрядки, западного единства, отношений Восток – Запад, немецкие руководители в индивидуальном плане были гораздо более точны и ясны, но они были разделены между собой. Оба соглашались с необходимостью проявления жесткости по Берлину, но дальше этого гармония между ними не простиралась. Кизингер ратовал за твердую позицию в отношении Востока. Брандт формально выделил нюансы в плане мер по примирению. Не требовалось большого воображения, однако, чтобы проследить его готовность к неприятному делу, связанному с признанием Восточной Германии. Кизингер являлся сторонником связей с Францией; Брандт был готов сделать акцент на вступление Британии в Общий рынок. Взгляды Кизингера были ближе к взглядам Никсона. Взгляды Брандта больше совпадали с убеждениями нашего Государственного департамента. Беседы в Бонне, таким образом, давали ясно понять, что до выборов осенью этого года германская политика будет преимущественно действиями с оглядкой.

Визит в Западную Германию завершился поездкой по Берлину. Огромные толпы приветствовали президентский кортеж, но Никсон чувствовал себя неловко, беспокоясь, что его выезд будут не в его пользу сравнивать с поездкой Кеннеди в 1963 году. Только после заверений в том, что никаких неблагоприятных сравнений не может быть сделано, он слегка расслабился. (Я заметил, что был выбран S-образный маршрут, так что толпа могла перемещаться с одной улицы на другую. Мне сказали, что такой же механизм передвижения был использован и во время визита Кеннеди.)

Никсон пытался разрешить очередной Берлинский кризис, бросив престиж своего президентства в начале срока пребывания у власти однозначно на Берлин. Он сделал это в красноречивой речи на заводе Сименса: «Четыре президента до меня придерживались этого принципа, и я скажу вам сейчас и в этом месте, что тоже твердо придерживаюсь этого принципа: Берлин должен оставаться свободным. Я не говорю это в каком-то духе бравады или воинственности. Я просто констатирую неизменный факт международной жизни».

Римские каникулы

Нашей следующей остановкой была Италия. Произошла кардинальная перемена от задисциплинированной формалистики Берлина к бурному хаосу римского аэропорта. Во время радостной суматохи госсекретаря Роджерса забрали смотреть почетный караул до тех пор, пока ошеломленные члены передовой группы не вывели его из шока и не заменили президентом. После этого все пошло гладко, но, как всегда, на грани фола.

Это был мой первый из множества последовавших визитов в Италию во время срока работы в администрации. Мне всегда нравилась застывшая красота этой страны и исключительное человеколюбие ее народа. Но каждый визит подтверждал, что Италия следует разным политическим законам и имеет иную концепцию роли государства, чем остальные страны Западной Европы. Вероятно, итальянцы были слишком цивилизованны, слишком пропитаны духом ценности отдельной личности и достоинства человека, чтобы демонстрировать полную приверженность политическим целям, которые в течение полутора столетий вызывали соперничество и различные амбиции у других стран Европы. Несомненно, но внутренние проблемы Италии требовали слишком большого внимания со стороны высшего руководства, в связи с чем внешняя политика играла второстепенную роль. И потом, имел место тот факт, что Рим как столица был менее всего центром национального сознания, а скорее исторической традицией. Он был правительственным центром древней империи. Потом на протяжении полутора тысяч лет он был столицей папского государства – фактически Квиринальский дворец, в котором сейчас находится официальная резиденция президента Италии, представлял собой летнюю резиденцию папы до 1871 года. По контрасту с другими европейскими столицами Рим не был стимулом для объединения Италии; скорее его добавили к Италии десятью годами позже после того, как начало существовать государство. Итальянское правительство переехало в город папы, а папство осталось главным учреждением Рима.

Какими бы ни были причины, каждый визит оставлял у меня такое чувство, будто его главная цель была выполнена уже по прибытии в аэропорт. Это символизировало тот факт, что Соединенные Штаты воспринимали Италию со всей серьезностью. Существовали фотографические свидетельства того, что имели место консультации с итальянскими руководителями. При таком понимании итальянские министры действовали так, как будто были слишком опытными и полагали, что их взгляды на международные дела могут решающим образом влиять на события.

Во время моей работы в администрации пост премьер-министра переходил от Мариано Румора к Альдо Моро с кратким промежутком для Эмилио Коломбо. Руководитель, который не был премьер-министром, занимал пост министра иностранных дел. Румор излучал дружелюбие, добрую волю, поистине желание угодить. Он со всей очевидностью был управляющим партийной машины, который всплывал на поверхность, когда требовалось охладить накал, и распределял добрую волю среди различных фракций христианских демократов. Коломбо был из числа интеллектуалов. Вежливый, вдумчивый, больше эксперт, чем лидер, он, казалось, поднялся до вершин, когда фракции оказались в тупике и потребовался временный премьер-министр, который не изменит баланс ни в каком направлении до тех пор, пока не будут обсуждены новые корректировки. Моро был самым значительным. Он оказался и умницей, и молчуном. У него была репутация человека, обладающего превосходным интеллектом. Моим единственным свидетельством этому была путаница с его построением фраз. Но я еще и оказывал убаюкивающее воздействие на него; очень часто он чувствовал себя сонным на встречах со мной. Я считал своим успехом, если он бодрствовал. Международные дела со всей очевидностью не интересовали Моро. Он был, главным образом, стратегом партии, который предпочитал создавать новые стартовые позиции во внутренней политике партии с чрезвычайной тонкостью; внешняя политика была должностью, которую он занимал как стартовую позицию к власти и никогда не рассматривал ее как свое призвание. Несомненно, руководители Италии были избраны с тем, чтобы отражать внутренние потребности и больше всего внутренний баланс Христианско-демократической партии.

Президенты, которым я служил, никогда полностью не понимали этого. Страдая от иллюзии того, что итальянский премьер-министр обладает исполнительной властью, они пытались вести дискуссии, подразумевающие какие-то специфические решения. Ни один итальянский премьер-министр, с которым я когда-либо встречался, не поддерживал такой подход, который, с их точки зрения, мог быть только результатом грубой попытки лести или незнания реалий. Они знали, что возглавляют непрочные коалиции; у них было право председательствовать на заседаниях кабинета, но не было права отдавать обязывающих приказов. Решения принимались консенсусом, который составляло множество людей, не входящих в правительство. Во время обсуждения с любым из премьер-министров или министров иностранных дел внутренняя политика оставалась главным занятием. Итальянское министерство иностранных дел включало некоторых самых известных и вдумчивых дипломатов, с которыми я когда-либо встречался. И, тем не менее, иногда не могло не казаться, что обсуждение международных дел с их министром иностранных дел было чревато риском наскучить ему.

Как представляется, имелись веские причины для озабоченности внутренним трудным положением в Италии. Христианско-демократическая партия правила в Италии с войны. Было модно говорить, что она не решила ни одной фундаментальной проблемы в Италии, что неэффективность была широко распространена, а коррупция была повсюду. Но это было правдой только отчасти. Италия обрела значительный экономический прогресс; ее экономика росла в среднем примерно на 5,5 процента, по сравнению с предыдущим десятилетием. Однако, как и везде, процесс развития привел к структурным сдвигам, которые вызвали политическую нестабильность. Фермеры юга Италии всегда были бедными; они всегда были моральной опорой традиций и церкви. Экономическое развитие переместило этих мужчин и женщин на заводы и фабрики севера Италии. В этом массовом переселении их главной духовной поддержкой стала Коммунистическая партия, встречавшая их на железнодорожном вокзале и поддерживавшая их в условиях утраты корней. Тот факт, что количество избирателей, голосовавших за Коммунистическую партию, сохранялось постоянным в Италии, несмотря на экономический рост, – и вопреки всем новомодным теориям, – имел место в основном благодаря тому, что партия считалась многими гарантом их безопасности, и потому, что правительство в Риме не смогло установить человеческие контакты, играющие такую решающую роль в Италии.

Постоянная американская зацикленность на институциональных решениях осложняла проблему. На протяжении большей части послевоенного периода Италия была под управлением коалиции христианских демократов и умеренных партий правого и левого толка. Социал-демократы представляли левое крыло правящей группы; их отличительной чертой был отказ от работы с коммунистами. В оппозицию входили коммунисты, которых поддерживало левое крыло социалистов, и монархисты с фашистами на правом фланге. В 1963 году Соединенные Штаты решили поддержать так называемое открытие левым. Их целью была коалиция между левым крылом социалистов и христианскими демократами, чтобы тем самым, как надеялись, изолировать коммунистов. Под значительным американским давлением эта коалиция была фактически создана путем переговоров.

Результаты, хотя и с отсрочкой почти более десяти лет, оказались с точностью до наоборот от задуманного. В новой коалиции Социал-демократическая партия утратила свой основной мотив существования – свою роль некоммунистической оппозиции на левом фланге. С каждыми выборами она постоянно скатывалась в безвестность. Либеральная партия свободного предпринимательства была изгнана из правительства в качестве платы за прием социалистов. Она тоже с каждыми новыми выборами теряла свою популярность. Социалисты левого толка не получили никаких выгод, потому что оставались в коалиции с коммунистами в провинциях, находясь в правящей коалиции с христианскими демократами в Риме. Такая партия могла лишь истощить себя этой своей двойственной натурой; не желая отказаться от того или иного союза, она не могла функционировать как барьер от коммунистов в провинциях и не могла добиться реформирования христианских демократов в Риме.

Таким образом, не сумев изолировать коммунистов, открытие левым превратило их в единственную крупнейшую оппозиционную партию. Ликвидировав более мелкие демократические партии, этот эксперимент лишил итальянскую политическую систему гибкости. Отныне любой правительственный кризис был на руку коммунистам; Италия все больше оказывалась перед выбором между христианскими демократами, потерявшими подвижность, и радикальными антидемократическими переменами. В конце 1960-х этот зловещий исторический процесс становился вполне реальным. Министры по-прежнему открыто декларировали свой антикоммунистический настрой, но избирательная арифметика все больше опровергала эти заявления. Любое фундаментальное изменение угрожало бы не только власти правящей партии, но и всей демократической системе.

Рим был единственной столицей, приветствовавшей Никсона значительными демонстрациями. Коммунисты еще не сделали свою мнимую открытую смену вех в отношении НАТО (что произойдет, когда они окажутся почти у власти и когда это даст тактические выгоды). Они демонстрировали под лозунгом «НАТО вон из Италии, Италия вон из НАТО». Никсон повторял свои основные тезисы других установок: приверженность полным консультациям, осторожный подход к Советскому Союзу, желание мира. Все это было вполне благосклонно воспринято итальянскими руководителями, но во многом так, как будто это были новости с далекой планеты, – интересно, но по существу не имеет отношения к их главным проблемам.

Митинги проходили как-то бессистемно. Президент Джузеппе Сарагат настаивал на приеме Никсона без своих министров, потому что перед ними он боялся выражать свои негативные оценки относительно достижений коммунистов. Сарагат показался четко мыслящим во время этих частных бесед, но его влияние было слабым из-за конституционного положения о том, что итальянский президент не является участником политического процесса. Сарагат устроил грандиозный государственный прием – обед в богато декорированном Квиринальском дворце. Поскольку не имелись в виду серьезные переговоры и поскольку ни у кого не было и понятия о том, кто из многих итальянских руководителей станет играть главную роль в последующие годы, Никсон принял поочередно большое число таких людей в меньшей комнате дворца, в то время как другим гостям подавали бренди. Впечатление от этой процедуры было скорее калейдоскопическим, чем разъяснительным. Ни один из лидеров ни одной из партий не имел какой-то конкретной программы, поскольку его действия на посту, если он получит его, будут менее всего зависеть от его личных убеждений, чем от баланса сил, который будет там иметь место.

Как ни странно, но Италия не покончила еще с традициями Возрождения. Ее партии действовали как сочетание самых различных взглядов городов-государств, которые преобладали на протяжении большой части истории Италии. Христианские демократы были комбинацией Неаполя и Флоренции, этакая до одури соблазнительная смена в гибких формах и работа с соперниками на основе тонких стратагем Макиавелли; коммунисты представляли Пьемонт, поддерживаемый Москвой, как традиционный Пьемонт поддерживался Францией, дисциплинированные, рациональные и непреклонные. Республиканская партия была скромным городом-государством, похожим на Модену, зарабатывая себе авторитет своим интеллектом. Только социалисты переживали проблемы. Они стремились к национальным и европейским основам, которые имеют весьма слабые корни в итальянской истории.

Многие из этих тенденций проявились на большой официальной встрече с правительством, на которой присутствовали почти все министры. Встреча проходила в отеле «Вилла Мадонна», красивом дворце времен Возрождения с видом на Рим. Ей предшествовала частная встреча между Никсоном и премьер-министром Румором, которая была обречена на безрезультатность, поскольку Румор не мог давать никаких обязательств без своих министров, а собравшихся министров было, в свою очередь, слишком много, чтобы это могло позволить провести целенаправленную дискуссию на пленарном заседании, – которое Никсон воспринял с отвращением именно в силу его огромных размеров. Итальянские озабоченности сводились к необходимости окончания войны во Вьетнаме для того, чтобы устранить одну из тем коммунистической пропаганды, к поощрению британского членства в Общем рынке, уменьшению голлистских тенденций и успокоению Востока, с тем чтобы альянс НАТО имел какую-то цель. Эти предложения были выдвинуты как дружественные наставления близкого союзника; они не сопровождались никаким особенным предложением. Итальянские министры ни слова не сказали по вопросам обороны.

Гигант де Голль

Последней остановкой в одиссее Никсона был Париж, где нас встречала в аэропорту необычайная фигура, лично Шарль де Голль, президент Пятой французской республики. Он источал власть. Через четыре недели он должен будет посетить Вашингтон для участия в похоронах президента Эйзенхауэра. Его присутствие на приеме, проведенном Никсоном, было, как и везде, всеподавляющим, он всегда оказывался в центре внимания, где бы ни находился. Другие главы правительств и многие сенаторы, которые обычно заявляли о своей антипатии к авторитарному генералу, толпились вокруг него и обращались с ним как с чуждым данному обществу видом. Создавалось впечатление, что, если бы он направился к выходу через окно, центр гравитации мог бы сместиться, и помещение выбросило бы всех присутствовавших в сад.

Де Голль стал представителем национального государства и европейской автономии от Соединенных Штатов. Галльская логика зачастую побуждала его доводить свои постулаты до крайности, излишне раня американцев. Когда мы пришли к власти, взаимное недоверие уже сделало спокойные дискуссии невозможными; де Голль превратился в анафему для наших политиков. Их чувства были взаимными. Было жаль, так как де Голль поднял важный вопрос природы международного сотрудничества. Вашингтон мечтал о структуре, которая делала бы сепаратное действие практически невозможным, возлагая на каждого партнера часть общей задачи. Де Голль настаивал на том, что сотрудничество будет эффективным только тогда, когда у каждого партнера есть реальный выбор. В силу этого каждый союзник должен – по крайней мере, чисто теоретически – быть в состоянии действовать автономно. Вашингтон, требующий сплетения общих интересов, рассчитывал на проведение консультаций для разрешения расхождений. И, с американской точки зрения, влияние в этом процессе консультаций было пропорциональным вкладу страны в общие усилия, примерно похоже на владение акциями в акционерной компании.

Де Голль, будучи сыном лежащего в руинах континента, что было свидетельством ошибочности человеческого предвидения, не принимал такой сугубо институциональный подход. Европейская уверенность в себе, с его точки зрения, требовала не только возможности консультироваться; она также зависела от вариантов, доступных в том случае, когда разногласие не подлежит урегулированию. В силу этого, в тех случаях, когда американские представители подчеркивали партнерство, де Голль делал акцент на равновесии. Для де Голля здоровые отношения меньше зависели от личной доброй воли и готовности сотрудничать, а больше от баланса давлений и понимания взаимоотношения сил. Человек, «ограниченный по своей природе», «безграничен в своих желаниях», – утверждал он. «Мир, таким образом, полон противостоящих друг другу сил. Конечно, человеческой мудрости часто удается не дать подобному соперничеству перерасти в чреватые тяжкими убийствами конфликты. Но конкуренция усилий является условием жизни. Наша страна оказывается сегодня перед лицом этого закона видов, как это было на протяжении двух тысяч лет»[22]. Искусство управления государством, как доказывал де Голль, заключалось в том, чтобы научиться понимать тенденцию истории. Великий руководитель может быть умным, но более всего он должен быть понятным и дальновидным. Для де Голля величие не было просто физической силой, а силой, подкрепленной моральной целью. По его мнению, конкуренция необязательно вызывает физический конфликт. Как ни парадоксально, но де Голль мог видеть, что настоящее партнерство возникает только из столкновения характеров, потому что только таким путем каждая сторона сможет сохранять самоуважение: «Да, международная жизнь, как и жизнь в целом, это сражение. Сражение, которое ведет наша страна, нацелено на объединение, а не на раскол, на уважение, а не на унижение, на освобождение, а не на доминирование. Таким образом, она верна своей миссии, которая всегда была и всегда останется гуманной и универсальной»[23].

При такой философии де Голль никак не мог принять американскую убежденность в том, что понятие национального государства устарело. Проблема была не в том, что он хотел восстановить традиционные межнациональные соперничества в Европе, как предполагали многие его американские критики. Напротив, он страстно подтверждал цель объединения Европы. Но там, где американские и европейские сторонники интеграции настаивали на том, что европейская интеграция требует, чтобы национальное государство было встроено в федеральную наднациональную структуру, де Голль утверждал, что идентичность Европы, а, в конечном счете, ее единство зависит от жизнеспособности и уверенности в себе традиционных европейских национальных образований. Для де Голля государства являлись единственно легитимным источником власти; только они могли действовать со всей ответственностью: «…верно то, что нация является свойственным человеку чувствительным элементом, в то время как Европа может быть построена на основе активных, властных и ответственных элементов. Каких элементов? Государств, разумеется; поскольку в этом отношении только государства юридически действительны, легитимны и способны к достижению результатов. Я уже сказал, и я повторяю, что в настоящее время не может быть никакой иной Европы, кроме Европы государств, за исключением, конечно, мифов, разных рассказов и иных построений»[24]. И: «Государства, по правде, несомненно, отличаются друг от друга, каждое из них имеет свой собственный дух, свою историю, свой язык, свои собственные напасти, славные дела и честолюбивые устремления; но эти государства являются единственными образованиями, которые имеют право приказывать и полномочия действовать»[25].

Когда де Голль исключил Великобританию из Общего рынка в 1963 году, негодование в Вашингтоне приняло почти осязаемую личностную форму. Когда он покинул объединенное командование НАТО в 1966 году, это негодование превратилось в злопамятство. Многое в нашей европейской политике в конце 1960-х явилось тщетной попыткой изолировать Францию и наказать ее – тщетной по той причине, что некоторые европейцы были согласны с де Голлем, а другие были слишком слабы, чтобы выступать против него.

Как я отмечал, я никогда не участвовал в осуждении генерала де Голля; на деле я полагал нашу европейскую политику 1960-х неверной. Как мне казалось, мы были чрезвычайно нечуткими к психологическим проблемам такой страны, как Франция, которая едва выжила после двух мировых войн, была унижена в 1940 году, а в 1958, 1960 и 1962 годах была на грани гражданской войны. Первостепеннейшей задачей де Голля было восстановление веры Франции в саму себя. Насколько ему это удалось, можно судить по тому факту, что три года после окончания алжирской войны (которая, как считали многие специалисты, ослабит Францию из-за внутренних расколов на предстоящие десятки лет), часто жаловались на то, что Франция проводит более энергичную и напористую внешнюю политику, чем это позволяли делать ее реальные возможности.

Я был убежден, что Европа, которая стремится играть международную роль, если иногда и излишне напористо, гораздо больше в наших интересах, чем неактивная Европа, отказывающаяся от своей ответственности под предлогом следованию американскому руководству. Да и подход де Голля к наднациональным институтам не казался мне каким-то экстраординарным. Великобритания придерживалась точно такого же взгляда. Главное отличие состояло в том, что британские государственные деятели, как правило, выражали свое несогласие более всего из прагматических соображений и в такой менее доктринерской форме[26]. Нам не было необходимости настаивать на структурах, которые боготворили бы наше руководящее положение, потому что европейцы, предоставленные самим себе, вероятнее всего, пришли бы к выводу о своих жизненно важных интересах, совпадающих с нашими по большинству вопросов, затрагивающих безопасность в районе Атлантики. Точка зрения Никсона совпадала с моей, хотя его обоснования носили менее теоретизированный характер.

Накануне и во время нашего парижского визита мы использовали любую возможность, чтобы подчеркнуть нашу решимость завершить старые споры с Францией. 28 февраля я сообщил прессе на информационном брифинге в Париже:

«Президент убежден, что споры не имеют никакого смысла, никому не выгодно, чтобы Соединенные Штаты и Франция имели плохие отношения, которых можно было бы избежать. В каждой стране, которую мы посетили, мы получили весьма четкое послание, которое состояло в том, … что они не хотят оказаться в положении, требующем от них делать выбор между Соединенными Штатами и Францией. … Я считаю, что мы делаем возможным для любой страны принимать решения в зависимости от существа вопросов, если мы не находимся в постоянном органическом конфликте с Францией…»

Никсон выразил свое личное восхищение де Голлем во время роскошного обеда в Елисейском дворце. Он назвал жизнь де Голля «эпопеей мужества, а также эпопеей руководства, которому не так уж много примеров в мировой истории, руководства, которое привело сейчас эту великую нацию на то место, которое она должна занимать по праву в семье наций». Он охарактеризовал де Голля как «такого руководителя, который стал гигантом среди людей, потому что он обладает мужеством, потому что он дальновидный человек, потому что он мудр, так как понимает, что мир сейчас старается разрешить свои трудные проблемы». Де Голль ответил с взаимной теплотой, продемонстрировав символический жест (редкий для него), посетив ответный обед от имени Никсона в американском посольстве.

Никсон и де Голль провели три большие встречи. Я присутствовал только на одной из них, но прочитал записи двух других бесед, сделанных нашим классным переводчиком генералом Верноном Э. Уолтерсом. Де Голль очень хорошо владел графической системой языка, на чем во многом и строился его авторитет и властность. Его широкие исторические построения заставляли необходимость действий выглядеть служанкой восприятия государственного деятеля. Отношения Восток – Запад были главной темой его первой встречи в Елисейском дворце. Де Голль говорил о китайском народе и необходимости воздерживаться от того, чтобы китайцы оставались «изолированными с их собственной яростью». Он призвал к окончанию войны во Вьетнаме, предложив нам использовать установленные сроки вывода войск как средство достижения политического урегулирования – хотя и описав в общих чертах цели, не сообщил, как этого можно было бы добиться. Он настаивал на привнесенном извне решении на Ближнем Востоке. Оно должно быть достигнуто на форуме четырех держав, как он полагал. Когда Никсон предложил параллельные американо-советские переговоры, де Голль продемонстрировал безразличие, которое с трудом скрывало его крайнюю сдержанность. Де Голль не был заинтересован в поощрении американо-советского кондоминиума. (Этот вопрос будет обсужден далее в Главе Х по Ближнему Востоку.)

В том, что касается Советского Союза, де Голль присовокупил настойчивость в создании сильной обороны с широким историческим аргументом в пользу необходимости разрядки. Есть Россия, и есть коммунизм, как сказал он. Коммунисты больше не маршируют вперед; опасность коммунизма не прошла, но он больше не может завоевать мир. Уже слишком поздно это сделать. Динамика для этого кончилась. Россия была огромной страной с давней историей, огромными ресурсами, гордостью и амбициями, которые не обязательно носят коммунистический характер. Хотя советские руководители будут в восторге, если Соединенные Штаты и Европа снизят свои усилия в области обороны, они вряд ли пойдут на запад. Это привело бы к всеобщей войне, а Москва знает, что не сможет ее выиграть. Соединенные Штаты не позволят ей завоевать Европу, так как это также будет означать завоевание Азии и изоляцию Соединенных Штатов на американском континенте. В войне у Москвы может быть какой-то успех на начальной стадии, но Соединенные Штаты, в конечном счете, используют всю свою мощь и разобьют Россию.

Главным предметом озабоченности советского руководства, по словам де Голля, является Китай. Русские рассматривали свои отношения с Западом и с Соединенными Штатами в свете проблем, которые, как они ожидали, будут иметь место с Пекином. Отсюда, при некоторой осторожности и гибкости со стороны Запада они вполне могли пойти на проведение политики сближения с Западом с тем, чтобы быть уверенными, что Запад не пойдет на сделку с Китаем за их спинами. Он был убежден, что они действительно были такими искренними в плане своего стремления к разрядке. И разрядка, по его мнению, могла бы также служить и целям Запада. Тенденция к свободе и достоинству, которая не умерла в Восточной Европе, несомненно, стала бы процветать в условиях разрядки. Когда люди видят себя на грани войны, всегда находится предлог для ужесточения контроля, но этого не случится, когда напряженность ослабнет. Кроме того, что было бы в альтернативе? Если никто не хочет развязывания войны или слома Берлинской стены, то нет иной альтернативы, кроме как сидеть и ничего не делать. А это всегда был худший из возможных курсов.

В силу этого де Голль с одобрением относился к американским контактам с Советами, видя в них претворение принципов, которые и он сам уже проводил. Но он предупреждал против американо-советского сговора. Соединенным Штатам нужна «компания», когда они заключают соглашения; но им следует избегать того, что «некоторые» называют «идеей Ялты». Он не был, говоря вкратце, таким уж сторонником разрядки, скорее хотел продвигать американо-советское двустороннее урегулирование.

Никсон и де Голль встретились на следующий день во дворце «Большой Трианон» в Версале. Генерал много говорил об атлантических отношениях. Он обрисовал свое понимание Европы: об Италии, запертой в Средиземноморье и изолированной Альпами, о Германии, источнике всех бед Европы, разделенной на две части и контролируемой обеими сторонами, о Франции, континентальной стране, имеющей выход к морям, о Великобритании, выходящей на океаны и созданной для заморской торговли. Эти четыре страны, единственные имеющие реальный вес в Европе, были весьма отличны друг от друга как по языку, обычаям, истории и интересам, так и по их геополитическому положению. Именно они, а не некие абстрактные концепции интеграции, были политической реальностью Европы, которая не существовала вне этих стран.

Де Голль подчеркнул, что было крайне важно, чтобы Советы знали, что Соединенные Штаты будут на стороне союзников в Европе в случае нападения. Но НАТО, объединенное командование, это совсем другое дело. Он не возражал против готовности других стран признать и принять американский протекторат. Но для Франции интеграция была равнозначна отказу от собственной обороны. Если войну будет вести объединенная организация НАТО, французский народ будет считать, что это американская, а не французская война. А это означало бы конец национальным усилиям и, соответственно, конец французской национальной политики. Франция, в силу этого деморализованная, моментально вернется в ситуацию, когда в стране было 30 политических партий. По мнению де Голля, Франция, вероятно, как это ни парадоксально, окажет большую услугу альянсу, будучи независимой.

Эти взгляды, так непохожие на американские послевоенные воззрения, напоминали позицию древней страны, ставшей скептически настроенной из-за многих разбитых надежд и осознающей, что для того, чтобы что-то представлять для других, нужно что-то значить для самой себя. Генерал, отвергая интеграцию вооруженных сил, выступал за координацию внешней политики. Наш подход в прошлом как будто вернулся. Администрация Никсона стремилась установить координацию в обеих сферах.

Прошла также и короткая третья встреча в Елисейском дворце. Обсуждали Вьетнам, Китай и двусторонние отношения. Я буду говорить о Китае в соответствующей главе. По двусторонним вопросам Никсон придерживался мудрой точки зрения о том, что нет какого-то способа преодолеть теоретические споры в Североатлантическом альянсе. В силу этого следует предпринимать усилия и работать над конкретными проектами, представляющими взаимный интерес. Де Голль с этим согласился.

За исключением Европы, а также по силе его выступления, идеи де Голля не так уж сильно отличались от соображений других западноевропейских руководителей. Он ратовал за сильную оборону; это было главной предпосылкой эры переговоров. Ему не требовалось больше усилий, чем его коллегам, для того, чтобы совместить потенциальную несовместимость между разрядкой и обороной: чем успешнее идет разрядка, тем меньше стимула для укрепления обороны. Главное отличие было в том, что его коллеги оправдывали свою политику между Востоком и Западом внутренним давлением; де Голль рассматривал эти идеи через призму исторического видения.

Приятно было бы сообщить, что мой собственный контакт с де Голлем был на уровне, соответствовавшем моему представлению о его исторической значимости. К сожалению, дело обстояло иным образом. Генерал рассматривал президентских помощников как функционеров, чьими взглядами следует интересоваться только для того, чтобы дать возможность их начальникам установить некоторые технические параметры. Он не воспринимал их как самостоятельные единицы. В конце обеда в Елисейском дворце, когда подали ликер, какой-то сотрудник сказал мне, что генерал хотел бы видеть меня. Без малейшей попытки начать с ничего не значащих фраз де Голль встретил меня вопросом: «Почему вы не уходите из Вьетнама?»

«Потому, – ответил я, – что неожиданный уход создаст для нас проблему доверия».

«Где?» – захотел узнать генерал. Я упомянул Ближний Восток.

«Как очень странно, – сказал генерал, возвышаясь на целую голову надо мной. – Именно на Ближнем Востоке, как я полагал, проблему доверия ощущают ваши противники».

На следующий день меня пригласили на аперитив перед официальным завтраком с двумя президентами. Никсону пришла удивительная мысль спросить меня, что я думаю о взглядах де Голля на Европу. У меня было чрезвычайно слабое суждение в ответ на просьбу Никсона. Де Голль расценил это приглашение как настолько удивительное, что, готовясь к дерзости в изложении моего мнения, он вытянулся во весь свой невозможный рост. «Я нахожу их любопытными, – сказал я. – Но не знаю, как президент собирается удержать Германию от доминирования в Европе, как он только что обрисовал». Де Голль, охваченный глубокой меланхолией от такой беспробудной тупости, казалось, вырос еще на пару сантиметров, пока пристально меня рассматривал с природной надменностью покрытой снегом альпийской вершины по отношению к маленькому подножию. «Par la guerre», – ответил он просто («посредством войны»).

Для того чтобы дать мне шанс по этому предмету настолько, насколько в этом может разбираться профессор, де Голль обратился к обсуждению истории. Он захотел узнать, какой дипломат XIX века поразил меня больше всего?

«Бисмарк», – ответил я.

«Почему?» – спросил генерал.

«В силу его воздержанности после победы», – сказал я. Если бы на этом остановился, все могло бы кончиться хорошо. К сожалению, на меня напала непруха, поэтому я стоял на своем. «Он проиграл только один раз, когда в 1871 году, вопреки здравому смыслу, согласился с желанием генерального штаба аннексировать и Эльзас, и Лотарингию. Он всегда говорил, что добивался большего, чем было хорошо для Германии».

Де Голль сдался на этом месте. «Я очень рад, что Бисмарк поступил по-своему, – сказал он. – Это дало нам шанс захватить все вновь в 1918 году».

Я не думаю, что произвел неизгладимое впечатление на этого великого французского руководителя.

Остановка в Париже стала пиком первой европейской поездки Никсона. Он вернулся в Рим для короткой встречи с папой, с которым обсудил философскую привлекательность коммунизма и молодежные бунты, перед тем как отправиться домой.

Когда мы прилетели на авиабазу Эндрюс, Никсон имел все основания быть довольным своим первым визитом в Европу. Его отчет руководству конгресса был честным и справедливым. Он намеревался установить новый уровень отношений доверительности с европейскими руководителями. Ему это удалось в рамках возможного за время одного визита. Он старался вывести Соединенные Штаты из внутриевропейских раздоров. Во всех этих отношениях был достигнут прогресс. Он до какой-то степени успокоил европейские страхи из-за американо-советского тайного сговора за их счет. Он предупредил относительно нежелательности разрядки ради разрядки, так как это повышало опасность благодушия. Он подчеркнул необходимость равного разделения бремени расходов в НАТО и адаптации доктрины альянса к условиям новых реалий. Был дан старт к новому духу консультаций.

Совершенно очевидно, что никогда единственный визит или президентский обмен мнениями не смог бы преодолеть двойственный характер альянса: между страхом перед американо-советскими договоренностями и устремлениями в плане разрядки, между его инстинктивным стремлением к мощной обороне и искушением пожертвовать военными программами ради внутренних целей, между его желанием выполнять обязательства по американским войскам и его озабоченностью тем, что Европа будет защищаться американскими стратегическими силами, которые не являются частью НАТО. Но вопросы были обозначены, и нам оставалось на протяжении всего времени работы президента искать на них ответы.

V. Начальные шаги с Москвой

Знакомство с Анатолием Добрыниным

Посольство Советского Союза в Вашингтоне располагалось в старинном частном здании, построенном на рубеже веков. Но оно утратило свой сад. Высокое современное офисное здание снисходительно смотрело сверху вниз на это приземистое сооружение, пришельца из Викторианской эпохи, которое сейчас уже не выполняло свои функции и перестало быть нарядным. На его крыше вырос целый лес радиоантенн. Эти устройства предполагают либо чрезвычайный интерес к просмотру американского телевидения сотрудниками советского посольства, либо такую иную более прозаическую цель, как удовлетворение неутолимой тяги к американским телефонным звонкам.

При входе в посольство виден длинный коридор, в конце которого советский сотрудник безопасности смотрит на экраны видеонаблюдения внутреннего телевидения. На втором этаже расположены несколько больших помещений с высокими потолками, которые были в плачевном состоянии до тех пор, пока не был сделан ремонт и их позолота не была восстановлена по случаю визита Леонида Брежнева в 1973 году. Эти помещения были когда-то гостиными комнатами, когда капиталистические владельцы использовали эту резиденцию. А сейчас они использовались только для больших приемов или обедов.

14 февраля 1969 года меня пригласили на первый официальный прием в советском посольстве. Он проводился в честь Георгия Арбатова, директора советского исследовательского института, специализирующегося на изучении Соединенных Штатов. Арбатов был верным толкователем линии Кремля, я с ним встречался на разных международных конференциях по контролю над вооружениями, когда был еще профессором. Он много знал об Америке и был специалистом в деле приспособления своих аргументов с учетом веяния времени. Ему особенно удавалась подыгрывать неиссякаемому мазохизму американских интеллектуалов, которые принимали на веру утверждение о том, что любая сложность в американо-советских отношениях непременно должна была быть вызвана американской глупостью или непримиримостью. Он был до бесконечности изобретательным в показе того, как американские отказы расстраивали миролюбивых чувствительных руководителей в Кремле, которые были вынуждены из-за нашей негибкости втягиваться без какого-либо на то желания в конфликты, противоречившие их изначально мягкому характеру.

Февральским вечером залы посольства были заполнены обычной для Вашингтона коктейльной толпой – чиновниками среднего уровня, некоторыми лоббистами, редким конгрессменом. Это не являлось собранием избранных по вашингтонским меркам. Посол Анатолий Добрынин находился в своих апартаментах наверху, выздоравливая от гриппа, поэтому хозяином был поверенный в делах Юрий Черняков[27].

Я поприветствовал Арбатова, немного покрутился вокруг и собирался дать деру, как вдруг какой-то советский дипломат младшего звена потянул меня за рукав. Он спросил, не могу ли я уделить несколько минут его шефу.

Это была моя первая встреча. Я нашел одетого в халат Добрынина во второй гостиной его небольшой квартиры, которая, должно быть, служила спальней в первоначальном варианте. Две среднего размера гостиные комнаты переходили одна в другую, меблированы они были почти одинаково и заставлены мебелью в центрально-европейском стиле, который я помню со времен моей молодости в Германии. Добрынин приветствовал меня, его глаза при этом лучились улыбкой, взгляд был внимательный, в грубовато-добродушной манере, свойственной тем, кто имел возможность встречаться и оценивать высокопоставленных американских официальных лиц. Он предложил, поскольку мы будем работать тесно вместе, звать друг друга по имени. С тех пор он был «Анатолем», а я «Генри» (или чаще «Хенри», хотя на русском языке мое имя произносят, как правило, через букву «Г»)[28]. Он сказал, что только что вернулся из Советского Союза, где прошел медицинскую комиссию в том же санатории, в котором часто отдыхают Брежнев, Косыгин и Подгорный, не уточняя, были ли они там вместе с ним или он встречался с ними в Кремле. Добрынин сказал, что у него есть устное послание от его руководства, которое он хотел бы лично передать новому президенту. Сообщил мне, что он в Вашингтоне с 1962 года и был свидетелем многих кризисов. На протяжении всего этого времени он поддерживал доверительные отношения с высокопоставленными официальными лицами. Добрынин надеялся на такие же отношения и с новой администрацией, какими бы ни были колебания в официальных отношениях. Он проговорил в раздумье, что были потеряны огромные возможности в советско-американских делах, особенно в период между 1959 и 1963 годами. В это время он возглавлял отдел стран Америки в советском министерстве иностранных дел и знал, что Хрущев серьезно хотел добиться урегулирования с Соединенными Штатами. Шанс тогда был упущен; мы не должны упустить имеющиеся сегодня возможности.

Я сказал Добрынину, что Администрация Никсона готова к ослаблению напряженности на основе взаимности. Но мы не верим, что эта напряженность возникла в результате недопонимания. Она возникла из-за реальных причин, которые надо устранять, если есть желание добиться какого-либо прогресса. Упоминание же Добрыниным об упущенных возможностях в период 1959–1963 годов, как я особо подчеркнул, звучало бы довольно странно для американского уха. Это был период, как ни крути, двух берлинских меморандумов, грубого поведения Хрущева по отношению к Кеннеди в Вене, кубинского ракетного кризиса и одностороннего нарушения Советским Союзом моратория на ядерные испытания. Если советские руководители стремятся к урегулированию с новой администрацией при помощи таких методов, кризис будет неизбежным, будет утеряно еще больше «возможностей».

Добрынин улыбнулся и признал, что не все ошибки были с американской стороны. Я пообещал как можно скорее организовать его встречу с Никсоном.

Вечная философская проблема американосоветских отношений

Не так уж много внешнеполитических проблем так негативно действовало на американские внутренние дебаты или бросало вызов нашим традиционным категориям мышления, как отношения с Советским Союзом. В нашем историческом опыте было мало такого, что готовило бы нас к делам с противником сопоставимой силы на постоянной основе. Нам никогда не нужно было сталкиваться со странами, так резко противостоящими нам на протяжении дольшем, чем короткие промежутки огромного напряжения. Весь запас враждебности России после 1945 года был тем более велик, что великий альянс военного времени способствовал росту уверенности в сохранении мира путем постоянной коалиции победителей. Вместо этого мы оказались в мире политического соперничества и идеологической борьбы, омраченном смертоносным оружием, которое в одно и то же время наслаивало напряженность и делало ее не разрешимой. Неудивительно, что загадка отношений с другой ядерной сверхдержавой была постоянной темой послевоенной американской внешней политики.

Примечательно, что мы никогда не думали о возврате к ситуации традиционной изоляции. Две мировые войны разрушили международную систему, доминировавшую в мировых делах на протяжении двух сотен лет. Германия и Япония временно исчезли из числа главных факторов; Китай был разорен гражданской войной. Любая значимая держава за рубежом, за исключением Великобритании, была оккупирована во время войны или в ее результате. А Британия была настолько истощена в результате своей героической борьбы, что больше не могла играть свою историческую роль стража равновесия. Так или иначе, мы лелеяли идею, что этот вакуум сможет сохраниться, как вдруг в течение нескольких месяцев после победы деморализовали наше большое военное хозяйство. Наша дипломатия искала примирения, разоружения и глобального сотрудничества через посредство Организации Объединенных Наций. Нашей тайной мечтой в первые послевоенные годы было играть роль, которую позже премьер-министр Индии Неру присвоил себе. Мы предпочли бы, чтобы какая-нибудь другая страна, к примеру, Британия, поддерживала баланс сил, в то время как мы бы благородно выступали посредником в ее конфликте с Советским Союзом. Характерно для такого подхода, что президент Трумэн отказался остановиться в Англии на пути на Потсдамскую конференцию и на пути обратно, потому что он не хотел выглядеть вступающим в сговор против советского союзника. Наше традиционное неприятие политики баланса сил отсрочило понимание того, что полный характер нашей победы уже создал огромный дисбаланс сил и влияния в центре Европы. Переход Америки с военного положения на мирное стал шансом для Советов. Он ускорил коммунистическое господство во всей Восточной Европе, что, может быть, даже и не входило в изначальные планы Сталина. И он вызвал повсеместную тревогу и чувство отсутствия безопасности в странах, находящихся на советской периферии.

Наша «эпоха невинности» закончилась в 1947 году, когда Англия проинформировала нас о том, что больше не может гарантировать безопасность Греции и Турции. Мы были обязаны вмешаться, – но не просто как гарант национальной целостности, демонстрирующий голосом свою работу. Хотели мы того или нет, но нам пришлось взять на себя историческую ответственность за сохранение баланса сил; хотя мы были плохо подготовлены к выполнению этой задачи. В обеих мировых войнах мы приравнивали победу к миру, и даже во время кризиса 1947 года все еще считали, что проблема поддержания глобального равновесия состояла из приведения в порядок временных нарушений некоего естественного порядка вещей. Мы рассматривали силу в военных терминах, и, только что распустив огромное количество войск, которые использовались в мировой войне, ощутили потребность в аналогичной силе, перед тем как начать серьезные переговоры с Советским Союзом. Коль скоро нам удалось сдержать его экспансионистские порывы, как мы полагали, дипломатия вновь могла бы действовать самостоятельно для проявления доброй воли и примирения.

Однако управление балансом сил является постоянной заботой, а не каким-то усилием, у которого есть предвидимое окончание. По большей части это сугубо психологический феномен. Если равенство сил воспринимается как данность, то оно не подвергается испытанию. Расчеты должны включать потенциал, а также действительную мощь, не только обладание мощью, но и желание ее использовать. Управление балансом требует настойчивости, искусности, нехилой храбрости и, что важнее всего, понимания предъявляемых им требований.

Как я обсуждал уже в Главе III, нашей первой реакцией была политика сдерживания, согласно которой не могло иметь места никаких серьезных переговоров с Советами до тех пор, пока мы не нарастим нашу мощь. После этого, как мы надеялись, советское руководство поняло бы все преимущества мира. Как ни парадоксально, но этот подход исходил из преувеличенных военных преимуществ Советов и недооценки нашей потенциальной мощи и психологических преимуществ (не говоря уже о нашей ядерной монополии) и давал Советскому Союзу время, в котором тот отчаянно нуждался, для закрепления своих завоеваний и перекройки ядерного дисбаланса.

Я также упоминал трансформацию природы силы, произошедшей благодаря ядерному оружию. В силу того, что ядерное оружие несет катастрофические последствия, то оно вряд ли соотносимо с целым спектром проблем: исследования, партизанские войны, локальные кризисы. Слабость стратегии Даллеса «массированного возмездия» 1950-х годов (доктрина, оставлявшая нам право ответить на локальные вызовы угрозой развертывания стратегической войны) заключалась в том, что подводила нас вплотную к ядерной войне и не заставляла нас что-либо предпринимать. Мы в конечном счете ничего не предприняли (или использовали обычные вооруженные силы, как это было в Ливане в 1958 году, что противоречило объявленной нами стратегии).

Таков был контекст, в свете которого Соединенные Штаты пытались справиться с развитием советской системы.

Самой своеобразной чертой советской внешней политики являлась, разумеется, коммунистическая идеология, которая превращала отношения между государствами в конфликты между философиями. Это историческая доктрина, а также и мотивационная сила. Советские руководители, начиная с Ленина, Сталина, далее Хрущев, Брежнев и любой, кто последует за ним, в какой-то степени мотивировались самопровозглашенным проникновением в силы истории и убежденностью в том, что их дело является делом исторической неизбежности. Их идеология учит, что классовая борьба и экономический детерминизм делают неизбежными революционные перевороты. Конфликт между силами революции и контрреволюции непримирим. Для промышленно развитых демократических стран мир представляется естественно достижимым состоянием; компромисс между различиями, отсутствие борьбы. Для советских руководителей, напротив, борьба заканчивается не компромиссом, а победой одной из сторон. Постоянный мир, согласно коммунистической теории, может быть достигнут только с прекращением классовой борьбы, а классовая борьба может закончиться только с победой коммунизма. Следовательно, любое советское действие, при этом степень его воинственности не важна, продвигает дело мира, в то время как любая капиталистическая политика, при этом степень ее миролюбия не важна, служит целям войны. «Пока нет общего окончательного результата (между капитализмом и коммунизмом), – говорил Ленин, – будет продолжаться состояние ужасной войны. …Сентиментальность есть не меньшее преступление, чем на войне шкурничество»[29]. Заявления западных руководителей или аналитиков, подчеркивающих важность доброй воли, могут показаться советским руководителям только как лицемерие или глупость, пропаганда или заблуждение.

Таким образом, советская политика пользовалась своим собственным лексическим словарем. В 1939 году именно Лига Наций, судя по советской пропаганде, угрожала миру, осудив советское нападение на Финляндию. Когда советские танки стреляли по гражданским людям в Венгрии осенью 1956 года, то именно Организацию Объединенных Наций обвинила Москва как угрожающую миру тем, что стала обсуждать советскую вооруженную интервенцию. Когда в 1968 году Советский Союз и его союзники по Варшавскому договору вторглись в Чехословакию, они проделали то же самое среди дымовой завесы обвинений в адрес Соединенных Штатов, Западной Германии и НАТО во «вмешательстве», хотя Запад из кожи вон лез, чтобы не оказаться втянутым в Чехословакию. В 1978 году СССР «предупредил» Соединенные Штаты относительно вмешательства в Иран, но не потому, что они боялись этого, а потому, что знали, что этого не случится. Это был способ усилить деморализацию тех, кто мог бы сопротивляться беспорядкам, которые уже происходят в мире. Советское руководство не страдает от угрызений совести или либерального чувства вины. У него нет активно действующей внутренней оппозиции, ставящей под сомнение нравственный характер его действий. Результатом является внешняя политика, способная заполнять любой вакуум, использовать любую возможность, действовать из соображений, вытекающих из его доктрины. Политика сдерживается в принципиальном плане оценкой объективных условий. Советские заявления по поводу мирных намерений должны оцениваться именно в этой терминологии. Они вполне могли выглядеть «искренними», но по сугубо прагматическим причинам. Там, где существует опасность ядерной войны, они, безусловно, искренни, потому что советские руководители не имели намерения совершать самоубийство. Но в своей основе они отражали менее всего принцип, а скорее всего оценку того, что соотношение сил неблагоприятно для военного давления. И даже во время самых мощных мирных наступлений советские руководители никогда не скрывали своего намерения вести постоянную войну за людские умы.

В своем докладе съезду партии, намечая новую приверженность сосуществованию, Хрущев объяснил свою политику в сугубо тактических терминах как средство, которое позволит заставить капиталистов сдаться мирным путем: «Не подлежит сомнению, что для ряда капиталистических стран насильственное ниспровержение буржуазной диктатуры [и связанное с этим резкое обострение классовой борьбы][30] являются неизбежными. Но формы социальной революции бывают различными. …Большая или меньшая степень остроты борьбы, применения или неприменения насилия при переходе к социализму зависит …от степени сопротивления эксплуататоров…»[31]

Считается, что исторические тенденции не подвластны тактическим компромиссам. Марксистская теория соединяется с русским национальным приоритетом и ставит Советский Союз на стороне всех радикальных антизападных движений в третьем мире, независимо от практических мер, предпринимаемых Востоком и Западом в области ядерных дел. Леонид Ильич Брежнев на XXIV съезде партии в конце марта 1971 года объявил следующее:

«И мы заявляем, что, последовательно проводя политику мира и дружбы между народами, Советский Союз и впредь будет вести решительную борьбу против империализма, давать твердый отпор проискам и диверсиям агрессоров. Мы, как и прежде, будем неуклонно поддерживать борьбу народов за демократию, национальное освобождение и социализм»[32].

Его коллега, советский президент (Председатель Президиума Верховного Совета) Николай Викторович Подгорный, заявил в ноябре 1973 года:

«Как видят советские люди, справедливый демократический мир не может быть достигнут без национального и социального освобождения народов. Борьба Советского Союза за ослабление международной напряженности, за мирное сосуществование между государствами и различными системами не представляет и не может представлять отхода от классовых принципов нашей внешней политики»[33].

Арена международной борьбы тем самым расширяется за счет включения внутренней политики и социальных структур в странах, пародирующих традиционные стандарты международного права, которое осуждает вмешательство во внутренние дела любой страны. За века господства европейских стран в мире любая страна могла нарастить свое влияние только путем территориальных приобретений. Они были видимыми налицо и вызывали со временем объединенное сопротивление тех, кому угрожало нарушение установленного порядка. Однако в послевоенный период становится возможным изменение баланса сил путем разных явлений – беспорядков, революций, подрывной деятельности – на суверенной территории другой страны. Идеология, таким образом, подрывает стабильность международной системы – подобно наполеоновским переворотам после Великой французской революции или религиозным войнам, которые потрясали Европу столетиями. Идеология выходит за всякие рамки, избегает ограничений и презирает терпимость и примирительность.

Советская политика, разумеется, также является преемницей старой традиции русского национализма. На протяжении столетий непонятная русская империя растекалась в разные стороны от княжества Московского, распространяясь на восток и запад по бескрайним равнинам, на которых не было никаких географических препятствий, кроме расстояний, которые ограничивали бы людские амбиции. Море земли, конечно, было искушением также и для захватчиков, но поскольку, в конечном счете, оно поглотило всех завоевателей, – чему немало способствовал жесткий климат, – оно побуждало русский народ, который все претерпел, расценивать безопасность как оттеснение всех расположенных вокруг стран. Вероятно, из этой небезопасной истории, возможно, и из-за чувства неполноценности, русские правители – коммунисты или цари – реагировали, определяя безопасность не только как расстояние, но и как доминирование тоже. Они никогда не считали, что смогут создать моральный консенсус среди других народов. Абсолютная безопасность для России означала постоянное отсутствие безопасности у всех ее соседей. Отличительной особенностью ленинского коммунизма стало то, что впервые в русской истории экспансионистскому инстинкту было дано теоретическое обоснование, которое применялось повсеместно по всему земному шару. Эта теоретическая формулировка успокаивала русскую совесть; она же осложняла проблему для всех других народов.

Эти длительные импульсы национализма и идеологии, которые лежат в основе советской политики, подчеркивают никчемность многих споров на Западе. Является тот или иной советский шаг прелюдией глобального действа или же, напротив, какая-то новая увертюра означает некую оттепель, изменение конечных целей? Каковы истинные намерения советских руководителей? Возможно, постановка вопроса неверна. Как представляется, он должен подразумевать, что ответ лежит в укромных уголках мозга советских руководителей, как будто Брежнев мог бы его сообщить, разбуди его посреди ночи или захвати врасплох. Концентрация внимания на конечных целях неизбежно будет приводить демократические страны к ситуации неопределенности и колебания в связи с каждым новым советским геополитическим шагом, поскольку они будут пытаться анализировать и обсуждать между собой вопрос: представляет ли действительная ценность оказавшегося в опасности района какую-либо «стратегическую значимость», или этот шаг возвещает поворот к жесткому курсу. И это не какие-то альтернативы, как их видит советское руководство. Советская практика, будучи уверенной в ходе истории, состоит в истощении противников путем постепенных шагов, а не одномоментным действием, броском всего сразу на кон. «Вступить в битву, когда это со всей очевидностью выгодно противнику, а не нам, является преступлением», – писал Ленин[34]. На том же основании неспособность вступить в конфликт, когда складывается благоприятное соотношение сил, в равной мере является преступлением. Выбор советской тактики в силу этого определяется конкретно в каждое время и в каждом месте в результате их оценки «объективного соотношения сил», по поводу чего они, как марксисты, гордятся умением правильно это делать.

Как мне кажется, полезнее всего в силу этого рассматривать советскую стратегию по существу как один из примеров грубейшего оппортунизма и приспособленчества. Ни одного шанса для поэтапных достижений не должно быть упущено ради западных концепций доброй воли. Огромный источник сочувствия, воздвигнутый во время Второй мировой войны, без колебаний был брошен в жертву во имя захвата бастиона Восточной Европы. Женевская конференция на высшем уровне 1955 года была использована для того, чтобы увековечить советскую позицию в Восточной Германии и открыть возможности для действий Советской армии в Египте, что помогло вызывать беспорядки на Ближнем Востоке на протяжении двух десятилетий. В 1962 году новая администрация, которая с большой готовностью – почти с мольбой – выразила свое желание новой эры в американо-советских отношениях, столкнулась с ультиматумом по Берлину и кубинским ракетным кризисом. В 1975–1976 годах возможное соглашение по ОСВ не помешало размещению поддержанных Советами кубинских войск в Анголе. В 1977 году многообещающая перспектива для новой администрации, стремящейся возродить разрядку, не помогла сместить баланс в пользу сдерживания, когда представилась возможность войны чужими руками в Эфиопии. При любом выборе политики советские руководители видели свои интересы не в доброй воле стран, которые советская доктрина определяет как структурно враждебные, а в стратегической возможности, какой они ее себе представляли. Рассчитывать на сдержанность советских руководителей в плане использования обстоятельств, которые они расценивают как благоприятные для них, это неправильно истолкованная история. Таким образом, смыслом обязанности Запада является задача исключить любые возможности для Советов. Именно мы должны определять пределы советских целей.

И это достижимая задача. Внушительный монолит тоталитарных государств часто скрывает слабые места. Советская система нестабильна в политическом плане; в ней нет механизма преемственности власти. Из четырех генеральных секретарей советской коммунистической партии двое умерли на посту; третий был устранен процедурой, похожей на переворот; судьба четвертого не решена на момент написания книги. Именно в силу отсутствия «законных» средств замены руководителей они все стареют на своих постах. Громоздкая бюрократическая машина и сложность коллективного руководства не дает много примеров демонстрации большого блеска советской внешней политики или даже немедленной реакции на быстро происходящие события.

Их экономическая система тоже совсем не впечатляет. По иронии судьбы, в стране, которая превозносит экономический детерминизм, уровень жизни Советского Союза, страны с богатыми ресурсами, по-прежнему отстает даже от ее восточноевропейских сателлитов на протяжении 60 лет после прихода коммунизма. Со временем эта неэффективность непременно вызовет натяжки и конкурирующие претензии на ресурсы, которые сейчас преимущественно используются для военных целей. Да и Коммунистическая партия вряд ли сможет всегда оставаться монолитной и не вызывающей критики. Система всеобщего планирования ведет к перенасыщенной чиновниками бюрократии, которыми нелегко управлять стареющим лидерам из политбюро. Одним из парадоксов разрегламентированных коммунистических государств является то, что коммунистическая партия не имеет реальной власти и круга обязанностей, хотя она проникла во все сферы общества. Она не нужна для управления экономикой, для администрирования или управления. Она скорее воплощает социальную структуру привилегий; оправдывает свое существование своей бдительностью против врагов, внутренних и иностранных, – в силу этого заинтересована в сохранении напряженности. Рано или поздно эта существенным образом паразитическая функция неизбежно приведет к внутреннему давлению, особенно в государстве, состоящем из многих национальностей.

Ничто не может быть более ошибочным, чем поверить мифу о неумолимом советском наступлении, тщательно спланированном некими сверхгениальными планировщиками. Сосуществование на основе баланса сил в результате этого было бы вполне достижимо – при условии правильного понимания природы вызова. Но именно это демократическим странам не очень легко делать. Темы, доминирующие в восприятиях Запада относительно Советского Союза, повторяются. Первая тема – о том, что советские цели уже изменились, что советские руководители скоро сосредоточат свое внимание скорее на экономическом развитии, чем на зарубежных авантюрах. Вторая касается того, что улучшение атмосферы и добрые личные отношения с советскими руководителями помогут снизить враждебность. И третья тема – о том, что Кремль делится на «ястребов» и «голубей» и что долг западных демократий усиливать позиции «голубей» при помощи политики примирения.

Готовность многих в некоммунистическом мире объявить конец напряженности и угроз «холодной войны» не лишена проницательности. В 1930-е годы известный американский историк Майкл Флоринский утверждал: «Бывшие ярые сторонники мировой революции заменили шпагу станками и рассчитывают сегодня больше на результаты своего труда, чем на радикальные действия для обеспечения окончательной победы пролетариата»[35]. В 1930-е годы демократические свободы, описанные в советской конституции, были предметом восхищения в Европе и Соединенных Штатах, даже несмотря на разрастание архипелага ГУЛАГ, несмотря на то, что политические чистки стали насмешкой над какой бы то ни было концепцией справедливости, и несмотря на то, что Советский Союз стал первой крупной страной, которая пошла на заигрывание с Гитлером. После роспуска Сталиным Коминтерна в 1943 году сенатор Том Конналли от Техаса, которого вряд ли можно было назвать мягко относящимся к коммунизму, как утверждают, сказал: «Русские годами меняли свою экономику и приближались к отказу от коммунизма, и весь западный мир будет радоваться счастливой кульминации их усилий»[36]. Заместитель государственного секретаря Самнер Уэллес писал: «По завершении этой войны советское правительство, несомненно, должно будет посвятить всю свою энергию на какой-то период времени восстановлению и реконструкции своих разрушенных городов и территорий, проблеме индустриализации и достижению подъема уровня жизни населения»[37].

Эта тема относительно того, что Советский Союз выберет экономическое развитие, никогда не утихала. Западные демократии, исходя из своего собственного опыта, предполагают, что народное разочарование может быть утолено экономическим ростом и что экономический прогресс более рациональная цель, чем зарубежные авантюры. В 1959 году Аверелл Гарриман писал: «Я думаю, что г-н Хрущев проявляет глубокое желание повысить жизненный уровень своих сограждан. На мой взгляд, он рассматривает нынешний семилетний план, как увенчание коммунистической революции и исторический поворот в советской жизни. Он также считает этот план памятником самому себе, который оставит его в истории как одного из великих благодетелей своей страны»[38]. Горькие разочарования, которые последовали за этим, не поставили крест на этой мысли.

Так, в феврале 1964 года государственный секретарь Дин Раск, совсем уж не «голубь», с уверенностью утверждал: «Они (коммунисты), как представляется, начали понимать, что существует неразрешимое противоречие между требованиями продвижения мирового коммунизма силой и потребностями советского государства и народа»[39]. Подавление восстаний в Восточной Германии и Венгрии, несколько стычек по поводу Берлина, кубинский ракетный кризис, вторжение в Чехословакию, крупные поставки в Северный Вьетнам, углубление напряженности на Ближнем Востоке, бесконечные попытки выискивания слабых мест в Африке – ничто из этого не повлияло на стойкую убежденность многих в том, что смена взглядов Советами неизбежна и что Советы предпочли бы экономическое развитие зарубежным авантюрам. (Конечно, одной из причин того, почему было трудно проверить это последнее предположение, заключается в том, что индустриально развитые демократические страны никогда не упорствовали в том, что Советский Союз сделает этот выбор: кредиты и торговля продолжались даже в периоды советской агрессивности.)

Точно так же спокойно процветало убеждение в том, что в Кремле идет постоянная схватка, в которой Америка может помочь более миролюбивым группам своей политикой примирения. Запад изо всех сил старался находить оправдания целой плеяде советских руководителей; действующий руководитель всегда рассматривался как представитель «либеральной» группы – даже Иосиф Сталин. Вероятно, красноречивый пример этого подхода Запада был вписан в 1945 году; сегодня мы можем понять содержащуюся в этом иронию. После Ялтинской конференции советник Белого дома Гарри Гопкинс сказал писателю Роберту Шервуду:

«Русские показали, что они могут поступать разумно и проницательно, и ни у президента, ни у кого-либо из нас не осталось никакого сомнения в том, что мы сможем ужиться с ними и вести совместные дела в обозримом будущем. Но я должен сказать еще об одном: никто из нас не мог предсказать, какие будут результаты, если что-нибудь случится со Сталиным. Мы были уверены в том, что можем рассчитывать на его разум, чувства и понимание, но мы совсем не распространяли свою уверенность на те обстоятельства и тех деятелей, которые находились за его спиной там, в Кремле»[40].

«Перспектива выживания либерального режима Никиты Сергеевича Хрущева зависит от встречи в этом году между советским премьером и западными руководителями, обсуждаемой западными дипломатами», – сообщала газета «Нью-Йорк таймс» 5 мая 1958 года мнение, которое привело к визиту Хрущева в Вашингтон в 1959 году. После резкого отпора попытке Хрущева изменить стратегический баланс в ходе кубинского ракетного кризиса специалисты в Вашингтоне рассуждали, что он ведет борьбу со сторонниками жесткой линии в Кремле и нуждается в понимании и поддержке со стороны Соединенных Штатов. В противном случае эти сторонники жесткой линии, дескать, победят, – игнорируя при этом тот факт, что именно сам Хрущев отправил ракеты на Кубу, а атакуют его в основном по той причине, что он потерпел поражение[41]. Вполне разумное объяснение может быть сделано в том плане, что мы укрепляем любые умеренные элементы, какие есть в Кремле, больше нашей твердостью, которая демонстрирует риски советских авантюр, чем созданием впечатления того, что кажущиеся на грани фола действия ничего не стоят.

Идея внутрикремлевской борьбы, на которую Америке следует пытаться оказывать влияние, придает импульс другой господствующей идее о том, что напряженность вызывается личными недопониманиями, которые можно устранить с помощью очарования и проявления искренности. Администрация Эйзенхауэра через два с немногим года после прихода к власти, используя в качестве аргумента довод о том, что она отбросит коммунизм, устроила встречу на высшем уровне с Советами, на которой личное обаяние и магия президента широко приветствовались как открывающие путь в новую эру. «Никто не может недооценить изменение в русском подходе, – писала «Нью-Йорк геральд трибюн» 21 июля 1955 года. – Без этого ничего нельзя было бы сделать. …Но достижением президента Эйзенхауэра является тот факт, что он понял эту перемену, что он воспользовался открывшейся возможностью на благо мира во всем мире». Журнал «Лайф» доказывал 1 августа 1955 года: «Главный результат Женевской конференции настолько прост и захватывает дух, что циники и искатели блох по-прежнему сомневаются в нем, а американцы, по иным причинам, находят его несколько трудным для понимания. Борьба за мир перешла в другие руки. По мнению Европы, которая присуждает этот неофициальный титул, он перешел из рук Москвы в руки Вашингтона». Остается только догадываться, как страна, которая в короткий срок превратила всю Восточную Европу в своих сателлитов, устроила блокаду Берлина и подавила восстание в Восточной Германии, была зачислена в борцы за мир в числе первых. Но вера в то, что мир зависел от хороших личных отношений, была чрезвычайно широко распространена даже в 1950-е годы. Самое красноречивое заявление в этом ключе было сделано тогдашним британским министром иностранных дел Гарольдом Макмилланом в конце конференции министров иностранных дел в 1955 году. Эта встреча зашла в тупик именно по той причине, что предшествовавший ей саммит ослабил напряженность в атмосфере:

«Почему эта встреча (на высшем уровне) вызывает ощущение надежды и ожидания во всем мире? Вряд ли потому, что проведенные там дискуссии были так уж особенно примечательны. … Вряд ли это было потому, что они достигли очень уж сенсационной договоренности. Вряд ли по той причине, что там было сделано или что сказано. То, что поразило воображение в мире, представляло собой один только факт того, что имела место дружественная встреча между главами двух величайших групп, на которые мир оказался разделенным. Эти люди, несущие на своих плечах тяжкое бремя, встретились и беседовали и обменивались шутками, как обычные смертные. …Женевский дух стал поистине возвратом к нормальным человеческим отношениям»[42].

Год спустя эти же самые советские руководители подавили восстание в Венгрии и грозили Великобритании и Франции ядерной войной из-за кризиса на Ближнем Востоке – после того как Соединенные Штаты демонстративно оторвали себя от своих союзников. Через десять лет, однако, президент Джонсон в своем Обращении к нации в 1965 году выразил надежду на то, что преемники Хрущева смогли бы тоже посетить Соединенные Штаты с тем, чтобы снизить риски личного недопонимания:

«Если нам предстоит жить в мире, мы должны узнать друг друга получше.

Я уверен, что американский народ будет приветствовать возможность послушать советских руководителей на нашем телевидении – как мне бы хотелось, чтобы советские люди послушали наших руководителей на своем телевидении.

Я надеюсь, что новые советские руководители смогут посетить Америку с тем, чтобы они смогли узнать о нашей стране из первых рук».

Перед лицом двусмысленного вызова со стороны Советского Союза Запад оказался парализован, более всего и не только излишествами примирения, но и перегибами в жестокости. В каждом десятилетии альтернатива политике сентиментального примирения была выражена в некоей церковной воинственности, как будто настойчивых звуков трубы антикоммунизма было бы достаточно для того, чтобы стены начали падать. Вместе с идеей о коренном изменении советской системы существовала вера в то, что советские цели никогда не могут быть переделаны, что превращает советское государство впервые в истории в неподвластное историческим переменам. Тем, кто осуждает американскую непримиримость, противостоят те, кто не мог себе представить, что любое соглашение с Советским Союзом хоть каким-то образом может быть в наших интересах; подчас сам по себе факт, что Советы добивались какого-то соглашения, представлялся как довод против него. Оба эти подхода вытекали из одной и той же ложной посылки о том, что существует некая конечная точка в международной напряженности, своего рода вознаграждение за добрую волю или за твердость позиции. Они не принимали в расчет ту реальность, что мы имеем дело с системой, слишком идеологически враждебной для того, чтобы идти на немедленное примирение, и в военном плане слишком мощной для того, чтобы ее можно было легко уничтожить. Нам необходимо было не допустить захвата этой системой стратегических возможностей. Но нам также необходимо было иметь достаточно уверенности в своих собственных суждениях и осуществлять какие-то с ней договоренности, чтобы выиграть время, – время, чтобы сработала на разрушение присущая коммунистической системе стагнация, и тем самым дать возможность понять необходимость сосуществования, основанного на сдерживании.

Я критически относился к обоим этим течениям, – которые влияли на все послевоенные администрации за десятилетие до моего прихода на государственную службу:

«Зацикленность на советские намерения заставляет Запад быть самодовольными во время разрядки и паниковать во время кризисов. Cмиренный советский тон приравнивается к достижению мира, а советская враждебность рассматривается как сигнал наступления нового периода напряженности и, как правило, вызывает сугубо военные меры противодействия. Запад, таким образом, никогда не бывает готовым к любой советской перемене курса; он не бывает готов ни к разрядке, ни к непримиримости»[43].

* * *

Накал в доводах часто скрывал тот факт, что сторонники и противники переговоров соглашались в своих фундаментальных утверждениях. Они были согласны с тем, что эффективное урегулирование предполагает изменение в советской системе. Они были едины, полагая, что западная дипломатия должна стремиться повлиять на внутренний ход развития в Советском Союзе. Представители обоих течений оставляли впечатление того, что характер возможного урегулирования с коммунистическим миром был вполне очевиден. …Расходились они преимущественно в вопросе о времени. Противники переговоров стояли на том, что переход Советов на другую сторону – дело далекого будущего, в то время как сторонники переговоров утверждали, что смена взглядов уже произошла…

Тем временем, больше внимания уделялось вопросу о том, стоит ли нам вести переговоры, чем вопросу, о чем вести эти переговоры. Спор относительно внутреннего развития Советов отвлекал силы от разработки наших собственных целей. Он вынуждал нас превращать в запутанное дело то, что должно было приниматься как само собой разумеющееся: наша готовность к переговорам. И это отвлекало от разработки конкретной программы, которая сама по себе смогла бы сделать эти переговоры значимыми[44].

К тому времени, когда к власти пришла администрация Никсона, политический баланс трудно было считать находящимся в позитиве. Советский Союз только что оккупировал Чехословакию. Он поставлял в больших количествах оружие Северному Вьетнаму; без его помощи Ханою успех переговоров был бы твердо гарантирован. Он не демонстрировал желания помочь достичь соглашения на Ближнем Востоке. И на этой стадии Советский Союз был почти на равных по уровню стратегических вооружений. Решающее американское превосходство, которое было характерно для всего послевоенного периода, закончилось в 1967 году, остановив установленный самим себе потолок в 1000 МБР «Минитмен», 656 запускаемых с подводных лодок ракет «Поларис» и 54 межконтинентальные баллистические ракеты «Титан»[45]. К 1969 году стало ясно, что количество советских ракет, способных достичь Соединенных Штатов, вскоре сравняется с количеством всех американских ракет, доступных для нанесения ответного удара по Советскому Союзу. И если советские программы наращивания вооружений будут продолжены в течение 1970-х годов, оно превзойдет количество американских ракет.

Новой администрации необходимо было попытаться решить ряд противоречий. Что бы ни говорилось о растущей советской мощи, коммунистической идеологии, русском экспансионизме и советском интервенционизме, любой пришедший к власти в конце 1960-х не мог бы не удивиться беспрецедентным масштабам вызова, брошенного миру во всем мире. Никакая воинственная риторика не могла скрыть того факта, что существующих ядерных арсеналов вполне достаточно, чтобы уничтожить все человечество. Никакое недоверие к Советскому Союзу не могло одобрить принятие политики традиционного баланса сил для решения кризиса путем конфронтации. Не могло быть более высокого долга, чем предотвращение катастрофы ядерной войны. И, тем не менее, элементарная сентиментальность была просто предательской. Она ввела бы в заблуждение наш народ, да и коммунистических лидеров тоже, подвергая первых шоковому удару и заставляя вторых смотреть на переговоры как на действенный инструмент политической схватки. Мы должны были понять, что мы можем добиться поддержки у себя дома и среди союзников в отношении твердых действий в кризисной ситуации только в том случае, когда мы сможем продемонстрировать, что это был не наш выбор. Но при попытке создать более мирный мир было бы просто глупо забалтывать народ так, чтобы он не обращал внимания на природу идеологического и геополитического вызова, который будет продолжать существовать из поколения в поколение, или снимать с себя ответственность за непопулярность расходов на тактическую и стратегическую оборону. Непросто будет такой демократической стране, которая находится в середине вызывающей такие разногласия войны в Азии.

Для тех, кто находится у власти и несет какую-то ответственность, преданность делу мира и свободы не проверяется силой эмоций их заявлений. Мы должны были выразить нашу приверженность дисциплине, с которой стали бы отстаивать наши ценности и одновременно создавать условия для долгосрочной безопасности. Нам необходимо было учить наш народ постоянно сохранять чувство ответственности и не рассчитывать, что либо напряженность – либо наш противник – когда-нибудь исчезнет в веках. Такой курс не был ни удобным, ни легким, особенно для такого нетерпеливого народа, как наш. Но нас будут судить будущие поколения по тому, какой мир мы оставили после себя, стал ли он более безопасным, чем был до нас, мир, который сберег мир без изъятия и укрепил уверенность и надежды свободных народов.

Раздумья переходного периода

Кремль стремится с большой осторожностью вступить в контакт с новой администрацией. Бюрократиям очень нужна предсказуемость. А советские руководители действуют в коварном бюрократическом окружении византийского стиля и бескомпромиссного образца. Они могут приспособиться к постоянной твердости; они начинают нервничать в случае резких перемен, которые подрывают доверие их коллег к их суждениям и владению ситуацией. Мы пришли к выводу, что бессмысленно пытаться преодолевать это тревожное состояние на самом старте работы новой администрации призывами к чувству морального сообщества, поскольку и вся подготовка и идеология советских руководителей отрицают такую возможность. Личный интерес – это тот стандарт, который они понимают лучше всего. И не случайно, что во взаимоотношениях между Советским Союзом и другими обществами те западные руководители, которые более всего были склонны демонстрировать «понимание» своих советских партнеров, оказывались менее всего успешными. Советское руководство, гордое своим превосходным пониманием объективных источников политических мотиваций, не может признать, что оно подвластно временным соображениям переходных периодов. В силу этого самые умоляющие усилия администрации Кеннеди не смогли добиться прогресса до восстановления психологического баланса, вначале с наращиванием США военного потенциала после давления в связи с Берлином, а затем в результате кубинского ракетного кризиса. Именно после этих событий и стал возможен какой-то прогресс.

Кремль знал Никсона, по контрасту, как борца с коммунизмом; но он никогда не позволял личной антипатии становиться на пути советских национальных интересов. Сталин, в конце концов, заигрывал с Гитлером в первые недели после прихода нацистов к власти. Несмотря на взаимное недоверие, отношения между Кремлем и Администрацией Никсона были более деловыми, чем в большинстве предыдущих периодов, и в целом были свободны от эффекта взлетов и падений первых преувеличенных, а затем обманутых надежд. Та странная парочка, – Брежнев и Никсон, – в конечном счете, выработала некий модус вивенди, своего рода временное соглашение, потому что каждый из них смог понять восприятие другим своего собственного интереса. Никсон посещал Советский Союз в начале карьеры, когда, будучи вице-президентом, провел знаменитые «кухонные дебаты» с Хрущевым. У Никсона было гораздо более острое восприятие характерных черт советского руководства, чем у любого другого недавнего претендента на пост президента. Москва же была озабочена тем, чтобы новый президент не начал очередной раунд государственных закупок вооружений, что привело бы к перенапряжению советской экономики. Но СССР был готов поинтересоваться ценой, чтобы избежать этой перспективы, даже задействуя при этом испытанную временем видимость неуязвимости перед угрозами и прибегая к своей традиционной тактике попыток подрыва американской внутренней поддержки той политики, которой сам опасался.

Понадобилось какое-то время для процветания отношений, но это произошло и было неслучайным. Ни один другой предмет не занимал внимания новоизбранного президента во время переходного периода. Он и я потратили много времени вместе, разрабатывая наш курс. Никсон подошел к проблеме путем, который носил больше политический характер, чем это сделал я. Заработав себе репутацию проведением жесткой, временами резкой антикоммунистической политики, он был завязан на поддержание своего традиционно консервативного контингента избирателей. Он рассматривал свою репутацию сторонника жесткой линии как уникальное достижение для проведения нашей политики. Но понимал, что как президент он должен будет расширять свою политическую базу в направлении политического центра; действительно, он проницательно увидел в отношениях Восток – Запад долгосрочную возможность создания своего нового большинства. Никсон склонялся к сочетанию этих тонких инстинктов с сугубо личными суждениями. Он опасался, что встреча на высшем уровне в Глассборо[46] могла бы восстановить шансы Джонсона, – следовательно, он полагал, что Советы вступили в сговор с демократами для того, чтобы свалить его самого. Но Никсон также видел, как не приведший ни к чему результат встречи сказался на популярности Джонсона, которая упала так же быстро, как и была раздута, – отсюда, его решимость не проводить встречи на высшем уровне до тех пор, пока не будет гарантирован ее успех.

Мой подход, – каким он описан выше, – по своей сути был почти таким же, хотя, с учетом моей научной подготовки, несколько более теоретизированным. 12 декабря 1968 года новоизбранный президент попросил меня вкратце проинформировать новый кабинет относительно нашего подхода к внешней политике. Мне казалось, что я сообщил своим новым коллегам, что советская внешняя политика велась по двум направлениям. Имело место давление в пользу примирения с Западом, вытекающее из растущего желания иметь потребительские товары, из страха войны и, вероятно, со стороны тех, кто надеялся на ослабление строгого полицейского режима в стране. Одновременно имело место и давление в пользу продолжающейся конфронтации с Соединенными Штатами, вызванное коммунистической идеологией, подозрительностью руководства, партийного аппарата, военных и тех, кто боялся, что любая разрядка сможет только подтолкнуть страны-сателлиты попытаться еще раз ослабить контроль со стороны Москвы. Внешняя политика Москвы после вторжения в августе в Чехословакию была сосредоточена на двух проблемах: как преодолеть эффект шока от вторжения в остальном коммунистическом мире и как сократить потери повсюду, особенно как предотвратить ущерб американо-советским отношениям.

Поэтому Советы, как представляется, особенно стараются держать открытой возможность проведения переговоров по ограничению стратегических вооружений. Для этого существовало множество причин: это мог бы быть тактический прием с целью восстановления респектабельности; это мог бы быть маневр с целью раскола альянса путем разыгрывания карты опасения американо-советского кондоминиума; это мог бы быть тот факт, что Советы полагали, что разумный стабильный стратегический баланс необходим, и в силу этого решили попытаться стабилизировать гонку вооружений на нынешнем уровне. Наш ответ зависел от собственной концепции по этой проблеме. Наша прежняя политика зачастую представляла собой «укрепление мер доверия» ради самого этого процесса, в надежде, что по мере роста доверия напряженность будет уменьшаться. Но если считать, что напряженность выросла в результате разногласий по конкретным вопросам, тогда метод решения проблемы заключается в том, чтобы начать работать над устранением тех разногласий. Длительный мир зависел от урегулирования политических вопросов, которые разделяли две ядерные сверхдержавы.

Фактически я говорил почти в том же ключе, что и главный советский представитель. Когда я встретился с Борисом Седовым, оперативным работником КГБ, прикрывающимся званием советника посольства, 18 декабря в отеле «Пьер», то сказал ему, что новоизбранный президент был серьезно настроен, когда говорил об эре переговоров. Советское руководство увидит, что новая администрация готова к переговорам по долгосрочным урегулированиям, отражающим реальные интересы. Мы считали, что имеет место очень много озабоченности в связи со сложившейся атмосферой, но мало кого волнует существо проблем. По мнению новой администрации, имели место реальные расхождения между Соединенными Штатами и Советским Союзом, и что эти расхождения должны быть сужены, если мы хотим реального ослабления напряженности. Как я сказал, мы готовы к переговорам об ограничении стратегических вооружений. Но мы не будем бросаться в переговоры, как в омут, без предварительного анализа проблемы. Мы также будем судить цели Советского Союза по его готовности двигаться вперед по широкому фронту, особенно по его отношению к ситуации на Ближнем Востоке и во Вьетнаме. Мы рассчитываем на сдержанность Советского Союза в беспокойных точках во всем мире. (Это была знаменитая доктрина «увязки».) Я надеялся, что он передаст эти соображения в Москву.

Москва прислала благоприятный ответ. Седов принес мне послание 2 января 1969 года. В нем советские руководители отмежевались от «пессимистических взглядов», которые, по их утверждениям, они видели распространяемыми о новоизбранном президенте «во многих частях мира». «Главной озабоченностью Москвы» была не прошлая биография Никсона, а вопрос, руководствуется ли наше руководство «чувством реальности». Разоружение представляло собой первостепенную важность. Советские руководители признавали, что наши отношения получат благоприятную поддержку в связи с решением вьетнамской проблемы, политическим решением на Ближнем Востоке и «реалистичным подходом» в Европе в целом и в Германии в частности. Кремль не упустил возможности отметить свои собственные «особые интересы» в Восточной Европе.

Обе стороны теперь обозначили свои основные позиции. Новая администрация хотела использовать советскую озабоченность в отношении ее намерений втянуть Кремль в дискуссии по Вьетнаму. Мы по этой причине настаивали на том, чтобы переговоры по всем вопросам проходили одновременно. Советские руководители особенно беспокоились по поводу воздействия новой гонки вооружений на советскую экономику. В силу этого они приоритет отдавали ограничению вооружений. Это давало им дополнительное преимущество, состоящее в том, что простой факт переговоров, независимо от их результатов, осложнит новые бюджетные ассигнования на оборону в Соединенных Штатах и, – хотя мы этого пока еще не ощутили, – заставит поволноваться Китай.

Конечно, ничего больше не могло произойти, пока старая администрация была у власти. Но во время наших рассуждений в отеле «Пьер» новоизбранный президент и я выделили ряд основных принципов, которые станут определять наш подход к американо-советским отношениям на весь период нашего пребывания у власти.

Принцип конкретности. Мы станем настаивать на том, чтобы в любых переговорах между Соединенными Штатами и Советским Союзом иметь дело с конкретной причиной напряженности, а не с общей атмосферой в целом. Встречи на высшем уровне, если мы хотим, чтобы они являлись значимыми событиями, должны быть хорошо подготовлены и отражать переговоры, которые добились уже большого прогресса по дипломатическим каналам. Мы станем относиться со всей серьезностью к идеологическим обязательствам советских руководителей; мы не станем заблуждаться по поводу несовместимости интересов между нашими двумя странами во многих областях. Мы не станем делать вид, что добрые личные отношения или сентиментальная риторика прекратят напряженность послевоенного периода. Но мы готовы исследовать сферы общих озабоченностей и достигать четких договоренностей, основанных на обязательной взаимности.

Принцип сдержанности. Разумные отношения между сверхдержавами не смогут выдержать постоянных попыток получения односторонних выгод и использования в своих интересах районов кризиса. Мы были полны решимости оказывать сопротивление советским авантюрам; одновременно были готовы вести переговоры о подлинном ослаблении напряженности. Мы не станем бездействовать ради разрядки, предназначенной для усыпления настороженности потенциальных жертв; но готовы к разрядке, основанной на взаимной сдержанности. Мы станем придерживаться подхода «кнута и пряника», оставляя за собой право устанавливать санкции за авантюры и желая расширять отношения в свете ответственного поведения.

Принцип увязки. Мы настояли на том, что для достижения реального прогресса во взаимоотношениях между сверхдержавами надо действовать по широкому фронту. События в разных частях мира, по нашему мнению, связаны друг с другом, даже просто советское поведение в различных частях мира. Мы исходили из той предпосылки, что распределение проблем по четким подразделениям даст возможность советским руководителям вообразить, что они смогут использовать сотрудничество в одной области как предохранительный клапан, стремясь к односторонним выгодам в других районах. Это было неприемлемо. Никсон выразил это мнение на своей первой пресс-конференции 27 января 1969 года. Переговоры по ограничению стратегических вооружений с Советским Союзом стали бы более продуктивными, по его словам, если бы они велись «таким способом и в такое время, которое содействовало бы прогрессу по мере возможности по нерешенным политическим проблемам одновременно». На брифинге для журналистов 6 февраля я открыто использовал термин «увязка»: «Если речь идет о вопросе увязки между политической и стратегической обстановкой, …(президент) … хотел бы иметь дело с проблемой мира по всему фронту, в котором миру брошен вызов не только на военном фронте».

Настолько сильна прагматическая традиция американской политической мысли, что эта концепция увязки повсеместно оспаривалась в 1969 году. Полагали, что это некая повышенная реакция, идиосинкразия, ничем не оправданный совет отложить переговоры по контролю над вооружениями. С тех пор ее отвергают так, будто она отражает стиль проведения политики конкретной администрации. На наш взгляд, увязка существовала в двух видах. Во-первых, когда дипломат намеренно связывает два отдельных объекта в процессе переговоров, используя один в качестве рычага воздействия для другого. Или, во‑вторых, когда, в силу реальности ситуации, вызванной взаимозависимостью в мире, действия одной крупной державы неизбежно оказываются связанными и имеют последствия по любым другим вопросам или регионам, а не только по непосредственно затрагиваемым в данный момент.

Новая администрация иногда прибегала к увязке в первом ее смысле. Например, когда мы достигли прогресса в урегулировании войны во Вьетнаме, что-то было обусловлено продвижением в таких районах, представляющих интерес для Советов, как Ближний Восток, торговля или ограничение вооружений. Но в гораздо более важном смысле слова увязка была реальностью, а не чьим-то решением. Демонстрация американской слабости в какой-то одной части мира, например, в Азии или в Африке, немедленно вела бы к разрушению доверия в других частях мира, например, на Ближнем Востоке. (Именно по этой причине мы были настроены так, чтобы наш уход из Вьетнама произошел не как явный крах, а как стратегия Америки.) Наша позиция на переговорах по контролю над вооружениями не могла быть отделена от ситуации с военным балансом, который складывался бы в результате этого, а также от наших обязательств как крупной военной державы в глобальной системе союзов. С тем же успехом, ограничение вооружений почти непременно не смогло бы выдержать периода растущей международной напряженности. Мы видели и тут увязку, если говорить коротко, аналогичную общему стратегическому и геополитическому взгляду. Игнорировать взаимозависимость событий означало бы подрывать согласованность всей политики.

Увязка, однако, не представляет собой естественную концепцию для американцев, которые традиционно рассматривали внешнюю политику как случайно-эпизодическое предприятие. Наши бюрократические организации, разделенные на региональные и функциональные отделы, и в действительности наша научная традиция специализации осложняют тенденцию к изоляции и фрагментации. Американский прагматизм вырабатывает склонность к рассмотрению вопросов раздельно: решать проблемы по существу, без учета чувства времени или контекста или плавности хода реальности. А американская правовая традиция поощряет строгое внимание к «фактам по делу» и недоверчивость по отношению к абстрактным вещам.

И, тем не менее, во внешней политике нельзя отрицать необходимость объединительных концептуальных рамок. Во внутренних делах новые отправные точки определены юридическим процессом; важные инициативы могут быть единственным способом запуска каких-то новых программ. Во внешней политике самые важные инициативы требуют мучительной подготовки; для получения результатов требуются месяцы или годы. Успех требует наличия чувства истории, понимания множества сил, находящихся вне нашего контроля, и разностороннего изучения и оценки ткани событий, испытанием внутренней политики является закон; внешняя политика оценивается нюансами и взаимоотношениями.

Самой трудной проблемой для политика во внешних делах является установление приоритетов. Концептуальные рамки, – которые «связывают» события, – являются важным инструментом. Отсутствие увязки ведет к точно противоположной свободе действий; творцы политики вынуждены реагировать на местнические интересы, будучи сами подверженными воздействию без фиксированного компаса. Государственный секретарь становится заложником своих территориальных подразделений; президентом руководят его ведомства. Оба рискуют оказаться заложниками событий.

Увязка в силу этого была еще одной попыткой новой администрации освободить нашу внешнюю политику от колебаний между большим разбросом и изоляцией и обосновать ее в рамках жесткой привязки к концепции национального интереса.

Отношение со стороны общественности и конгресса: весенний аврал

Одним из странных элементов выборов Ричарда Никсона было то, что многие из тех, кто боролся против него в силу его жесткой оппозиции по отношению к коммунизму, должны были бы трактовать его избрание как мандат на новые инициативы в отношении Советского Союза. Администрацию Никсона приветствовали залпом разных советов, призывающих быстро двигаться вперед с целью улучшения отношений с Советским Союзом. Никсон вскоре обнаружил недоработки в этом плане, он был слишком подозрительным в отношении советских намерений, слишком поглощен военной мощью, слишком сдержанным в плане потребностей разрядки.

Проведение встречи на высшем уровне с целью «знакомства» было из ряда многих предложений; его целью было предложить начать переговоры о стратегических вооружениях, которые уже подготовила администрация Джонсона, и улучшить климат в личных взаимоотношениях. Это мнение было активно поддержано, среди прочих, Збигневом Бжезинским, который писал, что «полезный механизм, – как символического, так и практического плана, – предложить практику ежегодного проведения неформальных двухдневных рабочих дискуссионных встреч между американским и советским главами правительств. …Для этой встречи не обязательна официальная повестка дня. …Ее целью было предоставление главам …двух ведущих ядерных держав постоянной возможности личного обмена мнениями и поддержания личных контактов»[47].

Началась кампания, направленная на то, чтобы убедить администрацию устранить барьеры на пути торговли между Востоком и Западом и использовать обещание расширенных экономических отношений как расчистку пути для политического диалога. Две сверхдержавы имеют все возрастающие экономические интересы взаимодополняющего характера, что, как утверждалось, помогло бы устранить политическое недоверие. Маршалл Шульман, известный специалист по Советскому Союзу, писал: «Эти общие интересы не смогут устранить те разногласия, которые сейчас являются толчком для советско-американского соперничества, но могут со временем помочь сделать эти разногласия такими, чтобы они не казались такими уж важными»[48]. Группа экспертов ассоциации Организации Объединенных Наций под председательством Артура Гольдберга и в составе нескольких экспертов опубликовала доклад 1 февраля 1969 года, – всего лишь через пять месяцев после Чехословакии, – в котором содержалось требование ослабить ограничения на торговлю между Востоком и Западом «как дело главного приоритета». Конгресс откликнулся на призыв. В сенате проводились слушания в течение 1968 года, и новые серии слушаний прошли по вопросу о положительных моментах увеличения торговли с Советским Союзом.

Контроль над вооружениями, разумеется, рассматривался почти повсеместно как область, где возможен прорыв: во‑первых, по причине взаимности интересов в предотвращении ядерной войны и, во‑вторых, по причине того, что уровни стратегических вооружений полагались приблизительно равными в 1969 году. Исследовательская группа Совета по международным отношениям во главе с Карлом Кейсеном (заместителем советника президента по национальной безопасности в администрации Кеннеди), в которую вошли многие известные специалисты научных кругов по вопросам контроля над вооружениями, направила новоизбранному президенту доклад в январе 1969 года, настаивая на как можно скорейшем подписании договоренности по ограничению стратегических вооружений как на некоем «обязательном предписании», безусловном требовании. В нем утверждалось, что редкая возможность может ускользнуть, и содержался призыв к одностороннему мораторию на американское развитие противоракетной обороны (ПРО) и ракет с разделяющейся головной частью с боеголовками индивидуального наведения (МИРВ) с тем, чтобы достичь соглашения по ограничению стратегических вооружений. Группа экспертов ассоциации ООН, на которую я ссылался выше, настаивала на «необходимом и срочном выдвижении инициативы скорейшего начала переговоров по стратегическим ракетам с Советским Союзом».

В Европе проявилась тенденция, подкрепленная до некоторой степени нашей вьетнамской вовлеченностью, дистанцироваться, так или иначе, от американской политики в отношении Советского Союза. Де Голль стал первым в установлении деловых связей с Советским Союзом; он посетил Москву в 1966 году. Британские премьер-министры от обеих партий фотографировались в Кремле в каракулевых папахах, демонстрируя свою приверженность миру. В Западной Германии даже до прихода Вилли Брандта на пост канцлера в 1969 году, «большая коалиция», в которой Вилли Брандт был министром иностранных дел, ослабила свою прежнюю жесткую позицию в отношении Восточной Европы и вступила в прямые переговоры с Советским Союзом. Чем более жесткой была позиция Соединенных Штатов по отношению к Советскому Союзу, тем больше было желание руководства стран-союзников играть роль «моста» между Востоком и Западом. Для западных руководителей было искушением уверять свою общественность в том, что они не позволят американской безрассудности развязать мировую войну. Союзные страны считали разумным демонстрировать интерес к взаимному сокращению сил и долгоиграющему советскому предложению о проведении европейской конференции по безопасности. При таких обстоятельствах становилась реальной перспектива того, что произойдет некий «дифференцированный детант». Советский Союз мог бы подыгрывать такого рода подходам со стороны Европы, оставаясь бескомпромиссным по глобальным проблемам, в которых заинтересованы мы, таким образом, вбивая клин между нами и нашими союзниками.

Повсеместным побудительным мотивом, охватившим Запад, в Соединенных Штатах, а также и в Европе, стало возобновление активной борьбы за разрядку и недопущение ее подрыва из-за чешского вторжения. Президент Джонсон объявил в речи перед международной еврейской организацией «Бней брит» («Сыны Завета») 10 сентября 1968 года, едва прошло три недели после Чехословакии: «Мы надеемся – и мы будем стремиться – превратить это отступление в очень кратковременное». Было странно, что после Чехословакии именно Америку просили продемонстрировать свои благие намерения. Не было также ясно, какие конкретные факты оправдывали несомненное чувство надежды и срочности, обобщенные в передовой «Вашингтон стар», которая 9 марта завершалась так: «Если разрядка когда-то и должна наступить, то сейчас самое время». В такой обстановке Советский Союз выбрал день инаугурации, чтобы высказаться за немедленное начало переговоров об ограничении стратегических вооружений (на которые станут ссылаться как на переговоры ОСВ).

Президент совершенно не хотел, чтобы его подгоняли. Он был полон решимости поразить советских руководителей тем, что мы не хотим вести переговоры просто для создания лучшей атмосферы, не станем встречаться на высшем уровне без предварительной подготовки перспективы каких-то подлинных договоренностей и не примем процесс, в котором Советский Союз стал бы определять повестку дня конференций. Я разделял его взгляды. Нам нужно было время для определения наших целей, разработки нашей стратегии и определения советских подходов по делам, которые мы считали жизненно важными. Мы не считали, что возможность вдруг исчезнет, как полагали сторонники немедленных переговоров, или что советские руководители будут реагировать так раздражительно. На самом деле мы полагали, что именно сорвать переговоры можно, вступив в них неподготовленными или дав возможность советскому руководству думать, что на нас можно давить с помощью пропаганды.

Фактически мы вполне были готовы начать переговоры, возможно, даже в беспрецедентном масштабе, намереваясь добиться фундаментального урегулирования. Но мы хотели, чтобы эти переговоры отражали какую-то целенаправленную стратегию, а не реакцию на советские маневры. Мы считали существенно важным создание правильного баланса разных стимулов. В моем брифинге для прессы по истории вопроса 6 февраля я подчеркнул важность увязки: «Что бы мы хотели иметь… так это какой-то знак готовности понизить накал политических страстей, какую-то демонстрацию чего-то иного, кроме слов, свидетельствующего о том, что вместе с сокращением гонки вооружений будет налицо попытка снизить конфликтность в политических областях». В конкретном плане это означало, что мы не станем игнорировать, как это делали наши предшественники, роль Советского Союза в том, что война во Вьетнаме оказалась возможной. И мы не откажемся от попыток использования советских озабоченностей (например, в связи с Китаем), чтобы подталкивать Советы к проведению более примирительной политики.

Но умонастроения общественности и конгресса в корне отличались. Необычным для периода медового месяца президентского срока явлением была волна критики концепции увязки и президентской стратегии в отношении Советского Союза, как только это стало очевидным. «Ракетные переговоры со всей очевидностью могут начаться тогда, когда захочется г-ну Никсону, – писала «Вашингтон пост» в своей передовой на следующий день после инаугурации. – Ему предлагается немедленная возможность, первая для него, применить выраженную им веру в то, что «эра конфронтации» во взаимоотношениях Восток – Запад уступила место «эре переговоров». Его испытание на высочайшем посту, которое он определил для себя как роль «миротворца», как раз возложено на него». Журнал «Тайм» в своем выпуске после инаугурации (31 января) высказал ожидания скорейшего прогресса: «Русские выбрали день инаугурации Никсона для того, чтобы подтолкнуть США – и подчеркнуть миру, что следующий шаг за Вашингтоном. …Некоторые дипломаты и специалисты по вопросам разоружения в Вашингтоне считают, что Никсон и Роджерс уже пришли к выводу о том, что переговоры должны состояться – и что конференция может фактически начаться через два-четыре месяца».

Но, как гласит полезный совет, если требуется воспользоваться этой возможностью, то старт переговорам должен быть избавлен от любых предварительных условий или увязок. «Президент указал, – писала в своей передовой статье «Нью-Йорк таймс» 18 февраля, – что он намерен изменить американскую политику последних десяти лет, увязав планируемые советско-американские переговоры по контролю над вооружениями с переговорами по политическим вопросам. Но, как представляется, ничто так не напугает союзников по НАТО. …Нечто похожее на всеобщие переговоры с Советским Союзом, которые, как представляется, он имеет в виду, затрагивающие ряд вопросов отношений Восток – Запад, несомненно, вызовет озабоченность в большинстве западноевропейских стран именно тогда, когда г-н Никсон пытается добиться доверия с их стороны. Более того, такие политические вопросы отношений Восток – Запад, как Ближний Восток, Вьетнам и Германия, будет трудно урегулировать в то время, когда вопросы стратегических вооружений созрели для урегулирования».

(В течение нескольких месяцев наши союзники оказались встревоженными из-за перспективы неувязки всех этих вопросов.) «Вашингтон пост» выдвинула аналогичную тему 5 апреля:

«Президенту Никсону следовало бы прекратить бить баклуши и быстро включиться в ракетные переговоры с русскими. Период отсрочки, который дал новому президенту возможность получить основную информацию и сформировать свою собственную тактику, закончился. И все же администрация Никсона валяет дурака. … Ну, и когда? Русские вот уже год как готовы».

И далее по поводу увязки:

«Реальность настолько сложна и трудна, чтобы дать возможность любому президенту поверить в то, что он может навести порядок одним махом. Контроль над вооружениями имеет свою ценность и срочность совершенно независимо от положения политических вопросов.

Более того, вся история отношений между Востоком и Западом предостерегает против каких-либо увязок».

«Как никогда настоятельно необходимо» начать переговоры, – писал «Бизнес уик» 22 марта. «Администрация Никсона тянет время», – написал представитель газетного концерна «Скриппс-Говард» Р. Г. Шэкфорд 19 февраля. А газета «Нью-Йорк пост» 27 марта потребовала, чтобы администрация «прекратила немедленно тянуть резину».

Ведущие сенаторы и другие общественные деятели дудели в одну и ту же дуду; наши предшественники предоставили нам льготный период, длившийся самое большее несколько недель. Сенатор Фрэнк Черч из Айдахо при обсуждении вопроса в сенате 4 февраля предупредил о том, что нам следует прийти на помощь кремлевским «голубям»: «Положению и уровню доверия тех, кто внутри советского правительства выступает за ракетные переговоры, будет нанесен ущерб, вероятно, невосполнимый, если президент Никсон послушает тех в Соединенных Штатах, кто выступает против немедленных переговоров по ракетным ограничениям». Сенатор Альберт Гор от штата Теннесси открыл слушания возглавляемого им подкомитета по разоружению в начале марта заявлением: «Вполне возможно, что у нас появилась единственная в своем роде возможность остановить рост эскалации очередной гонки ядерных вооружений». Бывший министр обороны Кларк Клиффорд, который двумя месяцами ранее внес предложения по оборонному бюджету, содержащие выделение средств как на противоракетную оборону, так и на систему доставки нескольких боеголовок на одной ракете, в середине марта произнес речь, в которой призвал заморозить им же самим и предложенные программы: «Неопровержимым фактом является то, что мы никогда не сможем рассчитывать в будущем вновь получить такую благоприятную ситуацию, какая оказалась у нас сейчас, чтобы начать переговоры о замораживании стратегических ядерных вооружений. Технологические разработки вполне могут гораздо сильнее затруднить достижение любой договоренности по ограничению вооружений и претворение ее в жизнь через год или полгода, чем это можно было бы сделать сейчас»[49].

Эти взгляды нашли свое отражение среди бюрократического аппарата. Дипломаты всегда ратуют за переговоры; они являются источником жизненной силы их профессии. Советские дела в государственном департаменте привлекали некоторых самых выдающихся сотрудников внешнеполитической службы, таких людей, как Льюэллин Томпсон, Чарльз Болен и Джордж Кеннан. Их специальность давала мало заслуг. Они старались подогревать интерес к советским отношениям период, когда одно только признание Советского Союза (которое последовало только после 1933 года) казалось пределом для действий дипломатии Соединенных Штатов. Они были в шоке, когда во время Второй мировой войны некритичное отклонение всего советского уступило место полному признанию. Они подготовили провидческие аналитические бумаги относительно динамики развития советского общества в течение того периода. Джордж Кеннан, как никто другой из дипломатов в нашей истории, был близок к разработке дипломатической доктрины. Вероятно, это было неизбежно, когда специализация всей жизни вызовет приверженность американо-советским отношениям, в которых будет присутствовать некий эмоциональный компонент. Страдая на протяжении десятилетий, когда связи были практически перерезаны, частично в результате жесткости нашего подхода, но более всего из-за паранойи советского руководства при Сталине, эти дипломаты видели в периодических мирных наступлениях в эпоху после ухода Сталина, наконец-то, начало реализации надежд всей их жизни.

Когда мы пришли к власти, Льюэллин Томпсон, в частности, который тогда был старшим советником по советским делам, настаивал на скорейшем принятии советских предложений, пока баланс сил в Кремле не сдвинулся вновь в пользу твердой линии. Эту волну не остановил тот факт, что Никсон на встрече в Совете национальной безопасности 25 января подчеркнул решимость осуществлять контроль над переговорами с Советским Союзом из Белого дома. На деятельность бюрократического механизма не оказал влияния тот факт, что президент пользовался любой возможностью, чтобы подчеркнуть, что не хочет связывать себя какой-то конкретной датой начала переговоров по сокращению вооружений до тех пор, пока не выяснит советскую готовность к сотрудничеству по политическим вопросам, особенно по Вьетнаму.

Регламентация в СНБ, которая, как предполагают, установила там мою диктатуру и контроль, не могла в данном случае выработать какой-то последовательный подход или четкую политику. Позднее, в январе, я попросил материал с исследованием альтернативных подходов и взглядов «о характере американо-советских отношений… в самом их широчайшем смысле». Результатом был разносторонний многовариантный документ, подготовленный Государственным департаментом, который вскоре станет стандартом, включавшим единственно жизненно важный вариант. Речь идет об «ограниченных отношениях противников», заключавшихся между двумя ложными видами отношений, враждебностью и полным примирением. Даже само определение «ограниченных отношений противников» было составлено таким образом, чтобы давать возможность каждому ведомству осуществлять свои приоритеты без помех. Главной проблемой стал категорический отказ президента вступать в прямую конфронтацию со своими советниками по центральному вопросу. Никогда не было встречи, на которой этот вопрос был бы официально обстоятельно обсужден и отрегулирован, потому что Никсон хотел избежать прямой конфронтации со своим государственным секретарем. Вместо этого 14 февраля Никсон отправил письмо Роджерсу, Лэйрду и Хелмсу, – но адресатом фактически был Роджерс, – в котором подтверждалось, что увязка является официальной политикой:

«Я считаю, что тон наших открытых и частных обсуждений относительно Советского Союза и отношений с Советским Союзом должен быть спокойным, вежливым и не полемичным…

Я считаю, что основой жизнестойкого урегулирования является взаимное признание наших жизненных интересов. Мы должны признать, что Советский Союз имеет свои интересы; в нынешних обстоятельствах мы не можем не принимать их во внимание при определении наших собственных интересов. У советского руководства не должно быть никаких сомнений в том, что мы рассчитываем на то, что и они тоже предпримут аналогичный подход в отношении к нам. …В прошлом мы часто пытались решать дела в порыве энтузиазма, в опоре на личную дипломатию. Однако «духу», пропитывавшему разного рода встречи, не доставало солидной основы взаимного интереса, и, в силу этого, после каждой встречи на высшем уровне следовал кризис, когда еще и года не проходило.

Я убежден, что важные вопросы в своей основе взаимосвязаны. Говоря это, я не собираюсь устанавливать искусственную увязку между специфическими элементами того или иного вопроса или между тактическими шагами, которые мы предпочтем сделать. Но я твердо уверен, что кризис и конфронтация в одном месте и реальное сотрудничество в другом не могут долго поддерживаться одновременно. Я признаю, что предыдущая администрация придерживалась той точки зрения, что, когда у нас возникает взаимный интерес по какому-либо вопросу с СССР, нам следует добиваться соглашения и пытаться оградить его по мере возможности от воздействия взлетов и падений каких-то конфликтов в других местах. Это вполне может относиться к многочисленным двусторонним и практическим делам, таким, как культурные и научные обмены. Но по основным вопросам современности, как я полагаю, мы должны стремиться к продвижению по всему фронту, как можно более широкому, чтобы можно было ясно понять, что мы стремимся к поиску взаимоотношений между политическими и военными вопросами. Я считаю, что до советских руководителей должна быть доведена мысль о том, что они не могут извлекать выгоды из сотрудничества в одной области, стараясь получить преимущества от напряженности или конфронтации где-либо в другой. Такой курс чреват опасностью того, что Советы станут использовать переговоры о вооружениях в качестве какого-то «предохранительного клапана» на непреклонность где-то в другом месте…

…Хотел бы проиллюстрировать свою мысль одним случаем непосредственного и широкого интереса – предложенные переговоры по стратегическим вооружениям. Я считаю, что наше решение о том, когда и как их проводить, не зависит исключительно от нашего обзора сугубо военно-технических вопросов, хотя они имеют ключевое значение. Это решение должно также приниматься с учетом преобладающих политических условий и, в частности, с учетом прогресса в деле стабилизации взрывоопасной ситуации на Ближнем Востоке и парижских переговоров (по Вьетнаму). Считаю, что должен сохранять свободу для обеспечения (в той степени, чтобы иметь контроль над ситуацией) того, чтобы сроки переговоров с Советским Союзом по стратегическим вооружениям были оптимальными. Это может означать на самом деле отсрочку, необходимую, кроме всего прочего, для рассмотрения нами технических вопросов. В действительности это означает, что нам следует – по крайней мере, в нашей публичной позиции – оставлять открытым вариант того, что переговоров может не быть вообще».

В письме утверждалось то, что Никсон осуществил на практике, хотя и с некоторыми отступлениями. Но поскольку авторство письма приписывалось – вполне справедливо – моему аппарату и мне, оно было отвергнуто как отражающее дурное влияние помощника президента. Государственный департамент больше всех хотел либерализации торговли между Востоком и Западам в одностороннем порядке, втягивания нас в ближневосточный конфликт именно таким образом, который скорее усиливал бы, а не сокращал советское влияние, и, прежде всего, как можно скорейшего начала переговоров по ОСВ. Любая директива из Белого дома, напротив, трактовалась весьма и весьма произвольно, если вообще не игнорировалась полностью. (В данном конкретном случае письмо как личное послание членам кабинета министров, без сомнения, никогда не попадало в руки представителей бюрократического аппарата.)

Несмотря на кажущееся совершенно ясным и недвусмысленным заявление президента о том, что он верил в увязку и еще не взял на себя обязательство на однозначное начало переговоров по ОСВ, 19 марта глава нашей делегации Джерард К. Смит сообщил в Женеве своему советскому коллеге Алексею Рощину о том, что начало переговоров по ОСВ «не должно быть увязано в форме какого-либо пакета с урегулированием каких-то конкретных международных проблем». 27 марта государственный секретарь Роджерс давал показания перед сенатским комитетом по международным отношениям о том, что «мы надеемся, что такие переговоры могут начаться в течение следующих нескольких месяцев. …Мы уже согласились с Советским Союзом, что мы начнем эти переговоры уже совсем скоро». Когда его спросили на пресс-конференции 7 апреля, стоиˊт ли что-то на пути переговоров по ОСВ, Роджерс ответил: «Нет, ничто не стоит на пути, и они могут начаться скоро. Мы в стадии подготовки к ним в настоящее время, и мы рассчитываем, что они начнутся в конце весны или начале лета». Проект Государственного департамента обращения президента к Североатлантическому совету 10 апреля предусматривал объявление президента: «Я поручил нашему послу в Москве сегодня сообщить советскому правительству, что мы были бы рады начать эти переговоры в Женеве … апреля», оставляя за президентом право указать дату проведения того, что он недвусмысленно отверг пять недель тому назад. Хитрость была налицо: госдеп, полагая, что президент находится под моим чрезмерным влиянием, пытался обойти меня через составителя его речи.

День за днем в ту весну бюрократия отбрасывала что-то от объявленной президентом политики, питая надежды на переговоры по сокращению вооружений. 18 апреля «Нью-Йорк таймс» сообщала, что некие «официальные лица» утверждали, что договоренности по сокращению вооружений с Советским Союзом «являются первостепенной целью внешней политики Никсона». 22 апреля в «Нью-Йорк таймс» цитировали «американских дипломатов», рассуждающих о начале переговоров по ОСВ в июне. 4 мая Льюэллин Томпсон сообщил Добрынину, что Роджерс надеется обсудить с Добрыниным дату и место до отбытия Роджерса в поездку в Азию 12 мая. 8 мая Роджерс сказал Добрынину, что он ожидает возможности обсудить дату, место и условия сразу же после своего возвращения из поездки по Азии, называя в качестве ориентировочного срока «начало лета». В тот же самый день наш посол в Москве Джекоб Бим встречался с советским заместителем министра иностранных дел Василием Васильевичем Кузнецовым и в соответствии с указаниями Роджерса повторил установленную дату в июне или июле: Кузнецов сказал, что советская сторона готова. 13 мая обозреватель Чалмерс Робертс в «Вашингтон пост», ссылаясь на источники в администрации, сказал, что Роджерс примет Добрынина 29 мая и определит дату; советская сторона, как утверждалось, подтверждала свою готовность. 14 мая информационное агентство ЮПИ сообщало из Женевы о том, что Соединенные Штаты были готовы начать переговоры по ОСВ в начале июля. 14 мая британское правительство обратилось к государственному департаменту за разъяснениями о том, как комментировать в открытой печати вопросы, связанные с ОСВ, переговоры по которым, как они были убеждены, вот-вот начнутся. Другие союзники по НАТО, движимые теми же чувствами, последовали примеру. 16 мая в Вашингтоне Джерард Смит кратко проинформировал западногерманского посла Рольфа Паулса по вопросу об ОСВ, рассуждая при этом, что переговоры, по всей видимости, коснутся и ракет МИРВ, и ракет для борьбы с баллистическими ракетами, а начаться они могут «в течение лета».

Эти превентивные заявления и нарастающее давление не были результатом четко выраженного концептуального различия между государственным секретарем и президентом. Они явились серией тактических повседневных отклонений от политики Белого дома. И предназначены они были для формирования некоего решения. На самом деле они хотели растратить одним махом все то, накопленное, что мы хотели сохранить в соответствии с тщательно разработанной стратегией. Советы очень хотели переговоры об ОСВ; мы намеревались вывести Советы на другие вопросы, например, на Вьетнам. В короткий промежуток времени весны того года видимые разногласия между Белым домом и государственным департаментом дали Советскому Союзу возможность маневрирования в рамках нашего правительства, подстрекали государственный департамент, СМИ, конгресс, тем самым целенаправленно пытаясь давить на Белый дом.

Кульминацией воздействия всех форм бюрократической недисциплинированности вкупе с давлением со стороны СМИ и конгресса стал тот факт, что мы были вынуждены отказаться от нашей попытки использовать открытие переговоров об ОСВ как рычаг в плане других переговоров. 11 июня мы уполномочили Роджерса проинформировать советскую сторону о том, что мы готовы начать переговоры по ОСВ, – и все это для того, чтобы в ответ получить четыре месяца проволочек со стороны Советов.

Но победа бюрократии была пирровой. Уступив в вопросе о дате начала переговоров, Никсон при моей поддержке перевел управление переговорами по большей части в Белый дом. Если его предпочтение порядка секретности, так или иначе, привело в этом направлении, то недисциплинированность бюрократического аппарата ускорила этот процесс. Советские руководители вскоре узнали, что, хотя президент не очень-то хочет вступать в конфронтацию со своим государственным секретарем, и что, хотя может по тактическим соображениям временами отступать, Никсон не намерен отдавать другим определение основ нашей внешней политики. Как только Советы поняли, что решения, которые осуществлялись на практике, были решениями, принятыми президентом, установился прямой контакт между послом Добрыниным и Белым домом. Так возникло то, что стало известно в американо-советском общении как «конфиденциальный канал».

Канал

Моя встреча 14 февраля с незаурядным советским послом в его квартире была первой в серии близких обменов, продолжавшихся более восьми лет. Все чаще самые чувствительные дела в американо-советских отношениях стали решаться между Добрыниным и мной. Почти всегда мы встречались в Комнате карт Белого дома, приятном помещении недалеко от дипломатического входа, вид на который прикрыт кустами рододендрона, высаженными в саду. Франклин Рузвельт использовал эту комнату как комнату для выработки планов во время Второй мировой войны – отсюда и ее название.

Добрынин и я начинали вести предварительные переговоры почти по всем важных вопросам, он от имени политбюро, я как доверенное лицо Никсона. Мы, как правило, в неофициальной форме проясняли основные цели своих правительств, а когда наши переговоры демонстрировали надежду на конкретные договоренности, предмет разговора передавался по обычным дипломатическим каналам. Если там, на официальных переговорах, возникала тупиковая ситуация, доверительный канал открывался снова. Мы разработали какие-то процедурные формы, чтобы избегать любых тупиковых ситуаций, которые можно разрешить только проверкой на силу. С разрешения президента я иногда обрисовывал нашу точку зрения как мою собственную идею, констатируя, что «размышляю вслух». Добрынин тогда передавал мне реакцию Кремля на такой же ни к чему не обязывающей основе. Порой мы менялись местами. Ни одна из сторон не исключала возможности формально поднять вопрос, только по причине негативной реакции другой стороны. Но, по крайней мере, предотвращались случайные конфликты. Это был хороший способ изучения на местности и обхода больших тупиков.

Добрынин превосходно подходил для этой деликатной роли. Послы в наше время имеют мало свободы на переговорах. Телефон и телекс с родины могут дать им детальную консультацию; они могут также изменить позицию в течение часа. Но если послы в век высоких скоростей превратились в дипломатических почтальонов, они важны как политические толмачи – и до возникновения чрезвычайного положения. Официальные лица на родине тратят так много времени на управление громоздкой бюрократией, что плохо понимают сложности других столиц и руководителей, – значительно хуже, конечно, чем в те времена, когда знаменитые дипломаты мира были выходцами из одних и тех же кругов, имели одинаковое образование и вращались в одной и той же культурной среде. Ничто не может заменить прозорливость человека, который достаточно долго вращается в местных кругах, чтобы держать руку на пульсе политической жизни и не быть настолько вовлеченным, чтобы не утратить объективность и видение перспективы. Его роль критически важна в кризисной ситуации, когда суждения, влияющие на вопросы жизни и смерти, зависят от тонкого и быстрого понимания каких-то не совсем понятных вещей.

Такой стиль является настоящей проблемой для советских послов. Они являются продуктом бюрократии, которая вознаграждает за дисциплину и не поощряет инициативу. Они плоть от плоти общества, где исторически с недоверием относятся к иностранцам. Они из числа людей, прячущих свою скрытую неуверенность под неуклюжей самоуверенностью. Когда общаешься с некоторыми советскими дипломатами, складывается тяжелое впечатление того, что они докладывают так, чтобы это совпадало с какими-то предварительными оценками их далеких, но всегда и все видящих начальников, поскольку именно таким образом они могут с легкостью избежать обвинений в ошибочности оценок. Большинство советских дипломатов со всей определенностью жестко придерживаются официальных позиций, поскольку тогда никто в Москве не сможет обвинить их в ненужном компромиссе, если они не проявляют никакой инициативы. Они повторяют стандартные аргументы, поскольку не могут осмелиться нарушить идеологическую ортодоксию. Только в редких случаях они объясняют причины своей позиции, да и то сугубо формально, поскольку не хотят рисковать быть обвиненными на родине в недостаточном отстаивании ее интересов или намекать без соответствующих на то полномочий о возможности вынесения советских целей в качестве темы для обсуждения.

Добрынин избежал таких профессиональных деформаций. Он был классическим продуктом коммунистического общества. Родившийся в семье, в которой было 12 детей, будучи первым членом семьи, поступившим в университет, он получал выгоды от системы, которую так хорошо представлял. Он получил образование инженера-электротехника, но был откомандирован в МИД во время войны. Приобрел ли он свою гибкость во время изучения специальности, сравнительно свободной от убийственной идеологии, или был таким от природы, так или иначе он был одним из немногих советских дипломатов, которых я знавал, кто мог разбираться в психологии других людей. Он был обходительным не просто по советским меркам, – неуклюжесть является характерной их чертой, – а по всем критериям. Он знал, как разговаривать с американцами таким образом, чтобы звучать в унисон с их сложившимися стереотипами. Он также был особенно хорошо подготовлен в вызывании присущего американцам бесконечного чувства вины, упорно, но вежливо создавая впечатление того, что каждая тупиковая ситуация является нашей виной.

Я никогда не забывал, что Добрынин был членом Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Я никогда не льстил себя тщеславной мыслью о том, что его непринужденные манеры отражали расположенность ко мне или к Западу. У меня не было сомнений в том, что, если интересы его страны потребуют этого, он может быть таким же жестким и двуличным, как любой другой коммунистический руководитель. Я принимал как должное, что его эффективность зависела от умения, с которым он отражал политику своего правительства, а не его личные предпочтения. Но я рассматривал его бесспорную поддержку советской линии как актив, а не пассив, как положительное качество, а не издержки. Это давало нам возможность определять политику его хозяев с большой точностью и подкреплять его собственное влияние в СССР. Для наших целей было уже то хорошо, что он обладал отличным пониманием происходящего в Америке. Временами он делился со мной своими личными анализами американской политики; они были исключительно острыми и даже мудрыми. Это придавало нам какую-то уверенность в том, что Кремль будет иметь в своем распоряжении толковую оценку местных условий. Точное понимание не могло гарантировать, что Москва выберет предпочитаемый нами ответ, но оно снижало перспективы больших просчетов.

Добрынин был свободен от тенденции склоняться к мелкому надувательству, при помощи которого рядовые дипломаты демонстрировали свою бдительность начальникам; он понимал, что репутация надежности является важным ценным качеством во внешней политике. Точный и дисциплинированный, сердечный по манере вести себя, хотя и осторожный в поведении, Добрынин двигался по высшим эшелонам Вашингтона с превосходной ловкостью. Его личная роль, в пределах, допустимых для послов, почти со всей определенностью шла на пользу американо-советским отношениям. Если когда-либо наступит действительно настоящее ослабление напряженности и снижение опасностей, чего требует наше время, Анатолия Добрынина можно считать как внесшего основной вклад в это дело.

В феврале 1969 года мы были в самом начале пути. Каждая сторона все еще пыталась получить представление о другой. Просьба Добрынина о встрече с президентом поставила Никсона перед проблемой процедурного характера и вопросом по существу. С точки зрения процедуры Никсон хотел бы установить свое господство над переговорами с Советским Союзом; по его разумению, это требовало исключения из процесса Роджерса, который мог бы оказаться излишне озабоченным и претендовать на лавры в случае любого прогресса на переговорах. В сущности Никсон хотел начать применять подход в форме увязки предпочитаемыми им самим темпами. Никсон стремился решить проблему с Роджерсом в своей традиционной манере, позволив Холдеману нести бремя ответственности (а Холдеман, несомненно, переложил его на меня). Холдеман сказал государственному секретарю, что лучшей гарантией отсутствия завышенных ожиданий стало бы неучастие Роджерса во встрече. Присутствие Роджерса придаст некое чувство срочности, которое противоречит нашей стратегии; это могло бы привести к неоправданному чувству оптимизма. Роджерс, не привыкший к подобной озабоченности со стороны старого друга, оказал сопротивление такому проявлению заботы; большая часть выходных ушла на борьбу с доводами Роджерса, – имевшими свои основания, – о том, что государственный секретарь участвует в первой встрече между новым президентом и советским послом.

Этот вопрос был из тех, по которым Никсон никогда не уступал, пока не находил кого-то еще для выполнения грязной работы. Роджерс не присутствовал на встрече. Чтобы поддержать ведомственный престиж, был приглашен тогдашний заведующий отделом советских дел Малькольм Тун (а позднее первоклассный посол в Москве). Однако даже это было лишено какого-то значения, потому что Никсон выпроводил Туна и меня в конце встречи, и затем сказал Добрынину в приватном порядке, что дела особой чувствительности должны сперва быть обсуждены со мной.

Так официально был установлен «доверительный канал».

Перед встречей с Добрыниным Никсон попросил меня написать памятную записку с изложением того, что, вероятнее всего, затронул бы Добрынин, его цели, а также мои рекомендации по общему подходу. В моем ответе предсказывалось, что Добрынин будет придерживаться линии на заверение нас в советской готовности начать переговоры, особенно по ОСВ; на выражение озабоченности тем, что мы недостаточно отзывчивы на примирительную позицию Советского Союза с 20 января; на создание впечатления с намеком на то, чтобы мы не упустили благоприятную возможность, а также на установление прямого канала между президентом и советскими руководителями. Я рекомендовал сделать так, что если Добрынин принесет послание от советского руководства, то президент должен положительно отреагировать на конкретные предложения, но не позволять советской стороне ускорять ход туманными предложениями о переговорах без указания на какую-то конкретику. Мы должны настаивать на том, что прогресс зависит от конкретного урегулирования, а не от личной дипломатии. Любая встреча на высшем уровне должна завершать тщательную предварительную подготовку. По конкретным сферам следует оставить четкие сигналы. Речь идет о том, что продолжение воспрепятствования на путях доступа в Берлин из-за вопроса о выборах федерального президента положит конец всяким надеждам на переговоры. На Ближнем Востоке каждая сторона должна использовать свое влияние для достижения сдерживания и гибкой дипломатии. Мы полны решимости окончить войну во Вьетнаме. Наши общие отношения с Советами зависят от их помощи в урегулировании этого конфликта. Я также включил некую двусмысленную формулировку в том смысле, что, если советская поддержка никак не проявится, «мы не исключаем того, что другие, кто в этом заинтересован, будут подключены с целью достижения успеха…». То была скрытая ссылка на китайцев, – но она не окажется непонятой для проницательного Добрынина.

По своей привычке Никсон осторожно подчеркнул предложения в моей памятной записке, которые показались ему примечательными. Он отметил абзац, в котором подчеркивалась наша приверженность целостности и жизнеспособности Берлина. Он подчеркнул почти каждое предложение в разделах о Ближнем Востоке и Вьетнаме; он также отметил ссылку на Китай.

На встречах с иностранными руководителями Никсон был отличным толкователем тщательно заготовленных позиций. Он также лучше понимал психологию иностранцев, чем большинство американцев, – вероятно, он считал их меньшей угрозой. Однако переговоры со взаимными уступками заставляли его нервничать; он ненавидел любые личные контакты, которые не были предварительно подготовлены. Никсон находил неприятным отстаивать свою точку зрения напрямую. Он был нетерпелив по мелким вопросам и не был расположен сталкиваться с затянувшимися тупиковыми ситуациями, являющимися некими механизмами, при помощи которых обычно и достигаются урегулирования. Хотя Никсон отлично чувствовал себя во время концептуальных дискуссий, он был слишком горд, чтобы признаться гостям, что ему требуется помощь даже в виде памятной записки. Как отмечалось, он проводил свои дипломатические встречи, заучивая наизусть подготовленные для него темы для беседы, – которые, по справедливости, писались для того, чтобы выразить его мысли, если они предварительно обсуждались между нами.

Нелюбовь Никсона к личным переговорам была не слабостью президента, а его силой. Некоторые из пертурбаций нашей дипломатической истории были сотворены руками президентов, которые возомнили себя специалистами по переговорам. Как правило, целый комплекс обязанностей по должности не дает возможности президентам вести систематическую работу и уделять должное внимание деталям, чего требуют переговоры. Более того, когда президенты становятся участниками переговоров, не остается обходных путей для дипломатии. Уступки неизбежно влекут за собой некую долю позора. Тупик чреват утратой личного престижа занимаемой высокой должности. Любая ошибка требует признания погрешности. А поскольку главы правительств не избрали бы эту карьеру без здоровой доли эгоизма, переговоры могут быстро перерасти от несговорчивости к конфронтации. Переговоры, ведущиеся на более низких уровнях, – и даже государственный секретарь считается низким уровнем по сравнению с президентом, – позволяют главе правительства вмешаться в решающие моменты. Исправления могут быть сделаны гораздо меньшей ценой. Ко времени появления на арене глав правительств тексты соглашений уже должны быть согласованы – так было в большинстве случаев с президентами, с которыми я работал, – хотя один или два момента могут оставаться открытыми, чтобы оправдать утверждение о том, что вмешательство начальства помогло разрешить вопрос. Президенты, разумеется, отвечают за формирование общей стратегии. Они обязаны принимать ключевые решения. Они отвечают за это, и за это их оценивают по полной, независимо от того, как много помощи получают за все время. Когда президенты пытаются осуществить тактическую реализацию собственной стратегии, то накликают беду. Никсон никогда не совершал такой ошибки.

Первая встреча между Никсоном и Добрыниным состоялась 17 февраля 1969 года. Добрынин, к тому времени уже выздоровевший после гриппа, пришел в Овальный кабинет и был представлен президенту. Он изложил взгляды своего руководства во многом в том же ключе, что имел место во время беседы со мной несколько дней назад. Он намекнул на возможность встречи на высшем уровне; не отверг увязок. Напротив, выказал советскую готовность вести переговоры по ряду тем одновременно. Добрынин сказал, что Советский Союз готов использовать свое влияние для поиска решения на Ближнем Востоке. И поинтересовался, когда мы были бы готовы вступить в переговоры об ограничении стратегических вооружений.

Никсон ответил в официальной манере, которую взял на вооружение для ситуаций, когда оказывался перевозбужден, что встречи на высшем уровне требуют тщательной подготовки. Он подчеркнул важность сдержанности сверхдержав в глобальном масштабе; настаивал на необходимости снятия остроты положения на Ближнем Востоке и во Вьетнаме. По его словам, переговоры о разоружении также требуют детальной проработки, а замораживание вооружений не обеспечит мир до тех пор, пока не будет сопровождаться политическим сдерживанием. Он особо отметил большое значение, которое мы придаем статусу Берлина, на что Добрынин ответил, что Советский Союз сделает все от него зависящее для снятия напряженности.

Характерным проявлением чувства незащищенности, овладевающего Никсоном во время личных контактов, был вызов меня в его кабинет четыре раза в тот день для подтверждения его хорошей работы. Он полагал, что имело место жесткое противостояние. Я же думал несколько иначе – что встреча носила больше примирительный характер. Или, по крайней мере, все прошло так, как можно было ожидать от дебюта в шахматной игре опытных игроков. Каждая сторона сделала шаги для сохранения максимально возможного количества вариантов; каждая сторона постаралась защититься от некоторых неожиданных ходов противника. Я мог сказать Никсону с полным правом, что он все сделал настолько, насколько это было возможно.

На следующее утро, 18 февраля я направил Никсону памятную записку с моими соображениями о той первой встрече. Мой вывод был таков:

«Я считаю, что нынешняя советская линия на примирение и интерес к переговорам, особенно по контролю над вооружениями, но также и по Ближнему Востоку, вытекает в большой степени из их неуверенности в определении планов нашей администрации. Советы со всей очевидностью озабочены тем, что Вы можете принять программу новых вооружений, которая потребует новых и дорогостоящих решений в Москве; они рассчитывают, что скорейшее начало переговоров, по меньшей мере, нейтрализует такие тенденции в Вашингтоне. (Я сомневаюсь, что в Кремле существует большой раскол по этому вопросу, хотя вполне могут иметь место существенные расхождения по поводу конкретных положений соглашения с нами.) Резюмируя все сказанное, я считаю, что в этот период неопределенности в плане наших намерений (Советы представляют это как борьбу между «разумными» и «безрассудными» силами здесь у нас) Москва хочет взаимодействовать с нами. Некоторые могут возразить, что, независимо от мотивов, мы не должны упустить этот момент интереса с советской стороны, иначе Москва вновь вернется к враждебной позиции. Мое личное мнение заключается в том, что нам следует стремиться использовать этот советский интерес, вытекающий, как я определенно полагаю, из беспокойства, чтобы побудить их схватиться в борьбе с реальным источником напряженности, прежде всего на Ближнем Востоке, но также и во Вьетнаме. Этот подход также потребует продолжающейся твердости нашей позиции по Берлину».

Слишком рано было еще оценивать истинные намерения Советов. Добрынин согласился на увязку только в том смысле, что советские руководители обозначили свою готовность вести переговоры по широкому фронту. Они не дали согласия ставить результаты одних переговоров в зависимость от прогресса на других. Добрынин вежливо согласился с тем, что прогресс в направлении к миру во Вьетнаме помог бы улучшить общий фон взаимоотношений. Но эта формулировка не противоречила попытке шантажировать нас «обратной увязкой». Советское предложение помощи на Ближнем Востоке на практике могло бы означать – и на деле так и оказалось – не более чем их готовность поддерживать своих арабских друзей.

Как оказалось, нам не удалось выйти из тупика с Советами вплоть до 1971 года. Ни к чему не приводившие обмены в 1969 году обернулись серией конфронтаций, имевших место на протяжении всего 1970 года. Примерно в десяти случаях моих ежемесячных встреч с Добрыниным в 1969 году я пытался заручиться советским взаимодействием с тем, чтобы помочь остановить войну во Вьетнаме. Добрынин всегда был уклончив, отрицал, что Советский Союз имеет какой-либо интерес к продолжению войны. Он предупредил (чрезвычайно мягко, если смотреть в ретроспективе) против эскалации; он никогда не выступал с каким-то конкретным предложением по поводу окончания войны.

Не лучше себя чувствовал и президент. 25 марта Никсон написал советскому премьеру Алексею Косыгину в духе темы разговора с Добрыниным 17 февраля. (Леонид Брежнев, Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии, не играл никакой видимой роли во внешней политике до середины 1971 года.) Косыгин ответил 27 мая, мало что добавив к стандартной советской позиции. Главной новой чертой этого письма было то, что, вероятно, поощренный американской внутренней критикой нашей концепции увязки, он теперь бросал вызов этой концепции с боˊльшим упорством и открытостью. Косыгин утверждал, что, «принимая во внимание сложность каждой из этих проблем самой по себе, вряд ли стоит пытаться каким-то образом их увязывать одну с другой». Мы решили не оспаривать этот вопрос; мы просто продолжили осуществлять наш подход на практике.

14 мая Добрынину передали предварительный текст выступления президента по Вьетнаму. По предварительной договоренности Никсон позвонил мне во время моей встречи с Добрыниным и пригласил нас обоих в гостиную комнату Линкольна, чтобы подчеркнуть Добрынину свою решимость окончить эту войну. Ответа не последовало. Такой же была советская реакция на наше предложение о вьетнамской мирной миссии Сайруса Вэнса[50]. Частично по причине нежелания советской стороны идти навстречу Никсон запланировал свою поездку в Румынию в августе. Его целью было напомнить Москве, что у нас были варианты подходов к Восточной Европе и в отношении к Китайской Народной Республике, которую Румыния когда-то поддерживала. А осенью мы отказались пригласить прибывшего с ежегодным визитом в Нью-Йорк на Генеральную Ассамблею ООН Андрея Андреевича Громыко в Вашингтон на ставший сейчас почти традиционным обмен мнениями с президентом. Мы дали понять, что президент принял бы советского министра иностранных дел, если бы поступил запрос о такой встрече. В ответ на это советская сторона отказалась делать такой запрос.

Имело место сходство поведения Советов в 1969 году, которое не оставляло сомнений в предпочтении ими в основном формы, а не существа дела. К апрелю, как я уже отмечал ранее, ряд публичных заявлений на низком уровне и утечек, не получивших одобрения со стороны Белого дома, ускорили обязательство начать переговоры по ОСВ «к концу весны или началу лета». Когда 11 июня Белый дом дал добро на информирование советской стороны о том, что мы готовы начать переговоры, наша бюрократия уверенно ожидала получения ответа в течение нескольких недель и даже менее. На самом деле Советы не отвечали в течение четырех месяцев. Без сомнения, причина была в том, что они хотели дождаться окончания сенатских дебатов по ПРО и не испортить аргументы наших критиков о том, что программа ПРО несовместима с переговорами по контролю над вооружениями.

Каковы бы ни были причины, только 20 октября Добрынин запросился к президенту, чтобы проинформировать его о советской готовности наметить дату открытия переговоров по ОСВ. Добрынин воспользовался этим случаем, чтобы пожаловаться на медленный прогресс в американо-советских отношениях в целом. Никсон ответил, что Советский Союз имеет полное право принимать собственные решения, но общий прогресс будет зависеть от советского отношения к проблеме Вьетнама. Чтобы внести полную ясность, я на следующий день передал Добрынину в виде памятки вьетнамскую часть записи беседы с президентом. Я специально заострил некоторые моменты, чтобы Москва обратила на это внимание. Добрынин в соответствии со своей практикой не делал никаких записей во время встреч с Никсоном, однако он уловил неувязки и спросил, какой вариант он должен передать в Москву в качестве официального доклада. Я предложил ему использовать письменный вариант.

Мы не добились прогресса по вопросу о европейской безопасности, особенно по Берлину. Восточные немцы начали мини-кризис, мешая доступу в знак протеста против проведения выборов федерального президента в Западном Берлине, хотя три кампании предыдущих выборов прошли без каких-либо инцидентов. 22 февраля, накануне своего первого визита в Европу, Никсон приказал активизировать поездки американских военных в Западный Берлин. Он сделал это вопреки мучительному несогласию со стороны государственного департамента. Инцидент был исчерпан, потому что Добрынин обещал Никсону 17 февраля, что Советский Союз будет держать ситуацию под контролем. 5 марта федеральные выборы прошли в здании Рейхстага без какого-либо кризиса, и беспокойство прекратилось. Когда я встретился с китайским премьером Чжоу Эньлаем во время моей секретной поездки в июле 1971 года, он предложил свою собственную интерпретацию этих событий. Он утверждал, что Советский Союз специально устроил столкновения на границе с Китаем в марте 1969 года, чтобы внимание было отвлечено, а западногерманские парламентарии тем временем беспрепятственно могли попасть в Берлин. По мнению Чжоу, пограничные столкновения были устроены для того, чтобы дать возможность Советам «уйти от ответственности из-за Берлина»[51].

В любом случае президент Никсон сделал открытое предложение о переговорах по Берлину в своей речи 27 февраля на заводе Сименса в Западном Берлине во время своего европейского турне. Подтвердив нашу решимость защитить город, он выразил надежду на то, что Берлин может стать предметом «переговоров… и примирения» вместо угроз и ограничения свободы. Предложение обсудить Берлин также содержалось в письме президента Косыгину от 26 марта. На встрече стран – членов НАТО в Вашингтоне в апреле Федеративная Республика Германии настояла на том, чтобы три западных союзника, ответственных за Берлин, – Франция, Великобритания и Соединенные Штаты – обратились к Советскому Союзу по вопросу о Берлине. Консультации союзников по нему проводились летом. 10 июля Громыко открыто объявил о советской готовности «к обмену мнениями о том, каким образом можно предупредить осложнения из-за Западного Берлина сейчас и в будущем». Западногерманский канцлер Курт Кизингер, заинтересованный в ослаблении напряженности к выборам в (Западной) Германии, запланированным на сентябрь, настаивал на скорейшем принятии этого предложения. 7 августа западные союзники обозначили готовность начать переговоры. Советы ждали, пока не наступит сентябрь, – или как раз перед западногерманскими парламентскими выборами, – перед тем как дать уклончивый ответ. Они всего лишь повторили общие фразы из высказывания Громыко и подчеркнули суверенитет восточногерманского режима (пока еще не признанного ни одной западной державой). Советы избегали любой вовлеченности в переговоры об улучшении доступа и вместо этого предлагали переговоры о недопущении западногерманской активности в Берлине.

Такой советский ответ показался мне «практически полным отсутствием существенного прогресса», как я и охарактеризовал это в своей памятной записке на имя президента. И вновь Советы стремились получить всяческие выгоды внешнего характера от начала переговоров по еще одному крупному вопросу, не продемонстрировав ни малейшего намерения к достижению существенного прогресса. Я написал в заключение: «Они со всей очевидностью не спешат, и я не вижу никаких причин спешить и нам, особенно с учетом того, что проталкивание переговоров чревато некоторой опасностью того, что Советы просто-напросто повторят свою непреклонную поддержку восточногерманского «суверенитета».

На самом же деле советские руководители пытались через переговоры по Берлину организовать двусторонние переговоры с Соединенными Штатами. Косыгин в своем письме от 27 мая подхватил предложение президента обсудить эту тему, и Добрынин в его разговоре с Никсоном 20 октября внес официальное предложение. Учитывая нежелание Советов обсуждать улучшение доступа в Берлин, чего мы бы хотели, я рекомендовал не поддерживать идею двусторонних переговоров. Советы будут их использовать только для разжигания подозрений среди наших союзников. Нам лучше всего пока оставить этот вопрос на рассмотрение регулярного форума четырех держав, как я предложил.

Советы взяли на вооружение аналогичную тактику по Ближнему Востоку. Они вновь начали с настойчивых просьб провести переговоры. Когда таковые начались, как будет описано в Главе Х, Советы воспользовались стандартной позицией радикальных арабов, которая, как им должно было быть хорошо известно, не могла стать предметом переговоров. На протяжении нескольких месяцев нам говорили, что Советский Союз не может просить своих сателлитов идти на уступки до тех пор, пока Соединенные Штаты не разъяснят свою позицию по границам. Мы в итоге сделали это 28 октября, по существу приняв границы 1967 года. В течение двух месяцев не было ответа с советской стороны. Когда он поступил, в нем ничего не содержалось. В том, что касается Советов, то 1969 год был годом увиливания от конкретики.

Но если Советы откладывали все в долгий ящик, то не иссякало число американцев, требующих ускорения переговоров почти во всех областях.

Подготовка ОСВ

Посол Джерард К. Смит был назначен главой нашей делегации на переговорах по ограничению стратегических вооружений и руководителем Агентства по контролю над вооружениями и по разоружению в начале марта 1969 года. Хотя мы с ним часто расходились во мнениях, я считал это отличным назначением. Преданный делу, неутомимый и проницательный, Смит был одним из тех талантливых исполнителей, которые служат разным администрациям и представляют собой идеал государственного служащего. Его легко было недооценить из-за занудливости. Но он знал все ходы в Вашингтоне; он имел опыт в бюрократических играх. Не имея личной опоры во властных структурах, он был способен вызвать удивительный прессинг. Он быстро вырабатывал указания, которые позволяли его номинальным начальникам оказывать минимальное воздействие на его поистине широкие полномочия. Его также нельзя было считать неопытным в деле трактовки директив, с которыми он не очень-то соглашался, и превращал их в такие, которые соответствовали его предпочтениям. В то же время он всегда оставался жизнерадостным и человеком чести, надежным борцом за правое дело. Таким делом служил контроль над вооружениями; в обязанности его агентства входило не давать угаснуть этой цели во время жизни нашего поколения. Он делал это с неуемной настойчивостью.

Ранее я уже описал давление, из-за которого администрация была вынуждена предлагать дату начала переговоров по ОСВ, и как, в отличие от участников этих кампаний, Советы не отвечали нам четыре месяца. К счастью, это дало нам бонус в виде дополнительного времени для подготовки и возможность установить последовательность шагов на переговорах, когда они наконец-то начались.

Я подготовил директиву 6 марта, запросив варианты переговорной позиции США. Просьбу эту было похвальнее нарушить, чем соблюсти. Чиновники второго-третьего уровня были сотрудниками, оставшимися от прежней администрации. Естественно, что предпочитаемый ими вариант совпадал с тем, что Джонсон предложил бы Косыгину, если бы взлелеянный им саммит в Ленинграде все-таки состоялся. Бюрократический аппарат работал все лето 1968 года и породил тщательно разработанное консенсусное предложение. Главным преимуществом стало то, что оно было принято объединенным командованием начальников штабов. Этот небольшой бюрократический триумф утратил некоторый блеск, когда была проверена его принципиальная черта: замораживание стратегических ракет как наземного, так и морского базирования. Хотя в 1969 году растущий советский арсенал ракет сухопутного базирования стал приближаться к нашему по численности, русские оставались намного позади нас по ракетам, запускаемым с подводных лодок. Когда добавляли наше большое преимущество в межконтинентальных бомбардировщиках (не включенных в предложение), вероятность того, что Советы примут замораживание, не была такой подавляющей.

Мое усилие по расширению вариантов для президента вызвало небывалые бюрократические сложности. Никсон чрезвычайно сильно заинтересовался стратегией переговоров по ОСВ и каналами, по которым они должны были проводиться. Но детали различных планов его утомляли; фактически он оставил их выбор за мной. И, тем не менее, если бы бюрократы узнали об этом, все признаки дисциплины немедленно исчезли бы. В силу этого, вопреки протестам со стороны Никсона, я запланировал серию заседаний СНБ, на которых были представлены разные варианты сидевшему с остекленевшим взглядом раздраженному президенту, с тем, чтобы директивы были разосланы хоть с некоторой долей вероятности по его распоряжению.

Для наведения какой-то видимости порядка в обсуждения на заседаниях СНБ я попросил подготовить комплект вариантов, включая как ограниченные, так и всеохватывающие подходы. Убежденность, с какой этим вопросом занялись, была продемонстрирована тем фактом, что, когда их подвергли анализу, все, кроме одной, оказались в стратегическом плане намного хуже, чем если бы у нас не было никакого соглашения вообще. Неожиданная отсрочка с началом переговоров по ОСВ дала нам возможность собраться с мыслями и привести дела в порядок. Я многое узнал от учрежденного мной и Ричардсоном межведомственного органа, уполномоченного проводить системный анализ стратегического воздействия ограничения ракет МИРВ с многозарядной головной частью, осуществимость контроля таких ограничений, возможности и риски уклонения от проверок. Через несколько недель я расширил этот круг вопросов, включив не только ракеты МИРВ, но и все стратегические вооружения, которые в потенциале могли бы стать предметом переговоров. Было предложено ЦРУ оценить уровень проверок по каждому виду оружия, которое предлагается ограничить, – как мы можем контролировать соблюдение договоренности, как долго может продолжаться обман до его обнаружения и стратегические последствия возможных нарушений. Министерству обороны было предложено проанализировать, какие меры по восстановлению нарушенного положения могут быть осуществлены, и время, которое понадобится на их реализацию. Когда первые документы межведомственных вариантов поступили в группу рассмотрения, я сказал своим коллегам, что можно сойти с ума от возможных вариантов и их сочетаний и что совсем нехорошо, если мы будем просить президента рассортировать их. Поэтому мы вновь отправились к рабочим столам и попытались найти новый подход. Мы проанализировали вид за видом то оружие, которое могло бы подпасть под ограничения, вначале поодиночке, а потом в пакете. Возможные ограничения были сгруппированы в семь отдельных пакетов, каждый из которых не противоречил нашей безопасности. Они должны были служить в качестве строительных блоков, с которых можно было бы начинать строить конкретные предложения или корректировать их. В силу этого мы могли бы гибко реагировать на советские идеи без того, чтобы каждый раз разрабатывать новую позицию США для нас самих. В результате получилось самое всеобъемлющее изучение стратегических итогов и последствий контроля над вооружениями, которое когда-либо предпринимало наше правительство или, вероятно, вообще какое-либо правительство. Наши переговорные позиции отражали не бюрократический компромисс, а тщательный анализ последствий и целей.

Незапланированной выгодой от этих исследований был урок и бюрократическая поддержка, которые они преподнесли для моих последующих переговоров по ОСВ с Добрыниным по каналу Белого дома. Это дало мне возможность сказать, какие варианты вызывали бюрократический консенсус, и по-прежнему сохранять тайну этих переговоров. Таким образом, я имел дела с Добрыниным, зная, что я в сравнительной безопасности. (Это, однако, не спасало меня от разборок утром по понедельникам.)

Первое официальное заседание переговоров по ОСВ должно было начаться в Хельсинки 17 ноября 1969 года. Поскольку мы проверили все составные элементы и отсутствие какого-либо правительственного консенсуса, мне казалось самым мудрым рассматривать это заседание как пробное. Мы не хотели давать Советскому Союзу возможность добиться пропагандистского успеха или идти на риск провала, выдвинув явно неприемлемые предложения. Джерард Смит поддержал эту точку зрения по своим собственным соображениям. Он боялся, что ему могли не понравиться указания, которые президент, вероятнее всего, собирался ему направить. Он надеялся использовать первую встречу, чтобы заполучить советские предложения, которые он сам предпочел бы по запрету ракет ПРО и мораторию на испытания ракет МИРВ. Как часто бывает при больших бюрократических аппаратах, разные мотивы привели к указаниям, в которых речь шла о том, что первый раунд переговоров был посвящен разработке рабочей программы и рассмотрению мнения советской стороны по процедурным вопросам. Мы дали понять нашу готовность обсуждать ограничения как по наступательным, так и по оборонительным системам вооружений. Должна была быть подчеркнута важность проверок и контроля. Для того чтобы не вызывать излишнего энтузиазма, делегации рекомендовалось направлять любые предложения по МИРВ и другим мораториям на усмотрение Вашингтона.

Первый раунд переговоров по ограничению стратегических вооружений начался, как и было запланировано, и продолжался до 22 декабря. Первый тупик образовался по вопросу о том, что считать стратегическим оружием. Советская сторона определяла «стратегическим» любое оружие, которое могло достигать территории другой стороны, тем самым охватывая наши самолеты передового базирования в Западной Европе, равно как и нашу авианосную авиацию, но ловко исключая свои собственные баллистические ракеты средней дальности и большой флот бомбардировщиков среднего радиуса действия, нацеленных на Западную Европу. Этот план имел дополнительное политическое преимущество в разработке разграничения между нашими озабоченностями по поводу вопросов безопасности и имеющимися озабоченностями Западной Европы, таким образом, напрягая западный союз. Даже не стоить говорить, что мы отвергли советское определение. Советская сторона аналогичным образом подняла вопрос об «отказе от распространения» ядерных вооружений, что поставило под вопрос наше сотрудничество с нашим британским союзником по ядерным делам и фактически со всем военным механизмом НАТО.

Советы больше всего хотели вести переговоры о системе вооружений, против которой возражали многие специалисты, потому что, как они утверждали, это сделает невозможным ведение переговоров по ОСВ – речь шла о системе ПРО. И во многом, к удивлению нашей делегации, на переговорах по ОСВ советская сторона не проявила интереса к запрету ракет МИРВ. Они не поднимали этот вопрос или всего лишь просто реагировали, когда мы касались его. В целом их тон был четким, не полемичным, деловым и серьезным.

Я оценил результаты на информационном брифинге в Вашингтоне 18 декабря:

«Нам говорили многие перед поездкой в Хельсинки, что если мы отправимся туда без какой-то платформы, то Советы утратят к нам доверие, или нам говорили, что если мы не поедем туда с детальной платформой, то Советы захватят плацдарм и заполонят его своим собственным представлением.

На самом деле случилось удивительное дело: советские приготовления приняли почти такие же формы, что и наши, то есть они осуществили детальный анализ проблем, и я считаю это одним из наиболее обнадеживающих признаков, независимо от исхода следующей фазы переговоров».

Процесс переговоров по ОСВ со всеми его бюрократическими выкрутасами дошел именно туда, куда мы и хотели его довести. Мы не пожертвовали никакими стратегическими программами в качестве некоей входной платы. Не сделали никаких односторонних уступок. Мы дали возможность нашему правительству понять важность и сложность предмета переговоров, дали ясно понять Советам, что им лучше всего соблюдать четкость, а с пропагандой они никуда не придут. Но мы также были приверженцами прогресса. Мы не хотели относиться к ядерному оружию как просто к одному из видов оружия. Встав на этот путь, мы продвигались к ограничению стратегических вооружений, не питая никаких иллюзий, но также и не занимаясь проволочками, будучи приверженными безопасности и также будучи убежденными в том, что будущие поколения должны знать, что мы использовали все возможности, чтобы отвратить призрак ядерной войны. Мы никак не могли игнорировать нашу безопасность, не могли рисковать и оказаться в хвосте гонки; мы никогда не забывали, что будущее свободы зависит от нашей ядерной мощи. Но ядерное наращивание отличается от наращивания других вооружений на протяжении всей истории человечества. На кону жизни всех людей на земле. А это накладывает обязательство по контролю над вооружениями, от которого нам нельзя уклоняться.

Торговля между Востоком и Западом

Одной из любопытных черт коммунизма является тот факт, что идеология, основанная на жесткой привязке к экономике, так плохо занималась производством товаров. Когда бы ни шло соревнование между рыночной и коммунистической экономикой в сравнительно одинаковых условиях, коммунистическая экономика всегда оставалась позади. Какими бы критериями ни измерялись Западная и Восточная Германии, Австрия и Чехословакия, Южная и Северная Кореи или Южный и Северный Вьетнам до насильственного объединения, рыночные экономики производят больше и лучше по качеству товаров и услуг, удовлетворяют больше человеческих потребностей и создают намного более плюралистические общества, чем их коммунистические партнеры. Только по одному параметру коммунистические экономики вышли победителями: наращивание военной мощи. К несчастью, история не дает гарантий того, что более гуманный и милосердный образ жизни непременно побеждает. Общества, готовые к десятилетиям лишений, могут оказаться в состоянии добиться военного превосходства; рано или поздно превосходящая держава почти неизбежно дает политические преимущества для более сильной стороны. Это вызов, на который промышленно развитые демократии не могут не ответить.

Существует много причин слабого экономического производства в коммунистических обществах. Даже с развитием современных компьютеров – они сами по себе представляют собой сложную узловую промышленность, в которой коммунистические экономики сильно отстают, – планирование не может избежать узких мест и бюрократических проволочек. Коммунистическое планирование создает стимулы для управленцев не производить больше продукции, а занижать производственный потенциал, чтобы их не поймали за невыполнение квот. Коммунистические управленцы имеют тенденцию накапливать дефицитные материалы, чтобы не зависеть от прихотей процесса планирования. Каковы бы ни были мотивы, неудивительно, что при нехватке и бюрократических проволочках Советский Союз и восточноевропейские коммунистические государства с конца 1950-х годов стремились расширить торговлю с Западом как кратчайший путь к современным технологиям и капиталам. Мы, со своей стороны, установили ограничения с самого начала «холодной войны» в конце 1940-х годов либо в одностороннем порядке, либо совместно с нашими союзниками. Согласно американскому законодательству, запрещено распространение наиболее благоприятствуемой нации права на импорт из коммунистических стран, за исключением Польши и Югославии.

В результате этого большое снижение тарифов на последовавших позднее торговых переговорах не применялось, и при импорте приходилось платить высокие тарифы в соответствии с законом Смута-Хоули[52]. Требовались лицензии на американский экспорт продукции или технической информации, благодаря которым мог бы возрасти военный и экономический потенциал коммунистических стран, – а они редко кому выдавались, – в соответствии с законом о контроле над экспортом 1949 года. Кредиты или гарантии Экспортно-импортного банка Соединенных Штатов любой стране, торгующей с Северным Вьетнамом, а фактически со всеми коммунистическими странами, были запрещены так называемой поправкой Фино. На любые финансовые и торговые сделки с Северной Кореей, Северным Вьетнамом или Кубой и (до 1971 года) с Китаем требовались специальные лицензии. Объединенный список запрещенных к экспорту стратегических товаров, не такой строгий, как американское эмбарго, действовал с 1950 года в соответствии с Координационным комитетом по экспортному контролю (КОКОМ), представлявшим страны НАТО и Японию. Поездки во многие коммунистические страны были ограничены законом США.

Администрация Никсона пришла к власти, когда почти все эти ограничения оказались под ударом в Соединенных Штатах Америки. Либеральное мнение рассматривало их устаревшими атрибутами времен «холодной войны», которые, по их утверждениям, находятся в процессе устранения. 7 октября 1966 года президент объявил о сдвиге с «узкой концепции сосуществования к более широкому представлению о мирном взаимодействии». Этот сдвиг нашел отражение в серии мелких мер по либерализации в области торговли и кредитной политики, которые он мог предпринять в пределах компетенции своей администрации. Этот заход был отвергнут Брежневым 16 октября: Соединенные Штаты «странным образом упорно заблуждаются», если они считают, что отношения могут быть улучшены, в то время как продолжается Вьетнамская война, – это сделало Брежнева отцом теории увязок.

Вопрос находился в подвешенном состоянии в течение двух лет. Затем весной 1968 года бывший президентский советник Теодор Соренсен и бывший заместитель государственного секретаря Джордж Болл возглавили кампанию с требованием снятия ограничений на торговлю между Востоком и Западом. В июне и июле 1968 года прошли сенатские слушания по этому вопросу. Сенатор Уолтер Мондейл представил резолюцию с требованием снизить эти торговые барьеры. Обсуждение в 1968 году только на короткое время прерывалось из-за советского вторжения в Чехословакию и президентских выборов. Оно быстро набрало обороты в начале 1969 года, после инаугурации Никсона, поскольку срок действия закона о контроле над экспортом 1949 года должен был истечь 30 июня 1969 года.

Слушания проходили с апреля по июль 1969 года. Единственным вопросом, вызвавшим разногласия, был не вопрос о необходимости вообще снять ограничения по существующему закону, а уровень, до какого его можно было бы ослабить. «Нью-Йорк таймс» объявила 3 июня о том, что торговые ограничения США были «обречены на провал». Они являлись «политикой холодной войны», несовместимой с теорией администрации Никсона о том, что «настало время двигаться от эры конфронтации к эре переговоров и сотрудничества» – услужливо поучая президента, какой должна быть его собственная политика. Явное нежелание администрации либерализировать закон о контроле над экспортом, то есть снять какие-то ограничения, было «необъяснимо». Основным аргументом таких сенаторов, как Дж. Уильям Фулбрайт, Уолтер Мондейл и Эдмунд Маски, был довод о том, что «холодная война» закончена, что увязывание торговли с внешней политикой только вызывает подозрения и напряженность. Мондейл сказал, что ограничения «сдерживают экономический рост в США, а не в Восточной Европе». Маски отмечал, что некоторые товары могут быть закуплены у наших европейских союзников. Николас Катценбах, бывший заместитель государственного секретаря, построил политическую пирамиду: торговля означала более широкий выбор для советских потребителей и управленцев, что стало бы началом более свободного общества, а более высокоразвитая советская экономика подорвет-де советскую идеологию и будет стимулировать инакомыслие. Сохранение ограничений по политическим причинам осуждалось как наносящее ущерб в экономическом плане, бесполезное в политическом плане и как играющее на руку сталинистским сторонникам жесткой линии.

Мой взгляд был частью моего общего подхода. Учитывая советские потребности, расширение торговли без обусловленности политического эквивалента было бы неким подарком; Советский Союз в экономическом плане мог мало что дать Соединенным Штатам. Мне не казалось нерациональным требовать сдержанности от советской стороны в таких беспокойных точках, как Ближний Восток, Берлин и Юго-Восточная Азия, на основе взаимности. Никсон придерживался аналогичных взглядов, с политическим подтекстом. Он действительно предложил Добрынину увеличение объема торговли в обмен на помощь по Вьетнаму, но сомневался, что Советы купятся на приманку. А если нет, то он не видел смысла настраивать против себя свой старый контингент избирателей принятием направленного на либерализацию законодательства. Напротив, учитывая «мягкую» позицию, которую Никсон выбрал по Вьетнаму, он использовал торговлю между Востоком и Западом для обновления своей консервативной репутации.

В бюрократической среде торговля между Востоком и Западом вызывала знакомое неприятие увязки. Только министерство обороны обычно поддерживало точку зрения Белого дома. Государственный департамент выступал за либерализацию на том основании, что она улучшила бы политическую атмосферу, что было как раз противоположно взглядам Белого дома, считающего, что торговля должна идти вслед за политическим прогрессом. Точка зрения министерства торговли была самой интересной, потому что отражала удивительный подход большинства американского делового сообщества. Руководство деловых кругов на словах, разумеется, настроено антикоммунистически. В теории они проповедуют непримиримо жесткие переговоры с коммунистами и очень быстро обвиняют свое правительство в «распродажах». Но как только речь идет о торговле, то их подход меняется. Во время моей работы в правительстве наиболее ярыми сторонниками торговли между Востоком и Западом без каких-либо ограничений были те, кто входил в группу капиталистов, нещадно поливаемых грязью в соответствии с ленинской теорией. Они являются приверженцами свободного рынка, по крайней мере, в том смысле, если это означает больше деловой активности для их компаний. Они отвергают как «вмешательство со стороны правительства» механизм регулирования и ограничений, который является единственно возможным способом подчинить экономические отношения политическим целям. Если Советский Союз может выйти на наш рынок для получения кредитов или товаров на основе сугубо экономических критериев, исчезнут все политические рычаги. Возможно, бизнесмены в дополнение ко всему особенно чувствительны к добродушию, с которым советские чиновники льстят тем, на кого они хотят оказывать воздействие, – стиль общительности в состоянии подшофе, вполне знакомый для корпоративных встреч капиталистических торговых ассоциаций.

Вопрос о торговле между Востоком и Западом был вынесен на заседание СНБ 21 мая. Администрации необходимо было выработать позицию по предложениям в конгрессе заменить закон о контроле над экспортом, срок которого истекал, каким-то более мягким законом. Правительству необходимо также было принять решение по ряду специальных лицензий, по которым поступил запрос: на материалы для литейного цеха нового советского тракторного завода, на маслоэкстракционный завод и на небольшие поставки в СССР кукурузы на сумму 15 млн долл. США по мировым рыночным ценам. Перед заседанием я направил Никсону справочный материал, в котором обобщались рекомендации ведомств вместе с моими собственными. Моя точка зрения заключалась не в противодействии, а в признании в новом законе ограниченных полномочий президента по расширению торговли, которые реализуются только в ответ на равноценные уступки по политическим вопросам. Я также рекомендовал привести список подлежащих контролю товаров в соответствие со считающимся в какой-то степени либеральным списком КОКОМ, поскольку в противном случае мы просто отдавали бизнес в руки наших союзников, никак не оказывая влияния на поведение коммунистической стороны. В конечном счете, я выступил за выдачу лицензии на маслоэкстракционный завод, поскольку длительные сроки его строительства давали бы нам рычаги воздействия на протяжении длительного времени. Я выступил против передачи литейного цеха и продажи кукурузы.

Никсон не принял мои рекомендации. Испытывая неприятные эмоции из-за отказа советской стороны помочь нам по Вьетнаму, он сказал на заседании СНБ: «Я не признаю философию, говорящую о том, что рост торговли приведет к улучшенным политическим отношениям. На самом деле истине больше соответствует противоположное. Улучшение политических отношений ведет к росту торговли». Я тоже так считал, но Никсон сделал один шаг вперед. Он постановил, что администрация выступит против всех законодательных усилий, направленных на либерализацию торговли. Конкретные проекты, включая маслоэкстракционный завод, должны быть «заморожены», отложены на неопределенное время. Я обратил внимание на общий консенсус в том плане, что мы должны привести наш список ограничений в соответствие со списком КОКОМ, за исключением компьютеров и других ключевых позиций, по которым мы по-прежнему имеем фактическую монополию. Президент согласился. Директива вышла 28 мая. Я проследил, чтобы она была составлена в сравнительно позитивном тоне, оставляя открытой возможность увеличения торгового оборота в случае изменения политического контекста.

Не успели мы выпустить инструкции, как министерства и ведомства стали разваливать эти установки. Ведомства принимают решения, которые их не устраивают, только если эти решения бдительно контролируются. В противном случае толкование на низовом уровне может поражать своей беспардонностью. Именно помощнику президента по национальной безопасности как раз и приходится осуществлять этот контроль в области национальной безопасности. Вскоре у меня было работы по горло. Несмотря на ясные приказы президента на заседании СНБ 21 мая о том, что торговля не подлежит либерализации, министерство торговли в июле собиралось объявить о снятии административного контроля примерно по 30 пунктам экспорта в СССР и Восточную Европу. Оправданием служило предположение о том, что Никсон распорядился только против либерализационного законодательства, а не против облегчения торговли посредством административных распоряжений. Минторг в силу этого посчитал, что может свободно провести крупную либерализацию торговли между Востоком и Западом в рамках существующего закона. Я прекратил такие действия, но мне приходилось отбивать аналогичные схемы с регулярными интервалами. В октябре, например, госдеп и минторг запросили полномочия на продажу компьютеров в СССР для его связей с Восточной Европой. Министр торговли Морис Станс хотел снять с контроля длинный список из 135 пунктов без какой-либо политической взаимности. Я не одобрил эти запросы в соответствии с решением Никсона на заседании СНБ.

Мы, однако, были в известной степени любезнее в отношении Восточной Европы, но вновь в привязке с политической стратегией. Наша торговля использовалась как морковка для тех стран, которые проводили политику сравнительно независимо от Советского Союза. Так, когда 28 июня было объявлено о поездке президента в Румынию, я попросил Эллиота Ричардсона и комитет заместителей руководителей ведомств при СНБ рекомендовать торговые уступки, которые можно было бы предложить румынам. После визита президента в Румынию Белый дом активно продвигал торговлю с Румынией любыми административными действиями, какие могли быть предприняты. Морис Станс был одарен воображением, и они вместе с помощником по науке Ли Дюбриджем выдвинули отличные идеи относительно технического сотрудничества. Как только мы отправились в Румынию, разные ведомства тут же стали давить в плане либерализации торговли со всей Восточной Европой. А это подорвало бы нашу преднамеренную стратегию выборочного использования торговли для поощрения политической автономии. Понадобилось несколько месяцев, чтобы мы добились своей цели.

После продолжительных споров конгресс в декабре принял закон по руководству экспортными операциями 1969 года, который либерализировал старый закон о контроле над экспортом и объявил, что политикой США является расширение мирной торговли с Советским Союзом и Восточной Европой. Но многое при его реализации подпадало под сферу полномочий президента[53]. Через какое-то время Москва начала понимать, что, если она хочет добиться либерализации торговли, ей придется продемонстрировать сдержанность в своем поведении на международной арене и добиваться прогресса по ключевым внешнеполитическим вопросам. В конечном счете, придет время, когда в соответствии с нашей стратегией мы добьемся возможности предложить некоторые уступки после того, как Советский Союз пойдет на сотрудничество с нами в политической области. Тогда мы неожиданно столкнулись со сменой подходов. Многие из тех, кто жестко критиковал нас за попытки увязать торговлю с советской внешней политикой, стали критиковать нас за то, что мы не увязываем ее с еще большей настойчивостью с советской внутренней политикой. Затем также нам следовало заняться вплотную и серьезно фундаментальным вопросом торговли между Востоком и Западом: если она хорошо организована, она устанавливает связи, совокупный эффект от которых может усилить сдерживающие элементы в отношении советской агрессивности. Но она также может и дополнительно укрепить советскую мощь. Неверно как игнорировать такие возможности, так и недоучитывать все имеющиеся опасности.

Восточная Европа: визит Никсона в Румынию

Разделение Европы по Эльбе в Центральной Германии не соответствовало ни исторической традиции, ни чаяниям ее народов. В каждой стране Восточной Европы советскими войсками были установлены по существу чужеродные режимы; в трех из них народные восстания были подавлены Красной Армией. Ни в одной стране Восточной Европы коммунисты не могли победить на свободных выборах даже после поколения тоталитарного правления. Советский Союз начал путь избирательной разрядки, пытаясь отколоть наших союзников от нас. Нам казалось, что разрядка, чтобы быть подлинной, должна применяться к Восточной Европе в той же мере, что и к Западной.

Но это подняло проблему чрезвычайной сложности и поистине даже трагедии. Громкие призывы к освобождению подвергались осмеянию в 1956 году, когда мы не вмешивались во время жестокого подавления Венгрии. И вновь мы были парализованы в 1968 году при подавлении Пражского восстания. Наш грех был не столько в предательстве, сколько в порождении чрезмерных ожиданий, которых не могли осуществить. Администрация Джонсона объявила о политике «мирного вовлечения», стремясь развивать торговлю и культурные обмены с Восточной Европой, но многого не добилась, кроме провозглашения этакой заумной теории. Мы пытались применить более дифференцированную политику для поощрения того, чтобы страны Восточной Европы действовали более самостоятельно в пределах их возможностей. Мы не давали никаких обещаний, которые мы не могли гарантировать, и не использовали риторику, которая могла бы вызвать действия, обреченные на провал. Мы, как правило, поощряли тех, кто имел более независимую внешнюю политику, и с равнодушием относились к ситуациям, когда какая-то страна, по необходимости или по собственному выбору, рабски следовала советской линии. Дифференцированная разрядка могла работать на оба фронта.

В ответ на сообщение о бурной реакции во время приветствования астронавта Фрэнка Бормана в Чехословакии президент направил мне записку в начале июня 1969 года: «Генри, полагаю, что мы могли бы подколоть наших московских друзей, организовав побольше визитов в восточноевропейские страны. Люди в тех странах, получив такой шанс, станут приветствовать наших членов кабинета и других официальных лиц с большим энтузиазмом».

Несколько недель спустя у Никсона появилась более конкретная идея – что он сам должен посетить Восточную Европу. Он предложил включить Румынию в его всемирное турне, и таким образом стал первым американским президентом, нанесшим визит в коммунистическую страну. Он проделал это по двум причинам: когда он был в отставке, румынское руководство отнеслось к нему с большим уважением во время его визита в 1967 году, в отличие от отношения к нему в других восточноевропейских странах. Никсон никогда не забывал знаки внимания такого рода. Но его главной причиной было уколоть Советы или, как он сказал мне: «К тому времени, когда мы покончим с этим визитом, они сойдут с ума, думая, что мы разыгрываем китайскую карту».

21 июня в соответствии с указаниями Никсона я позвонил румынскому послу Корнелиу Богдану и заметил, что президент планирует совершить поездку по некоторым странам мира во второй половине июля после наблюдения за приводнением космического корабля «Аполло-11» в Тихом океане. Будет ли удобно, если президент остановится в Бухаресте 2 и 3 августа? В пределах 48 часов 23 июня нам был дан официальный ответ о том, что румынское правительство приветствует этот визит, – несмотря на тот факт, что потребуется отложить давно запланированный румынский партийный съезд, на который было приглашено советское руководство. Более весомого доказательства важности, которую Румыния придавала самостоятельному открытию для Вашингтона и президентского визита, нельзя было найти.

Эффектное объявление было сделано 28 июля. Впервые американский президент посетит коммунистическую страну в Восточной Европе. Я мягко сказал на краткой пресс-конференции, что это не «антисоветский жест». У президента «очень приятные воспоминания» от его встречи с румынскими руководителями, когда они тепло принимали его в качестве частного гражданина: «Соединенные Штаты заинтересованы в налаживании дел со странами Восточной Европы на основе взаимного уважения. …Мы не считаем себя обязанными советоваться с Советским Союзом, прежде чем совершать визиты в суверенные страны».

Предположение о том, что администрация Никсона заняла безнадежно воинственную антисоветскую позицию, было настолько распространенным, что румынский визит осуждался как безрассудный. Кое-кто в государственном департаменте возражал против этого румынского визита, организованного через каналы Белого дома, считая его опасно провокационным. Эти люди опасались, что он подорвет переговоры по ОСВ и другие переговоры. Ведущие газеты разделяли эту точку зрения. Румынский визит был подвергнут нападкам как «вызывающий беспокойство» и как возможная угроза переговорам по ОСВ; он был «ошибкой», которая вызовет враждебное отношение со стороны Советов, ужесточит советский подход по всем вопросам отношений между Востоком и Западом и станет благословением для «жестокой коммунистической диктатуры»[54].

Советы также прореагировали – таким способом, который дал ясно понять, что они поняли значение этого визита. Запланированное участие Брежнева и Косыгина в перенесенном на другую дату съезде румынской компартии было отменено. Я спросил Богдана 3 июля, уведомило ли его правительство советскую сторону заранее о визите. Он сказал, что не знает этого. Он думал, что Советы, возможно, были проинформированы незадолго до официального объявления о визите. Румыния, по его словам, приняла свои собственные решения.

Президент прибыл в Бухарест 2 августа и был, как «Нью-Йорк таймс» отметила, «тепло встречен сотнями тысяч размахивающих флажками румынов во время самой крупной и поистине дружественной приветственной церемонии его всемирного турне». Он посетил городской рынок и школу народного танца и бросился в пляс вместе с румынским президентом Николае Чаушеску. «Нью-Йорк таймс», будучи теперь нашей убежденной сторонницей, восклицала в своей передовой от 5 августа, что восторженный прием демонстрирует огромную добрую волю, которую проявляют Соединенные Штаты в Восточной Европе, что темы президента о мире, национальном суверенитете и мирном сосуществовании не являются какими-то шаблонными клише для восточных европейцев, которые живо помнят вторжение в Чехословакию.

Оглушительное обилие всего при приеме, оказанном Никсону, было, разумеется, частично инспирировано и отрежиссировано правительством. Но даже если прием и был отрежиссирован, он оставался чрезвычайной демонстрацией независимости Румынии от Советского Союза. Да и трудно, если не сказать невозможно, любому правительству создать эмоциональный радостный человеческий настрой общественного изъявления. Улицы Бухареста буквально все время были запружены сотнями тысяч людей, ожидающих возможности хоть одним глазком взглянуть на президентский автомобиль. Они не просто выстроились вдоль бульваров, идущих от аэропорта, или только вокруг особняка для высоких гостей, в котором останавливался президент. Они часами ждали под продолжающимся дождем просто появления Никсона в любом месте. Это трогало до глубины души – эмоциональный отклик народа коммунистического государства, так радовавшегося первой возможности поприветствовать президента нации, которая для многих из них представлялась, как это было в XIX веке, символом демократии и человеческой свободы.

Публичные высказывания Никсона в Бухаресте отражали повторяющиеся темы политики Соединенных Штатов: важность сосуществования, отказ подчиниться доктрине Брежнева, наше желание урегулировать проблемы конкретными переговорами:

«Мы не видим никакого смысла ни в продолжении полемики, ни в фальшивой эйфории. Мы стремимся добиться сути разрядки, а не ее внешнего проявления.

Мы стремимся, в общем, к миру, а не к гегемонии и искусственному единообразию, но к миру, в котором законные интересы каждого уважаются всеми, а все имеют гарантии безопасности».

Было также вполне очевидно, что восточноевропейские руководители, точно так же, как и наши союзники, опасались советско-американской сделки за их счет. Это не наша политика; президентский визит – и его последующие беспрецедентные визиты в Югославию и Польшу – были тому самым лучшим подтверждением.

Заключение

Одним из нововведений в период президентства Никсона стала подготовка ежегодных докладов по внешней политике от имени президента. Я предложил это в памятной записке на имя Никсона в переходный период. Он должен был послужить в качестве концептуальной схемы президентской внешней политики, отчета о ходе работы и программы действий на будущее. Одновременно он мог бы быть руководством для нашей бюрократии и информацией для иностранных правительств о нашем мышлении.

Эта идея, примером для которой послужил доклад министерства обороны о состоянии вооруженных сил, составленный по инициативе Роберта Макнамары, создала целый сонм проблем. Начать с того, что Государственный департамент отстаивал собственные интересы, несмотря на тот факт, что за всю историю республики Государственный департамент никогда не думал о выпуске такого доклада. Это привело к теперь уже традиционному перетягиванию каната между Роджерсом и мной, самое снисходительное описание этого процесса заключается в том, что ни один из нас не показал себя лучше. Как аппарат СНБ, так и сотрудники Госдепа приступили к подготовке проекта, стараясь при этом скрыть этот факт друг от друга. Я и мои сотрудники имели преимущество в близости к президенту и гораздо большему знанию его взглядов. Государственный департамент в своем проекте оказался в затруднительном положении, пытаясь потрафить каждому бюрократическому удельному княжеству в той неповоротливой структуре. При том, что каждый заведующий отделом настаивал на необходимости упоминания курируемой им страны или стран, проект Государственного департамента не отличался наличием концептуальных основ или способности выделить что-то обязательное.

Никсон разрешил этот спор типичными для себя способами. Он подождал до тех пор, пока Роджерс не оказался за пределами страны, отбыв в поездку по Африке, а затем распорядился, чтобы СНБ и Госдеп могли опубликовать доклады, но президентский доклад должен появится, по меньшей мере, за месяц до доклада, подготовленного Государственным департаментом. Это вызвало безумный всплеск в связи с подготовкой президентского проекта, в то время как мои вымотанные сотрудники пытались что-то сделать с моими правками их вариантов проекта и с возражениями бюрократов. Межведомственный спор достиг кульминации в 1971 году, когда Государственный департамент высказал возражение против предложения относительно международной защиты исчезающих видов; наш вариант проекта отмечал с некоторой попыткой демонстрации литературного чутья, что такие виды животных были подходящей темой международного сотрудничества, поскольку они передвигались безотносительно государственных границ и не могли быть полностью защищены сугубо национальными действиями. Государственный департамент, как всегда осторожный, рекомендовал изменить предложение, добавив утверждение, что только «некоторые» виды этих животных передвигались, не соблюдая национальные границы. Я не принял такое изменение, пойдя на риск обидеть некоторых патриотически настроенных птиц.

С установлением практики подготовки ежегодных президентских обзоров в них стали появляться кое-какие самые обдуманные правительственные заявления по вопросам внешней политики. К нашему сожалению, мы так и не смогли достичь их главной цели – выдвижения фундаментальных вопросов и выражения каких-то философских мыслей. Как мы ни старались, СМИ освещали только раздел о Вьетнаме, выискивая горячие новости или какие-то разночтения, не обращая внимания на все остальное как на не заслуживающее внимания. В 1973 году мы столкнулись с другой проблемой. Доклад был выпущен в начале мая, после года китайской и советской встреч на высшем уровне и кульминационных переговоров по Вьетнаму. Выбранная нами дата за несколько недель до выхода доклада оказалась на четыре дня позже отставки Холдемана и Эрлихмана. Тем не менее доклады играли полезную роль. Они служили примерным путеводителем для нашей бюрократии, были, как правило, беспристрастными, а также бесценными в плане передачи нюансов перемен для иностранных правительств. Как я продемонстрирую в разных главах, изменения в подходах к Китаю, в оборонной политике, на Ближнем Востоке и в других местах были довольно часто предсказаны в годовых докладах президента.

Первый доклад президента, опубликованный 18 февраля 1970 года, напрямую констатировал, что «наши всеобъемлющие отношения с СССР остаются далекими от удовлетворительных». Во Вьетнаме «в ущерб делу мира» Советы «не смогли оказать полезное влияние на северных вьетнамцев в Париже» и несут «огромную ответственность за продолжение войны» из-за поставок вооружений Северному Вьетнаму. На Ближнем Востоке, как свидетельствуют обвинения в докладе, «мы не видели с советской стороны той практической и конструктивной гибкости, которая необходима для достижения успешных результатов». Более того, доклад отмечал «свидетельство того… что Советский Союз стремится занять позицию в регионе в целом, которая сделает более вероятным соперничество между великими державами». (Это найдет свое подтверждение в двух ближневосточных кризисах в течение 1970 года.)

Эти суждения отражали реальность, которая свидетельствовала о бездействии Советского Союза в 1969 году. Но почти незаметно стали появляться зачатки медленного движения вперед. Внешнеполитические решения любого крупного государства становятся результатом сложного процесса бюрократического, внутриполитического и международного давления. Советский бюрократический механизм и политический процесс действуют особенно извилистым путем. В 1969 году Советы должны были сразиться с новой администрацией США, что всегда было крупной аналитической проблемой для советских руководителей, а мы в дополнение ко всему меняли свои процедуры. Работа на широком фронте одновременно ведущихся переговоров, к примеру, была не просто не знакома советскому административному процессу, но могла перенапрячь его возможности. Даже несмотря на огромность аппарата, все упирается в узкое горлышко немногих лиц наверху, из числа тех, кто принимает решения. Их приказы затем отфильтровываются через громоздкую цепь разных инстанций. Решения принимаются со всей тщательностью и старанием, и, коль скоро они ставят на кон престиж высшего руководства, то меняются они с большим нежеланием. В 1969 году, к тому же, конфликт с Китаем занимал большую часть внимания советских руководителей. Серьезные вооруженные столкновения на китайско-советской границе в марте и летом вызвали большую пропагандистскую баталию, вероятно, серьезные политические споры, а позднее начало переговоров о границе.

Самой глубинной причиной советской бездеятельности в 1969 году, однако, было, несомненно, то, что условия не создали еще систему стимулов и санкций достаточного размера, дабы воздействовать на принятие решений. По Вьетнаму Советы, не исключено, были совершенно искренними в своем декларированном стремлении помочь нам прекратить войну, хорошо понимая, что она препятствует американо-советским отношениям, но трудное решение по оказанию воздействия на своего союзника никак не может приниматься абстрактно. Действительно, до тех пор, пока риски американо-советских отношений остаются гипотетическими, а выгоды от урегулирования в Индокитае носят предположительный характер, линией наименьшего сопротивления в Москве стала тактика проволочек. Другими словами, обстоятельства не смогли придать стимул советским решениям. Они не видели никаких санкций за неоказание нам помощи. Их предупреждения против нашей эскалации мы принимали серьезно в то время, хотя теперь в ретроспективе я считаю это ошибкой. Перечитывая соответствующие документы для работы над этой книгой, я был поражен уклончивостью и осторожностью тона советских заявлений. Они пренебрежительно говорили об эскалации как «ничего не решающей», как «ухудшающей международное положение» и в общем представляющей «опасность». Никогда Советы даже и не приближались к намеку на угрозу. Однажды Добрынин указал на то, что, если мы возобновим бомбардировки Ханоя и Хайфона, остановленные президентом Джонсоном в 1968 году, китайский инженерный батальон, выведенный несколько лет ранее, может вернуться во Вьетнам, что усилит китайское влияние на Ханой. Я сказал: «Если вы сможете с этим примириться, мы тоже». Добрынин промолчал.

Сейчас в ретроспективе ясно, что, только если бы мы представляли конкретные осязаемые риски для важных советских интересов, тогда у Советов был бы стимул оказывать давление на своих страдающих мономаниакальной зависимостью подопечных в Ханое. Предложение положительных стимулов помогло бы, но только исключительно в комбинации с рисками, которые мы представляли бы сами. Стимулы были бы отвергнуты как затруднительные с точки зрения советского положения в коммунистическом мире. Когда мы в итоге добились советской помощи в 1972 году, случилось это как раз благодаря сочетанию давления и стимулов. Но до пасхального наступления северных вьетнамцев в 1972 году мы никак не были готовы столкнуться с внутренними и международными последствиями такого курса.

Если санкции оказывались не так очевидны для советского руководства, то стимулы и награды были налицо. Президент постоянно заявлял, что переговоры ускорят свой ход на Ближнем Востоке, если вопрос о Вьетнаме будет урегулирован. Я подкреплял его замечания. Но мы не могли отвечать именно в тех терминах, в каких ставил мне вопросы Добрынин 4 мая: «Предположим, война будет закончена, как вы станете улучшать отношения?» Самый лучший ответ, который я мог выдать, был: встреча на высшем уровне и неконкретное обещание улучшить торговлю. На Ближнем Востоке наш интерес противоречил интересу Москвы; в конце концов, целью нашей стратегии было уменьшение советского влияния на Ближнем Востоке, а у Советов – усилить или, по крайней мере, сохранить его. И мы не собирались менять этот ближневосточный интерес на урегулирование во Вьетнаме.

Нет сомнения в том, что внутренняя политика в Америке подкрепляла советскую тенденцию к затягиванию дел и разным проволочкам. Существовавший на первых порах страх, что Никсон займется массированным перевооружением, вскоре сменился осознанием того, что перед лицом нарастающего сопротивления со стороны конгресса администрация была бы счастлива сохранить существующий оборонный бюджет. Новые военные программы подвергались мощным атакам; некоторые проходили минимальным большинством. После получения согласия на них реализация этих программ систематически сводилась на нет, а их финансирование ежегодно уменьшалось. Применялись разные формы давления в направлении «упорядочения приоритетов» и снятия акцентов с обороны. Не казалось возможным и то, что союзники Америки поддержат рискованный курс во Вьетнаме. Таким образом, у Советов вновь не было мотива идти навстречу.

Но пока, будучи, возможно, излишне оптимистичны в отношении американо-советских отношений в начале 1969 года, мы начали закладывать основы для достижения конечного прогресса нашими шагами в других областях, – демонстрируя действенность политики увязок. Мы создали стратегию, которая привела к переделу альянсов на Ближнем Востоке. Мы решительно стали двигаться по направлению к Китаю. Наш курс во Вьетнаме в течение трех лет не очень-то нуждался в советской помощи, а затем получил ее в 1972 году. Мы укрепили союзнические отношения. Путем беспорядков и напряженности мы донесли до Советов, что, если будем соблюдать трезвый стиль, наша политика будет серьезной и целенаправленной и в нужный момент смелой.

Я послал президенту анализ советской политики в конце 1969 года, который подготовил с помощью своих сотрудников Гельмута «Хэла» Зонненфельдта и Билла Хайленда. Он начинался с того, что отвергалось предположение о том, что советская политика непременно следует по некоему генеральному плану:

«Всегда всех так и тянет причесать под одну большую гребенку разнообразные советские действия. Более понятные лишь немногим формы кремлеведения зачастую имеют целью рассматривать каждый и все в целом шаги как часть тщательно отрежиссированного результата, в котором события неуклонно движутся к своему торжественному апофеозу.

Опыт показал, что такое редко, если вообще, случается. Начиная с кубинского ракетного кризиса, в ходе арабо-израильской войны, и кончая вторжением в Чехословакию, имел место большой элемент импровизации в советской политике».

Я подозревал, что именно так все происходит и в настоящее время. У Кремля было несколько важных дел. Но советские действия казались реакцией на конкретные ситуации. Некоторые аналитики видели тесную тактическую связь между китайско-советскими переговорами и советским ведением переговоров по ОСВ. Привязав Соединенные Штаты к долгим переговорам по ОСВ, Советы могли использовать феномен советско-американского сговора против Китая. Главной проблемой этой теории было то, что советская позиция на переговорах по ОСВ имела здравый смысл без ссылок на китайскую ситуацию, а ухудшение китайских переговоров легко можно было объяснить характером проблем. Советская сторона вела себя уклончиво на переговорах по ОСВ, просто желая протестировать неизведанную сферу деятельности, которой мы занимались, а также определить, до какой степени мы находимся под давлением внутренних событий, в плане получения от нас уступок и односторонних сокращений в наших военных программах. Китайцы реагировали на военное давление со стороны Советов, зондируя почву в нашем направлении. Таким образом, Советы нацелили свои шаги в области ОСВ на то, чтобы поразить китайцев, в какой-то мере они преуспели в этом деле, но результат, возможно, не очень-то удовлетворил Советы. Он, вероятнее всего, ускорил китайские контакты с нами. В Европе вместо того, чтобы занять примирительную позицию для перенаправления своей энергии на дела с Китаем, Советы много запросили на переговорах с новым правительством Вилли Брандта – преимущественно в силу того, что очевидное острое желание в Западной Европе достичь разрядки, казалось, предоставляло возможность добиться даровых успехов, сохраняя непреклонность позиции.

Завершался мой анализ такими словами: «В общем, как представляется, не существует ни единой объединяющей нити советской политики».

До появления этой объединяющей связи советские руководители зондировали несколько направлений одновременно. Только после того как мы дали отпор в некоторых острых столкновениях на протяжении 1970 и 1971 годов, наши отношения стали развиваться в лучшую сторону.

VI. Первые шаги по отношению к Китаю

Когда мы завершили разработку проекта коммюнике, объявлявшего о моем секретном визите в Китай в июле 1971 года, Чжоу Эньлай заметил, что это объявление потрясет мир. Он был прав. Оно стало не только сенсацией для средств массовой информации. В одночасье оно изменило структуру международной политики. Спустя 20 горьких лет изоляции американский эмиссар ступил на таинственную землю Пекина, а его президент скоро отправится вслед. Это все было неожиданно и удивительно, но за этой кульминацией стояло 30 месяцев терпеливой и целенаправленной подготовки, когда каждая сторона двигалась с опаской и осторожностью, всегда действуя на ощупь, так, чтобы отповедь не была унизительной, отмеривая шаги так, чтобы раскрытие события не деморализовало бы нервных союзников или дало бы новые стратегические возможности тем, кто не настроен доброжелательно.

Мы даже сами были застигнуты врасплох. Изначально мы не предполагали, что примирение будет возможно. Мы были убеждены в том, что китайцы фанатичны и враждебно настроены. Но даже хотя мы в самом начале не могли видеть пути достижения цели, как Никсон, так и я, мы оба верили в важность открытия для Китайской Народной Республики.

Нам на помощь пришли некоторые события, но я сомневаюсь, возможно ли было такое сближение и именно с такой же самой решимостью при любом другом президенте. У Никсона был чрезвычайный инстинкт на слабые места. Он мало интересовался тактикой или детальным сбором нюансов; слишком много обсуждений деталей хода реализации заставляли его действительно нервничать. Но как только он определял направление политики, то почти неизменно предоставлял мне право осуществления стратегии и управления бюрократическим аппаратом. Но хотя я сам независимо от него пришел к тому же заключению, что и Никсон, и распланировал многие из шагов, я не имел такой политической мощи или бюрократической пробивной силы для того, чтобы провести подобный фундаментальный поворот в политике своими собственными силами. Никсон интуитивно понял суть открывавшейся возможности и добивался последовательно ее осуществления. У него была политическая база в рядах правых, что защищало его от обвинений в том, что он «слишком мягко относится к коммунистам». А его административный стиль как раз годился для секретной обособленной тактики, требуемой для данной политики. Если система СНБ по выработке вариантов и интересовала его хоть как-то, то только по причине разведывательных сведений, полученных от нее, особенно в отношении взглядов бюрократического аппарата, которому Никсон не доверял, и возможности, которую она предоставляла ему для камуфляжа собственных замыслов.

Было небольшое отличие в наших построениях перспективы. Никсон видел в открытии Китаю в какой-то мере боˊльшую возможность, чем я, чтобы заставить Советский Союз пойти на оказание краткосрочной помощи по Вьетнаму. Я был больше озабочен воздействием этой политики на структуру международных отношений. Никсон склонялся к тому, что прекращение изоляции 800 миллионов китайцев само по себе устранит огромную угрозу миру. Для меня Китай, имеющий активную внешнюю политику, непременно обязывает проведение искусной дипломатии, чтобы точно определять нашу политику в более сложном контексте, который возникнет и который изменит все международные взаимоотношения. Но эти отличия опирались на одно и то же фундаментальное суждение: что если отношения могут развиваться как с Советским Союзом, так и с Китаем, то отношения в рамках «треугольника» дали бы нам большую стратегическую возможность обеспечения мира. Мы оба пришли к одинаковому восприятию самостоятельно. В важной статье в «Форин афферс» в октябре 1967 года Никсон написал так:

«Учитывая долгосрочную перспективу, мы просто не можем позволить оставить Китай навсегда вне семьи наций, чтобы он вынашивал свои фантазии, лелеял ненависть и угрожал соседям. На этой маленькой планете не может быть такого, чтобы миллиард его потенциально самых способных людей жил в сердитой изоляции. Но мы можем страшно ошибаться, если, преследуя эту долгосрочную перспективную цель, не сможем извлечь уроки истории в краткосрочном плане…

В краткосрочном плане, следовательно, это означает политику твердого сдерживания, отсутствия каких-либо поощрений, политику творческого противодействия, когда все направлено на то, чтобы убедить Пекин, что его интересы могут быть учтены только с принятием основных правил международной корректности. В долгосрочном плане это означает введение Китая вновь в мировое сообщество – но как великую прогрессирующую державу, а не как эпицентр мировой революции».

В интервью журналу 9 августа 1968 года, сразу после его выдвижения кандидатом в президенты, Никсон подтвердил, что «мы не должны забывать о Китае. Мы должны всегда искать возможности говорить с ним, как мы говорим с СССР. …Мы должны не только наблюдать за переменами. Мы должны стремиться к достижению перемен»[55].

Китай широко не фигурировал в моих публикациях. В 1961 году я написал о возможности китайско-советского раскола. Я утверждал, что такую перспективу «нельзя прозевать», а если он, этот раскол, случится, «мы должны воспользоваться этим». Но мы не можем содействовать этому расколу своими собственными усилиями, и нам не следует строить свою политику на ожиданиях этого раскола[56]. (На самом деле мы знаем сейчас, что раскол уже произошел.) В моей статье о вьетнамских переговорах, опубликованной в выпуске «Форин афферс» за январь 1969 года, но написанной за три месяца до этого, я утверждал, что «советская доктрина, в соответствии с которой Москва имеет право вмешиваться с целью защиты социалистических внутренних структур, сделала китайско-советскую войну, по крайней мере, допустимой. Поскольку обвинения Москвы в адрес Пекина были, если хотите, даже резче, чем в адрес Праги». Я видел в этом потенциально более серьезную проблему для Ханоя и фактор в пользу оказания давления на Ханой с целью подталкивания его к урегулированию. Гораздо важнее было другое: в июле 1968 года, до советского вторжения в Чехословакию, я работал с Нельсоном Рокфеллером над речью об американо-советских отношениях, в которой содержался пассаж, предвосхищавший последующую политику: «Нам придется научиться творчески справляться с несколькими соперничающими друг с другом коммунистическими державами. …Я начал бы диалог с коммунистическим Китаем. В хитроумном треугольном сплетении отношений между Вашингтоном, Пекином и Москвой мы улучшаем возможности налаживания отношений с каждой стороной, увеличивая тем самым наши возможности в отношении обеих сторон».

Мое восприятие обуславливалось моим общим подходом к проведению внешней политики. Наши отношения с вероятными противниками должны быть таковыми, как я считал, чтобы наши возможности в отношении обеих других сторон были всегда выше, чем их возможности в отношении друг друга. Если бы мы сумели освободить нашу дипломатию от накопившегося за два десятилетия бремени, каждая коммунистическая сверхдержава имела бы больше стимулов сотрудничать с нами на конструктивной основе.

Хотя многие научные работники призывали к установлению отношений с Китаем, такой подход к проблеме не получил широкой поддержки. Ряд синологов настаивал на улучшении отношений как на самоцели, ради которой американцы должны пойти на уступки. Группа знаменитых профессоров из Гарварда и Массачусетского технологического института, например, направила Никсону в переходный период памятную записку по вопросу о китайской политике. Они настаивали на том, чтобы мы пошли навстречу Китаю с такими инициативами, как отказ от наших связей с Тайванем и приглашение Китайской Народной Республики в Организацию Объединенных Наций. Их памятная записка не упоминала – и я не вспомню каких-то других специалистов по Китаю, которые так поступили бы в то время, – геополитические возможности для нас в том, что касается Советского Союза, или вероятности того, что китайцы могли бы иметь стимулы двигаться к нам навстречу без американских уступок, а в силу их нужды в американском противовесе Советскому Союзу.

Следует сказать, что все идеи о сближении, несмотря на все их мотивы, были немногим более чем туманными теориями, когда новая администрация пришла к власти. На протяжении 20 лет существовала фактическая изоляция и идеологическая враждебность, отмеченная войной в Корее, в которой американские и китайские солдаты воевали ожесточенно друг с другом. Велись двусторонние переговоры между консульскими работниками Соединенных Штатов Америки и Китайской Народной Республики в 1954 году в Женеве. Они были подняты до посольского уровня в 1955 году и позже перенесены в Варшаву. 10 сентября 1955 года было достигнуто соглашение о репатриации гражданских лиц. И это все. За 134 встречи, проведенные с 1954 года вплоть до 1968 года, соглашение о репатриации было единственным конкретным достижением.

28 мая 1968 года Пекин отложил варшавские переговоры, предложив две даты в ноябре, после американских президентских выборов. Пекинское радио утверждало, что «в настоящее время обсуждать нечего». Первый проблеск перемен последовал после событий 21 августа 1968 года, советского вторжения в Чехословакию. Если во время восстаний 1956 года в Польше и Венгрии китайцы пытались действовать как миротворцы, в этот раз их реакцией было оскорбительное обвинение в адрес Советского Союза. Газета китайской коммунистической партии «Жэньминь жибао» 17 марта 1969 года, например, назвала вторжение в Чехословакию «вооруженной агрессией и военной оккупацией» со стороны «советской ревизионистской предательской клики». Она осудила доктрину Брежнева ограниченного суверенитета как «типично фашистскую теорию». Речь о том, что в буквальном смысле доктрина Брежнева была применима к Китаю в той степени, как и к любой восточноевропейской стране. А на самом деле, с учетом неприкрытой враждебности Китая к советскому руководству, даже, может быть, и более того.

Таким образом, 26 ноября 1968 года, три месяца спустя после вторжения в Чехословакию и вскоре после выборов в США, Пекин предложил провести очередную встречу в Варшаве с Соединенными Штатами 20 февраля 1969 года. Будучи верным древней китайской традиции никогда не раскрывать нужду в сотрудничестве с иностранцами, Пекин предпочел говорить вызывающим тоном, призвав Соединенные Штаты присоединиться к «соглашению о пяти принципах мирного сосуществования», «вывести все свои вооруженные силы из китайской провинции Тайвань и ликвидировать все военные сооружения в провинции Тайвань».

Не было сомнений в том, что Советский Союз превращался в главный предмет озабоченности китайской внешней политики. Китайско-советская вражда имела многочисленные корни. То, что начиналось как тесный союз, вскоре продемонстрировало растущую напряженность, вначале проявлявшуюся лишь на бумаге. Имело место идеологическое разногласие по поводу утверждений Китая о переходе к коммунизму, минуя социалистическую стадию, – доктрина Мао Цзэдуна, согласно которой Пекин в идеологическом плане был-де гораздо чище, чем Москва. Кроме того, существовало национальное соперничество между двумя мощными государствами и растущее недоверие друг к другу. В конце 1950-х годов Хрущев отказался от сотрудничества в ядерной области; китайцы ответили активизацией идеологических нападок. В 1959 году Советский Союз отозвал своих технических советников и прекратил всякое оказание экономической помощи. Появилась личная антипатия между двумя группами коммунистических руководителей в нарушение всяческих марксистско-ленинских предписаний против «субъективизма». Китайцы воскресили старинные обиды, требуя возврата обширных пространств территории Сибири, якобы захваченных царями во времена русской экспансии.

К 1969 году политический конфликт стал принимать зловещие военные формы. До примерно 1965–1966 годов вдоль китайско-советской границы имел место приблизительный военный баланс. Уровень вооруженных сил с обеих сторон был низким. Более многочисленными советские вооруженные силы были на территории, расположенной напротив Синьцзяна. У китайцев было численное превосходство вблизи Маньчжурии. Советские войска, конечно, превосходили китайские по качеству и по уровню материально-технической поддержки. Пограничные инциденты стали происходить примерно с 1959 года, а позже участились. Тем не менее, в течение нескольких лет не происходило никакого крупномасштабного наращивания сил с обеих сторон. Затем в начале 1966 года Советы стали переводить хорошо подготовленные и хорошо оснащенные боевые подразделения из Восточной Европы на Дальний Восток. Там появились ракеты земля – земля с ядерными боеголовками. Еще больше обеспокоил Пекин тот факт, что в январе 1966 года Советский Союз подписал 20-летний Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи с Монголией, позволявший ему размещать там войска и создавать базы. Количество советских дивизий вдоль китайской границы выросло с 12 недоукомплектованных дивизий в 1964 году до более чем 40 модернизированных дивизий в 1970 году.

29 ноября 1968 года администрация Джонсона с благословения новоизбранного президента Никсона приняла китайское предложение возобновить варшавские переговоры. (Я еще не был назначен помощником Никсона.)

Первые сигналы

В ретроспективе представляется, что всякая успешная политика как бы предопределена. Руководителям нравится заявлять, что предвидели то, что сработало, приписывая планированию то, что обычно начинается как серия импровизационных шагов. Так происходило и с новой китайской политикой. Новая администрация собиралась и начать все по-новому. Но если говорить начистоту, у нее не было четкой идеи о том, как это сделать, также следовало принимать во внимание внутренние реалии, из которых немаловажным был тот факт, что Никсона традиционно поддерживало консервативное «китайское лобби», так никогда и не простившее Трумэну и Ачесону якобы имевшее место предательство Чан Кайши.

У руководителей в Пекине, не исключено, имелись схожие проблемы. По всей вероятности, Мао Цзэдун решил двинуться навстречу Соединенным Штатам вскоре после советского вторжения в Чехословакию. Но он управлял страной, только что оправившейся после «культурной революции». Мао стремился такими экстраординарными потрясениями сбросить фатальную тенденцию коммунистических государств к бюрократизации и стагнации, навязав сверху беспорядки перманентной революции, – это один из редких случаев в истории, когда глава государства намеренно свергает собственные институты в качестве учебного пособия. Влияние беспорядков на внешнюю политику отражено в таком факте, что в 1969 году Китай оставил только одного посла работать за границей (это был Хуан Хуа, располагавшийся в Каире, а позже ставший представителем в Организации Объединенных Наций, а еще позже министром иностранных дел).

Одним из первых и самых важных шагов, предпринятых администрацией Никсона, было нечто, что мы раньше не делали. Администрация Джонсона использовала призрак азиатского коммунизма во главе с Пекином как основное оправдание Вьетнамской войны. Президент Джонсон в своей речи в Университете Джонса Хопкинса 7 апреля 1965 года утверждал, что «правители в Ханое подталкиваются Бэйпином»[57]; а соперничество во Вьетнаме являлось «частью более широких планов агрессивных целей». Аналогичным образом государственный секретарь Дин Раск 18 февраля 1968 года представил перед сенатским комитетом по международным отношениям Пекин как подстрекателя агрессии, а Пекин и Ханой как сговорившихся. По контрасту, администрация Никсона с самого начала никогда не цитировала или даже не намекала на антикитайский подтекст нашей вовлеченности во Вьетнаме. Мы были не согласны с таким анализом и не нуждались в дополнительных врагах.

Первые несколько месяцев были полны противоречивых тенденций. В своей инаугурационной речи Никсон сделал завуалированную ссылку на готовность новой администрации разговаривать с Китаем: «Пусть все страны знают, что в период работы этой администрации наши каналы связи будут открыты. Мы стремимся к открытому миру – к миру, в котором ни один народ, большой или малый, не будет жить в сердитой изоляции». Фраза «сердитая изоляция» возвращала нас к его статье в журнале «Форин афферс» в 1967 году. Но никакой реакции не последовало. Китайцы не могли впечатлиться одной примирительной аллюзией, всего лишь намеком.

На следующий день после инаугурации агентство новостей «Синьхуа» осудило Никсона как новую «марионетку», избранную «кликой монополистической буржуазии» претворять в жизнь «злобные замыслы империализма США на продолжение проведения агрессии и экспансии в мире». Сдержанная риторика Никсона разоблачала, по мнению агентства новостей «Синьхуа», что американский империализм «охвачен кризисом» и стоит перед «предсмертной борьбой». «Жэньминь жибао» 27 января злорадствовала по поводу того, что американский империализм был «на последнем издыхании». В статье звучала издевка: «Хотя Никсон дошел до ручки, он имеет наглость говорить о будущем. … Человек, одной ногой стоящий в могиле, пытается утешить себя мечтами о рае. Это бред и агония умирающего класса».

Инаугурационная речь Никсона, возможно, и подобала государственному деятелю, но у китайцев были более едкие авторы.

Никсон действительно выглядел этаким шизофреником в первые дни. Спустя пять дней после инаугурации Никсон направил мне и Роджерсу записку с жалобой, что наш посол в одной европейской стране не смог предотвратить признание этой страной Пекина. Посол, по его словам, оказался просто «бедой»; нам было сказано «избавиться от него» немедленно. На первой пресс-конференции 27 января Никсона спросили, планирует ли он улучшить отношения с коммунистическим Китаем. Он перечислил большой перечень проявления китайской враждебности, завершив словами, что на предстоящей встрече в Варшаве Китаю представится возможность доказать, что он изменил свой подход. «Впрочем, до тех пор, пока не произойдет каких-либо перемен с их стороны, я не вижу в ближайшей перспективе каких-то перемен в нашей политике».

Прямо противоположное, конечно, состояло в том, что, измени Китай свой подход каким-то неопределенным образом, мы ответили бы взаимностью. Формально это ничем не отличалось по существу от заявлений предыдущих администраций. И резко контрастировало с более примирительной лексикой в отношении Советского Союза, ОСВ и договора о нераспространении на таких же пресс-конференциях. Для подозрительных китайцев все это должно было выглядеть как некий кондоминиум, которого они опасаются. И они также беспокоились из-за другого инцидента. За три дня до этой пресс-конференции китайский поверенный в делах в Нидерландах сбежал и попросил убежище в Соединенных Штатах. 6 февраля китайцы выразили протест. 18 февраля они отложили варшавскую встречу, намеченную на 20 февраля под предлогом того, что Соединенные Штаты «побудили» поверенного «предать свою страну, и он был вывезен ЦРУ». Не желая отставать, Никсон на своей пресс-конференции 4 марта развенчал перспективы китайско-американского сближения: «Заглядывая в будущее, мы могли бы подумать в плане улучшения взаимопонимания с Красным Китаем. Но будучи реалистом и прагматиком, с учетом срыва Красным Китаем довольно ограниченных варшавских переговоров, которые были запланированы, я не считаю, что мы можем испытывать большой оптимизм и надежды на какой-то прорыв в том направлении в настоящее время».

И все же 1 февраля в ответ на сообщение об озабоченности в Восточной Европе возможностью китайско-американских контактов Никсон написал мне памятную записку:

«Я отметил в твоем сообщении от 31 января интересные замечания из (восточноевропейского) источника. Считаю, что нам следует всячески поощрять подход, суть которого состоит в том, что наша администрация «изучает возможности сближения (так!) с китайцами». Это, разумеется, следует делать приватно и ни при каких обстоятельствах не должно попадать в печатные издания отсюда. Однако при контактах со своими друзьями и особенно любым способом, каким ты можешь связаться с этим… источником, я бы продолжил развивать эту идею».

Короче, памятная записка не требовала от меня что-либо предпринять в отношении китайцев; в ней просто содержалось требование создать впечатление, что мы изучаем какой-то шаг в направлении Китая. Мне следовало развивать эту идею, более того, не с друзьями китайцев, а с восточными европейцами. Маневр был направлен, чтобы озаботить Советы и почти наверняка – с учетом того, чем был занят Никсон, – дать им стимул помочь нам окончить войну во Вьетнаме.

Я использовал памятную записку Никсона, чтобы приступить к пересмотру политики, и 5 февраля настоял на межведомственном исследовании китайской политики. Министерствам и ведомствам было предложено изучить следующее:

1) нынешнее состояние отношений США с коммунистическим Китаем и Китайской Республикой;

2) характер угрозы со стороны коммунистического Китая и его намерения в Азии;

3) взаимодействие между политикой США и политикой других крупных заинтересованных стран в отношении Китая;

4) альтернативные подходы США по Китаю и их издержки и риски.

Тема Китая присутствовала в беседах Никсона с президентом де Голлем во время визита в Париж 1 марта 1969 года. Никсон фактически не просил де Голля оказать какую-то конкретную помощь; на самом деле, это именно де Голль первым поднял эту тему, а Никсон, казалось, был полон скепсиса. В характерном для него всеохватывающем тоне де Голль подчеркнул важность Китая, огромного образования с огромными ресурсами. Со временем китайцы добьются того, что их влияние будет ощущаться во всем мире; устремления китайцев соответствуют их способностям. Глупо изолировать их «в озлобленности». Контакты могут оказать пользу. Никсон ответил, что в краткосрочном плане не произойдет никаких изменений, преимущественно по той причине, что неясно воздействие такого шага на остальную Азию. Но в долгосрочном плане – скажем, через 10 лет – у нас будет больше каналов связи с Китаем, особенно после того как они добились прогресса в ядерных вооружениях. Этот косвенный ответ Никсона был явным знаком того, что он имел желание оставить двери открытыми. Это было совместимо как с тем, что придется ждать 10 лет, так и с тем, что можно использовать первую открывающуюся возможность. В лучшем случае, ответ отражал реальность отсутствия у новой администрации четко выраженного плана.

В силу этого 14 марта мы вновь переговорили, как казалось, в явно антикитайском тоне. При объявлении о нашей программе ПРО «Сейфгард» («Меры предосторожности») президент придал ей частично такой же антикитайский подтекст, который был принципиальным мотивом для программы ПРО «Сентинел» («Часовой») администрации Джонсона 1967 года. Одинаковая причина имелась у обеих администраций: казалось умным получить какую-то защиту от случайных запусков или преднамеренного нападения со стороны ядерных держав с меньшим ядерным арсеналом, без покушения на массированную гражданскую оборону Советского Союза, которое вызвало бы проблемы, связанные с контролем над вооружениями и бюджетными расходами. «Китайская угроза нашему населению, – объявлялось в заявлении Никсона, – равно как и опасность случайного нападения не могут не учитываться. После одобрения этой системы можно будет сократить количество жертв со стороны США до минимального уровня в случае китайского ядерного удара в 1970-е годы или в результате случайного удара из любого иного источника». Осложнив дела еще больше, с точки зрения китайцев, Никсон продолжил, сделав предположение о том, что Советский Союз и Соединенные Штаты имеют общий интерес в сдерживании Китая: «Я представляю себе, что Советский Союз был бы точно так же, как и мы, не в восторге оставить свою страну оголенной в свете потенциальной угрозы со стороны коммунистического Китая. Итак, отказ от всей этой системы, особенно до тех пор, пока существует китайская угроза, не будет восприниматься ни одной из стран позитивно». Неудивительно, что агентство «Синьхуа» 16 марта осудило решения по ПРО как американский «сговор с советскими ревизионистами для совместной ядерной угрозы и ядерного шантажа против народов мира, особенно против китайского народа».

Таким образом, к марту 1969 года китайско-американские отношения казались по существу замороженными на уровне враждебности, основанной на взаимном непонимании и недоверии, характерном для них на протяжении 20 лет. У новой администрации имелось свое мнение, но это пока еще не была какая-то стратегия движения в направлении Китая. Политика появляется тогда, когда концепция попадает на благоприятную почву. Такая возможность возникла, когда советские и китайские войска столкнулись в замерзшей сибирской тундре[58] вдоль реки, о которой никто из нас никогда не слышал. С тех пор исчезла всякая двусмысленность, и мы пошли без дальнейших колебаний к важной перемене в глобальной дипломатии.

Столкновения на реке Уссури

В отдаленных районах Северо-Восточной Азии небольшой участок границы между Советским Союзом и Китаем протяженностью почти в 6500 километров разграничен рекой Уссури. Если провести прямую линию от Владивостока до Хабаровска, то ее большую часть займет река Уссури. В безлюдном месте на реке на расстоянии около 400 километров от Владивостока расположен небольшой островок, который назывался Даманский у русских и Чжэньбаодао – у китайцев. Остров имеет площадь около одного квадратного километра, порос лесом, необитаем. Он находится несколько ближе к китайскому берегу реки; земля по обе ее стороны болотистая и малонаселенная. За исключением редких рыбаков и лесорубов с обеих сторон, единственным присутствием людей в этом районе являются пограничные заставы, советские и китайские, охраняющие соответствующие берега реки. Граница в отношении острова никогда не была делимитирована. Китайцы в течение какого-то времени утверждали, что демаркационная линия проходила по середине реки, в результате чего остров оказывался китайским. Советская сторона придерживалась мнения о том, что историческая граница включала в себя все русло реки Уссури и ставила ее под русский контроль. До настоящего времени никто толком не объяснил, почему каждая сторона придавала такое большое значение незаселенному острову на этой пустынной и поросшей мелким кустарником территории.

Утром 2 марта 1969 года, согласно сообщениям советской прессы, 300 китайских военнослужащих на острове устроили засаду русскому дозору пограничников, автоматными очередями убив 23 и ранив 14 пограничников в 20-минутной схватке. Советской стороной были направлены подкрепления, и они тоже попали в засаду. С тех пор обе стороны покинули остров.

Советы немедленно устроили из столкновения большую шумиху. Это было само по себе беспрецедентно. Кажется, впервые каждая из сторон сообщила о вооруженном инциденте и признала потери. Обе стороны обменялись нотами и пропагандистскими обвинениями. Китайцы утверждали, что советские войска 16 раз вторгались на остров Чжэньбаодао с 1967 года, из них восемь раз в январе и феврале 1969 года. Они приводили длинный список советских вторжений на другие спорные острова на реке Уссури, а также случаи нападений и противоправных действий в отношении китайских рыбаков, пограничных нарядов и местных жителей. Около 10 тысяч китайских демонстрантов окружили толпой советское посольство в Пекине 3 марта. Сообщалось о стотысячной толпе советских демонстрантов, напавших на китайское посольство в Москве 7 марта, разбивавших окна и бросавших чернильницы. Демонстрации распространились на другие советские города в течение следующих четырех дней. «Красная звезда», газета советского министерства обороны, сообщила 8 марта, что советские войска на Дальнем Востоке были в состоянии повышенной боевой готовности. На пресс-конференции в советском министерстве иностранных дел продемонстрировали фотографии советских солдат, которые, как утверждалось, были убиты и изуродованы китайцами, а советское телевидение подготовило и передало специальную программу, посвященную пограничным столкновениям. Китайские газеты 4 марта провозгласили лозунг «Долой новых царей!». Пекинское радио сообщало, что свыше 400 миллионов человек (половина населения страны) приняло участие в различных демонстрациях по всему Китаю.

В Вашингтоне мы все еще были слишком заняты Вьетнамом, чтобы реагировать на события, природу которых слабо понимали, а их значение проявилось лишь несколько недель спустя. И пока я ратовал за создание «треугольника» взаимоотношений как главную теорию, мы оба, и Никсон, и я, по-прежнему считали Китайскую Народную Республику более агрессивной из коммунистических держав. Мы считали вполне вероятным, что именно Пекин начал эту драку.

По иронии судьбы, но именно тяжеловесная советская дипломатия вынудила нас подумать об открывающихся для нас возможностях. 11 марта возбужденный посол Добрынин поднял вопрос об инциденте на реке Уссури в беседе со мной. Я даже не просил его об этом. Но он настоял на том, чтобы дать кровавый отчет преступлений, якобы совершенных китайцами, и провел расширенный брифинг. Когда я попытался сменить тему, предположив, что это двусторонняя китайско-советская проблема, Добрынин стал страстно утверждать, что Китай стал общей проблемой. Я вежливо слушал, много размышлял, но от комментариев воздержался. Позже в тот вечер я описал встречу президенту. Никсон был заинтригован и заметил, как порой неожиданные события могут оказывать важное воздействие. Я предположил, что нам представляется огромная возможность в стратегическом плане. Никсон согласился, что инцидент, должно быть, потряс китайцев.

Утром 15 марта имело место второе столкновение на Даманском/Чжэньбаодао. В отличие от 2 марта на этот раз обе стороны были подготовлены. Сражение длилось доˊльше, а количество жертв было боˊльшим. Советская сторона усилила патрулирование, разведывательная группа разместилась лагерем на острове в ночь 14 марта, вероятно, для того, чтобы устроить ловушку. Началось сильное сражение и продолжалось с перерывами девять часов; были использованы танки, бронемашины, артиллерия и противотанковые ракеты. Обе стороны заявляли о своей победе (хотя китайцы, как представляется, сохранили за собой владение островом)[59].

Природа этих инцидентов – кто что начал – вероятно, никогда не станет явной. Но китайская аргументация о том, что они отвечали на длинную серию советских вторжений, имеет определенную правдоподобность. В конце концов, более слабые силы, как правило, не идут на поражение, устраивая неспровоцированные нападения. Спустя два года, как я упомянул, Чжоу Эньлай заявил, что Советы преднамеренно начали устраивать инциденты, чтобы отвлечь внимание от их провала заблокировать проведение западногерманских выборов в Западном Берлине. Какой бы ни была истинная причина, коммунистические дипломаты проследили, чтобы мы не проигнорировали эти столкновения. В середине марта в Будапеште Советы якобы захотели, чтобы страны Варшавского договора осудили Китай как агрессора в инциденте на реке Уссури. Они также обратились индивидуально к каждому союзнику по Варшавскому договору с просьбой направить «символическое военное подразделение» в район советско-китайской границы. Румыны заблокировали оба этих шага.

На первой частной встрече наших участников парижских переговоров с северными вьетнамцами 22 марта Суан Тхюи разразился неожиданным фонтаном красноречия, заявив, что Соединенные Штаты ничего не получат от попыток выиграть от раскола между Советским Союзом и Китаем. Вьетнамцы, как заявил он, будут опираться на собственные силы. Соединенные Штаты не поднимали такого рода вопрос ни в Вашингтоне, ни в Париже (хотя я размышлял об этом в статье, опубликованной в «Форин афферс»). Но Суан Тхюи настаивал, что и Москва, и Пекин помогали Северному Вьетнаму много лет, несмотря на десятилетние споры. У него не было сомнения в том, что они будут продолжать это делать.

28 марта в директиве, призывающей пересмотреть ограничения на торговлю с коммунистическими странами, я специально потребовал пересмотра нашего эмбарго на торговлю с «азиатскими коммунистическими странами».

3 апреля Добрынин вернулся к своему обвинению. Он прочитал в сообщении прессы о том, что я намерен пересмотреть китайскую политику (предположительно, ознакомился с директивой от 5 февраля). Он хотел бы узнать побольше об этом. Хотя мы не имели никаких каналов связи с китайцами, я дал уклончивый ответ, из которого следовало, якобы выбор в плане сближения зависит только от нас. Добрынин предположил, что пока еще оставалось время для двух сверхдержав распоряжаться событиями, но такой возможности может больше и не представиться. Он добавил, что многим в Советском Союзе кажется, что Тайвань вполне мог бы стать независимым государством. Призвав все свои силы, дабы казаться таинственным, я промолчал.

22 апреля наш посол в Москве Джекоб Бим вручил премьеру Косыгину письмо от президента Никсона, посвященное широкому спектру американо-советских отношений. Китай специально в нем не упоминался. Однако мы дали указание Биму добавить устно, что не собираемся использовать китайско-советские трудности, – имея в виду, разумеется, что могли бы, если бы захотели этого. Советы проглотили эту приманку. 27 мая министр иностранных дел Громыко пригласил Бима для того, чтобы вручить ответ Косыгина. Громыко добавил устно, что Советский Союз также не станет использовать наши трудности с Китаем и что в целом американо-советские отношения должны базироваться на «долгосрочных соображениях».

Отношения в рамках «треугольника», все еще весьма непрочные, переживали первые потрясения.

Китай между тем не дремал. 1 апреля Линь Бяо, которого вскоре назовут преемником Мао, выступил с политическим докладом на девятом съезде Коммунистической партии Китая:

«Мы ни в коем случае не должны в связи с победой ослаблять нашу революционную бдительность и ни в коем случае не должны игнорировать американский империализм и советский ревизионизм, развернувший крупномасштабную войну агрессии. …Председатель Мао сказал очень давно о том, что мы не нападем, если на нас не нападут. Но если на нас нападут, мы будем контратаковать. Если они вынудят нас воевать, то мы не оставим их без компании и будем сражаться до самого конца. Китайская революция победила на поле боя».

Несмотря на воинственный тон, речь содержала интересные, поистине заманчивые намеки. В ней подчеркивалось, что Китай не нападет, если не будет атакован первым, тем самым снимались наши страхи в отношении китайской интервенции в Индокитае. В ней Советский Союз и Соединенные Штаты перечислялись как одинаковая угроза для Народной Республики, что отвечало одному из условий треугольной дипломатии, говорящей о том, что Соединенные Штаты не будут главным противником.

29 апреля я направил президенту итоговый обзор материалов съезда Китайской компартии. Как представляется, съезд отражал продолжающуюся борьбу в Китае по вопросам внутренней, социально-экономической политики и за политический контроль. Вопросы внешней политики представлялись одинаково неопределенными, но занятость китайцев скорее советской, а не американской опасностью, казалось, нарастала. Я информировал Никсона:

«Направление политики не было определено. …Поддержка классовой борьбы в Юго-Восточной Азии, Индии и Израиле была подтверждена Линь Бяо, но без особого нажима.

Нападки на США носили формальный характер.

Линь Бяо упомянул, что китайцы отвергли срочный советский запрос на обсуждение пограничных проблем, но отметил, что Китай рассматривает возможность подключения к пограничным обсуждениям…

Публичные заявления не свидетельствуют о китайской озабоченности по поводу неизбежности войны с США или с СССР.

Отношение к Вьетнаму было поверхностным, и китайцы не одобрили северокорейскую позицию во время недавнего инцидента[60].

…Съезд не нашел добрых слов ни об одном правительстве и только об одной партии, албанской. Сочетание морализаторской непреклонности к другим коммунистам вместе с открыто заявленным желанием свергнуть некоммунистических соседей, несомненно, вызовет враждебное отношение как тех, так и других».

Какой бы ни была значимость в долгосрочном плане этого моего анализа, ссылка в нем на продолжение борьбы Мао за переделку политики в области образования заставила Никсона выявить общность целей с его былым заклятым врагом. Он написал на полях: «ГК: Обрати внимание, Мао (тоже) борется с системой образования!»

Пока партийный съезд продолжался в Пекине, 16–17 апреля на китайско-советской границе произошло еще больше столкновений – на этот раз в четырех тысячах километров на запад на границе между Синьцзяном и Казахстаном. Еще одна стычка случилась там же 25 апреля, а еще одна 2 мая. 26 апреля СССР официально предложил Китаю возобновить встречи смешанной советско-китайской комиссии по судоходству на пограничных реках, которая прекратила свою работу с 1967 года. 8 мая советская пресса сообщила о военных маневрах советских войск недалеко от китайской границы. 9 мая в приказе министра обороны маршала Андрея Гречко по случаю 24-й годовщины победы в войне Китай был перечислен вместе с Соединенными Штатами и Западной Германией как главный враг СССР.

Явно ощущая накал, китайцы 11 мая приняли советское предложение возобновить обсуждение вопросов речной навигации. Но произошли еще столкновения вдоль реки Амур 12, 15, 25 и 28 мая, а также новые столкновения 20 мая и 10 июня на синьцзянской границе. Враждебные действия в Синьцзяне заставили принять окончательное решение по вопросу о том, кто является возможным агрессором. Изначально я принял распространенное мнение о том, что китайцы были более воинственно настроенной страной. Но когда посмотрел на подробную карту и увидел, что синьцзянские инциденты происходили всего в нескольких километрах от советских станций снабжения и нескольких сотнях километров от китайских конечных станций, мне пришло в голову, что китайские военные руководители не выбрали бы такие неподходящие места для атак. После этого я взглянул на проблему по-иному. Если агрессором был Советский Союз, так или иначе перед нами была не только проблема, но и возникала возможность. Проблема заключалась в том, что полномасштабное советское вторжение в Китай нарушало не только геополитическое, но и психологическое равновесие в мире. Оно создавало бы толчок к непреодолимой жестокости. Но было бы нелегко оказать сопротивление такой агрессии от имени страны, с которой у нас не было ни дипломатических отношений, ни эффективных каналов связи ни на каком уровне.

А возможность заключалась в том, что Китай мог бы вновь вступить на дипломатическую арену, а это потребовало бы смягчения его прежней враждебности по отношению к Соединенным Штатам. В таких обстоятельствах китайская угроза в адрес многих наших друзей в Азии уменьшилась бы; в то же самое время с усилением озабоченности Советского Союза ситуацией вдоль длинной азиатской границы могло бы уменьшиться его давление на Европу. Но для того, чтобы четче выявить такие возможности, нам были нужны выходы на китайских руководителей. Если мы начнем действовать слишком быстро или слишком явно, – пока культурная революция полностью не исчерпала себя, – китайцы могли отвергнуть любые заходы. Действуй мы слишком медленно, то лишь подогрели бы подозрения китайцев относительно советско-американского сговора, что завело бы их на выгодную сделку с Москвой. Относительно Советов, мы считали китайский вариант полезным для сдерживания; но нам следовало действовать не слишком сильно и напористо, чтобы не спровоцировать советское превентивное нападение на Китай. А дома нам необходимо было преодолеть тот настрой, когда Народная Республика представлялась или непримиримым противником, или третируемой страной, озабоченной только проблемой Тайваня.

Моей главной заботой на этой стадии было убедиться в том, чтобы в нашем правительстве были заданы нужные вопросы. Моя директива от 5 февраля явилась итогом межведомственного документа по Китаю, который группа анализа СНБ собралась обсудить 15 мая. В документе уделялось особое внимание обычным китайско-американским проблемам: Тайвань, прием в Организацию Объединенных Наций, торговля и путешествия и различные планы по разоружению. В нем также обсуждались наши противостоящие интересы в Азии. Все эти озабоченности воспринимались так, будто они существовали в вакууме. Не было никаких ссылок на глобальное воздействие китайско-советской напряженности и возможностей для нас во взаимоотношениях в рамках «треугольника». На встрече я поставил под сомнение то, что мне казалось излишним акцентом на идеологию Китая и приписываемую ему воинственность. Я полагал, что вопрос следует ставить по-иному. Из межведомственного документа вытекало, что американская политика преследовала по существу психологическую цель достижения смены взглядов у китайского руководства, поворота их взглядов от воинственности к примирению. А такой подход вел к игнорированию китайской роли в балансе сил. Страна с населением в 800 миллионов человек, окруженная более слабыми государствами, являлась геополитической проблемой, независимо от того, кто ею управлял. Какие из наших проблем с Китаем были вызваны его размерами и ситуацией, а какие его руководством? Что мы хотели от Китая и как мы в разумной форме могли бы влиять на его решения? Как мы рассматриваем эволюцию китайско-советских отношений? В какой степени мы могли бы влиять на них, и какую сторону нам следует поддерживать? Я также ставил под сомнение мнение многих кремленологов о том, что любая попытка улучшить наши отношения с Китаем испортит отношения с Советским Союзом. История свидетельствует о том, что, как правило, выгоднее объединяться с более слабым из двух противостоящих друг другу партнеров, потому что это действовало в качестве сдерживающего элемента для более сильного.

8 июня Советы возобновили свое дипломатическое наступление. Брежнев в выступлении на международном совещании коммунистических партий в Москве осудил Мао и запустил концепцию «системы коллективной безопасности в Азии». Он не вдавался в детали, но такая «система» могла быть направлена только против Китая. В конце июня советские послы предприняли скоординированные действия с целью «разоблачения» китайской политики правительствам, при которых они были аккредитованы, и отговаривания западноевропейских стран от признания Пекина. Советский Союз старался расширить свои контакты с некоммунистическими странами Азии; зондаж распространялся даже на Тайвань. В ходе кампании, направленной на срыв китайских усилий выйти из изоляции, советские дипломаты намекали, что ради более эффективной изоляции Китая Советский Союз готов избегать осложнения отношений с Соединенными Штатами. Я обобщил эти накопившиеся сигналы в докладе на имя президента:

«Я считаю это убедительным доказательством растущей одержимости советских руководителей в связи с их китайской проблемой, …по крайней мере, есть основания считать, что Советы могут стать более гибкими в вопросах отношений между Востоком и Западом. …Таким образом, советская озабоченность может в итоге достичь такой точки, что это сможет обернуться нам на пользу, если они на деле будут пытаться обеспечить наш нейтралитет в их политике сдерживания Китая, если не наше активное сотрудничество».

Президент оставил свой восторженный отклик на полях, он выглядел так: «Это наша цель». Он предложил, чтобы мы «осторожно поддержали» все страны, которые Советы просили не устанавливать отношения с Пекином, продолжать свои действия (разительный сдвиг, по сравнению с его жалобами на нашего посла в Европе через пять дней после его инаугурации).

Мы теперь удвоили наши собственные усилия с целью установления контактов с Пекином. 26 июня президент прислал мне поручение, чтобы мы поддержали сенатора Майка Мэнсфилда, который издавна был заинтересован в Китае, в реализации им своего плана получить визу для поездки в Китай. Я развил на шаг дальше указания президента, попросив Брайса Харлоу, тогда отвечавшего за связи с конгрессом в Белом доме, поддержать Мэнсфилда в том, чтобы он обнародовал свою инициативу. Но нужен был более очевидный жест. Настало время упорядочить наше торговое эмбарго в отношении Китая. Реальная перемена была совершенно не важна, но символизм играл огромную роль. Мучительные размышления, необходимые для осуществления этого сравнительно незначительного шага, являются мерой расстояния, которое мы уже прошли. Решение возникло после общего изучения торговых ограничений, которое было приказано осуществить 28 марта. Мы решили рассматривать торговлю с Китаем как отдельное особое дело. 26 июня я подписал директиву ведомствам о том, что «президент, исходя из общего внешнеполитического контекста, принял решение внести коррективы в некоторые положения нашего контроля над торговлей с Китаем». Комитету СНБ заместителей министров, умело руководимому Эллиотом Ричардсоном, было предложено подготовить детальные рекомендации по претворению в жизнь решения президента.

Вначале предполагалось, что любое конкретное изменение должно ждать прохождения через конгресс пересмотренного закона о контроле над экспортом в сентябре. Но Ричардсон и я вскоре поняли, что, если мы будем ждать до того времени, нас опередят события в Азии, которые, как представлялось, уже доходили до своей кульминации. Я обратил внимание Никсона на то, что директива от 26 июня, несомненно, получит утечку в прессу и даст старт внутренним дебатам, которые ослабили бы благоприятное воздействие на Пекин. А потом существовала проблема американо-советских отношений. Мы рассчитывали в любой момент объявить о начале переговоров по ОСВ; если бы мы объединили это с ослаблением ограничений на торговлю с Китаем, то оказались бы под огнем обвинений со стороны защитников американо-советских отношений, что это будет беспричинной пощечиной Советам, и нас обвинят во всех тупиках переговоров по ОСВ. Аналогичным образом, если о решении будет объявлено после возвращения президента из предстоящей поездки в Румынию (одного из друзей Китая), эта поездка приобретет «чрезмерно открытое антисоветское значение».

Ричардсон и я в итоге согласовали три рекомендации: 1) разрешение американским туристам покупать некоммерческих товаров китайского производства на сумму до 100 долларов США; 2) снятие запрета на поездки в Народную Республику; 3) разрешение на поставки зерна. Президент дал согласие на первые две рекомендации, но по совету консервативных сенаторов отказался одобрить третью. Когда мы уже были готовы объявить об этом, случилось одно из тех пустяшных непредвиденных событий, способных разрушить даже самые лучшие планы. 16 июля яхта под управлением двух американцев потерпела крушение недалеко от Гонконга; их спасательная шлюпка продрейфовала в китайские воды, где они были схвачены китайцами. Ричардсон и я решили отложить объявление на несколько дней, чтобы посмотреть, станут ли китайцы разыгрывать этот инцидент в антиамериканской кампании. Но Пекин хранил молчание. 21 июля 1969 года, как раз накануне отбытия президента в мировое турне, Государственный департамент сделал неафишированное будничное заявление об облегчении (но не о снятии) ограничений на торговлю и поездки в Народную Республику. В объявлении не было речи о взаимности. Китайцы могли рассматривать это решение без официальной ответной реакции. 24 июля китайцы освободили яхтсменов. Чжоу Эньлай тоже знал, как делать шаги, которые не требовали взаимности. Пекин все понял.

К тому времени Никсон уже отправился в поездку по странам мира, во время которой собирался оставлять визитные карточки для китайцев на каждой остановке. Никсон сразу же начал распространять слова о нашей готовности открыть каналы связи с Пекином. В Индонезии и Таиланде он сказал руководителям этих стран, что мы не хотим иметь ничего общего с советским предложением о планах азиатской коллективной безопасности. Это было косвенное заверение китайцам, равно как и предупреждение о том, что мы окажем сопротивление распространению советского влияния в Юго-Восточной Азии. Как он сказал тайскому премьер-министру: «Кондоминиума не будет».

Никсон говорил гораздо свободнее с Яхья Ханом в Пакистане и Николае Чаушеску в Румынии, потому что знал, что они оба на дружеской ноге с китайцами. 1 августа Никсон сказал президенту Яхья Хану в Лахоре, что его личное мнение, – не разделяемое полностью остальными членами его правительства или многими американцами, – что Азия не может «двигаться вперед», если такая крупная страна, как Китай, остается изолированной. (Никсон, кажется, полагал, что это повышает его репутацию среди иностранных руководителей, если он признается, что действует вопреки советам своих подчиненных, – действительно, если бы они знали, что он делает, то выступили бы против него. Что эти руководители, привыкшие к иерархической субординации, думали о такого рода признаниях на самом деле, станет известно лишь при публикации их собственных мемуаров.) Никсон подчеркнул, что Соединенные Штаты не станут участвовать ни в каких построениях, направленных на изоляцию Китая. Он попросил Яхья Хана передать свои симпатии китайцам на самом высоком уровне. Яхья Хан позже в тот же день организовал в доме для приема высоких гостей в Лахоре для меня брифинг с маршалом авиации Шер Али Ханом, только что посетившим с визитом Китай. Маршал считал, что внутренние беспорядки в Китае постепенно стихают и что Китай скоро попытается покончить с дипломатической изоляцией, которую сам себе навязал. Он также описал китайских руководителей в характеристиках, совершенно отличающихся от распространенных тогда стереотипов почти безумно фанатичных приверженцев своей идеологии. Он считал их дисциплинированными, прагматичными и надежными, если они дали свое слово.

Последующие два дня, 2 и 3 августа, в Бухаресте Никсон вернулся к этой теме с президентом Чаушеску. И вновь энергично отверг азиатскую систему безопасности на том основании, что неправильно, когда Советский Союз плетет интриги в Азии против Китая. Через 25 лет в Китае будет проживать миллиард человек, как утверждал Никсон. Если он будет изолирован от других, то может превратиться во взрывоопасную силу. Наша политика состояла в том, чтобы иметь хорошие отношения как с Советским Союзом, так и с Китаем. Никсон выразил надежду на то, что Румыния согласится выступить в качестве канала связи с китайцами. Чаушеску отметил, что готов действовать в качестве посыльного; он пообещал передать наши мнения и сообщить любой ответ с китайской стороны.

Вопреки нашим ожиданиям, румынский канал оказался односторонним. Мы полагали, что китайцам было бы предпочтительнее иметь дело с нами через коммунистического посредника. На деле, они с подозрением отнеслись к этому, опасаясь, вероятно, советского проникновения даже в такую сильно независимую страну, как Румыния.

Вернувшись в Вашингтон, я пригласил посла Пакистана Ага Хилали подключить пакистанцев в игру и установить надежный канал. Хилали был способным профессионалом, из старинной пакистанской семьи, долго работавшим на государственной службе. Его брат в то время был послом в Китае, а позже стал министром иностранных дел Пакистана. В 1950-е годы сестра Хилали – с юных лет отстаивавшая права женщин в суровом обществе – была моей студенткой в Гарварде. Хилали был человеком дотошным и умеющим молчать. Я попросил его подтвердить президенту Яхья Хану наше мнение, что послание Никсона следует передать китайцам только на самом высоком уровне; тем временем Пакистан мог объяснить наш основной подход неторопливым способом, когда для этого представится подходящая возможность. Я сказал Хилали о том, что Никсон предпочел бы, чтобы канал связи Хилали со мной был единственным конфиденциальным каналом связи для любых последующих дискуссий на эту тему. Хилали предложил, чтобы Яхья Хан оставил изложение подробных взглядов Никсона для разговора с Чжоу Эньлаем, которого ожидали с визитом в Пакистане в ближайшем будущем.

8 августа Государственный секретарь Роджерс выступил с важной речью в Канберре, объявив о нашем желании улучшить отношения с Китаем:

«Мы признаем, что Китайская Республика на Тайване и коммунистический Китай на материке является реалиями жизни. Мы знаем также, что материковый Китай станет, в конечном счете, играть важную роль в азиатско-тихоокеанских делах, – но, разумеется, если его руководители прекратят субъективно анализировать современный мир…

Это одна из причин, почему мы хотели бы открыть каналы связи. Несколько дней тому назад мы либерализовали нашу политику относительно закупок их товаров американскими путешественниками и признания действительными паспорта для поездок в Китай. Наша цель состояла в том, чтобы устранить раздражители в наших отношениях и помочь напомнить людям в материковом Китае о нашей исторической дружбе с ними…»

Таким образом, к концу августа мы связались с китайцами односторонними шагами, через посредников и путем открытых заявлений. Все это случилось в результате ряда специальных решений по этому вопросу. Не было никакого официального рассмотрения китайской политики на уровне кабинета министров. Совет национальной безопасности не собирался по этому вопросу до августа. До его заседания я передавал президенту анализ различных мнений внутри правительства о том, как мы должны разыгрывать отношения с Китаем в свете наших взаимоотношений с Советским Союзом. Согласно одной точки зрения (которую мы могли бы назвать позицией «славянофилов»), утверждалось, что Советы были настолько подозрительно настроены в плане американо-китайского сговора, что любое усилие, направленное на улучшение отношений с Китаем, сделает невозможным советско-американское сотрудничество. Те, кто придерживался этой точки зрения, считали, что мы должны отдать предпочтение улучшению отношений с Советским Союзом и ради этой цели должны избегать усилий по расширению контактов с Пекином. Противоположная точка зрения (нечто вроде подхода типа сторонников «реальной политики») строилась на том, что Советы стали бы охотнее идти на примирение, если бы они опасались, что мы в противном случае пойдем на сближение с Пекином. Приверженцы этого направления настаивали на том, чтобы мы расширяли контакты с Китаем как средство оказания давления на Советский Союз. Третья группа «синофилов» утверждала, что наши отношения с Советским Союзом не должны быть главным фактором при формировании нашей китайской политики. Несущественные действия с тем, чтобы усилить беспокойство советской стороны, могли бы оказаться полезными, но фундаментальные перемены в американо-китайских отношениях должны руководствоваться иными соображениями.

Неудивительно, но я был на стороне тех, кто ратовал за реальную политику.

Когда на заседании СНБ 14 августа 1969 года стали обсуждать эти вопросы, мало что было решено, но президент поразил коллег по кабинету своим революционным тезисом (который я всеми силами разделял) о том, что Советский Союз был более агрессивной стороной и что нашим интересам противоречил бы «разгром» Китая в китайско-советской войне. Это был существенный момент в американской внешней политике, когда президент объявил, что нашим стратегическим интересом является выживание крупной коммунистической страны, бывшей долгое время врагом, с которым у нас не было контактов. Причина, по которой он беспокоился о китайско-советской войне, заключалась в том, что новый виток напряженности вызвал у нас серьезную озабоченность. Это также укрепило нашу убежденность в том, что необходимость в контакте становилась настоятельной.

Слухи о войне

8 августа, в тот же самый день, когда Роджерс произнес речь в Канберре, СССР и КНР прекратили переговоры, которые продолжались с июня в Хабаровске и подписали протокол об улучшении навигации на пограничных реках. Вместо ослабления напряженности это событие, кажется, усилило ее. Через несколько дней новое кровавое столкновение разразилось вдоль границы между Синьцзяном и Казахстаном. «Правда» 14 августа сообщила о мероприятиях по укреплению гражданской обороны в Казахстане; агентство новостей «Синьхуа» 15 августа обвинило СССР в подготовке к войне и призвало китайский народ сделать то же самое.

Признаки напряженности нарастали. 18 августа специалист по советским делам Государственного департамента среднего звена Уильям Стирмен принял участие в завтраке с сотрудником советского посольства, как вдруг нежданно-негаданно тот спросил, какой будет американская реакция на советское нападение на китайские ядерные объекты. Я воспринял это совершенно серьезно и созвал 25 августа встречу в Сан-Клементе вашингтонской группы специальных действий (ВГСД), подкомитета СНБ планирования на случай чрезвычайных обстоятельств и кризисного управления. Я попросил их подготовить план действий при чрезвычайных обстоятельствах для американской политики в случае китайско-советской войны. Когда документы ВГСД оказались не отвечающими требованиям, я собрал группу из сотрудников своего аппарата и попросил их попытаться получше проанализировать этот вопрос. Как будет обсуждено в Главе XVIII, отличный документ появился в начале 1970 года, в нем был сделан трезвый анализ нашего потенциала как в отношении предупреждения войны, так и оказания воздействия на ее исход. Убежденность президента, выраженная на заседании СНБ 14 августа, в том, что мы не могли позволить, чтобы Китай «разгромили», больше не была некоей гипотетической проблемой. Если катаклизм случится, Никсону и мне придется выстоять с минимумом поддержки среди остальных членов правительства – и, возможно, страны – в плане того, что именно мы рассматривали как стратегическую необходимость поддержки Китая.

Китайско-советская пропагандистская война значительно активизировалась в конце августа. 28 августа «Правда» предупредила Китай в отношении продолжения вооруженных провокаций и призвала остальной мир признать опасность Китая, пока не поздно. «Правда» добавила зловеще, что «ни один континент не останется в стороне, если война вспыхнет в нынешней обстановке, при существующих современных технологиях, при доступности смертоносного оружия и современных средств доставки». В тот же самый день Центральный Комитет Коммунистической партии Китая вынес общественное постановление, призывая население вновь готовиться к войне, в том числе ускорить рытье тоннелей в городах. В конце августа мы обнаружили, что советские военно-воздушные силы на Дальнем Востоке получили приказ воздержаться от полетов. Такой шаг, который позволяет всем самолетам оказаться в состоянии повышенной боевой готовности одновременно, часто является признаком возможной атаки. Как минимум, это жестокое предупреждение в активизировавшейся войне нервов. Прекращение полетов продолжалось весь сентябрь.

В 30-ю годовщину начала Второй мировой войны два известных советских генерала стали сыпать угрозами в адрес Пекина. Советский начальник генерального штаба, первый заместитель министра обороны маршал Матвей Васильевич Захаров 1 сентября в «Известиях», газете советского правительства, недвусмысленно вспоминал о советском стремительном ударе, в результате которого была уничтожена семимиллионная японская армия в течение 25 дней. Генерал С. П. Иванов, начальник Военной академии Генерального штаба, затронул эту же тему в статье в газете «Красная звезда» 2 сентября.

Мы в какой-то степени подняли свой престиж и ясно заявили, что не будем равнодушно воспринимать советские угрозы. 27 августа директор ЦРУ Ричард Хелмс выступил во время специального ознакомительного завтрака для группы дипломатических корреспондентов и сообщил им, что Советский Союз, судя по всему, зондирует среди своих европейских коммунистических братьев возможность нанесения упреждающего удара по китайским ядерным объектам[61]. 5 сентября заместитель Государственного секретаря Эллиот Ричардсон выступил перед нью-йоркским съездом Американской ассоциации политической науки:

«В случае с коммунистическим Китаем улучшение в перспективе взаимоотношений в наших национальных интересах. Мы не стремимся использовать к нашей выгоде вражду между Советским Союзом и Народной Республикой. Идеологические разногласия между двумя коммунистическими гигантами – это не наше дело. Но мы не можем не проявить глубокую озабоченность в связи с эскалацией ссоры и ее превращением в массовое нарушение международного мира и стабильности».

Это был еще один революционный шаг Соединенных Штатов заявить открыто об угрозе стране, с которой они находились в состоянии вражды на протяжении 20 лет и не имели никаких обменов с момента прихода новой администрации.

Сразу после этого ничего не последовало. 10 сентября сотрудник советской миссии при Организации Объединенных Наций небрежно заметил американскому представителю о том, что Советы в военном отношении на голову выше китайцев и что, если нынешняя китайская враждебность продолжится, военное столкновение, не исключено, окажется неизбежным. В тот же самый день советское агентство новостей ТАСС обвинило китайцев в 488 предумышленных нарушениях советской границы и в провоцировании вооруженных столкновений с участием 2500 китайцев в период с июня по середину августа 1969 года.

Имел место короткий перерыв во время важной встречи 11 сентября между двумя премьер-министрами – Косыгиным и Чжоу Эньлаем. Они оба, и Косыгин, и Чжоу Эньлай, посетили Ханой раздельно для участия в церемонии похорон Хо Ши Мина. Натянутость отношений между двумя странами проявилась в том, что Косыгин летал в Ханой через Индию, а не по более короткому пути через Китай и что он покинул Ханой до прибытия Чжоу. ТАСС сообщило, что он отбыл в Москву. Он долетел до Душанбе в советской Средней Азии, когда его самолет неожиданно изменил курс и направился в Пекин по маршруту, который, несомненно, был самым длинным из Ханоя. Его краткая встреча с Чжоу Эньлаем в пекинском аэропорту стала первой встречей на высшем уровне между двумя странами за четыре с половиной года.

Существует распространенный миф о том, что высокопоставленные лица немедленно получают информацию о значительных событиях. К сожалению, официальная информация почти обязательно наталкивается на бюрократическое препятствие или на необходимость сопроводительной памятной записки для того, чтобы представить данное событие в соответствующем контексте. Случается так, и очень часто – слишком часто для эмоциональной стабильности помощника по безопасности, – что даже президент узнает о значительном событии из газет. Так было со встречей Косыгин – Чжоу Эньлай. К моему смущению, президент прочитал о ней в «Вашингтон стар» до того, как я смог отправить ему анализ события. Он позвонил мне и спросил про мою реакцию. Я сказал ему, что, на первый взгляд, совместное объявление о встрече кажется довольно прохладным. Отсутствие стандартного прилагательного «братский» при описании разговора подразумевает серьезный раскол. Вполне возможно, что китайцы пригласили Косыгина сделать остановку, как я размышлял, потому что считали, что в китайских интересах «все несколько остудить». Президент поинтересовался, не означает ли это «детанта» между ними. Я полагал, что нет. Мне казалось, это попытка с обеих сторон занять позиции для следующего раунда в развитии конфликта.

Причина встречи может иметь несколько вариантов предположения. Изменение маршрута полета Косыгина может предположить китайское приглашение, сделанное в последний момент. С другой стороны, минимум уважения, оказанного Косыгину, которому не разрешили покинуть здание аэропорта, и тот факт, что Советы объявили о встрече первыми, может предположить инициативу с советской стороны. Было ли это событие китайским жестом в направлении достижения какой-либо договоренности или последним советским предупреждением Пекину, всем стало ясно, что китайско-советские отношения приближаются к кризисной точке.

16 сентября в лондонской газете «Ивнинг ньюс» появилась зловещая статья, подтверждавшая мой анализ. Виктор Луи, советский «внештатный журналист», которого мы считали рупором советского правительства, частенько запускал пробные шары. Теперь он писал, что «марксистские теоретики» обсуждают возможность китайско-советской войны и предполагают, что, если таковая произойдет, «мир узнает о ней уже после ее окончания». Луи упомянул возможность советского воздушного удара по китайским ядерному испытательному полигону Лобнор в Синьцзяне. Он утверждал, что подпольная антимаоистская радиостанция действовала в Китае, что говорило о существовании антимаоистских сил, которые (это было «вполне вероятно») могли бы породить лидера, а тот попросил бы другие социалистические страны оказать «братскую помощь». «События в прошедшем году», как отмечал Луи, «подтвердили, что Советский Союз придерживается доктрины о том, что социалистические страны имеют право вмешиваться в дела друг друга в своих собственных интересах или в интересах других, оказавшихся под угрозой».

Мы не могли проигнорировать советское нападение на Китай. Это нарушило бы глобальный баланс сил. Это создало бы в мире впечатление приближающегося советского господства. Но прямое американское вмешательство не было бы поддержано нашим общественным мнением и могло бы даже ускорить то, чего мы старались не допустить.

29 сентября я ознакомил президента с советскими маневрированиями за предыдущий месяц и настоял на том, что нам предстоит очень много сделать в ответ:

«Я озабочен нашей реакцией на эти заходы. Советы, вполне возможно, не определились в отношении своей китайской политики, и наша реакция, может быть, фигурирует в их расчетах. Во-вторых, Советы, вполне возможно, используют нас, чтобы создать впечатление в Китае и мире о том, что с нами проводятся тайные консультации, и мы спокойно будем реагировать на их военные действия. …Я считаю, что нам надо дать ясно понять, что мы не играем в соответствии с их тактикой…»

Перед тем как президент стал бы действовать в соответствии с этими рекомендациями, 7 октября агентство «Синьхуа» неожиданно объявило о согласии Китая возобновить пограничные переговоры с СССР на уровне заместителей министров иностранных дел. В заявлении, сделанном в примирительном тоне, Китай подтвердил свое желание мирного урегулирования; в нем отрицалось, что Китай требует возврата территорий, захваченных царской Россией в XIX веке. На следующий день Китай опубликовал предложение из пяти пунктов, призывающее к взаимному отводу войск из спорных районов. 20 октября пограничные переговоры возобновились в Пекине, их вели заместители министров иностранных дел Василий Васильевич Кузнецов и Цяо Гуаньхуа.

Мне казалось, что в войне нервов Китай слегка отступил. Я написал президенту, что, по моему мнению, сдвиг в китайской позиции произошел благодаря двум факторам: растущей озабоченности по поводу советского нападения и возможного восстановления контроля над внешней политикой более прагматически мыслящей группировкой, которую представлял Чжоу Эньлай. Но я не считал, что произошло какое-то фундаментальное изменение; глубинные мотивы напряженности не могли быть пересмотрены договоренностями процедурного характера. Я просил согласия президента на изучение некоторых новых шагов со стороны администрации в направлении Китая вместе с Эллиотом Ричардсоном. Никсон согласился.

В это время – совсем неудивительно – неожиданно подал признаки жизни пакистанский канал. 10 октября маршал авиации Шер Али Хан, дававший мне краткую информацию в Лахоре, посетил меня в моем кабинете в Белом доме. Он сообщил, что Яхья Хан передал общее послание китайцам о нашей готовности улучшить отношения, но сейчас ему кажется, что нужно передать нечто более специфическое, когда Чжоу Эньлай прибудет в Пакистан. Я рассказал Шер Али о шаге, который Эллиот Ричардсон и я разработали несколько дней назад. Со времен начала Корейской войны в 1950 году два американских эсминца патрулировали Тайваньский пролив, чтобы тем самым символизировать наше обязательство защищать Китайскую Республику. Эсминцы на самом деле не были частью обороны острова. Их роль была чисто символической. Ричардсон и я получили согласие президента отменить постоянное патрулирование; мы показали бы наше продолжающееся обязательство по обороне Тайваня пятнадцатью проходами в месяц других американских боевых кораблей. Президент мог спокойно передать это решение на конфиденциальной основе послу коммунистического Китая. Он, однако, хотел удостовериться в том, что в Пекине все правильно поняли; главное обязательство по обороне Тайваня сохранялось без изменений. Это было просто жестом, направленным на снятие раздражителя. Я сказал Шер Али, что буду на связи с послом Хилали, когда президент решит что-то более точное для передачи китайцам. Обо всем этом я доложил Никсону, который написал в конце моего доклада: «К – откройте также торговые возможности». Так как Шер Али уже покинул Вашингтон и поскольку я хотел избежать впечатления излишнего рвения, то решил придержать эту перспективу до следующего раунда.

20 октября посол Добрынин в разговоре с Никсоном, во время которого он передал о советской готовности начать переговоры по ОСВ, также формально предостерег против любых попыток наживаться на китайско-советской напряженности. Никсон сказал ему, что наша китайская политика не направлена против Советского Союза. В то же самое время Соединенные Штаты не намерены оставаться вечным противником Китайской Народной Республики, точно так же, как и Советского Союза. Мы рассчитываем на расширение торговли, обменов людьми и, в конечном счете, на установление дипломатических отношений. После этого разговора я направил Никсону свои оценки:

«Советы вновь высказывают подспудное подозрение о том, что мы пытаемся заигрывать с Китаем ради оказания давления на них самих. Они предупреждают нас «заранее» о том, что любая такая идея может привести к грубым просчетам и повлияет на улучшение американо-советских отношений. Вы уже прокомментировали этот момент, и я считаю, что нам ни к чему давать Советам излишние заверения. В любом случае они не должны отвлекать нас от нашей китайской политики».

Мы и не отвлекались. Чтобы быть до конца уверенными в том, что нас правильно поняли, 26 ноября я дал добро на дополнительный сигнал, предложенный Государственным департаментом, в соответствии с которым пройдет утечка китайским чиновникам в Гонконге о решении прекратить патрулирование эсминцами пролива.

Так начался замысловатый менуэт между нами и китайцами, так тонко аранжированный, что обе стороны могли всегда утверждать, что они не поддерживают контактов; так стилизованный, что ни одна сторона не нуждалась в том, чтобы брать на себя ответственность за инициативу; такой обтекаемый, что существующие отношения обеих сторон не подвергались никакому риску. Между ноябрем 1969 года и июнем 1971 года, по крайней мере, около десятка раз официальные лица Соединенных Штатов за рубежом обменивались фразами с китайскими официальными лицами на дипломатических приемах. Это резко контрастировало с прежней практикой, когда китайцы непременно прекращали любой контакт, как только понимали, что столкнулись с американцами. Примерно в четырех случаях китайские официальные представители сами инициировали контакт. А потом контакты вышли за пределы обмена дипломатическими любезностями. В декабре 1969 года наш заместитель генерального консула в Гонконге услышал от надежного посредника «личное» мнение официального представителя коммунистического Китая о том, что, пока понадобятся годы на устранение всех разногласий между Соединенными Штатами и Народной Республикой, некоторые формы взаимоотношений уже могут быть установлены до 1973 года.

Мы выступили со своей собственной инициативой. 9 сентября в разгар паники развязывания возможной войны наш посол в Польше Уолтер Стессел посетил президента с рутинным визитом вежливости. Я знавал Стессела с 1959 года, когда его назначили как слушателя аспирантуры в Центр по международным отношениям при Гарвардском университете. Я считал его одним из очень хороших внешнеполитических работников – компетентный, вдумчивый, дисциплинированный. Пока мы ждали встречи с Никсоном, я предложил Стесселу подойти к послу Народной Республики на следующем дипломатическом мероприятии, на котором они окажутся вместе, и сказать ему, что мы готовы к серьезным переговорам[62].

В течение трех месяцев ничего не происходило. А потом 3 декабря Стессел столкнулся с Лэй Яном, китайским поверенным в делах, на югославском показе мод, проводившемся в Варшавском дворце культуры. Когда Стессел приблизился, Лэй Ян отскочил на целый лестничный проем. Стессел последовал за ним и передал свое послание через говорящего по-польски переводчика Лэя. Для того чтобы дать понять китайцам, что подход Стессела не был его личной болезненной реакцией, мы попросили представителя Государственного департамента объявить, что Стессел и Лэй Ян обменялись несколькими словами. Чжоу Эньлай сказал мне много лет спустя, что мы почти довели до инфаркта их достопочтенного поверенного и что Лэй Ян, не имевший вообще никаких указаний на такого рода внештатные ситуации, убежал от Стессела, поскольку не знал, как реагировать.

А Чжоу Эньлай знал. 6 декабря Народная Республика освободила двух других американцев, задержанных 16 февраля, когда их яхту занесло в китайские воды у берегов провинции Гуандун[63].

11 декабря 1969 года, к нашему удивлению, посол Стессел был приглашен в китайское посольство – первое такого рода приглашение за время каких-либо китайско-американских контактов со времени захвата власти коммунистами в Китае. Стессел ответил, что он был бы рад приехать тайно, через черный ход. Ему сказали, что такие сложности ни к чему, главный вход является самым подходящим местом (особенно для того, чтобы избежать вероятности, что советская разведка могла бы упустить этот случай). Стессел на самом деле прошел через парадный вход и встретился со своим китайским коллегой в «сердечной» атмосфере, как объявил на следующий день представитель Государственного департамента Роберт Макклоски. Стессел предложил возобновить варшавские переговоры; никаких других тем не затрагивалось. Договорились, что следующая встреча состоится в течение этого же месяца.

Этот контакт Стессела оказался первым оперативным мероприятием регулярного механизма Государственного департамента в китайской дипломатии. Заместитель Государственного секретаря Эллиот Ричардсон, помощник Госсекретаря по странам Восточной Азии и Тихоокеанского региона Маршал Грин, их сотрудники и аналитики высокого уровня внесли существенный вклад в подготовку различных исследований, сделанных по линии системы СНБ. Они успешно разработали различные схемы с целью облегчения торговых ограничений. Но Государственный департамент как ведомство не был включен в разработку общей стратегии, и в его распоряжении имелось мало дипломатических мероприятий. Теперь же его бюрократический аппарат начал активно действовать, так как он преуспевает в ведении переговоров, а не в подготовке аналитических документов. Это ведомство повидало много исследований, оно склонно не дебатировать по поводу документов с элементами планирования; однако будет драться до последнего по вопросу об инструкциях послам. Оно убеждено в том, что политика эффективнее всего осуществляется при помощи телеграмм. С учетом сравнительно короткого времени на подготовку ответов, отводимого большинством видов переговоров, это имеет дополнительные преимущества в сведении до минимума вмешательства посторонних (таких, как президент или даже Государственный секретарь).

Варшавские переговоры включили все скрытые рефлексы системы Государственного департамента. Первой группой сотрудников, которая заявила о себе, была та, которая специализировалась на американо-советских отношениях. Будучи убежденными в том, что ядерные сверхдержавы играли ключевую роль в вопросах войны и мира, они хотели идти на минимальные риски для этих взаимоотношений. В сближении с Китаем они видели не очень большую компенсацию ущерба. Напротив, отношения в рамках «треугольника», по их мнению, нарушало всю предсказуемость в их сфере политики. Довод о том, что улучшение отношений с Китаем могло бы фактически привести и к улучшению отношений с Советским Союзом, рассматривалось этой группой как либо абсурдное, либо безрассудное[64]. Их интеллектуальным лидером был блестящий и преданный делу бывший посол в Советском Союзе Льюэллин Томпсон, главный эксперт Государственного департамента по советским делам. Еще в июне он и его такой же выдающийся коллега Чарльз («Чип») Болен по своей инициативе посетили Никсона, когда они узнали, что мы планируем облегчить торговые ограничения в отношении Китая. Они довольно смело предупредили президента в отношении любых попыток «использовать» Китай против Советского Союза. Это не вызовет ничего, кроме страшных последствий для американо-советских отношений и для мира во всем мире. Разумеется, мы не задумывали ничего такого непродуманного, как «использование» Народной Республики против Советского Союза. Мы хотели создать стимул для обеих стран в плане улучшения их отношений с нами. Никсон выступил в классической форме – демонстрируя симпатию в их присутствии, а затем насмехаясь над тем, что он расценивал как придурковатость Государственного департамента, как только они покинули его кабинет.

Узнав о неизбежном возобновлении варшавских переговоров, Льюэллин Томпсон теперь предложил, чтобы мы продолжали информировать Добрынина обо всех наших контактах. Роджерс передал это предложение мне, сопроводив его словами, что он не одобряет его, но хочет «дать президенту шанс подумать об этом». Я высказался резко против. Поскольку Советский Союз не информировал нас о своих контактах с китайцами или какими-то другими странами, я не видел никаких причин распространять на него одностороннюю привилегию или даровое заверение. И я не видел оснований для предоставления русским возможности тайно злорадствовать над Пекином из-за того, что их продолжают информировать, тем самым усиливая изначальную китайскую подозрительность в этом отношении. Никсон согласился со мной. 12 декабря я проинформировал Роджерса: «Президент… просил ни при каких обстоятельствах не информировать Добрынина о переговорах или их содержании. Если Добрынин поинтересуется, нам следует ответить равнодушно, что они касаются вопросов, представляющих взаимный интерес, но не выходить за рамки этого. Президент озабочен тем, что сотрудники низкого уровня выходят за эти рамки в неофициальных беседах».

К сожалению, мелкие сошки в бюрократическом механизме тоже работали сверхурочно. Государственный департамент функционирует с удивительной системой четкости действий, с которыми разные подразделения департамента, как и иностранные правительства, информируются более или менее автоматически о важных событиях. Соображения имелись совершенно разнообразные: чтобы ключевые сотрудники были в курсе дел, которые могут повлиять при выполнении ими их обязанностей; чтобы создать ощущение сопричастности; успокоить нервных союзников и иногда – в профессии, в которой информация означает власть, – чтобы создать обязательство в плане взаимного обмена информацией. Трудность заключается в том, что эти уважительные критерии весьма часто подчинены лишь краткосрочным соображениям тщеславия или бюрократического престижа и претворяются в жизнь так обыденно, что старшим чинам оказывается сложно их контролировать. В течение нескольких дней стало очевидно, что Государственный департамент направил отчеты о варшавской встрече в наши посольства в Токио, Тайбэе и Москве и нашему генеральному консулу в Гонконге. Правительства Соединенного Королевства, Австралии, Канады, Франции, Италии и Новой Зеландии были проинформированы или до, или после встречи Стессела. Хотя все были предупреждены относительно открытых комментариев, такое распространение в дипломатическом мире довольно интересной новости неизбежно должно было произойти. Когда я упомянул о том, что случилось, президент вздохнул: «Мы убьем ребенка еще до его рождения». Трудность осуществления слежения за огромной бюрократической машиной связи стала главной причиной того, почему контроль над китайской дипломатией постепенно перешел в Белый дом.

19 декабря мы предприняли еще одну инициативу. Непримечательное объявление в «Федерал реджистер» сообщало о новом облегчении торговых ограничений: снятие потолка в 100 долларов на покупки, сделанные туристами; разрешение иностранным дочерним компаниям, находящимся в американском владении, иметь бизнес с Китайской Народной Республикой; перенос в ведение правительства бремени доказательств в отношении того, что было произведено в Китае, таким образом облегчая импорт предметов искусства.

Неожиданно все каналы, как представляется, начали свою работу. 17 декабря первый заместитель министра иностранных дел Румынии Джордже Маковеску посетил меня, чтобы доложить о китайской реакции на беседу Никсона с Чаушеску. Китайцы слушали вежливо; они сказали, что заинтересованы в нормальных отношениях с Западом; у них нет ничего особенного для передачи по каналам связи. Народная Республика, казалось, говорила две вещи: она готова к контактам, но необязательно через румынский канал. Два дня спустя посол Ага Хилали передал последние новости пакистанского канала. У него было больше информации. Читая написанное от руки письмо, – таким способом передавались все пакистанские послания по этому каналу из соображений безопасности, – Хилали доложил, что Яхья Хан сказал китайскому послу как о нашем общем интересе к улучшению отношений, так и о нашем решении снять два эсминца с тайваньского патрулирования. Китайский посол вначале прореагировал очень прохладно, бросая тень сомнений на американские мотивы, но через несколько дней – со всей очевидностью после получения указаний из Пекина – вернулся с более примирительным ответом. Он теперь выразил признательность за роль и усилия со стороны Пакистана. Освобождение китайцами двух американских яхтсменов 6 декабря, как сказал Хилали, было осязаемым ответом на наши заходы.

Президент не остановился на этом и написал длинное письмо Яхья Хану об американо-пакистанских отношениях. По Китаю он написал: «Вы знаете о моем интересе к попытке установить более значимый диалог с китайскими руководителями. Это, мягко говоря, медленный процесс, но я не отказался от него». Когда я вручил это письмо Хилали 23 декабря, он уже получил другое послание. Яхья Хан теперь сообщал нам о сложившемся у него «впечатлении» (на дипломатическом жаргоне, от анонимного источника из числа китайских высокопоставленных лиц) о том, что китайцы хотели бы возобновить варшавские переговоры без предварительных условий. Было ясно, что китайцы придавали особую значимость пакистанскому каналу, поскольку Пакистан был в менее уязвимой позиции в отношении китайско-советских отношений, чем Румыния.

Политика «треугольника»

Таким образом, к концу 1969 года отношения Америки с коммунистическим миром медленно приобретали форму «треугольника». Мы не считали наше открытие Китая имеющим изначально антисоветскую направленность. Целью было очистить нашу внешнюю политику от сентиментальности. У нас не было оснований рассказывать о наших контактах с крупными коммунистическими странами Советскому Союзу. Мы двинулись в сторону Китая не для того, чтобы заглаживать либеральную вину за нашу китайскую политику конца 1940-х годов, а построить глобальное равновесие. Это не был сговор против Советского Союза, такая политика нужна была для того, чтобы придать нам положение балансировщика ради использования в созидательных целях – дать каждому коммунистическому государству понять, что они будут только выигрывать от хороших отношений с нами. Такое равновесие могло бы обеспечить стабильность среди крупных держав и даже, в конечном счете, сотрудничество в 1970-е и 1980-е годы.

18 декабря на заключительном брифинге для прессы, который состоялся в Восточном зале Белого дома по случаю окончания года, я постарался обрисовать подход к обеим крупным коммунистическим странам: «Мы всегда ясно давали понять, что у нас нет постоянных врагов и что мы будем судить о других странах, включая коммунистические, по их действиям, а не по их внутренней идеологии». Я в положительном тоне высказался о деловом стиле, который выработался в наших отношениях с Советским Союзом, об отсутствии тенденциозной пропаганды, столь характерной для прежних форм обменов. Мы были готовы к серьезным переговорам. Мы тщательно готовимся. Но мы настаиваем на взаимности. Мы были готовы к встрече на высшем уровне с советскими руководителями, но предпочли бы такой саммит, который обозначил бы значительный прогресс, не ставший завершающей точкой. Я говорил о Китае больше в философском ключе, поскольку нам предстояло многое пройти для того, чтобы разбудить эти отношения:

«Китайский народ – это, несомненно, великий народ. У них самая длительная непрерывная история существования правительства в одном регионе из всех существующих цивилизаций. 800 миллионов человек, составляющих 25 процентов человеческой расы, являются фактором, который нельзя проигнорировать. Они будут оказывать воздействие на международные дела, что бы мы ни намеревались предпринимать и какую бы декларативную политику ни проводили. Они являются реальностью. И их политика, хорошо это, или плохо, будет определять возможности достижения мира и прогресса. И все это вне зависимости от того, что мы предпримем.

…Если правда, что большой задачей периода, последовавшего сразу после Второй мировой войны, было избежать хаоса, и если правда, что большой проблемой последующих 20 лет является строительство более стабильного мира, то тогда нам представляется невозможным строительство мира, который мы определили бы как нечто иное, чем простое избежание кризиса игнорированием этих 800 миллионов человек…

Но мы и не переоцениваем наши возможности односторонних действий по отношению к ним.

Они сами примут решение на основе своих концепций, касающихся их собственных потребностей и идеологии. Но мы готовы в той степени, в какой их действия могут оказаться под воздействием наших, вступить в диалог с ними».

22 декабря у меня состоялся частный обмен мнениями по итогам года с Добрыниным. Я был настолько уверен, что он затронет Китай, что написал мой ответ для одобрения президентом, которое он и дал. Я написал:

«Я вновь повторю, что

– мы не принимаем предположение о том, что постоянная враждебность является железным законом американо-китайских отношений;

– наша политика не направлена против СССР;

– мы не занимаем ничью сторону в китайско-советском споре».

Я не был разочарован. Добрынин поднял тему Китая в очередной раз, спросив, что мы намерены делать и какова реакция китайцев. Я обошел вопрос, дав только общие заверения, которые я заготовил.

К концу 1969 года стало очевидно, что Китай также принял стратегическое решение достичь сближения с нами, даже несмотря на то, что он отделался от Советского Союза тем, что возобновил периодический диалог по пограничному спору. Когда наступил 1970 год, китайцы согласились на очередную неформальную встречу, на которой Стессел собирался предложить возобновление переговоров на уровне послов в Варшаве. Встречу намечали провести в Американском посольстве 8 января. Президент и я очень хотели использовать эту возможность, чтобы сказать китайцам, что мы не станем участвовать в американо-советском кондоминиуме в Азии или вообще где-либо еще. Мы бы хотели сказать китайцам напрямую то, что до сего времени говорилось им только через третьи стороны. Существовала также опасность того, что мы могли бы подорвать доверие к нашим частным каналам, если американские дипломаты не будут подтверждать того, что президент и я повторяли через посредников.

Помощник Госсекретаря по странам Азии и Тихоокеанского региона Маршалл Грин оказывал сопротивление, утверждая, что нам следует избегать конкретики на встрече, посвященной процедурным вопросам. Для такого сопротивления, несомненно, были более глубокие причины: раздражение из-за вмешательства со стороны Белого дома; ощущение среди восточноазиатских специалистов того, что привнесение геополитических соображений в дела с Советским Союзом ничем не оправдано; и, возможно, по-прежнему сильное предубеждение в отношении открытия Китаю среди экспертов, привыкших рассматривать Китай как главную угрозу, или находящихся до сих пор под воздействием тягостных воспоминаний о наказаниях за смелые шаги в отношении коммунистического Китая в эпоху маккартизма.

В конечном счете, варшавская встреча 8 января прошла исключительно хорошо. Китайский поверенный прибыл в посольство США весьма пышно на лимузине, на котором развевался китайский флаг. Процедурные вопросы были разрешены по-дружески. Договорились возобновить официальные регулярные встречи между послами. Было передано президентское послание относительно кондоминиума. Обе стороны избегали полемики (хотя китайская пресса продолжала информировать общественность о «беззакониях» администрации Никсона). Китайцы приняли принцип организации встреч поочередно в двух посольствах. Следующую встречу назначили на 20 января в китайском посольстве. Лэй Ян предложил сообщить об этой встрече.

Итак, за один год после инаугурации президента Китайская Народная Республика и Соединенные Штаты Америки смогли вновь включиться в реальные переговоры впервые за два года. Но они отличались от 134 встреч, которые им предшествовали. Они были тщательно подготовлены на протяжении нескольких месяцев передач посланий, вначале через посредников, а потом становящихся все более открытыми, свидетельствовавших о готовности внести фундаментальные перемены в наши взаимоотношения. Нам предстоял впереди еще долгий путь. Но мы, наконец-то, были уже у подножия горной гряды, на переход через которую нам понадобится еще дополнительно полтора года.

Это было время исключительно больших надежд. Помимо преимуществ «треугольной» дипломатии, имелись и иные причины. Одной из них был Вьетнам. Открытие Китаю могло бы помочь нам покончить с агонией этой войны. Вспышка со стороны Суан Тхюи 22 марта со всей очевидностью продемонстрировала чувствительность Ханоя к нарастанию распрей между его двумя главными союзниками. Этот китайско-советский конфликт осложнял положение Северного Вьетнама по простым практическим причинам (помимо всех прочих), поскольку много военной помощи из Советского Союза шло по суше по железной дороге через Китай и в силу этого требовало хотя бы минимального китайско-советского сотрудничества. Ханой, должно быть, чувствовал, что мы получим пространство для маневра из-за этих распрей, как это случилось в 1972 году. А любая инициатива, которая помогала разрешать наши внутренние разногласия, также лишала Ханой одного из своих главных преимуществ.

Внутреннее воздействие в Америке в результате нашей китайской инициативы имело намного более глубокое значение. Мучения из-за Вьетнама, как представлялось, вызывали отчаяние в отношении возможности проведения созидательной политики, неприятия иностранного вмешательства и в некоторых кругах незаметно подкрадывающуюся ненависть к самим себе. Драма прекращения отчужденности от этого великого народа, если говорить человеческим языком в плане глобальных перспектив мира, стала бы глотком свежего воздуха, напоминанием, что Америка могла бы добиться в качестве мирового лидера. Совершить это в разгар все разделяющей войны доказало бы нам самим, что мы остаемся главным фактором в мировых делах, способны действовать смело и умело для продвижения наших целей и благополучия всех, кто полагался на нас.

VII. Оборонная политика и стратегия

Оборона и стратегический баланс

На протяжении истории политическое влияние стран примерно совпадало с их военной мощью. В то время как государства могут отличаться по моральному достоинству и престижу их институтов, дипломатическая сноровка может прибавлять, но никогда не заменять военную силу. При финальном расчете всех «за» и «против» слабость постоянно подталкивала к агрессии, а в результате слабость вела к отказу от своей политики. Некоторые не очень большие страны играли значительную роль в мировом масштабе в короткий промежуток времени, но лишь когда действовали в безопасных рамках международного равновесия. Баланс сил, концепция, столь очерненная в трудах американских политологов, – редко использовалась без предшествовавшего ей ругательного слова «устаревшая» – была на самом деле предпосылкой для мира. Расчет сил, разумеется, является только началом любой политики; он не может быть ее единственной целью. Факт остается фактом, но без наличия силы даже самая возвышенная цель рискует оказаться подавленной диктатом других.

В этом состоял хороший урок, который следовало выучить американцам. Защищенные двумя океанами, мы на протяжении более столетия были убеждены в том, что нам необязательно заниматься вопросами стратегии. Единственные среди великих держав, мы представляли себе, что сможем господствовать только благодаря чистоте наших мотивов и наше воздействие на мир никоим образом не связано с физической мощью. Мы были склонны к колебанию между изоляцией и неожиданными рывками вовлеченности, при этом каждое колебание имело в своей основе некие моральные обоснования. Даже наши военные усилия носили какой-то абстрактный характер, будучи нацеленными больше на логистику, то есть управление материальными потоками, чем на геополитику. В наших войнах мы обычно изматывали нашего противника, скорее благодаря мощи наших ресурсов, нежели благодаря смелости или стратегическим концепциям.

К концу 1960-х годов нас вновь потянуло к отходу в изоляцию. Разочарования от ничего не принесшей войны побудили кое-кого объяснить наши проблемы слишком сильной вовлеченностью во всем мире. Критика, изначально направленная на войну во Вьетнаме, вскоре распространилась на весь спектр наших военных программ и обязательств. Обоснованное мнение, которое пережило вовлеченность в мировые дела на протяжении жизни одного послевоенного поколения, как представляется, выступило резко против этого.

Это угрожало поставить нашу нацию и другие свободные народы в опасную позицию. Политическая стабильность Европы и Японии и будущее эволюционное развитие стран Латинской Америки, Африки и Азии окажутся в зависимости от того, смогут ли Соединенные Штаты обладать силой, соответствующей поставленным ими целям, и будут восприниматься как способные защищать свои интересы и интересы своих друзей. Если бы война во Вьетнаме подорвала нашу готовность поддержать безопасность свободных народов при помощи нашей военной мощи, бессчетные миллионы оказались бы под угрозой.

К сожалению, наши внутренние мучения носили самый острый характер в то время, когда технологии в сочетании с ранее принятыми обдуманными решениями влияли на характер стратегического баланса. На протяжении всего послевоенного периода Советский Союз имел огромное преимущество в обычных сухопутных войсках. Однако советский военный потенциал страдал от двух недостатков: радиус действия Советов был сравнительно коротким; он ограничивался фактически районами, прилегающими к Советскому Союзу. А американское превосходство в ядерных стратегических силах было подавляющим. Советский Союз не мог сыграть на своем внутреннем преимуществе в превосходстве по численности войск из опасения столкнуться с ядерным превосходством Соединенных Штатов. Это было главной причиной того, почему Советский Союз, несмотря на периодически поднимаемую шумиху, никогда не прибегал к своим многочисленным обычным войскам против стран, являющихся союзниками Соединенных Штатов Америки. По иронии судьбы в наше время после 1945 года Красная Армия применяла силу только против союзников Советского Союза (в Восточном Берлине в 1953 году, в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968 году и на границе с Китаем в 1969 году).

К концу 1960-х годов, однако, стратегический ядерный баланс стал склоняться к паритету. Это изменило бы все оценки нашей послевоенной стратегии. К сожалению, именно в тот момент, когда наши внутринациональные дебаты должны были бы сосредоточиться на последствиях этой новой ситуации, все наши оборонные программы попали под усиленные удары критики. Их порицали как избыточные, за них упрекали безрассудных руководителей, их критиковали как вносящие свою лепту в развязывание кризисов и конфликтов.

Находившиеся у власти администрации в 1960-е годы решили сознательно принять паритет по стратегическим вооружениям, который они посчитали неизбежным. Но приняв его, они, тем самым, ускорили его установление. В 1960-е годы Соединенные Штаты добровольно прекратили создание межконтинентальных баллистических ракет (МБР) наземного базирования и баллистических ракет на подводных лодках (БРПЛ). У нас не было программ строительства дополнительных стратегических бомбардировщиков. Было решено сохранять стратегические силы, состоящие из 1054 МБР наземного базирования, 656 БРПЛ и около 400 бомбардировщиков В-52. Мы приняли эти потолки в то время, когда намного опережали стратегические войска Советского Союза. Но эти потолки не изменились даже тогда, когда стало ясно, что Советский Союз, реагируя частично на унижение во время кубинского ракетного кризиса 1962 года, предпринял громаднейшее усилие по наращиванию военной мощи во всех областях.

В американском фольклоре кубинский кризис помнится как великая американская победа. Так оно и было на самом деле. Однако американское и советское правительства извлекли из этого диаметрально противоположные уроки. В американской политике этот кризис привел к политике контроля над вооружениями и разрядки, примером чему стал договор о запрещении ядерных испытаний и нераспространении и действительно в решении прекратить строительство ракет, когда мы достигли определенного количества. В Советском Союзе, напротив, унижение Хрущева на Кубе было одним из поводов для свержения двумя годами спустя. Суть советской реакции на кубинский опыт воплощен в едком замечании В. В. Кузнецова Джону Макклою, когда два ветерана советской и американской дипломатии обговаривали детали вывода советского оружия с Кубы в конце 1962 года: «Вы, американцы, больше никогда не сможете так поступить с нами снова!»[65] С тех самых пор Советский Союз запустил решительную, систематическую и долгосрочную программу расширения всех категорий своей военной мощи – собственные ракеты и бомбардировщики, танки и подводные лодки, истребители – на высоком техническом уровне и с глобальной широтой охвата. Таким образом, кубинский кризис 1962 года был исторической поворотной точкой – но не по причине, которую благодушно предполагали некоторые американцы.

Через три года после кубинской конфронтации – в 1965 году – советский стратегический арсенал состоял из 220 МБР и более 100 БРПЛ. К 1968 году цифры выросли до почти 860 МБР и более 120 БРПЛ. К 1971 году Советы догнали нас – и продолжали наращивание. Наши оценки их планов всякий раз оказывались ниже реального. Блестящий аналитик Альберт Волстеттер убедительно показал, что распространенное в 1960-е годы представление о том, что Пентагон преувеличивал советские программы, чтобы заполучить больше финансирования – было на самом деле ложным. Американские стратеги 50-х и 60-х годов прошлого столетия постоянно недооценивали советское военное наращивание[66]. Мы всегда исходили по максимуму при оценке советских программ – а не так, как описывалось, как «наиболее вероятно», а предлагалось как «в худшем случае». Вместо того чтобы прекратить наращивание по достижении паритета с нами, как надеялись некоторые, Советы продолжали его – до тех пор, пока не были остановлены договоренностями по ОСВ 1972 года, а затем переключились на активное качественное совершенствование.

Американский ответ на советское наращивание при администрации Джонсона был двояким. Было решено создать противоракетную систему обороны (ПРО), но она была навязана администрации Джонсона возбудившимся конгрессом и осталась Никсону в наследство для претворения в жизнь. Что же касается обороны, то вместо того, чтобы сравняться по количеству с советскими ракетами, наши предшественники решили разработать разделяющиеся боеголовки МИРВ с целью умножения наступательной мощи каждой из имевшихся у нас ракет. Первые полетные испытания США ракет МИРВ прошли в 1968 году. Наши предшественники также решили базировать наши стратегические силы на легких, но высокоточных ракетах, МБР «Минитмен» и БРПЛ «Посейдон». (Советы приняли противоположное решение, делая акцент на ракетах, которые были намного больше, чем наши, и поэтому способны нести намного больший вес. По мере совершенствования советской технологии их преимущества по количеству и грузоподъемности станут повышаться с повышением точности.) Таким образом, решения администрации Джонсона определяли размеры, как и количество наших ракет на протяжении всего периода нашего пребывания у власти. Так происходило потому, что сроки упреждения для большинства видов новых вооружений составляют, по крайней мере, шесть лет между концепцией и производством, и потому, что конгресс выступал против новых программ вплоть до окончания Вьетнамской войны. Отсюда, никакое решение, принятое нами, не даст в результате новые вооружения до середины 1970-х годов. А оппозиция в конгрессе грозила отложить и эти сроки на более поздние.

Таким образом, неумолимое подавляющее превосходство, которое мы имели в 40—50-е годы прошлого столетия, было разрушено вначале до паритета, а потом в итоге до уязвимости наших сухопутных войск. Большая загрузка советских ракет и неизбежное лидерство по количеству какое-то время будет уравновешиваться нашим технологическим лидерством. Нам казалось, что мы, по меньшей мере, на пять лет опережаем в разработках МИРВ; точность наших ракет была по-прежнему на высоте, важная составная часть в любых расчетах относительно гипотетического обмена ядерными ударами. Наши возможности поддержания примерного стратегического баланса еще не были под угрозой – при условии полного задействования нашего технологического превосходства. Мы могли размещать систему ПРО для защиты наших городов или наших ракетных установок. Мы могли также ускорить предварительную работу над более передовым бомбардировщиком (позже станет известен как В-1), над новой подводной лодкой и ракетами, запускаемыми с подводных лодок («Трайдент», или «Трезубец»), а также новой МБР (МХ, «Эм-Икс», т. н. «экспериментальная ракета»). После 1978 года мы, таким образом, были бы в лучшем положении, при условии продолжения работы всех программ, начатых в 1970-е годы. Мы предприняли все эти шаги, но каждый подвергся нападкам, как со стороны конгресса, так и в СМИ. Наша стратегическая дилемма состояла в том, что без этих будущих систем вооружений наши стратегические силы окажутся все более и более уязвимыми; даже с ними долгосрочные требования в области безопасности постоянно менялись.

Даже при равенстве или легком превосходстве любая новая администрация столкнется с беспрецедентным вызовом. Наши оборонные доктрины, сформированные в период нашего превосходства, должны были быть пересмотрены в суровом свете новых реалий. В скором времени всеохватный ядерный обмен ударами мог вызвать потери для Соединенных Штатов, исчисляемые десятками миллионов человек. Тогда будет существовать баланс разрушительности. И даже если на какое-то время наша способность нанести урон превзойдет аналогичные способности наших противников, наше нежелание прибегать к ядерному оружию, несомненно, возросло бы значительно. Под вопрос попало бы доверие по отношению к обязательствам Америки идти на риск развязывания Армагеддона ради защиты наших союзников. Отсюда возникали важные вопросы: как мы можем обеспечивать независимость и уверенность в себе союзных стран, живущих под боком у сухопутных армий Советского Союза (тоже увеличивающихся), как и их расширяющихся ядерных арсеналов? Какой должна быть наша стратегия в плане применения наших ядерных сил? Если всеобщая термоядерная война стала такой опасной, будет ли возможным ограниченное применение ядерных сил?

Дебаты по вопросам обороны

На такие вопросы было бы трудно давать ответы даже при самых лучших обстоятельствах. К сожалению, конец 1960-х и начало 1970-х годов вряд ли можно было назвать временем, подходящим для спокойного и рассудительного анализа стратегических проблем. Страстная критика войны во Вьетнаме распространилась на оборонное ведомство в целом; поистине, некоторые видели в нападках на оборонный бюджет средство нажима с целью покончить с войной в Юго-Восточной Азии. «Перенацеливание национальных приоритетов» с оборонных на внутренние программы сделалось лозунгом того времени; это было фактически завуалированное выражение серьезных сокращений оборонного бюджета. Интеллектуалы, которые высмеивали построение фраз президентом Эйзенхауэром и стиль руководства, когда он находился у власти, с готовностью восприняли как общепризнанную истину его предупреждение 1961 года не позволять так называемому военно-промышленному комплексу набирать непропорциональное влияние на американскую жизнь. Системы вооружений – особенно наши – рассматривались в качестве скорее причины, чем симптома напряженности, потому что утверждалось, что наши программы вызывали ответную советскую реакцию, а не наоборот. Оценки правительства США о том, что советское военное наращивание ставило нас перед лицом действительной оборонной проблемы, подвергались высмеиванию как стандартный продукт «пропагандистской машины Пентагона»[67], это повторялось ежегодно, оказывая влияние на бюджетные решения в конгрессе. Допустимое представление о том, что гонка стратегических вооружений отличается от любой другой, которая ей предшествовала, было превращено в предположение о том, что любые новые расходы на стратегические вооружения абсурдны, потому что уже существовало достаточно вооружения для того, чтобы полностью уничтожить человечество несколько раз. Приметой времени стала конференция в марте 1969 года в Вашингтоне, созванная двухпартийной группой, состоявшей из десяти сенаторов и около 40 членов палаты представителей, на тему «Военный бюджет и национальные приоритеты». В ней участвовали выдающиеся ученые, деятели науки, бывшие официальные лица из правительства и члены обеих палат конгресса. Их отчет, позднее опубликованный под заголовком «Американский милитаризм 1970», заканчивался фразой о том, что «наша страна находится в опасности превращения в государство национальной безопасности»[68]. Группа 80 членов конгресса от обеих партий, выступающая за мир, основанный на соблюдении законности, опубликовала доклад в июле, в котором подверглись нападкам шесть программ вооружений, включая ПРО, в попытке, как описала «Нью-Йорк таймс», «придать импульс дебатам о противоракетной обороне, превратив их в более широкую атаку на военные расходы»[69]. Все, относящееся к военным, подверглось нападкам – программы, бюджет, стратегические доктрины. Реклама на целый разворот, выступающая против расходов на противоракетную оборону, названа была весьма саркастически: «От тех же людей, кто принес вам Вьетнам – система противоракетной обороны»[70].

Наиболее часто цитируемый «урок» Вьетнама заключался в том, что Соединенные Штаты должны сократить свои зарубежные обязательства. Создавалось впечатление, что именно наше размещение за рубежом, а не недопущение агрессии, содействовало этому. Утверждалось, что своим выводом американских сил из-за рубежа область распространения конфликтов сократится, сделав возможным снижение оборонных расходов. В то же самое время сокращенный военный бюджет, дескать, вынудит правительство свертывать свои зарубежные вовлеченности. Дополнительной пользой от этого будет то, что средства высвободятся для внутренних программ социального обеспечения.

Новенькая теория о том, что сокращенный оборонный бюджет усилит безопасность, была высказана двумя бывшими представителями администраций Кеннеди – Джонсона в их работе в конце 1968 года. Это были Карл Кейсен, бывший заместитель советника по национальной безопасности при Джоне Кеннеди и тогдашний руководитель престижного Института перспективных исследований в Принстонском университете, а также Чарльз Л. Шульце, директор бюджетного управления в администрации Джонсона[71]. Кейсен утверждал:

«Новые политические и технические реалии указывают на тщетность поиска безопасности преимущественно на основе наращивания военной мощи и нарастающей важности политических факторов, а также мероприятий и договоренностей по контролю над вооружениями. На самом деле, придавая большое значение этим факторам в течение предстоящих пяти лет, мы получим лучшие перспективы в деле достижения самых высоких уровней реальной безопасности – то есть меньшие риски нанесения ущерба для Соединенных Штатов и их жизненно важных интересов, при этом вооруженные силы и военный бюджет остается на треть ниже нынешнего уровня, – чем они у нас будут при продолжении следования линии нашей прежней политики в радикально изменившейся ситуации. Короче, курс на ограничение вооружений, ограничение размещения войск за рубежом и контроль над вооружениями не только обойдется дешевле, чем продолжение соревнования в вооружениях и военной конфронтации; он безопаснее».

Шульце пришел к выводу о том, что окончание войны во Вьетнаме позволило бы сократить оборонный бюджет на 20–22 млрд долл. ежегодно. Но он беспокоился, что такой «мирный дивиденд» находится под угрозой быть съеденным текущими военными закупками основных видов новых вооружений. В силу этого он настаивал на сохранении величайшей бдительности при одобрении новых видов вооружений.

Кейсен утверждал, а Шульце с ним соглашался, что дополнительная экономия в 15–16 млрд. долл. ежегодно могла бы быть достигнута помимо этого так называемого мирного дивиденда, если бы был обеспечен прогресс на переговорах по ОСВ и если бы наши обычные вооруженные силы были сокращены до более скромных размеров в знак отражения уменьшения зарубежных обязательств Америки.

Таким образом, критики делали удивительный вывод из приближающегося ядерного паритета о том, что нам следует сокращать наши обычные вооруженные силы, по которым мы и так уже намного отставали. Они видели в окончании войны во Вьетнаме не возможность нагнать в длительное время игнорировавшихся закупках, а повод для сокращения нашего оборонного бюджета. Эти сокращения, разумеется, могли бы быть оправданны только в случае уменьшения опасности извне или если существующих сил было в избытке. Именно эти доводы были выдвинуты тремя гарвардскими профессорами в январе 1970 года:

«Не ясно, вносят ли (обычные) войска свой вклад в сдерживание крупных неядерных конфликтов, или такие конфликты достаточно вероятны, чтобы оправдать их нахождение в состоянии боеготовности. Только военные стратеги, профессионально обязанные верить в худшую из случайностей, сегодня делают ставку на вероятность внезапного советского броска через Северо-Германскую низменность, неожиданного нападения Красной Армии на средиземноморский фланг НАТО или даже неожиданный десант со стороны коммунистического Китая на Бирму или Таиланд. Точно так же не ясно, какую роль могут играть американские неядерные силы в разного рода мелких войнах, которые вполне возможны»[72].

В статье не рассматривался вопрос о том, влияет ли на возможность советского нападения обычными видами оружия в той или иной степени величина противостоящих сил. В ней просто говорится, что, поскольку не было прежде никакой агрессии, то ее и не будет в будущем, а поэтому мы держим ненужные силы.

Сдерживанию, разумеется, свойственно такое явление, что никогда нельзя будет доказать, что же на самом деле предотвратило агрессию. Возможно, наша оборонная доктрина? Или в силу того, что наш противник вовсе не собирался никогда нападать ни при каких обстоятельствах? Как ни парадоксально, чем больше существующая военная доктрина сдерживает агрессию, тем больше возникает доводов у тех, кто хочет эту доктрину сломать. Три профессора утверждали, что меньшие по размерам обычные силы позволят сократить бюджет на сумму до 30 млрд долл., оборонный бюджет на 17 млрд. долл. ниже минимального уровня состояния после Вьетнама, за который ратовал Пентагон, и на 10 млрд долл. меньше сил, запланированных первым бюджетом Никсона.

Аналогичные аргументы были подхвачены, что гораздо примечательнее, в конгрессе. Сенатор Майк Мэнсфилд, лидер большинства, заявил в апреле 1969 года, что он возглавит борьбу за сокращение, по крайней мере, пяти млрд. долларов из запрошенных администрацией Никсона расходов на оборону в размере 77,6 млрд долл. в первом бюджете (что уже в какой-то мере было снижением, по сравнению с бюджетом, предлагавшимся уходящей администрацией). Мэнсфилд нацелился на 15 различных оборонных программ. Например, он раскритиковал предложение ВМФ о создании флотилии судов тяжелого вооружения и техники, как «типичного приема продвижения тихой сапой, к которому нам следует относиться с настороженностью»[73]. В мае «Нью-Йорк таймс» сообщила, что «все большая часть конгресса, подталкиваемая антивоенным климатом, вызванным войной во Вьетнаме, находится в поиске какого-либо эффективного пути сокращения постоянно растущих военных расходов». Это усилие «обуздать военные траты» касалось обеих партий, этим занимались такие республиканцы, как сенаторы Марк Хэтфилд от штата Орегон и Джон Шерман Купер от штата Кентукки. Газета цитировала новенького республиканского сенатора Уильяма Барта «Билла» Саксби от штата Огайо: «Мы пришли в сенат с таким подходом, что Никсон был избран из-за войны – что война свалила Джонсона и что она свалит Никсона, если он не среагирует. Те из нас, кто пришел с этой группой, считают, что наше избрание по большей части было вызвано этим общенациональным подходом. Я поистине надеюсь, что мы сломаем систему ПРО и пойдем вперед с этой позиции для наступления на весь комплекс»[74].

3 июня конгресс стал действовать на двух направлениях. Объединенный экономический конгресс, возглавляемый сенатором Уильямом Проксмайром, начал 8-дневные слушания о том, как сократить оборонный бюджет. Чарльз Шульце, которого даже не остановил тот факт, что предыдущие бюджеты были подготовлены во время его работы в качестве директора бюджетного управления, открыл слушания предложением о том, чтобы конгресс учредил новый комитет для рассмотрения заявления о положении министерства обороны и достижения существенных сокращений. Этажом выше в новом офисном здании сената сенатский комитет по вооруженным силам занялся расследованием перерасхода на сумму 1,5 млрд долл. на сверхтяжелый военно-транспортный самолет (самолет, который сыграл позже важную роль в ближневосточной войне 1973 года).

Такого рода давление нашло свое неизбежное отражение в бюрократии. 17 июня я докладывал президенту, что, согласно довольно прочно укоренившемуся мнению в Государственном департаменте, агентстве по контролю над вооружениями и разоружению и даже в ЦРУ, «стратегические инициативы или суждения относительно решимости США оставаться стратегически мощными в целом разочаруют и расстроят наших союзников из-за их опасений усиливающейся гонки вооружений и приведут к ухудшению отношений между Востоком и Западом из-за ужесточения советских подходов. Кроме того, как представляется, широко распространено мнение о том, что советские стратегические решения весьма чувствительны по отношению к нашим решениям и что каждое действие со стороны США спровоцирует сбалансированную советскую реакцию».

В продолжение изложения этой точки зрения я писал Никсону:

«Я не считаю, что есть что-то, что оправдывает как силу убежденности, с которой придерживаются этих взглядов, так и отсутствие несогласных мнений. По моему убеждению, вполне вероятно, что в итоге европейцы успокоятся от ясной демонстрации стратегической решимости со стороны США и что советское руководство, столкнувшись с вполне реальными экономическими проблемами, будет в гораздо большей степени заинтересовано в поисках каких-то форм замедления соперничества».

С самого начала Никсон был полон решимости противиться этим тенденциям, исходя из того, что американская мощь не только морально оправданна, но и играет решающую роль для выживания свободных стран. Однако в существующей атмосфере укрепление нашей обороны оказалось не простой задачей. Не только проведение войны, но и сами основы нашей национальной безопасности были под ударом.

Для меня этот спор принес массу беспокойств в отношениях со старыми друзьями и бывшими коллегами, с которыми я работал вместе в группах по контролю над вооружениями и исследовательских группах на протяжении более 10 лет. Я был согласен с ними в том, что ядерное оружие придавало уникальность гонке вооружений. Разумеется, мое прочтение истории не было на стороне их видения о том, что все гонки вооружения вызывали напряженность. Наращивание вооружений, в историческом плане, гораздо чаще было скорее отражением, чем причиной политических конфликтов и недоверия. Но я, по существу, соглашался с тем, что наше время было ознаменовано как период революционных изменений в силу высокой степени боеготовности стратегических вооружений и их разрушительной силы. Стратегические силы, одновременно и очень уязвимые и чрезвычайно мощные, во времена кризиса могли соблазнить одну сторону атаковать первой, особенно если она опасалась, что может утратить свои средства ответного удара в случае нападения на нее.

Как и многие в научном сообществе, я был сторонником сознательной политики стабилизации гонки вооружений. Я также полагал, что руководители стран обязаны освобождаться от оков упрощенных понятий того, что военная мощь сама по себе обеспечивает безопасность, относящихся к тем временам, когда за ошибки приходилось расплачиваться менее катастрофичными последствиями. На мой взгляд, в интересах обеих сторон уменьшить уязвимость их сил ответного удара: путем соглашения о взаимном сдерживании, если это возможно, односторонних действий, если это необходимо. Даже важнее этого, я был уверен, что демократическое общество никогда не сможет пережить опасности ядерного века до тех пор, пока люди не будут убеждены в том, что их руководители реагируют рационально и трезво на беспрецедентное существование оружия массового поражения. С учетом динамики советской системы я считал, что военные проблемы возможны, может быть, даже вероятны. Я хотел, чтобы Соединенные Штаты и их союзники были в состоянии выстоять перед ними, имея поддержку со стороны объединенной общественности. Один урок Вьетнама состоял в том, что твердые ответные действия, неизбежно влекущие жертвы, могут быть отменены из-за внутреннего раскола, если наш народ полагал, что его правительство зря шло на конфронтации или само их провоцировало.

Я распрощался со своими друзьями и бывшими коллегами в вопросе, связанном с моим анализом советской мотивации. Я не принимал предположения о том, что одностороннее сдерживание в военных закупках нашей стороны вызовет ответную реакцию Кремля. Будучи сторонниками господства «объективных факторов», советские руководители предпочитали трактовать такие шаги не столько как жесты примирения, сколько как проявление слабости, вызванной внутренними или экономическими трудностями. Советский Союз после кубинского ракетного кризиса ударился во все тяжкие в закупках вооружений по каждой крупной категории оружия. Американский отказ от таких шагов подтолкнул бы советскую сторону к действиям, направленным на заполнение образующегося вакуума. СССР принял бы стабилизацию гонки вооружений только в том случае, если бы был убежден в том, что ему не дадут достичь превосходства. В наших интересах было продемонстрировать Советскому Союзу, что в условиях разницы в ресурсах он никак не сможет победить в гонке вооружений, что мы не будем спокойно наблюдать за изменением баланса не в нашу пользу и что, если нас сильно спровоцировать, то мы обойдем их по выпуску вооружений.

Я также не был согласен с военным анализом, так часто представляемым критиками наших оборонных программ. Верно то, что понятия военного превосходства имеют разное значение в ядерный век. Из этого не следовало, что мы можем оставаться на месте, в то время как наши противники росли бешеными темпами. На протяжении десятков лет нарастающий дисбаланс не в нашу пользу должен был бы лишить какого бы то ни было доверия к обязательствам защищать наших союзников. В исключительных обстоятельствах это могло бы стать побудительным мотивом для удара по Соединенным Штатам.

Даже при том, что риски попыток со стороны Советского Союза напасть на Соединенные Штаты казались преувеличенными, нарушенное стратегическое равновесие, несомненно, имело бы геополитические последствия. Оно усугубило бы нашу слабость в силах, способных вести региональную оборону. Страны по периферии Советского Союза хотели бы заручиться безопасностью в своих регионах. Наши опасности не были сняты из-за преднамеренных действий советского военного давления. В революционный период можно предположить, что многие кризисы не были задуманы ни одной из сторон; советская готовность идти на риски обязательно должна была расти по мере движения стратегического баланса не в нашу пользу. Это не могло не деморализовать страны, ожидающие помощи от нас, были ли они связаны с нами союзническими узами или технически нет.

В силу этого я выступал за новые стратегические программы и усиленную оборону обычными средствами, даже настаивая на больших усилиях в переговорах по контролю над вооружениями. Со временем мои взгляды должны были вызвать возмущение как консерваторов, так и либералов. Первых – по той причине, что они выступали против любого контроля над вооружениями, последних – потому что они выступали против наращивания вооружений. Аналогичным образом дебаты 1969 года по поводу военного баланса стали влиять на национальные решения как по закупкам вооружений, так и по переговорам ОСВ в течение всех лет работы администрации Никсона.

Дебаты сосредоточились на двух новых системах вооружений: на программе ПРО и на размещении разделяющихся боеголовок МИРВ на наших ракетах. Новая администрация унаследовала обе эти программы от своей предшественницы. Но победа Никсона помешала политическому равновесию; она освободила критиков из числа демократов от оборонных программ, которые убрали эту тему из своих высказываний, когда их собственная партия была у власти. А вскоре их ряды получили подкрепление из числа самих представителей администрации Джонсона, которые и были авторами этих программ, а теперь были готовы вернуться в главное русло линии своей партии. Хотя Никсон сократил предложенный Джонсоном оборонный бюджет на 1,1 млрд долл., он, тем не менее, почти немедленно подвергся нападкам со стороны хора критиков из числа демократов с их настойчивыми выпадами. Некоторые республиканцы, полагавшие, что антивоенные настроения будут доминировать в общественном сознании, присоединились к ним.

Противоракетная оборона (ПРО)

ПРО стала вызывать споры в 1964 году, когда сделалось очевидным, что Советский Союз размещает ракетную оборонную систему вокруг Москвы в явной надежде защитить советскую столицу от нападения. Находящийся под постоянными нападками со стороны конгресса министр обороны Макнамара со значительными колебаниями и с большой неохотой, в конце концов, выдвинул в 1967 году программу ПРО «Сентинел». Макнамара разрывался между доктринами о контроле над вооружениями и внутренним давлением, между требованиями обороны и планами по сдерживанию. Он предпочел компромисс. Он отверг концепцию полноценной противоракетной обороны Соединенных Штатов от массированного советского нападения. Такая система была бы чрезмерно дорогостоящей; но существовала также теория о том, что Советы будут рассматривать ее как шаг по направлению к созданию возможностей для нанесения удара первыми. (Страна, обладающая полной противоракетной обороной, вполне могла себе представить, как нанесла удар первой, а затем использовала свои системы ПРО для перехвата ослабленного ответного удара.) Администрация Джонсона пошла даже дальше и активно опровергала мнение о том, что система ПРО «Сентинел» будто бы имела хоть какую-то пользу в плане снижения ущерба от советского нападения на Соединенные Штаты. Главным оправданием выдвижения программы «Сентинел» в 1967 году была не МБР, которые Китай мог бы произвести в середине 1970-х годов. В своем последнем докладе конгрессу в качестве министра обороны в январе 1968 года Кларк Клиффорд подчеркивал мысль о том, что при стратегическом балансе оборона уходит на второй план: «Мы остаемся убежденными в том… что мы должны продолжать отдавать главный приоритет вложению имеющихся в наличии средств на главные цели наших стратегических сил, а именно на «гарантированное уничтожение».

Ко времени инаугурации Никсона настроения в стране значительно изменились по сравнению с периодом середины 1960-х годов, когда конгресс фактически навязал расходы на ПРО Макнамаре. Оппозиция в отношении ПРО нарастала как в конгрессе, так и в академических и научных кругах. Интуиция подсказывала Никсону не идти на односторонний отказ от программ вооружений – особенно от уже одобренных его предшественником. Разделяя его точку зрения, считал весьма опасным прекращать программы в тех областях, в которых мы традиционно обладали преимуществом, – передовые технологии, – не требуя от Советов никакой взаимности.

Но для того чтобы вырвать острые зубы публичной критики, 6 февраля Никсон попросил своего заместителя министра обороны Дэвида Пакарда возглавить межведомственное рассмотрение программы ПРО. Его цель, как президент сказал мне, состояла в том, чтобы мы выглядели вдумчивыми. Это оказалось ошибочным расчетом. Как и в случае с Вьетнамом, попытка пойти с критиками на компромисс не помогла смягчить оппозицию, а только разожгла их аппетит. И подкрепила веру в то, что такое же политическое давление, которое привело к рассмотрению вопроса, могло бы заставить администрацию отказаться от ПРО вообще. «Нью-Йорк таймс», например, совершенно не оценила распоряжение президента провести это рассмотрение, а объяснила его – и не совсем уж неверно – давлением со стороны конгресса. Газета утверждала, что следующим шагом должно было бы стать выражение сомнения по всему спектру военных проектов: «Давление со стороны конгресса, которое заставило администрацию Никсона остановить размещение противоракетной обороны «Сентинел», знаменует новый здоровый настрой на Капитолийском холме, нацеленный на то, чтобы бросить вызов военно-промышленному комплексу, против которого президент Эйзенхауэр предупреждал еще восемь лет назад». И еще: «Теперь, когда осуществление этого права вынудило администрацию провести переоценку системы ПРО, появились обнадеживающие симптомы того, что больше подобных вопросов будет задано с Капитолийского холма»[75].

16 февраля влиятельный председатель объединенной комиссии конгресса по атомной энергии Чет Холифилд сказал, что выступит против любой противоракетной обороны против Китая или против строительства любой противоракетной площадки вблизи от его дома в Калифорнии. Такой подход, разумеется, не оставлял вообще никаких оснований для программы ПРО. 19 февраля сенатор Эдвард Кеннеди подхватил обвинение в том, что рассмотрение Пентагоном ПРО преследовало своей главной целью задачу успокоить критиков. 26 февраля в выступлении в Университете Миннесоты Хьюберт Хамфри сказал, что нам следует прекратить размещение системы ПРО и «начать как можно скорее переговоры с Советским Союзом по сокращению наступательных и оборонительных стратегических систем». 6 марта возглавляемый сенатором Альбертом Гором подкомитет по разоружению начал слушания относительно стратегических и внешнеполитических последствий системы ПРО. Практически все без исключения выступавшие с показаниями были настроены враждебно к противоракетной обороне.

Основания у оппозиции были разнообразными, страстными и необязательно последовательными. Шестеро выдающихся ученых – Ханс Бете, Герберт Йорк, Георгий Богданович Кистяковский, Джеймс Р. Киллиан, Вольфганг Панофски и Джордж Ратдженс – свидетельствовали в марте о том, что ПРО не надежна; система была также с технической точки зрения сложна для того, чтобы функционировать с требуемой точностью. Вторым аргументом было то, что, даже если бы ПРО работала, как запланировано, с ней легко можно было бы справиться при помощи различных контрмер с советской стороны. Увлеченный с большим энтузиазмом такой линией аргументации профессор Бете на открытом заседании обрисовал пять научных методов нанесения поражения системе ПРО.

С другой стороны, якобы неэффективная, ненадежная и легко поражаемая система ПРО рассматривалась как угроза, поскольку она могла разжечь гонку вооружений и тем самым с таким же успехом ослабить эффект сдерживания от стратегических вооружений. Утверждалось, что строительство ПРО подразумевало, дескать, что мы, вероятно, ждем советского нападения и стремимся его выдержать, хотя лучше было бы со стратегической точки зрения позволить Советскому Союзу считать, что запустим наши ракеты на предупреждение о нападении: «Если бы я был на месте русских, – сказал сенатор Фрэнк Черч перед подкомитетом сенатора Гора, – и знал бы, что немедленный ответ ракетой «Минитмен» явится американским ответом на любой первый удар по Соединенным Штатам, то не торопился бы начинать нападение, чем если бы считал, что Соединенные Штаты, вероятнее всего, будут полагаться на оборонительную систему, к которой я, как русский, отношусь с презрением. Другими словами, мне представляется, что сама по себе оборонительная система, о которой вы говорите… вполне может подвести русских к мысли о том, что они могли бы осмелиться на первый удар». Сенатор не объяснил, почему он чувствовал себя в большей безопасности, когда Соединенные Штаты могут защитить себя только при помощи мгновенной реакции, на которую дается всего 15 минут времени в плане предупреждения о нападении. Фактически речь шла о стратегии, которая не могла работать до тех пор, пока президент не уполномочит войсковых командиров представить первое предупреждение о советских ракетах, – предупреждение, которое позже может или не может оказаться правильным.

Другие утверждали, что необходимость в нашей ПРО основывается на преувеличенных оценках эффективности советской ПРО, размещенной вокруг Москвы. Однако критики настаивали, что не было никакой разницы, даже если бы Советы создали свою эффективную ПРО. Американская программа ПРО, какими бы ни были побудительные мотивы ее создания, подтолкнут новый виток гонки вооружений, угрожающий перспективам переговоров по ограничению стратегических вооружений. Ничем не объяснялось, почему американская система ПРО, над которой еще много предстоит поработать, ухудшит перспективы переговоров по ограничению стратегических вооружений, в то время как советская система ПРО вокруг Москвы это, дескать, не делает.

В конечном счете, ПРО – как это поистине было со многими другими военными программами – подвергалась нападкам за якобы бесполезное отвлечение ресурсов от внутренних первоочередных потребностей. Фактически стратегические силы всегда были небольшой частью в нашем оборонном бюджете; большая часть нашего оборонного бюджета идет на обычные войска и неядерные силы. В 1971 финансовом году на все стратегические войска приходилось примерно одна девятая всего оборонного бюджета. И все же такая очень заметная программа типа ПРО стала естественным объектом нападок. Во время сенатских дебатов по ПРО сенатор Маски утверждал:

«Мрачная цепь разрастания городов и упадка в сельской местности, индивидуальной нищеты и общественного беспорядка, напрасно растраченных ресурсов и враждебной окружающей среды не будет разбита тем правительством, которое относится с безразличием, или тем частным сектором, который не проявляет активности, – или слишком занят охотой за следующим контрактом на вооружения».

Сенатор Мондейл занял аналогичную позицию:

«Это шаткое равновесие сдерживания находится под угрозой со стороны… систем «Сейфгард». Угроза эта исходит от неопределенностей – неопределенностей, связанных с тем, сможет ли работать система против баллистических ракет… неопределенностей, которые приходят с неизбежным внедрением наступательных вооружений, дабы отрицать эффективность противоракетной обороны… неопределенностей относительно наших намерений, когда размещение еще большего количества оружия означает решение потратить средства скорее на военные материалы, чем на мирные или внутренние нужды».

В начале сентября 1969 года сенатор Эдвард Кеннеди профинансировал издание книги, собравшей полный комплект политических, дипломатических, экономических, военных и технологических аргументов против американской ПРО[76].

Именно в такой обстановке проходило рассмотрение вопроса о ПРО по инициативе администрации Никсона. Дэвид Пакард закончил свое исследование в конце февраля. Он рекомендовал продолжать реализацию программы «Сентинел» администрации Джонсона 1967 года в несколько модифицированной форме. Во-первых, он предложил, чтобы радары ПРО смотрели не только на север, откуда приходила бы атака МБР, но также и на море, откуда подводные лодки могли бы запускать ракеты. Во-вторых, Пакард рекомендовал, чтобы было использовано больше ракет-перехватчиков ПРО для защиты наших площадок МБР «Минитмен». В-третьих, он настаивал на небольшом сокращении количества ракет, предназначенных для защиты стартовых площадок. Причины двух первых рекомендаций носили военный характер: оборона периметра Соединенных Штатов была выбрана для защиты от случайного удара откуда бы то ни было или от намеренного удара небольшой мощи (эвфемизм китайцев). Это давало бы нам также вариант расширения нашей обороны от Советского Союза, если бы переговоры по ОСВ провалились. А защита площадок с «Минитменами» делала бы более трудным нанесение советского первого удара. Некоторое уменьшение акцента на оборону населения было чисто политическим решением; оно преследовало цель убедить сторонников контроля над вооружениями, опасавшихся, что сильная защита нашего населения может показаться угрожающей для Советов. Наша дилемма состояла в том, что мы могли провести программу ПРО через конгресс, явно только лишив ее военной эффективности в отношении нашего главного противника.

Я согласился с заключением о том, что нам следует продолжать работать над программой ПРО. Решающие аргументы, на мой взгляд, были как военными, так и дипломатическими. Советские руководители и военные теоретики никогда не поддерживали западное научное понятие о том, что уязвимость может иметь положительный эффект или что ПРО угрожает или дестабилизирует. Как объявил премьер Косыгин в Лондоне на пресс-конференции в феврале 1967 года, противоракетная система «нацелена не на уничтожение живой силы, а на сохранение человеческих жизней». И он сказал президенту Джонсону в Глассборо, что отказ от оборонительного оружия был самым абсурдным предложением, которое он когда-либо слышал. Более того, будучи в какой-то степени в ужасе от американской технологии, Советы могли только оценить активную американскую программу ПРО как предвестник будущего американского превосходства в той области, которую они сами считали важной.

В силу этого было не только желательно разрабатывать ту сферу технологии, в которую Советы были активно вовлечены; предложение сократить нашу ПРО могло стать главным советским стимулом для соглашения по ОСВ. Наши собственные новые наступательные ракеты еще требовали многих лет доработки, а с учетом обстановки в конгрессе они вообще могли никогда не получить одобрения. В самом ближайшем будущем мы не смогли бы что-то противопоставить тревожному наращиванию советских наступательных ракет, кроме размещения оборонительной системы и ускорения программы МИРВ. Если бы эти две программы были приостановлены, – как многие в конгрессе настаивали, – Соединенные Штаты оказались бы без каких-либо стратегических возможностей, в то время как Советы наращивали от двух до трех сотен новых ракет ежегодно – положение, которое нельзя было бы терпеть, в конечном счете. Наша аргументация оказалась верной. Компромисс, выразившийся в советской готовности ограничить наступательные силы в обмен на нашу готовность ограничить системы ПРО, был существенным балансом стимулов, который привел к первым соглашениям по ОСВ тремя годами спустя.

Имели место и другие причины, заставившие меня поддержать ограниченное размещение ПРО. Мне казалось совершенно безответственным игнорировать возможность случайной атаки или вероятность появления ядерного потенциала в руках еще большего количества стран. Китай был только первым кандидатом, другие непременно последуют за ним. Без какой-либо защиты случайный запуск мог бы нанести огромный ущерб. Даже маленькая ядерная держава была бы в состоянии шантажировать Соединенные Штаты. Я не видел никаких морально-политических причин превращать наш народ в заложников на основании преднамеренного выбора.

Никсон столкнулся с тем, что совершенно очевидно выглядело как противоречивое решение; он на какое-то время притормозил, чтобы обсудить накоротке этот вопрос с коллегами. Лэйрд был категорически за дальнейшее продвижение. Роджерс слегка колебался, он периодически мне названивал, чтобы сказать, что некоторые из его коллег в госдепе предлагали нам ограничить программу ПРО только исследованиями и разработкой, а не производством, но он подчеркивал, что сам он не обязательно одобряет их взгляды. Я спросил Дэйва Пакарда, можно ли было бы поступить таким образом. Пакард ответил, что такой путь это путь убийства программы. Если бы мы отошли сейчас, – что практически вытекало из этого предложения, – конгресс, скорее всего, не поддержал бы размещение в будущем году. Доводы в пользу программы не стали бы лучше, чем сейчас, а оппоненты укрепили бы свои позиции, навязав годичную отсрочку. Более того, задержка в один год обернулась бы фактической отсрочкой на два-три года в установке системы в действие: понадобится дополнительно год или два для возобновления работы производственного оборудования, которое было когда-то закрыто. В силу этого решение отложить означало бы решение о том, что Соединенные Штаты окажутся без какой бы то ни было ракетной обороны на протяжении большей части 1970-х годов и без заверений в советской сдержанности.

14 марта Никсон объявил о своем решении продолжать программу ПРО. Программа Никсона предусматривала 12 отдельных площадок для территориальной обороны, из которых четыре станут также защищать «Минитмены», всего 19 радаров и несколько сот ракет-перехватчиков. Она должна быть завершена к 1973 году. Для демонстрации новизны система «Сентинел» Джонсона теперь переименовывалась в «Сейфгард». Она отличалась от системы «Сентинел» преимущественно в покрытии всех Соединенных Штатов радарами, обеспечивая лучшую основу для быстрого расширения против Советского Союза и сосредоточиваясь в какой-то степени больше на обороне баз МБР. В заявлении Никсона пояснялось:

«Я принял во внимание мнение о том, что начало создания противоракетной обороны США осложнит соглашение по стратегическим вооружениям с Советским Союзом.

Я не считаю, что свидетельства недавнего прошлого заключают такого рода предмет спора. Советский интерес к стратегическим переговорам был подорван решением предыдущей администрации разместить систему ПРО «Сентинел» – на самом деле об этом было официально объявлено вскоре после этого. Я считаю, что совершенствования, которые были внесены в предыдущие программы, дадут Советскому Союзу еще меньше оснований рассматривать наши оборонные усилия как препятствие для переговоров. Более того, я хотел бы подчеркнуть, что при любых переговорах об ограничении вооружений с Советским Союзом Соединенные Штаты будут полностью готовы обсуждать ограничения как оборонительных, так и наступательных систем вооружений».

Это заявление вызвало острые длительные дебаты, продолжавшиеся с марта и вплоть до большей части августа. 6 августа сенат в захватывающей дух борьбе одобрил выделение средств на программу ПРО с перевесом всего лишь в один голос.

Но оппоненты по-прежнему не сдавались. В последующие годы им удалось сократить финансирование до суммы, выделенной в 1969 году на программу «Сейфгард» с ее 12 площадками и сокращенной в 1972 году до трех площадок. Договор ОСВ 1972 года ограничил количество площадок ПРО двумя для каждой страны, включая одну для защиты национального командования и одну для полигона МБР. В 1974 году Соединенные Штаты и Советский Союз внесли поправки в договор и ограничили каждую сторону одной площадкой (либо для полигона МБР, либо для защиты национального командования). Настойчивость со стороны конгресса и бюрократическая деморализация закончились в 1975 году единодушным решением Соединенных Штатов отказаться даже от единственной площадки, которую мы могли бы иметь в соответствии с договором. Но к тому времени программа ПРО отслужила свою минимальную цель содействия достижению соглашения по ОСВ 1972 года, которое прекратило количественное наращивание советских наступательных стратегических сил. Тем не менее я всегда считал решение 1975 года отказаться от нашей последней площадки ошибкой, даже несмотря на то, что молчаливо с этим согласился.

Разделяющиеся головные части с боеголовками индивидуального наведения (РГЧИН)[77]

Вопрос о разделяющихся головных частях с блоками индивидуального наведения (РГЧИН) был обратной стороной проблемы ПРО. МИРВы были созданы при администрации Джонсона для противодействия советскому размещению обороны ПРО путем подавления ее поступающими боеголовками без увеличения при этом нашего количества пусковых систем, что рассматривалось как оказывающее дестабилизирующее воздействие. Теория гласила, что, если в ответ на советское наращивание мы увеличиваем количество наших собственных ракет, мы, дескать, подталкиваем гонку вооружений. Если же, однако, мы увеличивали количество боеголовок на каждой отдельной ракете, то могли гарантировать наш потенциал нанесения ответного удара без риска подталкивания гонки вооружений. Расширь Советы свою систему ПРО, наши ракеты с разделяющимися боеголовками могли бы ее превзойти. И даже если бы только небольшое количество наших ракет выжило от внезапного удара, так аргументировалось некоторыми, оставшиеся вполне были способны нанести неприемлемый урон агрессору, потому что несли несколько боеголовок. Аргументация была несколько туманной, так как вооруженные МИРВами силы вновь давали значительное преимущество нападающему. Даже если обе стороны имели паритет, скажем, в 1000 ракет с тремя боеголовками на каждой, сторона, которая нанесет удар первой, будет в состоянии направить 3000 боеголовок против 1000 целей, имея заманчивые шансы на успех. Почему увеличивающееся количество боеголовок было бы более стабилизирующим фактором, чем увеличение количества носителей, не было ни самоочевидно, ни каким-то образом объяснимо. Никто не обращал внимания на нашу ситуацию после того, как Советы разработали свои собственные РГЧИН, когда количество носителей и их уязвимость вновь стали относительным фактором.

Программа МИРВ не вызвала такого бурного спора, как система ПРО. Одной причиной этого был тот факт, что МИРВы были уже профинансированы администрацией Джонсона, а испытания начались в августе 1968 года. Джинн МИРВов был фактически выпущен из бутылки. Но начало нового и окончательного раунда испытаний МИРВов было намечено на май. Именно против этого противники сосредоточили свой огонь, особенно после решения Никсона от 14 марта по ПРО. Они строго следовали тому, что стало ритуалом для противников новой системы вооружений. Новую систему открыто клеймили одновременно как ненужную и дестабилизирующую, как дублирующую совершенно аналогичную существующую систему вооружений или как предвосхищающую намного лучшую систему, которую можно было бы получить 10 лет спустя. Более того, утверждалось, что наши программы «опережали» советские; если мы продемонстрируем сдерживание, то же самое сделает и наш противник. (Разумеется, и в случае с ПРО нас просили показать сдержанность, хотя наш противник этого не делал.) Таким же был довод оппонентов в отношении водородной бомбы; он использовался и в случае с МИРВами. В обоих случаях Советы благополучно продвигались со своими программами, пока дебаты кипели в Америке.

В июне сенатор Клиффорд Кейс предложил поправку в законопроект об ассигнованиях, предусматривавшую прекращение испытаний МИРВ. Когда предложение было отвергнуто комитетом по ассигнованиям, Кейс пригрозил вновь внести ее на пленарном заседании. 17 июня сенатор Эдвард Брук представил резолюцию о моратории на МИРВ. Ее поддержали еще 40 других сенаторов, и Брук сказал мне, что было, по крайней мере, более десятка сенаторов, которые проголосовали бы за эту резолюцию. 15 июня сенатор Томас Иглтон потребовал от президента остановить развертывание МИРВ. В палате представителей член палаты Джонатан Бингем внес резолюцию, требующую мораторий; более сотни его коллег присоединились к нему. 16 июня конгрессмен Джон Андерсон, председатель конференции Республиканской партии в палате представителей, рекомендовал прекратить испытания МИРВ до получения результатов на переговорах по контролю над вооружениями. 9 октября подкомитет по иностранным делам палаты представителей опубликовал доклад, призывающий президента уделить «первостепенное внимание» замораживанию испытаний МИРВ во время переговоров по ОСВ.

Направленность кампании состояла в том, чтобы Соединенные Штаты прекратили испытания МИРВ в одностороннем порядке как способ подтолкнуть Советский Союз на аналогичный поступок. 12 июня «Нью-Йорк таймс» заявила: «Одним из способов подтолкнуть г-на Косыгина на прекращение испытаний МИРВ – или фактически остановить работу над ними с объявлением о том, что она не будет возобновлена до тех пор, пока Советский Союз воздерживается от испытаний многозарядных головных частей». 20 июня газета утверждала: «Ни одно решение, с которым столкнется Ричард Никсон как президент, не окажется настолько значимым, как решение, с которым он столкнется в следующие несколько дней по вопросу о предложении отменить пусковые испытания МИРВ. …Продолжающиеся испытания даже еще несколько недель угрожают ввести мир в точку невозврата в деле дорогостоящего и опасного нового витка ракетной гонки».

Ряд экспертов Белого дома по отношениям с конгрессом настаивали, чтобы мы пошли на мораторий на испытания МИРВ с целью улучшения отношения конгресса к ПРО. Я сомневался в такой мотивировке, написав президенту 23 мая, что прекращение испытаний МИРВ «могло бы создать давление с целью прекращения программ «Минитмен-3» и «Посейдон» (ракеты, предназначенные для того, чтобы нести МИРВы) …еще больше подрывая стратегическую программу США». А поскольку главной целью МИРВов было проникновение в оборону ПРО, то логика, которая вела бы сенаторов, ратующих за мораторий на МИРВы, в число сторонников МБР «Сейфгард», была «непонятна».

Сенатор Брук продолжал проталкивать свое предложение. В бурном разговоре со мной 23 мая Брук подчеркнул, что, если испытания будут завершены, то поистине «джинн» окажется «выпущенным из бутылки». Весь этот вопрос был делом «совести». Научное сообщество вмешалось в дискуссию; многие из моих собственных друзей в разных университетах писали мне, настаивая на одностороннем прекращении испытаний МИРВ.

На нас оказывалось давление с тем, чтобы были предприняты два важнейших шага: первый, отказаться от нашей ПРО на односторонней основе; второй, отложить размещение МИРВ в качестве одностороннего жеста – короче, отказаться от обоих видов нашей ракетной обороны и средств поражения, которые уже развернуты Советским Союзом. Все это отстаивалось, в то время как советский ракетный арсенал рос темпами в 200–300 ракет в год. Если Советы наращивали потенциал, пока мы отказывались от своих программ, то откуда у них были бы стимулы вести переговоры по соглашению об ограничениях? Наша односторонняя сдержанность была бы стимулом для Советов не урегулировать, а затягивать, сдвигать баланс как можно больше в свою сторону, пока мы были парализованы. Отказ одновременно и от ПРО, и от МИРВ, таким образом, не только подрывал бы перспективы любого соглашения по ОСВ, но и, возможно, обеспечил бы стратегическое превосходство Советов на десятилетие.

И так случилось, что, когда переговоры по ОСВ начались в ноябре, вопреки зловещим предсказаниям участников переговоров по контролю над вооружениями, Советы оказались вполне готовы вести переговоры и по ПРО. Они продемонстрировали, с другой стороны, интерес только к пределам по размещению МИРВ, не возражая против их испытаний и тем самым стараясь догнать нас в технологическом плане. Ни наша программа ПРО, ни испытания МИРВ не создали трудностей для ОСВ. Напротив, они только ускорили ход переговоров.

Нападки на оборонный бюджет

Нападки на программы ПРО и МИРВ в 1969 году, однако, выросли в наступление на оборонный бюджет в целом. Никсон представил свой первый полный бюджет 2 февраля 1970 года. Он старался расположить к себе оппозицию, говоря красноречиво о необходимости пересмотра национальных приоритетов. В своем послании конгрессу «О положении в стране» и в бюджетном послании он предложил увеличение финансирования на помощь семьям, продовольственные субсидии, улучшение состояния воздуха и воды, а также работы транспорта. Его оборонный бюджет на сумму 73,5 млрд долларов был урезан на 5 млрд долларов в закупках оборонной продукции по сравнению с предыдущим годом. Фактически его расходные предложения были первыми, сделанными каким-либо президентом за последние 20 лет, в которых на оборону выделялось меньше, чем на удовлетворение «человеческих потребностей»: 37 процентов шло на вооруженные силы, 41 процент – на программы социального обеспечения. (В предыдущем году – по существу бюджет Джонсона – 44 процента шло на оборону, 34 процента на программы социального обеспечения.) Ричард Никсон предложил пересмотреть приоритеты, за что его критики с таким азартом выступали годами.

Я не был так уж рад этой тенденции, поскольку, несмотря на все разговоры об урезании только «излишков», был уверен, что мы не прекратим сокращать боевую эффективность наших войск. Следовательно, военное уравнение пойдет в неверном направлении в том, что касается как стратегических, так и обычных войск. 14 января 1970 года я обсудил это дело с Джоном Эрлихманом, который, будучи помощником, ответственным за внутренние программы, естественным образом отстаивал внутренние приоритеты. Эрлихман сказал, что «всем» известно, что минобороны получает слишком много. Я ответил – с долей предвидения, которого тогда не понимал, – что они не захотят это «знать» в 1973 году, когда взорвется Ближний Восток. Несмотря на чинимые препятствия и запреты со стороны Холдемана, утверждавшего, что Никсон устал от всех этих бюджетных передряг, позже в тот же день я все это выдал президенту: «Проблема в том, что вы легко можете оказаться в чрезвычайной ситуации через два-три года, когда у вас не будет сил на это».

Никсон отнесся с пониманием, но посчитал, что, если он не предложит хоть какое-то сокращение, критики перехватят инициативу и разрушат военную программу полностью. У него был повод для беспокойства. Его сокращения ничего не имели общего с криками критиков, которые отвергали их как слишком заниженные. Утверждалось, что наши обычные вооруженные силы якобы излишне велики по численности и не соответствуют уменьшившимся обязательствам, заложенным в Гуамской доктрине президента. Бюджет на стратегические войска, как заявлялось, мог бы быть сокращен и дальше и по-прежнему оставался бы достаточным для целей сдерживания. Бюджет на 1971 год включал долгосрочные программы, которые, как говорилось, приведут к раздуванию будущих бюджетов. Речь шла о самолетах-носителях и тактических военно-воздушных силах, равно как и о дорогостоящем новом стратегическом вооружении. «Нью-Йорк таймс» 17 января 1970 года жаловалась на то, что приглаженный оборонный бюджет Никсона отражал только сокращения, ожидаемые в результате сокращения масштабов вьетнамских операций; они не представляли «фундаментальных сдвигов в стратегии и еще меньше в деле переоценки ценностей и смене приоритетов». 18 января Джеймс Рестон писал о том, что оборонный бюджет можно было бы спокойно сократить до 58–63 млрд долл., ссылаясь на бывшего министра обороны Макнамару и его заместителя Розуэлла Джилпатрика как на авторитетные мнения. Бывший аналитик по вопросам ВВС А. Эрнст Фитцджеральд, которого уволили за осуждение превышения расходов на транспортный самолет С-5А и который теперь был представителем групп, борющихся с расходами на оборону, сказал 27 января, что 20 млрд долларов должны быть сокращены в оборонном бюджете, 5 млрд из которых должны быть из сумм расходов на военные закупки и на фонды развития. Два дня спустя в большой передовой статье «Нью-Йорк таймс» говорилось о том, что можно было бы сократить 8 млрд долларов, помимо предполагаемых пяти: 2 млрд долларов от моратория на ПРО-МИРВ, 1,5 млрд от ускоренного ухода из Вьетнама, свыше 4 млрд долларов от сокращений на силы общего назначения.

Мнения в конгрессе отражали мнения в передовой газеты. На заседании комитета совета демократической политики по национальным приоритетам в феврале Хьюберт Хамфри обвинил Никсона в том, что тот предпочитает бросать миллиарды на военные цели в ущерб потребностям здравоохранения и образования. Сенатор Эдвард Кеннеди предложил на этом же заседании несколько областей, в которых могли бы быть сделаны дальнейшие сокращения, включая программу бомбардировщика В-1, МБР «Сейфгард» и американские обычные войска в Европе:

«Нам не следует повторять ошибок 50-х и 60-х, когда мы излишне остро реагировали на страхи «холодной войны» и помогали стимулировать разжигание гонки вооружений.

Поскольку федеральный бюджет был резко сокращен по многим областям, ни один из аспектов военных расходов не может оставаться без дополнительного изучения. …Я считаю, что я продемонстрировал, что бюджетный запрос президента для министерства обороны не достиг низшей точки. Дальнейшие крупные сокращения могут и будут сделаны, что полностью отвечает интересам укрепления национальной обороны»[78].

2 мая двухпартийная группа из 12 сенаторов объявила о планах строгого рассмотрения оборонного бюджета с намерением пересмотра «относительных приоритетов между военной безопасностью и внутренними потребностями». Сенаторы добавили: «Мы считаем, что в результате такого тщательного рассмотрения можно будет и существенно сократить общий уровень расходов, и обеспечить большую, если не сказать гораздо большую, безопасность для Соединенных Штатов». Группа либерально настроенных конгрессменов и сенаторов опубликовала неофициальный доклад в конце июня с рекомендацией дальнейших сокращений на сумму в 4,65 млрд долларов, полученных от программ на испытания и размещение МИРВ и от закупок истребителей F-14 «Томкэт», тактических бомбардировщиков F-111 и МБР «Сейфгард».

Как оказалось, ко времени окончательного голосования по ассигнованиям на оборону в декабре 1970 года конгресс пришел к выводу о необходимости сократить дополнительно 2,1 млрд долларов, хотя Никсон уже сократил их на 5 млрд долларов, – что привело к общему сокращению по сравнению с предыдущим годом на сумму, превышающую 7 млрд долларов. Но даже это не определяло всеохватывающую антивоенную атмосферу, враждебность по отношению к расходам на оборону, вероятность того, что любые новые военные программы непременно приведут к жестоким сражениям, и возникший таким образом туман неопределенности в отношении оборонного планирования и нашей долгосрочной безопасности, когда десятилетие 1960-х годов приближалось к концу.

Безусловно, наиболее огульные обвинения были, в конечном счете, отбиты. ПРО получила добро, испытания МИРВ были продолжены, мы даже преуспели в получении средств на В-1 и «Трайдент», хотя и слишком медленными темпами. Не произошло каких-то значительных сокращений в наших жизненно важных дислокациях за рубежом. Но к тому времени, когда советское наращивание потребовало срочной переоценки стратегической доктрины и сил, энергия главы исполнительной власти, потраченная на арьергардные бои, оставалась на минимальном уровне. Аналитики из Пентагона были вынуждены сосредоточиться скорее на сохранении существующих силовых структур, чем на приспособлении их к изменяющимся обстоятельствам.

Сокращения были бы, вероятно, намного хуже, если бы Никсон не попытался среагировать на общенациональные настроения, когда он сам чуть покромсал оборонный бюджет, и если бы мы не облегчили бюджетное бремя, выведя постепенно войска из Азии. Мы никогда не узнаем. Я спрашивал себя после этого, разумнее ли ставить вопрос ребром, занимая твердую позицию. Наверное, следовало бы провести общенациональные дебаты по вопросу о нашей позиции в области обороны в 1969 году. Примирительная позиция не смогла ублажить критиков и могла бы деморализовать сторонников сильной обороны. Как в деле с противоречиями по Вьетнаму, она имела тенденцию изолировать администрацию, поскольку она, как представлялось, узаконивала предписания критиков, с которыми администрация на самом-то деле была не согласна, и привела бы к тому, что дебаты превратились бы в выполнение согласованных утверждений. С другой стороны, звучные выступления президента о важности обороны, такие как в Академии ВВС в июне 1969 года, были встречены с насмешкой и возмущением в средствах массовой информации и конгрессе. Единственный вопрос, который звучал в конгрессе, касался не того, нужно ли сокращать оборонный бюджет, а на сколько. Сторонники бюджета в конгрессе и стране не спешили на баррикады. Во время антивоенной истерии, вызванной Вьетнамом, бросить вызов охватившему конгресс всеподавляющему чувству в пользу «внутренних приоритетов» почти неизбежно означало бы тщетность усилий и посыпание соли на открытые раны вьетнамских дебатов.

Никсон и Лэйрд за годы пертурбаций, сокращений и конфликтов в итоге смогли сохранить основы нашей военной структуры. Администрация Никсона дала старт исключительно новым программам – стратегический бомбардировщик В-1, «Трайдент», крылатые ракеты – и заложила основу, на которой стало возможно что-то строить, когда настроения в конгрессе изменились во второй половине 1970-х годов.

Стратегическая доктрина

Среди всех этих пертурбаций мои сотрудники и я сам – при мощной поддержке президента – занялись пересмотром военной доктрины. Цель заключалась в том, чтобы дать нам со временем возможность планирования и защиты наших военных программ на основании аргументированных критериев, приспособить нашу стратегию к новым реалиям и попытаться освободить общественные дебаты от налета эмоциональности.

Первой проблемой стало пересмотреть стратегию всеобщей ядерной войны. Согласно доктрине «гарантированного уничтожения», которой руководствовалась предыдущая администрация, мы сдерживали советское нападение поддержанием наступательных сил, способных достичь определенного уровня смерти среди гражданского населения и урона в промышленности[79]. Эта стратегия не была направлена на уничтожение ракет и бомбардировщиков; такой подход привязал бы нашу организационную структуру вооруженных сил к уровню вооруженных сил противной стороны – а именно этого сторонники «гарантированного уничтожения» старались избежать. Они предпочитали очевидную определенность абсолютного стандарта степени разрушения, выраженной в экономических терминах (системный анализ был, в конце концов, техническим средством работы экономиста), что освобождало нас от необходимости сравниваться с растущей советской мощью. Количество ядерного оружия, необходимого для достижения высокого уровня разрушительной силы, был четко определен и не был слишком большим.

Примечательно, но доктрину «гарантированного уничтожения» поддерживали либеральные сторонники контроля над вооружениями, которые, как предполагалось, были более всего озабочены проблемами гуманности, применяли наиболее негуманную стратегию ведения войны. Их аргументация состояла в том, что, чем ужаснее последствия войны, тем менее вероятно, что мы пойдем на нее, а чем более контролируемы ее последствия, тем больше риск того, что война на самом деле произойдет. В силу этого для Соединенных Штатов и Советского Союза целиться в население друг друга, чем целиться по ракетным базам противоположной стороны, было желательно. Если взаимное уничтожение было единственным путем, ни одна из сторон не прибегнет к ядерному оружию. Что произойдет в случае ошибки в расчетах, оставалось делом будущего. Как мы смогли бы защищать союзников при таких обстоятельствах, не анализировалось.

Дилемма, которая никогда не решалась при помощи данной доктрины, была сугубо психологической. Все было отлично, когда угрожаешь взаимным самоубийством во имя целей сдерживания, особенно в случае прямой угрозы национальному выживанию. Но ни один президент не может пойти на то, чтобы такого рода угроза была вполне вероятной, за исключением проведения дипломатии, которая предполагала бы высокую степень абсурдности, – а это, в свою очередь, было исключено в силу нашей политической системы, которая требует от нас руководствоваться принципами предсказуемости и умеренности. А если сдерживание не работало, и президент в итоге сталкивался с решением нанести ответный удар, то кто примет на себя моральную ответственность рекомендовать стратегию, основанную на массовом уничтожении гражданского населения? Как могут Соединенные Штаты удерживать своих союзников вместе, когда доверие к их стратегии утрачено? Как же нам поступить с советскими обычными вооруженными силами, если Советы считали, что мы имели в виду, когда говорили о базировании стратегии уничтожение гражданского населения?

Продвинувшись на шаг вперед, стратегия «гарантированного уничтожения» привела к чрезвычайному заключению о том, что уязвимость нашего гражданского населения является залогом, ободряющим Советский Союз и гарантирующим его сдержанность в любом кризисе. Впервые крупная страна увидела выгоду в усилении собственной уязвимости. «Гарантированное уничтожение» было одной из тех теорий, которые звучат впечатляюще на научных семинарах, но ужасно непрактичны для принимающего решение лица в реальном мире и ведут к катастрофе, если когда-либо применяются.

Я был также озабочен тем, что по мере приближения стратегического равенства между Соединенными Штатами и Советским Союзом стратегические войска могли бы быть применены в чем-то меньшем по масштабам, чем массированное наступление. Я обратил внимание президента в июне 1969 года на дилемму, с которой мы столкнулись бы, имей место ограниченное советское ядерное нападение, и попросил его дать распоряжение Пентагону разработать варианты стратегии на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, за исключением всеобщего ядерного вызова. Президент согласился. Распоряжения на этот счет были сделаны. Но весь наш военный механизм противится вторжению в стратегическую доктрину, даже когда речь идет о Белом доме, стремящемся оказать какую-то помощь. Когда я вступил в свою должность, бывший министр обороны Роберт Макнамара сказал мне, что он пытался в течение семи лет дать президенту больше возможностей. Но в итоге он сдался, по его словам, перед лицом бюрократической оппозиции и решился на импровизацию. Я был настроен добиться большего; но успех был только частичным. Ответственные за формирование гражданской обороны люди осторожничали, потому что многовариантность потребовала бы каких-то новых сил, сложных бюджетных решений. Командующие видами вооруженных сил тоже действовали неохотно, потому что они предпочитают обсуждать уровень своих видов войск, скорее торгуясь друг с другом, чем ставить их в зависимость от милости гражданских аналитиков, которые, как показывает опыт, предпочитают скорее ослабить, чем усилить. А поскольку наши военные операции планируются объединенными командованиями, не подчиненными военным службам, различные начальники штабов больше разбираются в закупочных предприятиях, чем в организациях, ответственных за реализацию стратегии. Они с большим подозрением относятся к любым формулированиям доктрин, которые позже могли бы помешать их решениям о закупках. Так случилось, что конкретная президентская директива 1969 года с запросом об аргументации военно-морских программ так и не получила удовлетворительный ответ в течение восьми лет, пока я служил в Вашингтоне. Такая реакция всегда была не только проявлением неподчинения, но также и совершенно бесполезна. Несмотря на напоминания каждые полгода, директива считалась невыполненной в отчетных документах, когда мы покинули свои посты. Аналогичный подход существовал и в других службах.

Несколько боˊльший прогресс был достигнут в разработке более избирательной стратегии всеобщей войны, частично в силу значительного давления со стороны Белого дома. Объединенный комитет начальников штабов пошел на сотрудничество, поскольку там понимали, что доктрина «гарантированного уничтожения» неизбежно привела бы к политическим решениям прекращения или пренебрежения в плане совершенствования наших стратегических сил, а со временем и их сокращения. В силу этого мы разработали в 1969 году новые критерии «стратегической достаточности», который увязал наше стратегическое планирование с уничтожением не только гражданского населения, но также и военных целей. Эти критерии «стратегической достаточности» имеют свое разумное обоснование, а не действуют чисто рефлекторно. Они вооружили нас, по меньшей мере, теоретической возможностью применить силы для целей, выходящих за пределы массового уничтожения населения.

Перевод этих доктринальных инноваций в оперативные планы оказался гораздо сложнее. Планирование началось немедленно, но оно не было завершено вплоть до вступления Джеймса Р. Шлезингера в должность министра обороны (1973–1975 годы). Тогда были выдвинуты и некоторые новые варианты целей. К сожалению, ко времени их разработки они уже оказались устарелыми в силу технологического прогресса. Ожидаемое количество жертв в ядерной войне удвоилось даже для минимальных ядерных вариантов. Министр обороны Гарольд Браун продолжил эти действия в администрации Картера. Принятие более избирательной ядерной стратегии, сохранение, по крайней мере, какой-то надежды на цивилизованную жизнь остается и по сей день одной из самых трудных задач, которые следовало решать, что требовало значительной перетряски всего нашего военного механизма. Если бы мы эту проблему не решили, она рано или поздно привела бы к параличу всю нашу стратегию и внешнюю политику.

Тактическое ядерное оружие

Сходная проблема существовала и применительно к тактическому ядерному оружию. Можно было бы подумать, что если наши стратегические силы приближались к паритету с силами СССР и что если мы уступали по обычной военной мощи, то боˊльший упор должен был бы ставиться на тактических ядерных силах. В этом как раз и заключалась объявленная стратегия НАТО «гибкого реагирования». Но внутри нашего правительства энтузиазма в отношении этой концепции было не так уж и много. Гражданские чиновники в государственном департаменте и Пентагоне, особенно эксперты в области системного анализа, были готовы создать расчищенный «переход» от обычных войн и вооружений к глобальным ядерным войнам и отложить решение прибегнуть к какому-либо виду ядерного оружия, которое, как они полагали, будет стремиться разрушить все различия между ядерной и обычной стратегией.

Отрывок из исследования по военным вариантам для НАТО отражал именно такое состояние умов. Это конкретное исследование оказалось не способным обнаружить какую-либо пользу от ядерного оружия для НАТО, даже несмотря на то, что наши запасы там исчислялись тысячами. Главная роль наших ядерных сил в Европе, как утверждалось в исследовании, состоит в том, чтобы увеличить советские оценки ожидаемых издержек от агрессии и добавить большие сомнения в их расчеты. Вывод исследования был таким: ядерные силы вовсе не обязательно должны оказывать решающее воздействие на возможность или формы агрессии. Это было удивительное заявление страны, которая сохраняла мир в Европе более 20 лет, опираясь на свое ядерное превосходство. Не было ясности и в том, как силы, которые считают не имеющими решающего воздействия, могут повлиять на расчеты потенциального агрессора. Это был совет на поражение – отказаться от как стратегических, так и тактических ядерных сил, поскольку ни одна страна НАТО, – включая нас самих, – не была готова заниматься массированным наращиванием обычных сил, что было единственной альтернативой.

Еще больше все запутывалось от того, что в то время как американские гражданские аналитики энергично выступали против использования ядерного оружия как неэффективного и влекущего за собой риски дальнейшей эскалации, наши союзники настаивали на проведении курса, противоречащего преобладающей теории в Вашингтоне. Они настаивали как на гарантированном использовании на ранней стадии тактического ядерного оружия, так и на исключении своих территорий от его использования. В силу этого во время обсуждений, которые велись с 1968 года в рамках группы ядерного планирования НАТО, неизбежно стали возникать серьезные расхождения во мнениях. Группа была создана министром обороны Макнамарой как механизм, в работе которого могли принять участие наши союзники в решениях по ядерным вопросам, не получая ядерного оружия в собственные руки[80]. Денис Хили, в то время британский министр обороны, объяснил мнение своего правительства, когда Никсон посетил Лондон в феврале 1969 года. Судя по рассуждениям Хили, обычные силы НАТО будут в состоянии оказывать сопротивление в течение только нескольких дней. Отсюда, важным было как можно скорое применение ядерного оружия. Хили подчеркнул решающую важность в том, чтобы заставить Советы понять, что Запад предпочел бы довести дело до стратегического обмена, чем сдаться. Группа ядерного планирования работала над решением этой шарады; ее «решением» стало применение очень небольшого количества тактических вооружений в качестве предупреждения о том, что дела выходят из-под контроля.

То, на чем настаивала Великобритания, поддержанная Западной Германией, стали называть «демонстрационным применением» ядерного оружия. Это означало взрыв ядерного оружия в каком-то удаленном месте, которое не приведет к множеству жертв – в воздушном пространстве над Средиземным морем, например, – в знак того, что возможно более серьезное применение в случае, если предупреждение не сработает. Я особенно не интересовался и никогда не относился серьезно к этой концепции. Я считал, что Советский Союз никогда не нападет на Западную Европу, не предполагая, что последует ядерный ответ. А реакция, которая была задумана как не имеющая никакой военной подоплеки, демонстрировала бы больше колебаний, чем решительности; она, в силу этого, как представляется, скорее, подстегнула бы нападение, чем предупредила бы его. Если ядерное оружие и должно было быть применено, нам требовалась концепция, при помощи которой нападение могло бы быть остановлено еще на земле. Нерешительная и неэффективная реакция была чревата рисками оставить нас без иного выбора, кроме капитуляции или холокоста.

Но что такое «эффективная реакция»? При условии политической невозможности выставить адекватные обычные силы европейцы видели в ядерном оружии самое эффективное средство сдерживания. Однако они опасались его применения на своих территориях; то, что казалось «ограниченным» для нас, могло быть катастрофическим для них. Истинной целью наших союзников – подчеркивание дилеммы тактического ядерного оружия – было подтолкнуть Соединенные Штаты на как можно скорейшее использование стратегического ядерного оружия. А именно это было совершенно неприемлемо для американских политиков. Наша стратегия – и тогда, и сейчас – должна предусматривать использование в итоге стратегического ядерного оружия, если Европу нельзя будет защитить каким-либо иным способом. Но она должна стараться разрабатывать иные варианты, как в плане увеличения значимости сдерживания, так и в плане согласия на гибкое применение нашей мощи в случае провала сдерживания.

В 1969 году возник временный компромисс, который фактически только затушевал спор. Группа ядерного планирования оставляла открытыми обе возможности как «демонстрационного», так и «оперативного» использования тактического ядерного оружия. Другими словами, не было принято какого-то конкретного решения. Лэйрд был прав, когда докладывал президенту: «Проблема в долгосрочном плане расхождения между американской и европейской точкой зрения по вопросу о стратегии сохраняется».

Полторы войны

Хотя ядерная проблема не была разрешена, – и, вероятно, не могла быть разрешена, – одно крупное преобразование нашей стратегической доктрины действительно имело место в 1969 году. Ему было предназначено оказать глубокое воздействие на нашу внешнюю политику. То, что начиналось как эзотерическая дискуссия по вопросам военной стратегии, превратилось в один из важнейших сигналов Китайской Народной Республике о том, что мы имеем в виду улучшить отношения с ней.

Когда администрация Никсона пришла к власти, преобладающей доктриной для обычных вооруженных сил была стратегия «двух с половиной войн». В соответствии с ней Соединенным Штатам были нужны такие вооруженные силы, которых было бы достаточно для того, чтобы: 1) вести начальную (90 дней) оборону Западной Европы против советского нападения; 2) держать стабильную оборону против всеобщей советской атаки либо в Юго-Восточной Азии, либо в Корее; 3) держать оборону в непредвиденной ситуации, например, на Ближнем Востоке. Наше стратегическое планирование придерживалось взглядов, которые были опровергнуты политическими фактами: что мы столкнулись с коммунистическим монолитом, что всеобщая война, почти несомненно, вызовет одновременное нападение на наши жизненно важные интересы как со стороны Советского Союза, так и со стороны коммунистического Китая. Безусловно, мы никогда не предпочитали создавать обычные вооруженные силы, предусматриваемые этой амбициозной стратегией. В военных терминах стратегия «двух с половиной войн» была только на бумаге, при которой энное количество дивизий было предназначено для Европы, а остальные для Азии. Однако ее главный эффект носил психологический характер. Стратегия эта соединяла советскую и китайскую угрозы в нашем понимании так сложно и запутанно, что любой анализ возможного использования ядерного оружия имел тенденцию исходить из того, что Советский Союз и Китай считались районом, представляющим одну цель. В политическом плане эта стратегия не допускала нашего понимания нарождающегося раскола между коммунистическими гигантами и возможностей, возникающих в результате этого для Соединенных Штатов.

При выдвижении мною одной из первых инициатив в качестве помощника по национальной безопасности я дал старт переоценке исходных положений концепции «двух с половиной войн». Межведомственная группа отреагировала пятью вариантами, которые мои сотрудники вместе со мной переварили в три. Каждая альтернативная стратегия была проанализирована с точки зрения непредвиденных обстоятельств, с которыми она нам позволит справиться, и бюджетных условий. Стратегии для НАТО были сопоставлены в разных вариациях со стратегиями для Азии. Эти комбинации были, в свою очередь, соотнесены с предполагаемыми внутренними расходами так, чтобы президент мог решать, на какой уровень риска он идет, если он отказывается от какого-то конкретного стратегического варианта ради конкретной внутренней программы. Эти три варианта были такими:

• Стратегия 1 позволяла иметь обычные вооруженные силы для предварительной (в течение 90 дней) обороны Западной Европы от главной советской атаки и для одновременной помощи (в виде материально-технической поддержки и со стороны ограниченных боевых подразделений США) какому-либо азиатскому союзнику против угроз, за исключением полномасштабного китайского вторжения.

• Стратегия 2 позволяла иметь силы, способные либо оказать помощь НАТО на начальной стадии обороны, либо защитить от полномасштабного китайского нападения в Корее или Юго-Восточной Азии. Это означает, что мы не держим войска для ведения полномасштабных боевых действий в Европе и Азии одновременно.

• Стратегия 3 (фактически это наша стратегия перед Вьетнамской войной) позволяет иметь войска США для обороны НАТО на начальной стадии и обороны Кореи или Юго-Восточной Азии от полномасштабного китайского нападения. Войска будут способны ответить на главные угрозы со стороны Варшавского договора и Китая одновременно.

2 октября 1969 года я написал президенту, суммировав варианты и их военные и бюджетные последствия. У ведомств были отличающиеся от моих взгляды, о которых я честно доложил, но в случае расхождения взглядов президент, как всегда, хотел иметь мои рекомендации. Я настаивал на том, чтобы он одобрил Стратегию 2: «Я считаю, что одновременное нападение со стороны Варшавского договора в Европе и китайская атака обычными силами в Азии вряд ли возможны. В любом случае я не считаю, что такое одновременное нападение могло бы или должно было быть отражено сухопутными войсками».

Никсон принял мои рекомендации. Это было одно из наиболее важных решений периода его президентства. Прежде всего, гармонизировались доктрина и возможности. Мы никогда не накапливали войска, которых требовала наша доктрина «двух с половиной войной». Пропасть между нашей декларативной и нашей действительной политикой должна была неизбежно создать смятение в умах потенциальных агрессоров и вызвать серьезные риски в случае, если бы мы попытались ее применить. Не было никакой реальной перспективы, чтобы китайцы и Советы двинулись против нас в одно и то же время. Но если бы и было совместное нападение Китая и Советского Союза, мы оказались бы перед лицом угрозы существованию глобального равновесия; предположить, что при таких обстоятельствах мы ограничили бы наш ответ обычной войной в двух далеко отстоящих друг от друга регионах, лишь умножило бы наши опасности.

Политические последствия были даже более убедительными. Нам пришлось бы капитулировать перед коммунистическим монолитом. Объединив советские и китайские цели, мы создали предположения о том, что ограничивали бы гибкость нашей дипломатии и противоречили бы наглядному антагонизму между двумя крупными коммунистическими державами. Переориентация нашей стратегии стала для Китайской Народной Республики сигналом того, что мы видели ее цели раздельно от целей Советского Союза, что наша военная политика не рассматривала Китай в качестве некоей главной угрозы. Хотя наша смена доктрины никогда не признавалась Пекином, было немыслимо, чтобы ее проигнорировали прилежные ученики геополитики, которые так дотошно отслеживали все американские публичные заявления. Мы же не только начали отражать новую стратегическую схему в нашем военном планировании как для ядерной, так и обычной войны. Для того чтобы не оставалось никаких сомнений в отношении наших намерений, мы предприняли чрезвычайный шаг и подробно изложили наши обоснования в первом ежегодном докладе президента конгрессу 18 февраля 1970 года, наряду с положениями анализа, которые я только что описал. Ключевые фразы звучали так:

«В наших усилиях по гармонизации доктрины и возможностей мы выбрали то, что лучше всего охарактеризовано как стратегия «одной с половиной войны». В соответствии с ней мы будем иметь в мирное время вооруженные силы, достаточные для одновременного противодействия крупному коммунистическому нападению либо в Европе, либо в Азии, оказывая помощь союзникам в противодействии некитайским угрозам в Азии, сообразуясь с обстоятельствами в остальных местах (выделено автором).

Выбор этой стратегии основывался на следующих соображениях:

– ядерный потенциал наших стратегических сил и сил театра военных действий служит в качестве сдерживающей силы полномасштабной советской атаки на европейские страны – члены НАТО или китайского нападения на наших азиатских союзников;

– перспективы скоординированного нападения на два фронта на наших союзников со стороны России и Китая низки из-за рисков ядерной войны и невозможности китайско-советского сотрудничества…»

И Западная Европа – а не Азия – была выделена как театр военных действий, в котором угроза была вероятнее всего. Мы были, коротко говоря, больше озабочены опасностью советской агрессии, чем китайской.

Мы послали важный сигнал Китаю. Мы больше не станем рассматривать конфликт с СССР как автоматически включающий и Народную Республику. Мы будем относиться к нашим двум противникам на основе их поступков в отношении нас, а не их идеологии; мы открыто признали разницу между ними и маловероятность их взаимного сотрудничества. У китайцев появился вариант двинуться нам навстречу.

Доктрина Никсона

Новая стратегия определяла состав сил, который нам следовало иметь. В отличие от 1960-х годов объявленные цели для уровня наших вооруженных сил были фактически достигнуты. Но сохранялась потребность соотнести свои намерения с озабоченностями наших союзников и друзей, особенно в Азии. В отличие от некоторых наших критиков эти подвергающиеся угрозам страны расценивали наш уход из Вьетнама как необратимый процесс. Они опасались, что по ходу дела Соединенные Штаты снимут с себя всю свою ответственность и будут равнодушно относиться ко всем своим интересам в регионе. Страны, с нами не связанные союзническими отношениями, задавались вопросом, станем ли мы определять наши озабоченности в плане безопасности в Тихоокеанском регионе в строго правовых нормах, ограничиваясь лишь теми странами, с которыми мы имели подписанные обязательства. И что тогда будет с такими странами огромной стратегической важности, как Индия или Индонезия? А те, у кого были подписанные обязательства, интересовались, как мы их станем трактовать.

Учитывая внутренние нападки по поводу излишней вовлеченности Америки и попытки сократить наши обязательства в рамках НАТО, нельзя назвать эти вопросы наивными или тривиальными. Но если считается, что Соединенные Штаты отказываются от своей роли в Азии, то станут возможными и значительные перемены во внешней политике и, вероятно, даже внутренняя эволюция в ключевых странах этого региона. С другой стороны, не было никакого смысла обозначать какую-либо доктрину для общей обороны, которая не заручилась бы полной поддержкой внутри страны.

При подготовке азиатского турне Никсона летом 1969 года Никсон и я часто обсуждали эту проблему. Мы пришли к выводу, что важно провести разграничение между тремя типами угроз для безопасности: внутренняя подрывная деятельность, внешнее нападение соседней азиатской страны и агрессия со стороны ядерной державы (конкретно говоря, Советского Союза или Китайской Народной Республики). При самом высоком уровне угрозы мы должны дать ясно понять о неизменности нашего неприятия агрессивных планов любой крупной державы в Азии. При низком уровне этого спектра мы должны избегать вовлеченности в гражданские войны. Для серого уровня между крайними точками не сгодится никакая простая формула. Изначально мы планировали составить президентскую речь в этих рамках в течение лета. В разъяснении Белого дома для журналистов 18 июля я так обрисовал философию этой администрации для Азии после Вьетнама:

«Вопрос относительно характера обязательств Соединенных Штатов часто принимает форму дискуссии о правовых обязательствах. Но если копнуть глубже, и на уровне, который должен волновать президента, взаимоотношения Соединенных Штатов с другими странами зависят частично, разумеется, от правовых отношений, но в более фундаментальном плане от концепции, которая есть у Соединенных Штатов относительно своей роли в мире, и от истинной важности стран, с которыми поддерживаются отношения, для всеобщей безопасности и всеобщего прогресса».

То, что мы хотим обсуждать, как я отметил, представляет собой тему о том, как эти страны видят собственное будущее, потому что, заглядывая в следующее десятилетие, мы со всей очевидностью отмечаем, что будущее Азии, Юго-Восточной Азии, которую мы посетим, будет зависеть не от указаний, сделанных в Вашингтоне, а от динамизма, творческой активности и сотрудничества этого региона.

Мы по-прежнему хотим участвовать, но мы не можем обеспечивать всеми концепциями и всеми ресурсами. Инициатива должна перейти во все больших масштабах к самому региону. По этой причине важно рассмотреть наши взгляды относительно их будущего.

Затем, к моему большому удивлению, Никсон подхватил эту тему во время того, что, как я предполагал, будет всего лишь неформальной ознакомительной беседой с прессой в офицерском клубе на Гуаме 25 июля. Мы были на пути на Филиппины. Это был конец длинного дня. Мы пролетели несколько часов через несколько часовых поясов на остров Джонстон, чтобы наблюдать за приводнением первых людей, высадившихся на луну. Это сподвигло Никсона на ремарку о том, что мы являемся свидетелями «величайшей недели в истории мира со времен Сотворения мира». Это заявление привело в некоторое замешательство священнослужителей в составе группы. До сего дня я не считаю, что Никсон был намерен сделать важное политическое заявление на Гуаме. Его изначальной целью было как-то отметить промежуток времени, пересечение международной линии перемены даты. О том, что официальное провозглашение вначале не входило в планы Никсона, свидетельствует тот факт, что его пометки были сделаны на справочных материалах[81]. Но, вероятно, будучи увлеченным событием, Никсон в эффектных и весьма красноречивых выражениях озвучил свои озабоченности по Азии.

Никсон видел потенциальные военные угрозы в Азии от крупной страны, коммунистического Китая, и двух относительно небольших стран – Северной Кореи и Северного Вьетнама. Но Никсон сказал, что мы «должны избегать такого рода политики, которая делает страны в Азии так сильно зависимыми от нас, что нас втягивают в конфликты, подобно такому, в котором мы находимся сейчас во Вьетнаме». Корреспонденты неизбежно потребовали от него конкретики. Никсон ответил:

«Я считаю, что настало время, когда Соединенные Штаты в наших отношениях со всеми нашими азиатскими друзьями [должны] обращать внимание на два момента: во‑первых, что мы будет соблюдать наши договорные обязательства, например, с Таиландом в рамках СЕАТО, но, во‑вторых, в том, что касается проблем внутренней безопасности, проблем военной обороны, за исключением угрозы использования какой-либо крупной державой своего ядерного оружия, то Соединенные Штаты собираются поддерживать и имеют право рассчитывать на то, что эта проблема во все большей степени будет решаться, а ответственность за нее будет возлагаться на сами азиатские страны».

Это по-прежнему оставляло открытым вопрос о том, что делать в случае агрессии, которая шла не от ядерной державы и не от внутренней подрывной деятельности. Никсон предположил, что этот вопрос мог бы решаться системой азиатской коллективной безопасности в течение 5—10 лет: «В той мере как это работает с угрозой иной, чем угроза от ядерной державы… это является целью, к которой должны стремиться свободные азиатские страны, независимые азиатские страны, и которую Соединенные Штаты должны поддерживать». Он избежал ответа на последовавший тут же вопрос о том, что нам следовало бы делать в промежуточный период до создания и начала работы такой системы безопасности.

Никсон стал причиной большего количества новостей, чем он сам рассчитывал. Эти комментарии из довольно разрозненных частей неформального брифинга стали сенсацией, будучи главной темой его бесед, везде, где бы он ни оказался во время поездки в Азии. Будучи удивленным их воздействием, Никсон вскоре вознес их в доктрину, которая стала носить его имя, – фактически значительное количество времени было потрачено на то, чтобы начальное название «Гуамская доктрина» было вытеснено в журналистском лексиконе более впечатляющей фразой в память скорее о человеке, нежели о месте ее изложения. Постепенно Никсон переработал свои неофициальные ремарки в три ключевых пункта в своей вьетнамской речи 3 ноября 1969 года и в своем докладе о внешней политике от 18 февраля 1970 года:

«– Соединенные Штаты будут выполнять все свои договорные обязательства.

– Мы предоставим щит в случае, если какая-то ядерная держава будет угрожать свободе любой страны, союзной с нами, или страны, чье выживание мы рассматриваем жизненно важным для нашей безопасности и безопасности региона в целом.

– В случаях, включающих иные типы агрессии, мы обеспечим военную и экономическую помощь в ответ на запрос и при необходимости. Но мы предполагаем, что страна, оказавшаяся под непосредственной угрозой, возьмет на себя главную ответственность за обеспечение людских ресурсов для собственной обороны».

С одной стороны, в доктрине Никсона было гораздо больше интересного, чем казалось на первый взгляд. Если мы были готовы выполнять наши договорные обязательства, то это касалось Японии, Южной Кореи, Филиппин, Тайваня, Таиланда и Южного Вьетнама. Если мы сейчас обязывались защищать даже неприсоединившиеся страны от ядерных держав, то это затрагивало озабоченности таких стран, как Индонезия, Индия или Малайзия по поводу гипотетических атак со стороны Китая. Доктрина Никсона категорически исключала автоматическое американское участие в войнах между другими азиатскими государствами, хотя мы могли бы предлагать военную и экономическую помощь. А то, что мы не должны больше втягиваться в гражданские войны, стало – в 1969 году – общепринятой точкой зрения.

С другой стороны, официальное заявление об американской позиции впервые определило четкие критерии как для друзей, так и для врагов. Во внутреннем плане это давало ясный ответ на обвинения в чрезмерной заангажированности. Даже выступающие за далеко идущий режим экономии, должны были серьезно отнестись к размаху и последствиям заявления Никсона. А страны в Азии, страшно опасавшиеся американского ухода, нашли в гуамских заявлениях значительное утешение, как только они их поняли.

Одним из ироничных последствий стало то, что те в нашем правительстве и за его пределами, кто хотел даже более значительного сокращения расходов, стали использовать доктрину Никсона против ее автора. Удивительно было – и это сводило с ума – во время дискуссии по Камбодже, к примеру, слышать, что американская помощь была запрещена согласно доктрине, носящей имя человека, желавшего оказать содействие угрожаемой стране и не признававшего никакого такого несоответствия.

Таким образом, в разгар активных внутренних дебатов по вопросам обороны мы смогли сохранить основу, от которой можно было отталкиваться после изменения настроя в конгрессе и среди общественности. Мы разработали военную стратегию, которая соответствовала нашему потенциалу для борьбы с более вероятными угрозами. И мы представили доктрину для установления безопасности в Тихоокеанском регионе, которая дала новую гарантию нашим союзникам и друзьям. Из всех достижений первого срока пребывания Никсона у власти я считаю сохранение основ нашей военной мощи в числе самых значительных. Без этого все усилия по ослаблению напряженности потерпели бы крах. Поскольку умеренность становится добродетелью только тех, кто, как полагают, имеет выбор.

VIII. Вьетнамская агония

Я до сих пор не могу писать о Вьетнаме кроме как с болью и печалью.

Когда мы приступили к работе, более полумиллиона американцев участвовали в войне, шедшей в 13 тысячах километров от родины. И их число продолжало расти согласно графику, составленному нашими предшественниками. Мы не нашли каких-либо планов выхода. 31 тысяча уже погибла. Каковы бы ни были наши изначальные планы в этой войне, к 1969 году доверие к нам за рубежом, надежность наших обязательств и внутреннее согласие в одинаковой степени оказались под угрозой из-за борьбы в стране, находящейся так далеко от Северной Америки, как это может позволить земной шар. Наша вовлеченность началась открыто и при почти единодушном одобрении со стороны конгресса, общественности и средств массовой информации[82]. Но к 1969 году наша страна разрывалась из-за протестов и мучений, иногда принимавших насильственный и безобразный характер. Вежливость, с какой должно жить любое демократичное общество, была отброшена. Ни одно правительство не может функционировать без минимального доверия. Оно было растрачено из-за жесткости стоящих перед нами альтернатив и нарастающей ярости внутренних противоречий.

Психологи или социологи, возможно, когда-нибудь объяснят, что было с той далекой монохромно-одноцветной землей с зелеными горами и полями, сливавшимися с синим морем, тысячелетие манившей, как магнитом, иностранцев, которые искали там славы, а получали разочарование, которые верили в то, что на ее рисовых полях и в ее джунглях должен воцариться некий хозяин, и вступали на эти территории, чтобы ретироваться с разрушенными иллюзиями. Что вдохновляло народ этой страны на такие героические битвы и увлеченность одной идеей, своего рода мономанией, отчего чужаки, один за другим, искали там ключ к некоей загадке, а потом были изгнаны с такой свирепой настойчивостью, что не только мешало всяческим усилиям иностранцев, но и расстраивало его собственный внутренний баланс.

Наши предшественники были сама невинность, когда приступили к работе, будучи убеждены в том, что жестокая гражданская война представляла собой некое передовое явление мирового образца. За четыре года борьбы они не смогли разработать стратегию достижения победы – и, насколько теперь известно, такая стратегия была недостижима. Они сделали достаточно для того, чтобы обеспечить главное обязательство американской мощи и авторитета, но не достаточно для того, чтобы довести его до логического конца. В течение последнего года пребывания у власти администрации Джонсона коммунисты начали массированное наступление в масштабах всей страны. Немногие исследователи проблемы сегодня сомневаются в том, что оно повсеместно потерпело поражение. Однако его масштабы и число жертв превратило его в психологическую победу. Под воздействием Тетского наступления под Новый год мы вначале уменьшили, а затем и прекратили вообще бомбардировки Севера без какой-то взаимности с противной стороны, за исключением начала переговоров, которые наш заклятый противник немедленно завел в тупик. Поддержка со стороны общества ослабела в отношении войны, которую мы не могли выиграть, но, как представляется, не могли и закончить.

А в самой нашей стране росла оппозиция. Она состояла из многих направлений: искренние пацифисты, которые не хотели видеть, как их страна втягивается в убийства далеко за тысячи километров; прагматики, которые не видели разумного исхода; изоляционисты, которые хотели закончить американское участие за пределами страны; идеалисты, которые не видели совместимости наших ценностей и ужасов войны, в буквальном смысле пришедшей в дома впервые при помощи телевидения. И все эти группы подбадривались небольшим меньшинством, выражающим неистовую ярость 1960-х годов при помощи шоковой тактики обрушивания непристойностей и насилия, отражая их ненависть к Америке, ее «системе» и ее «злу». Все они объединились и произвели невообразимый хаос во время конвента Демократической партии в 1968 году, устраивали стычки насилия в студенческих городках, а также создавали смятение и деморализующую обстановку среди руководящих групп, которые подкрепляли все великие американские послевоенные инициативы в области внешней политики.

Ричард Никсон унаследовал весь этот бурлящий котел. Из всех вариантов он, вероятно, менее всего подходил для акта о помиловании, который мог бы привести к примирению с ответственными членами оппозиции. Видя себя, так или иначе, в качестве объекта либерального заговора с целью уничтожить его, он никак не мог заставить себя относиться к пертурбациям, вызванным Вьетнамской войной, как к чему-то иному, чем продолжение старых нападок на его политическое существование. Хотя он симпатизировал страданиям истинных протестантов гораздо сильнее, чем они это представляли, но никогда не собирал всю свою уверенность в собственных силах и широту духа и взглядов, чтобы установить с ними какую-то связь. Он признавал их предположения о том, что мы столкнулись со смертельной внутренней борьбой; но по ходу дела он лишь усилил и усложнил свою озлобленность.

Справедливость заставляет признать, что ему был оказан минимум поддержки. В конце концов, к Хьюберту Хамфри, вся жизнь которого была стремлением к примирению, вряд ли отнеслись лучше во время его кампании по выборам в президенты. А после того как Никсон победил, те, кто привел к нашему участию во Вьетнаме, сперва заняли нейтральные позиции, а потом перешли в оппозицию, взвалив на Никсона ответственность за войну, которую он получил в наследство, и нападая на него во имя решений, которые они сами не отстаивали и не претворяли в жизнь, когда у них была такая возможность.

Администрация Никсона приступила к работе, будучи полна решимости покончить с нашим участием во Вьетнаме. Но вскоре столкнулась с реальностью, которая мучила ее предшественницу. На протяжении жизни почти целого поколения безопасность и прогресс свободных народов зависели от веры в Америку. Мы не могли просто взять и уйти из дела, в которое были вовлечены две администрации, пять союзных стран и 31 тысяча погибших, так, как будто мы переключаем телевизионный канал. Многие требовали от нас «пойти по пути де Голля»; но они не учитывали того, что даже де Голлю понадобилось четыре года, чтобы вывести свою страну из Алжира, потому что он тоже полагал важным для Франции выйти из этих родовых мук, сохранив в целостности внутреннее единство и международный статус. Он вытащил Францию из Алжира, представив это как результат политического акта, а не краха, таким образом, что это выглядело как национальное решение, а не бегство.

Такое окончание войны было даже еще важнее для Соединенных Штатов. Будучи руководителем демократических союзов, мы должны были помнить, что множество стран и миллионы людей опирались в деле своей безопасности на нашу готовность помогать нашим союзникам, в опоре именно на нашу уверенность в самих себе. Ни один серьезный политический деятель не позволит себе поддаться на модное развенчание таких понятий, как «престиж» или «честь», или «доверие». Для великой державы бросить на произвол судьбы малую страну и отдать ее в руки тирании только для того, чтобы обрести передышку от наших собственных родовых потуг, как мне казалось и как мне до сих пор кажется, – было глубоко аморально и деструктивно для наших усилий построить новый и, в конечном счете, более мирный образец международных отношений. Мы не могли придать новую жизнь Североатлантическому альянсу, если правительства стран его членов были переполнены сомнениями относительно американской стойкости. Мы не смогли бы сподвигнуть Советский Союз на понимание необходимости взаимной сдержанности, если бы фоном для этого была бы наша капитуляция в крупной войне. И мы не добились бы нашего открытия Китаю, если бы наша ценность как противовеса, как оказалось, была бы сведена к нулю из-за краха, который представил бы нас как никоим образом не влияющих на азиатскую безопасность. Наш успех в ближневосточной дипломатии зависел бы от степени убежденности нашего союзника в нашей надежности, а наших противников в том, что мы невосприимчивы к угрозам военного давления или шантажа. Несомненно, американский народ хотел прекращения войны, но все опросы и фактически само избрание Никсона (и голос Уоллеса) в равной мере показали, что люди видели цели своей страны почетными и вряд ли получили бы удовольствие от унижения Америки. Новая администрация должна была уважать озабоченности противников войны, но так же и страдания и муки семей, чьи сыновья пострадали и погибли ради своей страны, и тех, кто не хотел бы считать, – постфактум, – что их жертва была напрасной.

Принципы чести Америки и ответственности Америки не были пустыми фразами для меня. Я их ощущал с большой силой. Я родился в Германии в баварском городе Фюрт за полгода до попытки Гитлера осуществить «пивной путч» в баварской столице Мюнхене. Гитлер пришел к власти, когда мне было 9 лет. Нюрнберг, с которым Фюрт был по соседству с такими же физическими и психологическими связями, как Бруклин с Нью-Йорком, был известен своей поддержкой нацистов, массовыми сборищами нацистской партии и печально знаменитыми расовыми законами. До своей эмиграции в Америку моя семья и я пережили нараставшие гонения и дискриминацию. Мой отец потерял работу учителя, которой занимался всю свою жизнь, друзья времен молодости моих родителей сторонились их. Я был вынужден ходить в отдельную еврейскую школу. Каждый шаг по улице превращался в риск, так как мои немецкие сверстники легко могли побить еврейских детей, а полиция при этом не вмешивалась бы.

В тот период Америка приобрела для меня некие удивительные качества. Когда я был мальчиком, она стала мечтой, удивительным местом, где толерантность была естественным явлением, а личная свобода не вызывала сомнений. Даже узнав позже, что Америка тоже имела множество проблем, я никогда не забывал, какой душевный подъем возникал у жертв преследований, у моей семьи и у меня во время долгих лет жестокости и унижения. Я всегда помнил то волнение, которое испытал, когда впервые прошел по улицам Нью-Йорка. Увидев группу мальчиков, я стал переходить на другую сторону, чтобы меня не побили. И потом я вспомнил, где нахожусь.

У меня всегда было поэтому особое чувство того, что значит для меня Америка, которое рожденные там граждане, вероятно, считали само собой разумеющимся. Я не мог принять самобичевание, когда каждое несовершенство рассматривается как повод очернить драгоценный эксперимент, значение которого для остального мира стало частью моей жизни. Я был безмерно признателен за получение возможности отплатить свой долг обществу, пороки которого признавал, но и видел их в иной проекции; они не могли затмить для меня все величие, весь идеализм, всю гуманность и все воплощение надежд человечества этого общества.

Внутреннее смятение от вьетнамских дебатов в силу этого причиняло мне глубокую боль. Я не соглашался со многими из решений, которые привели к тупиковой ситуации в Индокитае. Однако я чувствовал, что мое назначение на высокий пост предопределяло ответственность в плане оказания помощи в деле окончания войны таким образом, который отвечал бы самоуважению Америки и надеждам, которые все мужчины и женщины доброй воли возлагали на ее мощь и цели. Мне казалось важным, чтобы Америка не была унижена, не была поколеблена, чтобы она покинула Вьетнам таким образом, что даже протестующие могли бы позже видеть в этом отражение выбора, сделанного Америкой со всем достоинством и самоуважением. По иронии судьбы, в свете последовавших обвинений в «историческом пессимизме», обрушившихся на меня, именно вопрос нашей веры в самих себя и в наше будущее я считал главным в развязке во Вьетнаме.

Я верил в моральное значение принявшей меня страны. Америка, одна из числа свободных стран, была достаточно сильна для того, чтобы гарантировать глобальную безопасность от сил тирании. Только Америка имела и мощь, и порядочность, чтобы вдохновлять другие народы, боровшиеся за свою идентичность, за прогресс и достоинство. В 30-е годы прошлого столетия, когда демократические страны столкнулись с самой серьезной опасностью, Америка ждала своего часа, чтобы прийти на помощь Европе. А сейчас не было никого, кто пришел бы на помощь Америке, если бы мы отказались от наших международных обязательств или если бы мы поддались чувству ненависти к самим себе.

В отличие от большинства своих современников я пережил хрупкость ткани современного общества. Я видел, что наиболее вероятным исходом распада общественных связей и подрыва всех основных ценностей является экстремизм, отчаяние и варварство. Люди не должны терять веру в себя; те, кто погряз в поношении несовершенств своего общества или превращает их в оправдание нигилистических оргий, как правило, кончают разрушением всех общественных и моральных ограничений; в итоге же своими безжалостными нападками на все убеждения они умножают страдание.

Я никогда не мог заставить себя думать, что война во Вьетнаме это чудовищный криминальный заговор, как модно было говорить в некоторых кругах. На мой взгляд, наше вступление в эту войну явилось результатом не милитаристского психоза, а наивного идеализма, который хотел исправить все болячки мира и считал, что американская добрая воля сама себя обеспечивала силой. Я посещал Вьетнам в качестве профессора. Я видел там не ужасных американцев, – хотя, как и во всех войнах, такие люди тоже существовали, – а убежденных молодых людей, которые ежедневно встречались со смертью, несмотря на раскол на родине. Я помню о многих идеалистах-американцах, работавших в невыносимых условиях для того, чтобы дать власть, здоровье и развитие запуганным и обезумевшим людям. Я считал, что страна обязана дать что-то взамен за их жертвы, а не только шумным протестующим. Некоторые из критиков рассматривали Вьетнам как некую аллегорическую драму назидательного характера, в которой нечестивцы должны быть наказаны еще до того, как упадет занавес финала, и в которой любая попытка спасти самоуважение от окончательного финала только усугубляет неправду и зло. Я видел в этом настоящую трагедию. Ни у кого не было монополии на страдания.

Я видел свою роль как человека, оказывающего помощь принявшей меня стране, в залечивании своих ран, сохранении своей веры и, таким образом, в предоставлении ей возможности вновь посвятить себя великим задачам строительства, которые ждали ее впереди.

Мое знакомство с трясиной

Мое собственное знакомство с Вьетнамом было неуловимо постепенным и отрезвляющим. В нем можно было видеть параллели упрощенных подходов, приведших наше правительство к авантюре, окончательные издержки которой, как оказалось, вышли далеко за пределы любой намечаемой цели. Я тоже разделял со всеми постепенное общее разочарование.

В начале 1960-х я не обращал большого внимания на Вьетнам. Моей специализацией были Европа, стратегия и контроль над вооружениями, я, насколько мог судить, разделял общепризнанное мнение о том, что война стала попыткой Северного Вьетнама завоевать Южный Вьетнам при помощи военной силы. И я продолжаю верить в это. В начале 60-х годов прошлого столетия мне не приходила в голову вероятность направления американских боевых подразделений. Как указано в Главе VI, администрация Джонсона считала Пекин вдохновителем вьетнамской агрессии. Администрация Кеннеди, которая направила первые 16 тысяч американских военных советников во Вьетнам, тоже была в шоке от феномена партизанской войны, хотя она предпочитала считать причиной всего этого речь Никиты Сергеевича Хрущева в январе 1961 года, одобрившего «войны за национальное освобождение».

Когда администрация Кеннеди отправила те 16 тысяч советников во Вьетнам, я, помнится, спросил Уолта Ростоу, который тогда возглавлял управление планирования государственного департамента, что заставило его полагать, что мы добьемся успеха с таким числом, когда французам не удалось добиться успеха с несколькими сотнями тысяч. Ростоу отделался от меня краткой фразой, как потревоженные чиновники относятся к любителям, которые должны заниматься своими делами и не лезть в чужие дела. Французы, как объяснял он, как будто обучал алфавиту неграмотного, не поняли сути партизанской войны. Им недоставало мобильности американских войск. Я не стал вдаваться в детали вопроса, поскольку мой интерес к Вьетнаму в те дни носил сугубо поверхностный характер.

И только в ноябре 1963 года я стал сильно выступать против политики правительства, и тогда это было дело, получившее широкую поддержку. Я был в смятении от прямой роли, которую Соединенные Штаты со всей очевидностью сыграли в свержении южновьетнамского президента Нго Динь Зьема, что привело к его убийству. Это недомыслие обрекло нас на путь, который мы не могли предвидеть, подорвав при этом политическую основу для него. Во время последовавшей чистки страна оказалась лишенной почти всей гражданской администрации. Для нас оказаться замешанными в свержении дружественного нам правительства было равнозначно утрате доверия со стороны других союзников в Юго-Восточной Азии. Я поставил под сомнение утверждения, заведшие нас в такую авантюру. Нго Динь Зьема следовало свергнуть, как утверждали его противники, включая большинство пресс-корпуса в Сайгоне, потому что война против коммунистов никогда не будет вестись с необходимой энергией или народной поддержкой, пока Нго Динь Зьем остается у власти. Его брата обвинили в попытке найти компромисс с коммунистами – именно то, что произошло семь лет спустя и стало прописной истиной тех же самых критиков, хотевших свергнуть преемника Нго Динь Зьема Нгуен Ван Тхиеу за отказ от компромисса. Но поскольку война затронула вопрос легитимности некоммунистического правительства в Южном Вьетнаме, свержение этого правительства стало необычным способом добиться в ней победы. Предполагаемые военные достижения не могли перевесить утрату политического авторитета. А мы становились намного более связанными в моральном плане с правительством, которое мы поставили у власти. Мы сегодня знаем, что Ханой пришел к аналогичному заключению. Активно поддерживая партизанские боевые действия, он не связывал свои регулярные войска вплоть до свержения Нго Динь Зьема. Я как раз писал статью именно в этом ключе, предсказывая значительное ухудшение ситуации во Вьетнаме, когда президент Кеннеди был убит. Я решил, что будет неприлично продолжать эту работу.

В 1964 году я порекомендовал губернатору Рокфеллеру уделить больше внимания теме Вьетнама в его кампании на первичных выборах. Ни у него, ни у меня не было четко выраженного мнения относительно подходящей стратегии, и ни он, и ни я даже не представляли себе отправку американских боевых подразделений. К 1965 году, однако, я был в числе молчаливого большинства, соглашавшегося с обязательством администрации Джонсона относительно боевых подразделений для оказания сопротивления теперь уже прямому участию Ханоя.

Я перестал быть простым наблюдателем в начале августа 1965 года, когда Генри Кэбот Лодж, один мой старый приятель, тогда работавший послом в Сайгоне, попросил меня посетить Вьетнам как его консультант. Я совершил поездку по Вьетнаму в первый раз в течение двух недель в октябре и ноябре 1965 года, а потом снова примерно дней десять в июле 1966 года и в третий раз в течение нескольких дней в октябре 1966 года – последняя поездка была по просьбе Аверелла Гарримана. Лодж дал мне полную свободу действий для того, чтобы разобраться в любом вопросе по моему выбору; он предоставил все возможности посольства в мое распоряжение.

Вскоре я понял, что мы втянулись в войну, которую не только не знали, как выиграть, но и как вообще завершить. Так называемые схроны, убежища противника в Лаосе и Камбодже, не давали возможности добиться классических целей войны – уничтожения военной мощи противника. В Северном Вьетнаме мы участвовали в кампании бомбардировок, настолько мощной, что это вызвало мобилизацию мирового общественного мнения против нас, хотя и слишком половинчатой и поэтапной, чтобы она могла принять решительный характер. Таким образом, наш противник был в положении, позволявшем контролировать ход военных операций и уровень потерь, как его собственных, так и наших. А уровень американских потерь должен был стать основным элементом для формирования американского общественного мнения.

Я убедился в том, что в гражданской войне военные «победы» не будут иметь никакого значения до тех пор, пока они не дадут такой политической реальности, которая сможет выдержать наш окончательный уход. Переговоры станут возможными только тогда, когда Ханой поймет, что сталкивается с постоянной утратой своего политического влияния над местным населением, чем больше длится война. Это было необычайно трудной задачей. Северные вьетнамцы и вьетконговцы, ведущие бои на знакомой им территории, нуждались только в том, чтобы настойчиво продолжать сохранять силы, достаточно крепкие для оказания влияния на население после того, как Соединенные Штаты устанут от войны. Стоявший перед нами вызов был гораздо сложнее. Нам необходимо было вести войну и одновременно укреплять южных вьетнамцев, чтобы они могли выжить без нас, – другими словами, стать теми, без кого можно спокойно обойтись. Главным принципом партизанской войны является принцип, что партизан побеждает, если не проигрывает. Регулярная армия терпит поражение до тех пор, пока не победит. Мы вели регулярную войну против неуловимого противника. Наш противник вел политическую войну с местным населением. С самого начала я сомневался в том, что наши политики уловили и усвоили это. По пути во Вьетнам в октябре 1965 года я остановился в штаб-квартире Тихоокеанского командования на Гавайях. После моего первого неофициального знакомства с ситуацией во Вьетнаме я записал в своем дневнике следующее:

«Я поражен тем фактом, что никто фактически так и не смог мне объяснить, как, по самым благоприятным предположениям, собираются закончить войну во Вьетнаме. …Я не думаю, что мы даже начали решать основную проблему, которая является чисто психологической. Мне представляется, что вьетконговцы и северные вьетнамцы, должно быть, говорят сами себе, что даже несмотря на то, что их надежды на победу в этом году разочаровывают (в результате американского вмешательства), есть возможность и даже вероятность того, что, если они протянут войну на достаточно долгий срок, они истощат наши силы. Как можно убедить народ в том, что кто-то собирается оставаться неопределенное время за десять с лишним тысяч километров против противников, воюющих в своей собственной стране? …Если мы потерпим неудачу в нашей тихоокеанской операции, это произойдет не в результате провалов в технической области, а в результате трудности в синхронизации политических и военных целей в ситуации, для которой этот чрезвычайно сложный и громоздкий военный механизм не предназначен».

Мне казалось, что регулярные северовьетнамские воинские подразделения, которые были главным объектом наших военных операций, играли роль плаща матадора: они побуждают наши войска ринуться в политически малозначимые районы, в то время как инфраструктура Вьетконга подрывала южновьетнамское правительство в густонаселенной сельской местности. После посещения вьетнамской глубинки 21 октября 1965 года я записал в своем дневнике:

«Вполне очевидно, что здесь идут две отдельные войны: 1) отражаемая в армейской статистике по поводу безопасности воинских подразделений и 2) оказывающая воздействие на местное население. Два критерия не совпадают друг с другом. Для армии дорога открыта, когда она передвигается по ней колонной. Для сельчанина дорога открыта, когда он может передвигаться по ней без оплаты каких-то налогов. Для армии деревня безопасна, когда в ней могут разместиться войска. Для населения деревня безопасна, когда оно имеет защиту не только от атак, организованных подразделениями Вьетконга, но также и от терроризма со стороны Вьетконга».

При отсутствии критериев успеха в анализе стал преобладать самообман. Когда я посетил провинцию Виньлонг в октябре 1965 года, то спросил губернатора провинции, на какой территории провинции в процентном отношении наведен порядок, и он мне с гордостью ответил, что на 80 процентах. Когда я посетил Вьетнам во второй раз в июле 1966 года, то задался целью посетить ту самую провинцию, чтобы оценить перемены. В Виньлонге тот же самый глава провинции сказал мне, что был сделан огромный прогресс со времени моего предыдущего визита. А когда я спросил, в какой части провинции наведен порядок теперь, он мне с гордостью ответил, что на 70 процентах!

Я подытожил мои взгляды от первого визита в письме Генри Кэботу Лоджу, датированном 3 декабря 1965 года:

«Омрачает все социальная или, может быть, даже философская проблема: у вьетнамцев сильно чувство принадлежности к самобытному народу, но слабое чувство принадлежности к государству. Нашей самой большой проблемой является выяснить, как может быть построена государственность, когда общество раздирают внутренние расколы, и в разгар гражданской войны. Все новые страны имеют проблему обретения политического согласия; ни одной из них не приходилось сталкиваться с таким все подавляющим давлением, как Вьетнаму».

18 августа 1966 года, после моей второй поездки во Вьетнам, я написал еще одно письмо Лоджу: «Искренность вынуждает меня сказать, что я не обнаружил каких-либо существенных перемен в провинциях…» Попытки американских официальных лиц оценивать безопасность в сельской местности была попыткой количественно измерять неизмеримые вещи. Возможно, в силу неопытности наших советников в провинциях (срок службы которых был таким коротким, что к тому времени, когда они начинали понимать свою работу, им приходилось ее покидать) нашему усилию недоставало политической перспективы. Например, некоторые районы числились как районы, в которых был наведен порядок, вероятно, таковыми и были по той причине, что Вьетконг полагал удобным, чтобы сельское хозяйство оставалось ненарушенным как источник поставок для самих себя, потому что они регулярно собирали налоги. Я добавил некоторые рекомендации: посольству следует попытаться найти более точные оценки положения в области безопасности, местное правительство следует укрепить, должны быть твердо расставлены приоритеты. Кроме того, нам также была нужна стратегия переговоров, о своей готовности к проведению которых правительство заявляет постоянно. Поскольку переговоры стали бы началом, а не концом наших трудностей.

У меня также был некоторый ограниченный опыт дел с северными вьетнамцами.

В период между июлем и октябрем 1967 года по просьбе администрации Джонсона я выступал в качестве посредника в попытках начать переговоры. Я передавал послания через двух французских творческих работников, с которыми я был знаком, один из которых подружился с Хо Ши Мином в 40-е годы прошлого столетия, предложив ему кров в своем доме, когда Хо был в Париже на переговорах с французами. Меня уполномочили порекомендовать моим друзьям посетить Ханой и там предложить компромиссные условия для прекращения американских бомбардировок в качестве первого шага к переговорам. Они отправились и встретились с Хо Ши Мином. В течение нескольких месяцев я с разными перерывами ездил в Париж передавать или получать послания от северных вьетнамцев. В итоге эта попытка закончилась провалом, хотя это был шаг в направлении соглашения, которое привело к прекращению бомбардировок и началу мирных переговоров год спустя.

После того как эти переговоры наконец-то начались, в конце 1968 года я опубликовал мои оценки в статье в журнале «Форин афферс»[83]. Она была написана до моего назначения советником по безопасности, а опубликована уже после назначения. Я изложил основные свои выводы:

• что наша военная стратегия не в состоянии привести к победе;

• что наши военные операции должны быть нацелены на четко определенные переговорные цели;

• что южновьетнамское правительство сможет выжить, только если оно выработает политическую программу, вокруг которой смогли бы объединиться некоммунистические южные вьетнамцы;

• что Соединенные Штаты должны передать больше ответственности за ведение войны южным вьетнамцам и

• что, если на переговорах «Ханой окажется не склонным идти на компромиссы, и война будет продолжена, то нам следует стремиться добиться как можно больше наших целей в одностороннем порядке»;

• что на наших переговорах мы должны сосредоточиться на таких военных вопросах, как прекращение огня, оставив вопрос распределения политической власти на усмотрение вьетнамских сторон.

В какой-то мере я согласился с критиками с обеих сторон политического спектра. Администрация Джонсона своим способом ведения войны отказалась от каких бы то ни было шансов, которые существовали в деле достижения военной победы. Она установила потолок в численности наших войск и приняла прекращение бомбардировок. Почетный исход зависел от нашей способности создать политические стимулы для того, чтобы Ханой пошел на компромисс, – что было бы невозможно, если бы мы не смогли превратить нашу военную позицию на суше в долговременную политическую структуру. Наша переговорная позиция должна была заручиться прочной общественной поддержкой на родине, с тем чтобы дать ясно понять Ханою, что он не получит ничего, заманивая нас в сети затянувшихся переговоров. Сложить этот пазл вместе, одновременно выходя из войны, станет задачей любой новой администрации.

Но в связи с тем, что к январю 1969 года я почувствовал глубокое беспокойство из-за войны, я разошелся со многими критиками по ряду аспектов. Я не был за безоговорочный уход. К 1969 году американские войска, насчитывавшие более полумиллиона человек, 70-тысячная армия союзника и 31 тысяча тех, кто погиб там, уже решили вопрос важности окончательного итога для нас и тех, кто зависел от нас. Я не был также заодно и со многими критиками войны, которые действовали так, будто мир зависел, прежде всего, от нашей доброй воли. Неуступчивые люди в Ханое, проведшие всю свою жизнь в борьбе, не рассматривали компромисс как моральную категорию. Движимые эпической сагой вьетнамской истории – истории войн против китайцев, французов, японцев, а теперь нас – они проявляли несомненный героизм, мечтая о победе; они пошли бы на компромисс только сугубо из расчета и необходимости. Достигнутый в результате переговоров мир стал бы итогом учета рисков для обеих сторон, а не результатом вспышки чувств и эмоций. Такое суждение навсегда отделило бы меня от многих участников протестного движения – даже когда я соглашался с их анализом того, что война истощает наши национальные силы и должна быть прекращена.

С чем мы столкнулись

Сомнительным достижением немалого числа наших критиков, включая многих из администраций, которые сами были инициаторами нашего участия во Вьетнаме, является акцент во вьетнамских дебатах на действиях администрации Никсона, как будто именно Никсон втянул нас во Вьетнам. Следует помнить, что 20 января 1969 года, когда Никсон пришел к власти, более половины миллиона американских войск уже были во Вьетнаме. На самом деле, их число продолжало расти, приближаясь к потолку в 549 с половиной тысяч человек, который был установлен предыдущей администрацией в апреле 1968 года. (Фактически пик количества войск составил 543 000 в апреле 1969 года.) Цена нашей вьетнамской попытки составила 30 млрд долларов в 1969 финансовом году[84]. Американские потери составляли в среднем 200 человек убитыми в боевых действиях в неделю во время второй половины 1968 года; всего 14 592 американца погибло в боях в 1968 году. На 20 января общее число американцев, погибших в боевых действиях во Вьетнаме с 1961 года, превысило 31 000 человек. Потери южных вьетнамцев приблизились к 90 тысячам человек.

Боевые действия, как казалось, зашли в тупик. Мы одержали решительную победу в наступлении во время праздника Тет в 1968 году, но его шоковое воздействие на поддержку со стороны американской общественности войны привело к прекращению бомбардировок и многократно усилило давление в пользу нашего ухода. Регулярные войска нашего южновьетнамского союзника составляли 826 тысяч человек, значительно увеличившись, по сравнению с их числом в предыдущем году (743 тысячи человек). Они были лучше экипированы. Но их задача была очень не простой: охранять бездорожную границу длиной около одной тысячи километров и одновременно обеспечивать безопасность населения. И хотя кадры Вьетконга были уничтожены во время Тетского наступления, войска регулярной северовьетнамской армии заняли их места. Почти все боевые действия отныне велись подразделениями основных сил северных вьетнамцев – вопреки мифологии о «народной войне».

Южный Вьетнам казался более стабильным в политическом плане, чем когда-либо в предыдущие четыре года. Нгуен Ван Тхиеу, северянин по месту рождения, был избран президентом в 1967 году. Он включил в свое правительство больше южан и уважаемых националистов, таких, как премьер Чан Ван Хыонг. И все же наше посольство в Сайгоне оценивало, что коммунистическая инфраструктура продолжала существовать в 80 процентах сельских поселений. 65 процентов общего населения и 81 процент сельского населения, по некоторым оценкам, были подвержены коммунистическому влиянию, хотя бы только для того, чтобы выплачивать налоги на выращиваемый рис и производимую продукцию. Другими словами, ситуация в сельской местности значительно не изменилась, по сравнению с моим последним визитом в октябре 1966 года.

Стратегия противника заключалась в том, чтобы создать максимальное чувство отсутствия безопасности без стремления удерживать какую-то территорию, которая могла бы стать мишенью для американских атак и, таким образом, вести к решающим сражениям. Вместо этого северные вьетнамцы устраивали спорадические нападения во всех районах Южного Вьетнама. Подразделения главных сил нападали на американские войска и наносили потери; партизанские операции были предназначены нарушать мир и спокойствие. На протяжении всего времени прилагались усилия для укрепления коммунистической политической инфраструктуры в целях конечного захвата власти.

Во второй половине 1968 года генерал Крейтон Уильям («Эйб») Абрамс сменил генерала Уильяма Чайлдса Уэстморленда на посту командующего войсками США во Вьетнаме. Абрамс был танковым командиром под командованием Джорджа С. Паттона и руководил батальоном, который освободил город Бастонь в битве за Балж. Абрамс поменял американскую стратегию. Он отказался от крупномасштабных наступательных операций против коммунистических основных войск и сосредоточил внимание на защите населения. Американские войска были размещены для целей эшелонированной обороны вокруг крупных городов. Абрамс передислоцировал две американские дивизии из северной части страны в наиболее населенную южную часть. В этом была одна военная польза от прекращения бомбардировок, приказ о котором президент Джонсон отдал 1 ноября 1968 года, поскольку северные вьетнамцы тогда соглашались не нарушать демилитаризованную зону (ДМЗ) и не совершать неизбирательные атаки на крупные города.

Прекращение бомбардировок произошло в основном по двум причинам. Противники войны сосредоточили свою критику на бомбардировках частично из-за их стоимости, частично из-за возможности Соединенных Штатов прекратить их в одностороннем порядке (в отличие от других видов боевых действий), а частично из-за того, что Ханой умело предложил, что окончание бомбардировок привело бы к ускорению переговоров, а переговоры привели бы к скорейшему урегулированию. 31 марта 1968 года президент Джонсон объявил о своем выходе из президентской гонки и прекращении бомбардировок севернее 20-й параллели. Переговоры начались в Париже между Соединенными Штатами и Демократической Республикой Вьетнам[85], но они были посвящены процедурным вопросам, связанным с тем, как начинать переговоры. 1 ноября президент Джонсон согласился с полным прекращением бомбардировок, хотя бомбардировки северовьетнамского коридора поставок через Лаос (так называемая «тропа Хо Ши Мина») и разведывательные полеты продолжались. Было достигнуто «понимание» о том, что будут прекращены «неизбирательные нападения на крупные города» (такие, как Сайгон, Дананг и Хюэ), обстрелы артиллерией, ракетами или минометами из, через или в пределах ДМЗ, а также концентрация или передвижения войск вблизи ДМЗ «таким образом, что это угрожало бы другой стороне». Ханой никогда открыто не соглашался с этими условиями, но можно сказать, «согласился молчаливо», будучи поддержанным заверением от советского премьер-министра А. Н. Косыгина в адрес президента Джонсона в письме от 28 октября 1968 года о том, что «сомнения относительно позиции вьетнамской стороны беспочвенны». Глава американской делегации на переговорах Аверелл Гарриман 4 ноября сказал северным вьетнамцам в Париже, что неизбирательные нападения на крупные города «создали бы ситуацию, которая не позволила бы проведение серьезных переговоров и, таким образом, продолжение прекращения (бомбардировок)».

Как показало дальнейшее развитие событий, серьезные переговоры не начались так быстро, как Ханой заставлял нас поверить. Как я уже описал в Главе II, шла трехмесячная торговля из-за формы стола, которая на самом деле была спором по поводу статуса организации, служившей вывеской Ханоя на Юге, Национального фронта освобождения (НФО). Торговля по процедурным вопросам была завершена 16 января 1969 года, или за четыре дня до нашего прихода к власти. Ко дню инаугурации Никсона ни одного заседания по существу на переговорах проведено не было.

Когда пришла новая команда, нам, прежде всего, понадобились надежные оценки сложившейся ситуации. Наше желание разработать логически последовательную стратегию немедленно натолкнулось на недостаток фактуры, а наша попытка внести коррективы в установившуюся практику – на инерцию традиционных подходов. Тема Вьетнама была вкратце обсуждена на первом заседании СНБ 21 января и несколько шире на заседании СНБ 25 января. Но команда была слишком новой, а карьерные чиновники слишком деморализованы. Обсуждения не предложили никаких образных идей новому президенту, охочему до них, даже со стороны военных. Годами военные жаловались на то, что их держат на коротком поводке гражданское руководство. Но когда Никсон потребовал от них новых стратегических предложений, все, на что они оказались способными придумать, свелось к возобновлению бомбардировок Севера. Единственным новым указанием, последовавшим от Никсона на этой стадии, было прекратить постоянные конфликты с Сайгоном; у него не было намерения выполнять пожелание Ханоя относительно подрыва политической структуры Южного Вьетнама.

Наш информационный голод стал причиной первой директивы по проведению исследований, данной новой администрацией. Меморандум по анализу национальной безопасности (МАНБ) № 1, озаглавленный «Ситуация во Вьетнаме», содержал просьбу к министерствам и ведомствам отреагировать на 6-страничный напечатанный через один интервал перечень из 28 главных и 50 дополнительных вопросов. Каждое ведомство просили отвечать самостоятельно для выделения возможных разногласий с тем, чтобы мы могли установить вызывающие противоречия вопросы и различные точки зрения. МАНБ-1 испрашивал объяснения событий (например, «Почему ДРВ находится в Париже?», «Почему подразделения СВА (Северовьетнамская армия) покинули Южный Вьетнам прошлым летом и осенью?»). Задавался вопрос о политических факторах, влияющих на переговоры, военном потенциале противника, потенциале Южного Вьетнама, политической обстановке в Сайгоне, военной стратегии и действиях Соединенных Штатов. В каждом случае мы спрашивали: «Чем это подтверждается?» или «Насколько достоверна наша информация?»

К сожалению, вопросы подчас скорее подтверждают дилеммы, которые их вызвали, чем ведут к их решению. Вопросник МАНБ-1 поступил в феврале; мои сотрудники обобщили и проанализировали ответы в 44-страничном документе, который был разослан членам группы обзора СНБ 14 марта[86]. Наверное, нет ничего удивительного в том, что обобщение обнаружило, что бюрократия раскололась по тем же параметрам, что и остальная страна. Существовало относительно оптимистично настроенное течение мысли, в которое входили Эллсуорт Банкер (наш посол в Сайгоне), объединенный комитет начальников штабов, генерал Абрамс и адмирал Джон Маккейн (командующий Тихоокеанским флотом). Эта группа полагала, что северные вьетнамцы согласились на мирные переговоры в Париже из-за своей военной слабости, что достижения в области наведения порядка были реальными, и их «следует продолжать», и что «тенденции благоприятны». Противоположная точка зрения отражала мнение гражданских сотрудников Пентагона, ЦРУ и в меньшей степени Государственного департамента. Оно признавало улучшения в ситуации в возможностях южных вьетнамцев, однако придерживалось мнения, что «все это привело фактически к тупику». Утверждалось, что результаты умиротворения были «завышенными и нестабильными», что был сделан «недостаточный политический прогресс», что противник действует не из слабости, как в Париже, так и на поле боя, и что «компромиссное урегулирование является единственно возможным результатом для Вьетнама».

Мнения совпадали в том, что Вьетконг и северные вьетнамцы инициировали большинство военных действий, и это предопределило уровень потерь с обеих сторон, что противник не поменял свои цели и что Ханой «проводит курс, в основном независимо от Москвы и Пекина». Однако имели место внушающие беспокойство огромные расхождения внутри разведывательного сообщества по поводу таких элементарных фактов, как размеры и места дислокации войск противника, а также важности Камбоджи, в особенности порта Сиануквиль, как маршрута снабжения. Ответы дали ясно понять, что отсутствует консенсус как в отношении фактуры, так и собственно политики.

Мы еще не успели закончить наши внутренние дебаты – или даже провести их – как 22 февраля 1969 года Ханой предвосхитил наши анализы, начав наступление, охватившее весь Южный Вьетнам.

Нападения со стороны Северного Вьетнама и бомбардировки Камбоджи

Понимание, достигнутое с северными вьетнамцами в 1968 году, которое привело к прекращению бомбардировок, включало «ожидание» того, что не будет нападений на крупные города или через ДМЗ. Когда мы приступили к своим обязанностям, однако, инфильтрация, тайное проникновение, со стороны противника нарастала, что красноречиво указывало на новое наступление в самом ближайшем будущем.

Единственный план, который мы нашли на такой непредвиденный случай, состоял в возобновлении бомбардировок Севера. 24 ноября 1968 года министр обороны Кларк Клиффорд так объявил в программе телекомпании Эй-би-си «Вопросы и ответы»: «Если они когда-нибудь покажут нам, что заняли несерьезные позиции и не продемонстрируют добрую волю, то у меня нет никаких сомнений в том, что президент должен будет вернуться к нашей прежней концепции, а это будет означать продолжение оказания давления на противника, и это должно включать бомбардировки в случае необходимости». Аверелл Гарриман на брифинге в Белом доме 4 декабря 1968 года заявил то же самое. Генерал Эрл Уилер, председатель объединенного комитета начальников штабов, всего лишь действовал в соответствии с унаследованной доктриной, когда сказал Никсону на заседании СНБ 25 января 1969 года о том, что все возможное уже было проделано во Вьетнаме, «за исключением бомбардировок Севера».

Однако все в новой администрации не могли расценивать возобновление бомбардировок Севера иначе как с отвращением. Мы отмечали медовый месяц, последовавший за инаугурацией нового президента; Никсон раньше никогда не удосуживался похвал со стороны средств массовой информации. Ни у кого из нас не хватило бы мужества пережить внутренний взрыв, который, как мы знали, вызовет возобновление бомбардировок, – даже если это стало бы прямым результатом нарушения северными вьетнамцами понимания, приведшего к прекращению бомбардировок. Более того, мы не оставили надежды в первый месяц президентства объединить нацию на основе достойной программы урегулирования войны.

К сожалению, альтернатив бомбардировкам Севера было трудно найти. 30 января я встретился в Пентагоне с Лэйрдом и Уилером для изучения возможной реакции на случай проведения противником наступления в Южном Вьетнаме. Уилер подтвердил, что американские войска в Южном Вьетнаме ведут активные боевые действия. Единственным эффективным ударом были бы операции в демилитаризованной зоне или возобновление бомбардировок Севера. Лэйрд возражал на предложение последнего, подчеркивая, что прекращение бомбардировок усилило ожидания общественности по поводу того, что война постепенно пойдет на спад. Я не выступал за это, потому что очень хотел, чтобы переговоры получили шанс на успех. 1 февраля Никсон послал мне записку: «Мне не нравятся предположения, которые я вижу чуть ли не в каждом информационном сообщении, о том, что «мы ожидаем коммунистическую инициативу в Южном Вьетнаме». Я считаю, что, если и будет предложена какая-то инициатива, она должна исходить от нас, а не от них». Но моя просьба к ОКНШ направить предложения привела к теперь известному ответу с изложением разного уровня воздушных или морских атак на северовьетнамские цели и одинаково нормальному нежеланию со стороны Мела Лэйрда (и моему тоже) принять такую рекомендацию.

Размышления затем вернулись к бомбардировке районов вьетнамских схронов на территории Камбоджи, но по причинам, совершенно противоположным от тех, которые ранее приводились; руководствовались при этом не желанием расширить военные действия, а тем, чтобы избежать бомбардировок Северного Вьетнама и тем самым ослабить неспровоцированное наступление, стоившее 400 американских жизней в неделю.

Сторонники пересмотра подчас упирали на некое нарушение администрацией Никсона «нейтрального» статуса «мирной» страны. Эти обвинения не учитывали тот факт, что вопрос шел о территории, которая больше не была камбоджийской в каком бы то ни было практическом смысле. На протяжении четырех лет ни много ни мало, а четыре северовьетнамские дивизии действовали на камбоджийской земле из узкой полосы района баз вдоль южновьетнамской границы. В 1978 году победившие в Камбодже коммунисты оценивали масштабы присутствия неприглашенных северных вьетнамцев в период с 1967 по 1970 год в размере 300 тысяч человек, что намного превосходило наши оценки[87]. Камбоджийские официальные лица не допускались на свою же территорию, и там фактически не было камбоджийского населения[88]. Эти территории полностью контролировались северными вьетнамцами. С этих территорий северовьетнамские войска, как правило, совершали атаки на Южный Вьетнам, наносили потери, подрывали властные структуры, а затем скрывались под защиту формально нейтральной страны. Только в сугубо пропагандистских целях, а не с позиций строгой рассудительности можно утверждать, что Соединенные Штаты нарушают нейтралитет мирной страны, когда при камбоджийской поддержке мы ради самообороны периодически бомбили территории, где годами не действовали камбоджийские законы, которые были либо очень слабо населены, либо совершенно не заселены гражданским населением и которые были оккупированы в нарушение камбоджийского нейтралитета противником, убивавшим сотни американцев и южных вьетнамцев каждую неделю, нападая из этих схронов.

Первое предложение поступило от генерала Уилера. Когда Лэйрд 30 января выразил сомнение, что возобновление бомбардировок Севера получит политическую поддержку, Уилер предложил в качестве альтернативы осуществить налеты на комплекс баз, которые северные вьетнамцы создали незаконно на другой стороне границы в Камбодже. 9 февраля генерал Абрамс послал телеграмму генералу Уилеру из Сайгона о том, что недавние разведывательные сведения от дезертира, равно как аэрофоторазведка показали, что коммунистические расположения, действовавшие против всего Южного Вьетнама, развернуты как раз через границу с Камбоджей. (Будучи новичком в делах, я был больше всего впечатлен таким кажущимся очевидным свидетельством, несколько позже уже не был бы таковым. Но, как оказалось, коммунистические руководители в Пномпене восемь лет спустя также подтвердили, что информация дезертира в этом отношении была точной.) Абрамс запрашивал полномочия для нанесения удара на эти расположения с воздуха бомбардировщиками В-52. Посол Банкер поддержал эту идею в отдельной телеграмме по каналам государственного департамента.

Эти рекомендации пали на благодатную почву. В переходный период 8 января 1969 года новоизбранный президент послал мне записку: «При подготовке Вашего исследования по Вьетнаму я хочу получить точный отчет о том, что у противника в Камбодже, и что мы предпринимаем, если вообще что-то предпринимается, чтобы уничтожить все настроенное там. Я считаю, что вполне определенная перемена политики в отношении Камбоджи, вероятно, должна стать первым шагом, когда мы приступим к делам». Генерал Э. Гудпастер составил проект ответа за моей подписью с детальной информацией о северовьетнамской базе вдоль камбоджийской границы. Он сообщал, что «наше полевое командование в Южном Вьетнаме убеждено в том, что огромная часть поставок, поступающих в Камбоджу, проходит через Сиануквиль. …Наши действия в связи с этим носят весьма ограниченный характер. …Командование на местах делало несколько запросов на получение полномочий на вторжение в Камбоджу для проведения упреждающих операций и для преследования отступающих войск, которые нападали на нас. Все такие запросы отвергались или до сего времени находятся без движения».

Важность Сиануквиля была в числе спорных вопросов в исследовании первого аналитического меморандума СНБ. Военное командование США в Сайгоне было убеждено в том, что между октябрем 1967 года и сентябрем 1968 года около десяти тысяч тонн вооружений прошло через Сиануквиль. Но ЦРУ и Госдеп оспаривали эту цифру. По их данным, поток поставок по тропе Хо Ши Мина через Лаос был более чем достаточным для того, чтобы обеспечить внешние потребности всех коммунистических сил в Южном Вьетнаме. В этом споре аналитиков речь шла, конечно, о том, были ли камбоджийские убежища столь важной целью, что их следовало уничтожить. Как случается слишком часто, оценки спецслужб как бы вытекали из политических взглядов управления, а не вдохновляли его на выработку этих взглядов. Те, кто ратовал за налеты на убежища, подчеркивали важность Сиануквиля; те же, кто выступал против, недооценивали его. (Когда войска США и Южного Вьетнама двинулись на эти схроны в апреле 1970 года, документы в коммунистических местах временного складирования подтверждали, что поставки через Сиануквиль намного превышали даже самые высокие оценки военных.)

Но каким бы ни был спор о том, какими путями осуществлялось материально-техническое снабжение – через Сиануквиль или по тропе Хо Ши Мина – не было противоречий в отношении угрозы, которую представляли северовьетнамские базы в Камбодже американским и южновьетнамским войскам. 18 февраля я вместе с М. Лэйрдом, заместителем министра Д. Паккардом, председателем ОКНШ Э. Уилером и помощником Лэйрда полковником Робертом Э. Персли получил краткую информацию от команды из двух человек в Сайгоне. Я доложил президенту о том, что генерал Абрамс убежден в том, что ни один представитель камбоджийского гражданского населения не проживает в предполагаемой для цели зоне. Тем не менее я высказался против неспровоцированной бомбардировки убежищ. Нам следует, на мой взгляд, оставить шанс для начала переговоров и стремиться сохранить поддержку нашей политики со стороны общественности. Мы могли бы обсудить ситуацию еще раз в конце марта – классический способ бюрократических проволочек с целью облегчения болезненного состояния тех, чье мнение не было учтено. Никсон одобрил эту рекомендацию 22 февраля, за день до того, как отправиться в свою поездку в Европу.

Именно в тот день, когда Никсон решил отложить действия против убежищ, северные вьетнамцы переработали нечеткий план действий в чрезвычайных обстоятельствах в необходимость урегулирования кризиса. После нескольких недель подготовки действий на опережение новой администрации Ханой начал наступление в масштабах всей страны. Число американцев, убитых в действиях во время первой недели наступления составило 453 человека, за вторую неделю – 336, за третью – 351. Южновьетнамские потери были больше, составив в среднем 500 погибших в неделю. Это был чрезвычайно циничный шаг. Ни одного значимого заседания не было проведено в Париже с нашей новой делегацией во главе с Генри Кэботом Лоджем. Новая администрация вряд ли успела уже сформировать свою политику. То ли по случайности, то ли по умыслу, но наступление началось за день до запланированной зарубежной поездки президента, таким образом, затрудняя нашу реакцию и унижая нового президента. Это произошло, несмотря на тот факт, что Никсон общался с северными вьетнамцами в переходный период (как мы увидим это далее), подчеркивая свою приверженность окончанию войны на основе самоуважения и достоинства всех вовлеченных сторон. Даже не проверив эти заверения о намерениях на практике, Ханой своим первым действием стал убивать еще больше американцев. Я отметил в докладе президенту, что северные вьетнамцы оказались «в состоянии добиться высокого уровня потерь среди американских и южновьетнамских войск, не вводя в действие свои основные подразделения».

Никсон получил краткую информацию о наступлении противника в Овальном кабинете, будучи заваленным папками со справочниками с нескрепленными страницами, составленными моими сотрудниками и Государственным департаментом для каждой отдельной страны, которую он собирался посетить. (Позже Никсон привык использовать Овальный кабинет в основном для протокольно-церемониальных случаев; он обычно предпочитал работать в своем неофициальном кабинете в здании исполнительного управления.) Никсон просматривал книги, которые следовало запомнить, жалуясь на то, что ему требуются на это большие усилия. Он тоже был возбужден. Все его инстинкты говорили о том, что надо сурово ответить на циничный маневр Ханоя. Годами он осуждал своего предшественника за слабость в реагировании на коммунистические шаги. Но он также очень хотел, чтобы его первая зарубежная поездка в качестве президента была успешной. Американские ответные меры могли бы вызвать волнения в Европе; пассивность могла бы придать смелости нашему противнику. Никсон не сразу решил эту дилемму. Единственной реакцией Белого дома в день начала наступления был мой телефонный звонок советскому послу Добрынину. Президент, как я сказал, хотел, чтобы Москва поняла, что, если северные вьетнамцы продолжат наступление, мы нанесем ответный удар.

Но на следующий день, 23 февраля, находясь в воздухе на пути из Вашингтона в Брюссель, Никсон принял решение; он неожиданно приказал бомбить камбоджийские схроны. Мне казалось, что такого масштаба решение не могло так просто быть передано в Вашингтон и Сайгон телеграммой с борта номер один президентского самолета без консультаций с соответствующими официальными лицами или в отсутствие детального плана урегулирования последствий. В силу этого я рекомендовал Никсону отложить окончательное «приведение в исполнение» этого приказа на 48 часов и отправил «молнию» полковнику Александру Хэйгу, в то время являвшемуся моим военным помощником в Вашингтоне, с просьбой встретить меня в Брюсселе вместе с экспертом из Пентагона. Я хотел обговорить военную операцию еще раз и выработать дипломатический план.

Хэйг, Холдеман (представлял Никсона, который не мог участвовать во встрече, не привлекая внимания), офицер по вопросам планирования в Пентагоне, и я встретились на борту президентского самолета в брюссельском аэропорту утром 24 февраля, как раз накануне выступления Никсона в штаб-квартире НАТО. Самолет, который использовал Никсон, был построен под функциональные требования Джонсона. Непосредственно за отсеком для президента находилось пространство для заседаний со сверхогромным креслом, вписывающимся в полукруглый стол; и стол, и кресло были оснащены кнопками, которые позволяли им жить своей жизнью. Кресло могло принимать различные положения; стол мог подниматься и опускаться при помощи гидравлического привода. Если нажать не ту кнопку, то стол медленно уходил вниз, зажимая беспомощного человека в кресле; ситуация становилась напряженной, если кресло одновременно начинало подниматься. В этой ужасной обстановке мы вырабатывали инструкции по ведению бомбардировок схронов противника. Бомбардировки будут ограничены пределами примерно 8 километров от границы; мы не станем объявлять о налетах, но признаем их осуществление, если Камбоджа станет протестовать, и предложим выплатить компенсацию за любой ущерб, нанесенный гражданским лицам. За весьма короткий срок, который у нас был в распоряжении, мы выработали и военный, и дипломатический график, как и руководство к брифингу для прессы. Хэйг и эксперт из Пентагона немедленно улетели в Вашингтон для информирования Лэйрда. Никсон позже в Лондоне дал Роджерсу туманный отчет о своих мыслях, но без детализации.

Еще до окончания этого дня Лэйрд телеграфировал о своем особом мнении из Вашингтона. Он считал, что будет невозможно держать бомбежки в секрете, с прессой будет трудно справиться и трудно будет обеспечить поддержку со стороны общественности. Он настаивал на отсрочке до того времени, когда провокация станет более наглядной. Это было характерно для преобладающих настроений колебаний, страх разбудить спящего зверя общественного протеста. Оглядываясь назад, удивляешься, до какой степени все мы были заточены на правовом вопросе о том, было ли нарушено понимание, а не на 400 американских смертях еженедельно, которыми Ханой старался сломить нашу волю до того, как мы смогли бы выработать какой-то курс действий. Еще более удивительным сейчас представляется то, что в течение всего этого периода никто серьезно не рассматривал возобновление бомбардировок Северного Вьетнама. Прекращение бомбардировок, начатое для ускорения урегулирования, подходило к концу само по себе.

Я согласился с заключением Лэйрда о бомбардировках Камбоджи, хотя этого нельзя сказать о его аргументации. Я полагал, что неспособность отреагировать на такой циничный шаг Ханоя могла бы свести к нулю наши надежды на переговоры; Ханой мог бы интерпретировать эту реакцию как признак беспомощности Никсона перед лицом внутреннего давления. Она, по всей вероятности, могла бы подстегнуть дальнейшие военные авантюры, так как Северный Вьетнам хотел бы обставить Никсона, как ему удалось это сделать с Джонсоном. Но меня беспокоил выбор времени. Я не считал разумным начинать новую военную операцию во время поездки президента по Европе, в ходе которой были бы возможны враждебные демонстрации, будучи не в состоянии встретиться и сплотить свое собственное правительство. Меня также не привлекала перспектива превращения Вьетнама в тему всех наших европейских пресс-конференций или попыток в частном порядке объяснять союзным правительствам, которые не всегда кипели желанием примирить свою личную поддержку наших усилий во Вьетнаме со своей публичной позицией дистанцирования. Все это я высказал президенту. На следующий день, когда мы находились в Бонне, Никсон отменил свой план.

Так называемое наступление «мини-Тет»[89] продемонстрировало шаткость нашего внутреннего положения. Наступление противника, должно быть, планировалось за много месяцев до его начала. Оно случилось, когда не прошло и четырех недель нашего пребывания у власти и раньше того времени, когда противник мог бы узнать о наших намерениях, – поскольку мы этого и сами не знали. И, тем не менее, 9 марта «Нью-Йорк таймс» обвинила новую администрацию в провоцировании Ханоя, когда та предположила потратить месяц на изучение вариантов в войне, в которой участвовали экспедиционные войска в составе более полумиллиона человек: «Печальный факт заключается в том, что парижские переговоры сдвинулись с мертвой точки, а посол Лодж дожидается приказа Белого дома относительно дальнейших шагов и предложения новых мирных инициатив или участия в закрытых переговорах, в результате которых только и возможно достижение подлинного прогресса. Все приостановилось, пока администрация Никсона заканчивает свой обзор военной и дипломатической ситуации». Эта тема вскоре была повторена и в конгрессе.

Президент на публике занял сдержанную позицию, хотя с трудом сдерживался при своих сотрудниках. На пресс-конференции 4 марта он заявил:

«Мы не стали действовать торопливо, но то, что мы проявили терпение и выдержку не должно расцениваться как признак слабости. Мы не потерпим продолжения нарушения понимания. Но, более того, мы не потерпим нападений, которые ведут к большим потерям наших людей, в то время как мы честно стремимся добиться мира за столом переговоров в Париже. Соответствующий ответ на эти нападения будет иметь место, если они повторятся».

4 марта я переслал президенту без комментариев памятную записку Лэйрда с возражениями относительно предложений объединенного комитета начальников штабов атаковать Северный Вьетнам. Лэйрд был далеко не «голубь»; в нормальных обстоятельствах его инстинкты были довольно воинственными. Он предпочел бы нацелиться на победу. Но он также внимательно отслеживал настроения общественности и конгресса. Он был тонко чувствующим нюансы политиком, и, будучи таковым, он знал, что те, кто сооружает баррикады, могут вполне отказаться от будущего в политике; он не собирался идти на такие жертвы. В силу этого Лэйрд маневрировал с большой осторожностью между своими убеждениями, которые рекомендовали какую-то военную реакцию, и своим политическим инстинктом, который призывал к сдержанности. Он выступал против бомбардировок Северного Вьетнама; стал ярым сторонником налетов на камбоджийские схроны. (Единственное его несогласие касалось политики связей с общественностью; он не считал возможным держать бомбардировки в секрете по практическим, а не моральным соображениям.) Президент, следуя такой же логике, приказал нанести удар по камбоджийским убежищам 9 марта. 7 марта Роджерс возражал из-за перспектив закрытых переговоров в Париже.

Никсон отменил свой приказ во второй раз. Каждый раз, когда он настраивался на что-то, а потом откладывал это, его негодование и нетерпение нарастали. Как и Лэйрд, он все время твердил, что не хочет наносить удар по Северу, но что ему надо «что-то» предпринять. 14 марта Никсона спросили на пресс-конференции, не лопается ли у него терпение. Он ответил:

«Меня совсем не порадовали новости, которые я увидел в газетах сегодня утром относительно того, что наши потери за последнюю неделю сократились с 400 до 300 человек. Это все еще высокая цифра. Какой должна быть наша реакция, нужно определять с учетом успехов на переговорах в Париже. Я буду реагировать только так, как это делал раньше. … Мы сделали предупреждение. Больше я предупреждать не стану. И если мы придем к выводу, что такой уровень потерь выше терпимого, начнутся соответствующие действия».

На следующий день северные вьетнамцы сделали пять ракетных выстрелов по Сайгону – дальнейшая эскалация и нарушение понимания. Противник 32 раза нападал на крупные южновьетнамские города за первые две недели марта. В 15.35, в тот день, когда ракеты ударили по Сайгону, мне позвонил президент. Он отдал приказ немедленно начать налеты бомбардировщиков В-52 на камбоджийские убежища. Президент закончил месяц разочарований выразительной фразой: «Государство должно быть уведомлено только после достижения точки невозврата. …Приказ окончательный и не подлежит отмене». («Не подлежит отмене» было любимой фразой Никсона, а для тех, кто знал его, это стало означать большую неопределенность; и такое положение, разумеется, имело тенденцию вести скорее к нарастанию отмен, чем к их уменьшению.)

Я сказал президенту, что такое решение не должно приниматься без предоставления его главным советникам возможности выразить свое мнение – хотя бы только для того, чтобы защитить самого себя, если оно приведет к волнению со стороны общественности. Все будет сделано быстро и время не будет упущено. В любом случае должен быть разработан подробный сценарий, а для подготовки указаний потребуется, по крайней мере, 24 часа. Поэтому заседание было назначено на следующий день в Овальном кабинете. Я проконсультировался с Лэйрдом, который активно поддержал решение президента. Для подготовки к заседанию я написал памятную записку для президента с указанием в ней всех «за» и «против». Риски варьировались от формального камбоджийского протеста до сильной советской реакции, от серьезного противодействия со стороны Камбоджи до северовьетнамских открытых ответных мер – хотя было трудно представить, что может предпринять Ханой больше того, что уже делает. В конце концов, имел место риск взрыва внутренней критики и новых антивоенных демонстраций. Я настаивал на том, чтобы президент подчеркнул своим коллегам, что предлагаемые бомбардировки не должны стать прецедентом. Что в моем списке не было предусмотрено (и ни одно наше совещание не предусмотрело), так это то, что произошло на самом деле: никакой реакции никакого рода – из Ханоя, Пномпеня, Москвы или Пекина.

В заседании во второй половине дня воскресенья 16 марта в Овальном кабинете приняли участие Роджерс, Лэйрд, Уилер и я. Впервые за время своего президентства Никсон столкнулся с конкретным решением в международном кризисе. Это также был первый раз, когда он столкнулся с оппозицией со стороны своих соратников в отношении курса действий, на который уже решился. Он использовал на заседании тактику, которая стала известна как стиль Никсона. С одной стороны, он принял решение и не собирался его отменять; на самом деле дал мне поручение проинформировать на этот счет министерство обороны за 24 часа до заседания. С другой стороны, посчитал необходимым сделать вид, что решение все еще под вопросом. В результате обсуждения длились несколько часов, что ему показалось противным и укрепило его во мнении в будущем избегать приглашения упрямцев на последующие совещания.

Заседание в Овальном кабинете шло в предсказуемом ключе. Лэйрд и Уилер активно поддержали налеты. Роджерс возражал, но не по соображениям внешней политики, а из-за внутренней ситуации. Он не поднимал вопрос о нейтральном статусе Камбоджи; считалось само собой разумеющимся (и правильно), что мы имеем право выступить против вопиющего нарушения Северным Вьетнамом нейтралитета Камбоджи, поскольку сама Камбоджа не желала или была не в состоянии защитить свой нейтральный статус[90]. Роджерс опасался, что мы попадем под прямой удар в конгрессе, как раз когда все начало успокаиваться. Дискуссия длилась несколько часов, в течение которых Никсон позволил, чтобы Лэйрд и Уилер уговорили его сделать именно то, на что он уже отдал приказ. Я не выступал, так как до этого направил памятную записку с моими соображениями. Роджерс в итоге согласился на удары В-52 по базовым районам, в которых предположительно располагались штаб-квартиры коммунистов. Эти обсуждения носили поучительный характер: месяц неспровоцированного северовьетнамского наступления, свыше тысячи погибших американцев после нескольких недель мучительных дискуссий родили на свет ровно один американский акт возмездия в пределах около пяти километров от камбоджийской границы в районе, находившемся под оккупацией северных вьетнамцев на протяжении четырех лет. И это войдет в фольклор как пример бесцеремонного «беззакония».

После заседания ОКНШ попытался включить дополнительно удары по сосредоточениям северовьетнамских войск, нарушающих демилитаризованную зону. Лэйрд и я согласились с тем, что гораздо важнее удержать Роджерса с нами, поэтому предложение не было одобрено.

Налеты бомбардировщиков В-52 состоялись 18 марта и были проведены против северовьетнамского района базирования № 353 в пределах примерно пяти километров от камбоджийской границы. Для этого удара Пентагон покопался в своем бездонном мешке с кодовыми наименованиями и придумал название «Завтрак» – настолько бессмысленное, насколько и безвкусное. Когда во время воздушного налета попадают в склады боеприпасов или горючего, всегда происходят последующие взрывы, почти убедительным образом свидетельствующие об успехе налета. По первоначальным оценкам команда бомбардировщика, нанесшего 18 марта удар «Завтрак», докладывала «в общей сложности о 73 дополнительных взрывах в зоне цели, что превышало в пять раз нормальную интенсивность типичных повторных взрывов».

Изначально налет на район базирования № 353 задумывался как единственный. Никсон приказал совершить еще один налет в апреле 1969 года частично по той причине, что не последовало никакой реакции ни со стороны Ханоя, ни со стороны Пномпеня на первый налет, а частично потому, что результаты превзошли наши ожидания, но больше всего из-за события, случившегося весьма далеко от этого места, в Северной Корее. Никсон захотел отреагировать на то, что был сбит невооруженный американский разведывательный самолет бомбардировкой Северной Кореи. (Он резко критиковал Джонсона за то, что тот не смог принять действенные меры в ответ на захват Северной Кореей корабля радиотехнической разведки «Пуэбло».) Никсон воздержался преимущественно из-за сильной оппозиции со стороны Роджерса и Лэйрда. Но, как всегда, когда ему приходилось подавлять свой инстинкт в плане нанесения ответного удара в уязвимое место, Никсон искал какие-то другие места для демонстрации своего характера. Он ничего так не боялся, как подозрения в слабости; кроме того, у него были вполне хорошие внешнеполитические мотивы, чтобы дать понять Ханою, что он не парализован.

В мае Никсон отдал приказ о налетах на полосу других камбоджийских районов базирования, которые были не заселены и находились в пределах восьми километров от границы. Удар по району базирования № 350 получил кодовое наименование «Десерт», по району базирования № 351 стал «Перекусом», по району № 740 – «Ужином», по № 609 – «Ланчем», а по району базирования № 352 был «Обедом». По теории, гласящей, что кашу маслом не испортить, всей этой серии налетов было дано кодовое имя «Меню». С апреля до начала августа 1969 года налеты осуществлялись с различными интервалами; каждый получал специальное одобрение со стороны Белого дома. После этого предоставлялись общие полномочия, налеты осуществлялись регулярно. Карта, определяющая узкую полосу районов базирования в пределах нескольких километров от границы, отметает обвинения в «массированных бомбардировках нейтральной Камбоджи», которые побудили 12 членов юридического комитета палаты представителей в 1974 году выдвинуть статью для импичмента в соответствии с предположениями о том, что Никсон утаил от конгресса это «президентское поведение как самое шокирующее и самое невероятное, по сравнению с поведением любого президента в любой войне за всю американскую историю», как представлял себе это конгрессмен преподобный Роберт Ф. Дринан[91]. Ни Камбоджа, ни Северный Вьетнам никогда не утверждали, что были жертвы среди камбоджийцев или гражданского населения. Статистика тоннажа, сброшенного во время этих налетов, так часто использовалась в качестве примера жестокости администрации, спокойно умалчивает этот бросающийся в глаза факт или то, что налеты были ограничены полосой всего в несколько километров вдоль границы. Налеты продолжались до мая 1970 года, когда удары начали осуществлять открыто в поддержку американских и южновьетнамских сухопутных операций против северовьетнамских баз.

Периодические доклады об ударах согласно «Меню» направлялись президенту. В ноябре 1969 года он написал на одном из них: «Продолжайте». В декабре 1969 года и феврале 1970 года он попросил сделать оценку их эффективности. Каждый раз Лэйрд докладывал, что генерал Абрамс и посол Банкер были убеждены (как он докладывал по одному поводу) в том, что «План «Меню» был одной из самых впечатляющих операций за всю войну». Генерал Абрамс приписывал операциям «Меню» разрушение материально-технической базы противника, срыв нескольких наступлений противника и уменьшение угрозы со стороны противника всему сайгонскому региону. Лэйрд поддержал мнение ОКНШ и генерала Абрамса о том, что налеты по плану «Меню» «были эффективными и могут продолжать оставаться таковыми при вполне приемлемых рисках».

Изначальное намерение заключалось в том, чтобы подтвердить нанесение удара «Завтрак» в ответ на камбоджийскую и северовьетнамскую реакцию, которую мы непременно ожидали. К примеру, ЦРУ предсказывало в памятной записке от 20 февраля и 6 марта, что Ханой «непременно» или «почти непременно» попытается извлечь пропагандистские выгоды из обвинений в американском расширении конфликта. Министерство обороны сомневалось в том, что налеты можно будет удержать в секрете; я сам ко всему этому относился скептически. В разговоре с Никсоном 8 марта я сказал: «Паккард и я, мы оба полагаем, что, если мы это делаем и если молчание по этому поводу не помогает, нам следует выступить и рассказать, что мы проделали». Президент согласился. Официальное подтверждение было подготовлено на случай камбоджийского протеста. Предлагалось возместить ущерб и организовать международную инспекцию.

Наша изначальная скрытность нужна была для того, чтобы северные вьетнамцы, камбоджийский принц Сианук, Советы и китайцы не прибегли к общественной реакции, которой они сами хотели бы избежать. Добровольно сделанное американское заявление заставило бы Ханой открыто на него прореагировать, не исключено, ответным военным ударом или прекращением мирных переговоров. Это потребовало бы от Сианука открыто занять позицию, сблизившись с Ханоем, в то время как он пытался искусно лавировать своим нейтралитетом. Оно вызвало бы и реакцию со стороны Советского Союза и Китая в разгар нашего серьезного проведения трехсторонней дипломатии.

Но Ханой не выражал протестов. На самом деле его делегация в Париже приняла предложение Лоджа провести закрытые переговоры 22 марта через трое суток после нашего запроса. И Сианук не только не возражал; он отнесся к бомбардировкам, как к чему-то, что не имело к нему никакого отношения, так как все случилось в районах, полностью оккупированных северовьетнамскими войсками, и не затрагивало камбоджийцев, а, следовательно, было вне его контроля и даже осведомленности.

На самом деле, наши отношения с Камбоджей значительно улучшились во время бомбардировок. Искусное и умелое балансирование Сианука между внутренним и иностранным давлением было поводом для удивления на протяжении десяти лет. Наследный принц Нородом Сианук умудрился приобрести массовую поддержку среди населения, в результате чего, как представляется, его репутация была безупречной. Он установил независимость своей страны и приобрел ауру незаменимости. Он маневрировал с тем, чтобы удерживать свою страну на нейтральных позициях. После лаосского урегулирования в 1962 году он пришел к выводу о том, что коммунисты, которых он ненавидел, вероятнее всего, станут занимать господствующее положение в Индокитае. Он приспособился к этой реальности, уступив северным вьетнамцам, устроившим свои районы базирования на территории его страны. В 1965 году он нашел предлог для разрыва дипломатических отношений с нами. И все-таки его сотрудничество с коммунистами было сдержанным; Ханой поощрял красных кхмеров (камбоджийских коммунистов), которые начали партизанскую деятельность задолго до любых американских действий в Камбодже. Сианук приговорил коммунистических руководителей к смертной казни заочно. В силу всех этих причин я активно поддержал рекомендацию Роджерса президенту в феврале 1969 года о том, чтобы мы вышли на Сианука с намерением улучшить отношения[92]. Эти заходы были восприняты с большой охотой. Наше посольство в Пномпене возобновило свою работу на уровне поверенного в делах.

Молчаливое согласие Сианука с бомбардировками не должно было вызывать удивления. Еще 10 января 1968 года в период работы предыдущей администрации он сказал президентскому эмиссару Честеру Б. Боулсу:

«Мы не хотим никаких вьетнамцев в Камбодже. …Мы будем очень рады, если бы вы решили нашу проблему. Мы не против преследования отступающих в ненаселенных районах. Вы освободили бы нас от Вьетконга. Для меня на первом месте только Камбоджа. Я бы хотел, чтобы вы заставили Вьетконг покинуть Камбоджу. В незаселенных районах, где нет камбоджийцев, – именно в этих местах, я закрою на это глаза».

13 мая 1969 года, почти через два месяца после начала бомбардировок, Сианук устроил пресс-конференцию, на которой было все, кроме подтверждения бомбардировок, он настойчиво отрицал какие-либо потери в человеческих жизнях гражданского населения и с чисто практической точки зрения склонял нас продолжать наши действия:

«Я не выступил против бомбардировок лагерей Вьетконга, потому что я не слышал о бомбежках. Я не в курсе, потому что в некоторых районах Камбоджи нет камбоджийцев.

Камбоджа выражает протест только по поводу уничтожения ее собственности и жизни камбоджийцев. Все, что я могу сказать, так это то, что не могу протестовать, пока не проинформирован. Но я стану протестовать, если имеет место уничтожение жизни кхмера (камбоджийца) и кхмерской собственности.

Вот вам – первое сообщение относительно бомбардировок В-52. И, тем не менее меня совсем не информировали по этому поводу, потому что я не потерял ни одного дома, ни одного соотечественника, ничего, ничего. Никто не попал под этот огонь – никто, ни один камбоджиец.

Вот это я и хотел сказать вам, господа. Если будет убит один буйвол или какой-то камбоджиец, меня немедленно об этом проинформируют. А то, что происходит, это дело между американцами и Вьетконгом-Вьетминем без какого-либо кхмерского присутствия. Не было никакого кхмерского участия, поэтому как я могу протестовать? Но это не означает, – и я подчеркиваю это, – что допущу нарушения любой из сторон. Пожалуйста, отметьте это».

22 августа 1969 года Сианук сказал то же самое сенатору Мэнсфилду[93] (согласно телеграфной сводке новостей): «…не было камбоджийских протестов по поводу бомбежек его страны, когда целью были только Вьетконг, а не камбоджийские деревни и население. Он заявил, что большая часть его информации относительно американских бомбежек ненаселенных районов Камбоджи получена из заявлений газет и журналов США. Он энергично требовал избегать инцидентов, затрагивающих жизнь камбоджийцев».

А 31 июля 1969 года после четырех с половиной месяцев бомбардировок северовьетнамских убежищ на территории Камбоджи Сианук тепло пригласил президента Никсона посетить Камбоджу, чтобы отметить улучшение американо-камбоджийских отношений. Отношения продолжали улучшаться до тех пор, пока Сианук не был неожиданно свергнут.

Никто не ставил под сомнение законность налетов на районы базирования, использовавшиеся для убийства американских и дружественных войск, из которых все представители камбоджийской власти были изгнаны и где, по словам самого Сианука, даже ни один камбоджийский буйвол не был убит. Мы не видели никакого смысла в объявлении того, что Камбоджа поддерживала, а Северный Вьетнам принимал. Причина сохранения секретности состояла в том, чтобы не допустить превращения этой проблемы в международный кризис, который почти, несомненно, осложнил бы наши дипломатические или военные усилия. Война была перенесена на территорию Камбоджи четырьмя годами ранее северными вьетнамцами, оккупировавшими ее территорию. Эскалация войны проходила в самом Вьетнаме, начиная с 22 февраля, нападениями северных вьетнамцев на города в нарушение понимания 1968 года. Бомбежки районов базирования, с которых северовьетнамские солдаты изгнали всех камбоджийцев с тем, чтобы они с большей эффективностью могли убивать американцев, – по 400 человек в неделю, – были минимальной реакцией оборонного характера, полностью соответствовавшей международному праву. Они, безусловно, были бы поддержаны и американской общественностью. Их держали в секрете, потому что открытое объявление стало бы беспричинным ударом по камбоджийскому правительству, которое, вероятно, было бы вынуждено требовать, чтобы мы их прекратили. Это могло бы подстегнуть северных вьетнамцев на ответные действия (как же они могли бы не среагировать, объяви мы, что это делаем?). Северные вьетнамцы же хранили молчание, поскольку не очень-то стремились рекламировать свое незаконное присутствие на камбоджийской земле. Наши бомбардировки спасли жизни американцев и южных вьетнамцев.

Именно по этой причине утечки из американских источников вызвали возмущение у Никсона и у меня. Отчеты об ударах В-52-х и других воздушных налетах по схронам в Камбодже появились в «Нью-Йорк таймс» (26 марта, 27 апреля) и в «Вашингтон пост» (27 апреля); подробный репортаж Уильяма Бичера появился в «Нью-Йорк таймс» 9 мая; еще один был в журнале «Уолл-стрит джорнэл» от 16 мая; получившая широкое распространение история агентства ЮПИ появилась в «Вашингтон пост» 18 мая; «Ньюсуик» опубликовал ее 2 июня.

Убежденность в том, что утечки информации о военных операциях без необходимости подвергают опасности американские жизни, которую я разделял, заставила президента посоветоваться с генеральным прокурором и директором ЦРУ относительно мер по наведению порядка. Джон Эдгар Гувер рекомендовал «жучки для прослушки», которые, как он отмечал, широко применялись для таких (и других менее оправдываемых) целей прежними администрациями. Генеральный прокурор подтвердил их законность. Никсон приказал их установить в трех категориях случаев: официальные лица, у которых есть нежелательная информация в секретных файлах; официальные лица, имеющие доступ к секретной информации, утечка которой была обнаружена; частные лица, чьи имена всплыли как вероятные источники в ходе расследования по первым двум пунктам. На основании этих критериев 17 «жучков» было установлено ФБР у 13 официальных лиц, а также у четверых журналистов, сохранявшихся в некоторых случаях в течение всего лишь нескольких недель, а в других случаях до нескольких месяцев. (Мое подразделение не было в курсе обо всех таких приборах.) Вопреки общепринятым представлениям, официальные лица старшего звена не тратили много времени на детальное ознакомление с длительными записями личных разговоров. Они получали краткие отчеты (обычно на одну страницу) того, что ФБР считало обсуждением конфиденциальной информации по военным и внешнеполитическим делам. Порог подозрения у ФБР был намного ниже, чем в Белом доме. В мае 1971 года Никсон прекратил направлять сообщения в мою контору; с тех пор они направлялись только Холдеману, который и получал их на протяжении всего времени.

В другой книге я буду говорить о моральных проблемах, поднятых благодаря прослушиванию телефонных разговоров ради национальной безопасности, и политическом стиле работы администрации Никсона в целом. Здесь я просто хочу зафиксировать, что согласился с тем, в чем у меня не было повода сомневаться, и что было, как нам было сказано, законной и установившейся практикой при таких обстоятельствах, осуществлявшейся весьма активно и с меньшими гарантиями при предыдущих администрациях. Разделяемое мною обоснование состояло в том, чтобы предотвращать угрозы жизни американцев и южных вьетнамцев отдельными лицами (которых так и не обнаружили), раскрывающими военную информацию, доверенную им, с тем, чтобы подорвать обговоренные политические действия, обсужденные в молитве и, по нашему мнению, оправданные как в правовом отношении, так и с точки зрения национальных интересов. Я считаю сейчас, что более строгие гарантии, применяемые с тех времен к вопросу о прослушивании во имя национальных интересов, отражают даже более фундаментальный национальный интерес, – но это никоим образом не влияет на мое мнение о безнравственности тех, кто проявлял неуважение к оказанному им доверию и пытался саботировать национальную политику и рисковал жизнями американцев.

В то же самое время мы были неправы, как я считаю сейчас, что не были более откровенны с руководителями конгресса. Безусловно, президент Никсон и я дали полные разъяснения в Овальном кабинете 11июня 1969 года сенаторам Джону Стеннису и Ричарду Расселу, председателям сенатских комитетов по вооруженным силам и по ассигнованиям. Лидер сенатского республиканского меньшинства Эверетт Дирксен был также проинформирован. Члены палаты представителей Мендел Риверс и Лесли Арендс, соответственно, председатель и высокопоставленный член меньшинства в комитете по вооруженным силам палаты представителей, и лидер республиканского меньшинства Джеральд Форд тоже были проинформированы. Лэйрд ознакомил ключевых членов комитетов по вооруженным силам и по ассигнованиям обеих палат. Ни один не поднял вопроса о том, что следует проконсультироваться с полным составом конгресса. В то время такой была принятая практика информирования конгресса о секретных военных операциях. Стандарты консультаций с конгрессом с тех пор также изменились, и это, несомненно, к лучшему[94].

Не было правдой и то, что бомбардировки выгнали северных вьетнамцев из их схронов и тем самым привели к распространению войны на Камбоджу. В том смысле, что северовьетнамские войска, покинув убежища, должны были вернуться обратно во Вьетнам, а не вглубь Камбоджи – все было так до неожиданного свержения Сианука через год. Тогда северовьетнамские войска преднамеренно стали захватывать камбоджийские города и военные позиции для того, чтобы изолировать Пномпень и свалить преемников Сианука, как я буду описывать в последующей главе[95]. И расширившаяся война, причиной чему стал новый акт северовьетнамской агрессии, испепеляющая и трагичная, не была секретной. О ней все знала наша общественность, ее обсуждали в конгрессе, широко освещали в прессе. Наши воздушные операции тогда проводились в строгом соответствии с правилами применения силы, контролировались нашим послом в Пномпене и сопровождались аэрофотосъемками, предназначенными для того, чтобы не попадать до максимально возможной степени в районы, заселенные камбоджийским гражданским населением. «Тайные» бомбардировки затрагивали маленькие, преимущественно пустынные территории, полностью захваченные северными вьетнамцами. Картина воинственного, кровожадного правительства, замышляющего планы обмана, это карикатура на реальное положение дел отдельных озабоченных личностей, боящихся одинаково как капитуляции на поле боя, так и более жесткой эскалации, выбирающих то, что они считают срединным путем между бомбардировками Северного Вьетнама и кротким принятием бесчинств бесчестного и кровавого наступления. Удары по схронам противника в Камбодже были предприняты с осторожностью, как последнее средство, как минимальная реакция, когда мы столкнулись с неспровоцированным наступлением, в ходе которого каждую неделю убивали по 400 американцев. Мы атаковали военные базы, на которых не было гражданского населения и которые находились самое большее в восьми километрах от границы. Мы хотели признаться в бомбардировках и отстаивать их, если бы был хоть какой-то дипломатический протест. Протеста не было; Камбоджа не возражала, не возражали ни северные вьетнамцы, ни Советы, ни китайцы. Продолжение операции в тайне в силу этого стало средством поддержания давления на противника, не осложняя при этом щекотливую позицию Камбоджи, не усиливая международную напряженность в целом и не ускоряя отказ от всех ограничений.

Дипломатия для достижения мирного урегулирования

Еще одним из многих парадоксов вьетнамского опыта стала скорость, с какой нарастали дебаты в обществе. Антивоенные критики требовали от правительства условий переговоров; отстаивались особые уступки как важные для установления мира – до тех пор, пока они не были приняты правительством, после чего были осуждены как недостаточные. Программа «голубей» постоянно менялась. (Ханой, как правило, не был заинтересован ни в каких предложениях «голубей», ведущих к компромиссу. Он использовал их для подрыва нашей поддержки внутри страны, но почти никогда не обсуждал их на переговорах. Но это отдельная проблема, которую мы обсудим позднее.)

Хорошей вехой отсчета служит голубиная позиция во время президентской кампании 1968 года. Администрация Никсона (или, по крайней мере, я) возлагала большие надежды на сплочение страны, поскольку мы были готовы ради переговоров воспринять многие идеи «голубей» периода 1968 года. Но это оказалось наивной иллюзией.

Сенатор Роберт Кеннеди, например, в начале 1968 года выдвинул предложение «почетного урегулирования путем переговоров», совпадавшее с нашими собственными концепциями:

• прекращение бомбардировок Северного Вьетнама;

• международный контроль (со стороны Организации Объединенных Наций, международной контрольной комиссии или иной международной организации) над «крупными» наращиваниями войск и снаряжения;

• сокращение американских миссий по поиску и уничтожению противника и перенос обороны на плотно заселенные районы;

• переговоры, включающие все стороны конфликта, в частности НФО;

• свободные выборы под международными гарантиями для предоставления возможности южным вьетнамцам выбрать собственное правительство;

• понимание с нашими противниками о том, что ни одна сторона не должна значительно увеличивать уровень проникновения или наращивания во время переговоров[96].

После убийства Роберта Кеннеди три ведущих антивоенных демократа – Джордж Макговерн, Юджин Маккарти и Эдвард Кеннеди – объединили усилия на конвенте Демократической партии 1968 года вокруг следующей платформы:

• безоговорочное прекращение всех бомбардировок Северного Вьетнама;

• переговоры о поэтапном взаимном выводе войск Соединенных Штатов и Северного Вьетнама из Южного Вьетнама;

• поощрение Южного Вьетнама на «переговоры о политическом примирении с Национальным фронтом освобождения (НФО) с перспективой… широкого представительного» правительства Южного Вьетнама;

• сокращение наступательных операций США в Южном Вьетнаме, «тем самым создавая возможности скорейшего вывода значительной части наших войск».

Это предложение потерпело поражение на съезде демократов, поскольку его посчитали излишне миролюбивым.

Платформа демократического большинства была более воинственной, призывала к взаимному выводу всех внешних сил, включая войска Северного Вьетнама, прекращение бомбардировок, «если это действие не будет угрожать жизни наших войск на поле боя», к свободным выборам под международным контролем. Платформа Республиканской партии, в формировании которой я сыграл определенную роль[97], безоговорочно отвергала «мир любой ценой» или «закамуфлированную капитуляцию». Но она обещала «позитивную программу, которая предложит справедливое и беспристрастное урегулирование для всех». Она критиковала демократов за отсутствие мирного плана и обещала, что республиканская администрация будет «искренне и энергично продолжать мирные переговоры». Она также давала обязательство по «постепенной деамериканизации войны», полной поддержке нашим военным и обещала стратегию, которая сосредоточится на вопросах безопасности населения и на укреплении позиций южных вьетнамцев.

К августу 1969 года мы предложили или предприняли в одностороннем порядке все условия мирной программы демократов 1968 года, потерпевшей поражение в Чикаго. Мы даже превзошли обещания в соответствии с республиканской платформой, рассчитывая демонстрацией нашей гибкости способствовать сдержанности Ханоя и сплоченности дома. Мы наивно ошибались в обоих своих ожиданиях. Ханой хотел победы, а не компромисса. И его отказ от сделки был принят как окончательный многими критиками. В то же самое время некоторые из только что вышедших в отставку официальных лиц предыдущей администрации не считали себя связанными, то ли по причине собственной роли в деле втягивания нас в войну, то ли в силу давления со стороны общественности, в плане выдвижения собственных предложений. (Министр обороны Кларк Клиффорд объявил 10 декабря 1968 года: «Позвольте мне повторить вновь, что в настоящее время отсутствует какой-либо план какого-либо абсолютного сокращения уровня наших войск во Вьетнаме». Это не помешало ему в течение полугода со дня выхода в отставку призывать новую администрацию объявить о полном выводе всех американских войск.) Единственным дошедшим до нас американским предложением относительно переговоров стала так называемая «манильская формула» от 24 октября 1966 года, которая предусматривала, что «союзные войска… будут выведены после тесных консультаций, если противная сторона выведет свои войска на север, прекратит проникновение, а уровень насилия в силу этого снизится. Эти войска будут выведены как можно быстрее и не позже полугода с момента выполнения выше указанных условий». Южновьетнамское правительство предлагало в «программе национального примирения открыть двери для тех вьетнамцев, кто был введен в заблуждение или принужден встать на сторону Вьетконга». Глава делегации Соединенных Штатов Аверелл Гарриман и его заместитель Сайрус Вэнс указали северным вьетнамцам на закрытых переговорах в Париже 15 сентября на то, что «манильская формула» на самом деле означала взаимный вывод, начинающийся одновременно, и при условии, что некоторые войска США останутся еще на полгода после того, как все северные вьетнамцы уйдут.

Во время переходного периода я просил обоих – и Гарримана, и Вэнса – высказать свое частное мнение относительно возможной стратегии на переговорах. Их позиция ненамного отличалась от официальной позиции администрации Джонсона.

Аверелл Гарриман завершал свое последнее назначение на регулярной дипломатической службе в блестящей карьере. Впервые я встретился с ним, когда он занимал пост заместителя государственного секретаря по делам Восточной Азии в начальном этапе работы администрации Кеннеди. Седеющий служака исполнял с чрезвычайно решительным настроем возложенные на него обязанности, которые менее значимые люди отвергли бы как понижение в должности. Он принадлежал к поколению, рассматривавшему государственную службу как возможность служить стране, а не как возможность для личного продвижения. Поскольку он пришел на правительственную службу в возрасте около 40 лет (до начала Второй мировой войны), то никогда не занимался никакой другой деятельностью в полном объеме. Аристократический стиль Гарримана был неразрывно связан с этакой мощной решимостью отстаивать свои твердые убеждения. Он использовал своенравную манеру и относительную глухоту с большой пользой. Он, бывало, сидел на заседании, делая вид, что ничего не слышит, до тех пор, пока какая-то фраза не привлечет его внимания. В каждом отдельном случае он может быть разрушительным или вдохновительным – в зависимости от того, понравилось ли ему услышанное или нет. Сонный вид, – но при этом его челюсти могли вдруг неожиданно произвести резкий звук, – привел к тому, что Гарриман, не без причины, получил кличку «крокодил».

Все были потрясены его самоотверженностью, энергией, опытом и мудростью. Гарриман был последним активным государственным деятелем, лично имевшим дело с великими лидерами Второй мировой войны Черчиллем, Рузвельтом и Сталиным. Его долгожительство частично было обязано его высокому тонусу, выносливости, но в более глубоком смысле запас жизненных сил отражал живой и молодой интеллект. Он не занимал каких-либо постов, в которые глубоко не верил; он стремился преобразовать любую миссию в личный крестовый поход. Если ему не удавалось добиться высоких должностей, на которые он мог бы, безусловно, претендовать в силу своих талантов, то это было отчасти из-за страха, который вызывала его мощная личность среди более слабых, а также отчасти из-за его зацикленности на выполнении конкретного поручения, что порой приводило к исключению иных, более высоких соображений и миссий.

На ранних стадиях вьетнамского конфликта Гарриман убедился в том, что военное решение невозможно, частью по той причине, что он считал, что действия, необходимые для победы, могли бы вызвать китайское вторжение. С тех пор он стал неутомимым сторонником переговоров. Он был неумолимым бойцом-бюрократом, который не избегал использования обаяния и престижа своего благосостояния, чтобы плести паутину общественных связей для продвижения дела. И он умел обращаться с прессой.

Когда я увидел его в переходный период, это был опытный сотрудник государственной службы, который собирался уже покидать парижские переговоры, когда наметился переход к переговорам по существу, а я собирался занять свой пост в первый раз. За годы совместной работы у нас были определенные моменты проявления разногласий. Они не повлияли на мое восхищение и расположение к нему или его неизменную вежливость и полезность для меня. Я всегда жалел, что глубокое недоверие президента Никсона к «восточному истеблишменту», активной и влиятельной верхушке восточных штатов, и пристрастия самого Гарримана не дали возможности администрации, в которой я работал, использовать Гарримана официально, – хотя на протяжении всех лет моего пребывания на посту в правительстве я регулярно с ним встречался на частной основе, к моей огромной пользе.

7 января 1969 года Гарриман направил памятную записку, не получившую «добро» в администрации Джонсона, в которой определялись, по его мнению, цели наших устремлений. Следует потребовать вывода всего северовьетнамского персонала из Южного Вьетнама, и не только подразделений регулярной армии и личного состава, но и даже подразделений, в которых северные вьетнамцы заменили вьетконговцев. В случае нормального хода переговоров он был готов рекомендовать свертывание военных операций. Но изо всех сил подтверждал приверженность «манильской формуле»: «некоторые войска [США] должны были бы оставаться во Вьетнаме на протяжении значительного периода времени, до тех пор, пока мы не удовлетворимся полным выводом всех северных вьетнамцев». По политическим вопросам Гарриман был точно так же тверд, на этот раз с Сайгоном. Он выступал за подход «двух дорожек» (который я рекомендовал в своей статье в «Форин афферс» в январе 1969 года), когда военные вопросы обсуждаются между Соединенными Штатами и Ханоем, а политические вопросы отдаются в ведение вьетнамских сторон. Он едко добавил, что Соединенные Штаты не «имеют каких-либо обязательств по сохранению нынешнего правительства». Заместитель Гарримана Сайрус Вэнс одобрил аналогичный подход в памятной записке, направленной мне 31 декабря 1968 года.

Итак, оба наши руководителя делегации на переговорах, которые вскоре стали активными участниками антивоенных дебатов, ушли со своих постов, подчеркивая важность взаимного вывода, полугодовой отсрочки завершения согласованного американского вывода, необходимого для проверки готовности северных вьетнамцев выполнять свои обязательства, свободных выборов и урегулирования политических вопросов путем переговоров только одних вьетнамских сторон. Они оба были убеждены в том, что остающиеся американские войска должны были бы задержаться там на неопределенный срок. Ни один из них не настаивал и даже не намекал на односторонний американский выход, коалиционное правительство или безоговорочное прекращение огня, что в течение года стало основной темой вьетнамских дебатов и их собственного вклада в них.

Второй стороной спора был Ханой. В свете невинности и опьянения от только что обретенной власти я посоветовал Никсону, даже когда он был еще не принесшим присягу новоизбранным президентом, не теряя времени, продемонстрировать добрые намерения. Я посоветовал ему создать неофициальный канал с Ханоем через моего приятеля Жана Сентени, бывшего главы французской делегации в Ханое, в то время занимавшегося частным бизнесом. 20 декабря 1968 года мы направили послание северным вьетнамцам, подчеркнув нашу готовность к серьезным переговорам:

1. Администрация Никсона готова вести серьезные переговоры.

2. Эти переговоры должны базироваться на самоуважении и чувстве чести всех заинтересованных сторон.

3. Администрация Никсона готова к почетному урегулированию и ни к чему иному.

4. Если Ханой захочет, администрация Никсона будет готова обсуждать в первую очередь конечные цели.

5. Если Ханой захочет передать какие-то из своих общих идей до 20 января, они будут изучены на основе конструктивного подхода и при строгом соблюдении конфиденциальности.

Ответ северных вьетнамцев от 31 декабря менее всего касался вопросов чести и самоуважения. В нем грубо ставились два основных требования: полный вывод всех американских войск и смена того, что Ханой назвал «кликой Тхиеу-Ки-Хыонга»[98], его любимое название руководства в Сайгоне, с которым, как предполагалось, Ханой должен был бы вести переговоры. Ханой просто повторил официальную позицию, выдвинутую центральным комитетом Национального фронта освобождения (Вьетконга) 3 ноября 1968 года, через два дня после прекращения Джонсоном бомбардировок. Далеко от пробуждения чувства взаимности, как многие ожидали, прекращение бомбардировок подтолкнуло Ханой на выдвижение максимальных требований в политической области, начиная со свержения правительства, которое мы поддерживали.

Таким образом, администрация Никсона впервые столкнулась со сводящим с ума дипломатическим стилем северных вьетнамцев. Было бы невозможно найти два общества, менее всего расположенных судьбой понять друг друга, чем вьетнамское и американское. С другой стороны, вьетнамская история и коммунистическая идеология объединились, чтобы выдать почти болезненную подозрительность и страшнейшую уверенность в собственной правоте. И все это было осложнено наследием картезианской логики французского колониализма, которая породила раздражающе начетнические, доктринерские приемы техники защиты. Каждое северовьетнамское предложение выдвигалось как единственная логическая истина, и каждое требование формулировалось в императивной форме (Соединенные Штаты «должны»). К 1971 году нам было выставлено так много условий, что, когда северные вьетнамцы заменили «должны» на «следует», мы полагали, что был достигнут великий прогресс. С другой стороны, существовала в Америке вера в эффективность и действенность доброй воли и важность компромисса – качеств, которые должны были бы ненавидеть приверженцы ленинизма, выставлявшие себя непоколебимыми представителями неизбежного будущего, абсолютной истины и проницательности высшей нравственности.

На протяжении своей истории выживание для северных вьетнамцев зависело от тонкого умения манипулировать физически более сильными иностранцами; следовало избегать проявления слабости практически любой ценой, а признание возможности компромисса казалось им как некое предоставление законности точки зрения противной стороны, что само по себе является неприемлемой уступкой. В силу этого вьетнамский способ связи носил непрямой характер и, по американским стандартам, представлялся хитроумным и озадачивающим. Поскольку Соединенные Штаты стали великой страной благодаря ассимиляции мужчин и женщин различной культуры и вероисповедания, мы выработали этику толерантности; у нас было мало опыта с непреодолимыми расколами, наш способ урегулирования конфликтов состоял в том, чтобы добиваться решения где-то на полпути между спорными позициями. Но для вьетнамцев это означало, что мы ведем себя несерьезно в отношении того, что выдвигаем, и что мы относимся к ним как к несерьезным людям. Они не для того сражались 40 лет, чтобы получить компромисс. Вьетнамский метод связи носил непрозрачный характер, будучи предназначенным для того, чтобы сохранять открытыми как можно больше вариантов и подрывать наши внутренние позиции. Наш метод, деловой и обычный, был направлен на поиск формул примирения непримиримого, что Ханой считал либо трюком, которому следовало сопротивляться, либо слабостью, которую следовало бы использовать.

Но корни проблемы лежали по-прежнему намного глубже. Северные вьетнамцы считали себя ведущими борьбу не на жизнь, а на смерть; они не относились к переговорам как к некоему предприятию, отдельному от борьбы; переговоры были ее формой. Для них парижские переговоры были не механизмом урегулирования, а инструментом политической войны. Они, эти переговоры, были оружием, используемым для того, чтобы извести нас психологически, расколоть нас и наших южновьетнамских союзников и разделить наше общественное мнение путем туманных намеков на решение проблем, которые ускользают и недостижимы из-за глупости или упрямства нашего правительства. Северные вьетнамцы были озабочены тем, чтобы мы не использовали сам факт переговоров для мобилизации поддержки со стороны общественности; они ни за что не пойдут на компромисс, потому что любое проявление «прогресса» могло бы усилить наш напор. Они предпочитали секретные переговоры, потому что это давало им возможность проводить рекогносцировку территории, не платя определенную цену за видимость прогресса. Если они регулировали какой-то вопрос, их мотивация заключалась в том, чтобы получить максимум внутреннего воздействия на Соединенные Штаты. Прекращение бомбардировок произошло как раз накануне выборов 1968 года для того, чтобы связать обязательством обоих президентских кандидатов; форма стола для переговоров была согласована как раз накануне инаугурации для того, чтобы не допустить укрепления позиции новой администрации, которая начинала бы с «успеха». На протяжении всей войны нас упрекали в том, что северные вьетнамцы проявляют большую разумность в отношении своих гостей, особенно тех, кто выступает против администрации. Этих гостей принимали с большой любезностью и набором умелых и интригующих кодовых слов, которые позволяли делать множество разных толкований, ни одно из которых не было настолько четким или твердым, чтобы быть надежным, или что-то значащим, как это представляли себе их гости. Все эти слова исчезали, как только мы начинали их проверять на серьезных встречах.

Успех северовьетнамской дипломатической кампании за прекращение бомбардировок подтвердил их веру в переговоры как форму ведения психологической войны. Они вторглись в Южный Вьетнам, Лаос и Камбоджу значительными силами, не будучи на это спровоцированными. Они вопиющим образом нарушили Женевское соглашение 1962 года по Лаосу, участником которого были и мы. И, тем не менее, когда Соединенные Штаты попытались добиться выполнения международных договоренностей и сохранить свободу союзных народов, Ханой потребовал прекратить бомбардировки в качестве входного билета в конференц-зал на переговоры и добился своего.

С точки зрения переговоров наилучшей стратегией для нас было бы формулирование очень щедрого предложения, а затем отстаивание его без каких-либо дальнейших уступок вплоть до достижения взаимности. Но мы пока придерживались твердой позиции, оказались подвержены давлению изнутри и со стороны бюрократического аппарата, что дало Ханою даже больше стимулов для упорства и непреклонности в отстаивании своих условий. В качестве альтернативы мы могли бы сделать один или два примирительных жеста в плане снижения масштабов военных действий и вывода с целью демонстрации своей доброй воли, но потом отказались и не стали больше этого делать, ожидая каких-то уступок со стороны Ханоя. Это тоже исключалось в силу нашей внутренней обстановки. Ханой использовал каждый шаг в направлении деэскалации или вывода как доказательство обоснованности своего дела, а затем осудил эти действия как недостаточные. Определение «достаточности» стало максимальной позицией Ханоя. Мы потратили большую часть энергии фактически на переговоры сами с собой.

Парижские переговоры быстро пошли по заведенному шаблону. В зале заседаний северные вьетнамцы вели себя так, будто суровый наставник, бранящий напроказившего ученика; ученика оценивают по ответам на вопросы, в формировании которых он не имеет права участвовать, на основе критериев, определенных исключительно преподавателем. За пределами конференц-зала северные вьетнамцы создали впечатление, будто бы переговоры уподобились детективной истории. Они швыряли слабые намеки относительно тех ответов, о которых мы должны были только догадываться. Если бы мы не смогли найти разгадку, война продолжалась бы, и нас обвиняли бы в том, что мы «упустили возможность». Многие из наших критиков соглашались с таким ходом вещей. Никто не подвергал сомнению этот факт во время наших внутренних дебатов; едва ли кто-либо задавался вопросом, почему Ханой не выдвигает вразумительное предложение и почему они действуют с такими недомолвками и так уклончиво. Конечно, когда Ханой был окончательно готов к урегулированию (в октябре 1972 года), то оказался вполне искусным в настоящих переговорах, способным выдвигать конкретные предложения точно так же, как прежде он умело пудрил мозги, и был нетерпелив, точно так же, как раньше склонен к затягиванию дел.

Мы были между молотом антивоенного давления и наковальней Ханоя, поэтому неудивительно, что имели место важные расхождения в подходах и ожиданиях у разных руководителей в новой администрации. Прошла боˊльшая часть года, прежде чем мы получили устоявшуюся стратегию на переговоры. Президент больше всех проявлял скептицизм. Он не верил в то, что переговоры придут к чему-либо до фундаментального изменения в военной ситуации. Он полагал, что Ханой примет компромисс только в том случае, если у него не будет иного выбора. В целом же Никсон предпочитал политику оказания максимального давления; он не стремился к переговорам до достижения какого-то прогресса в военных делах.

Роджерс впал в другую крайность. Он был весьма искушенным человеком на внутренней арене; но не имел устоявшихся взглядов по внешней политике. Его главной целью было избежать внутренних противоречий и обвинений в отсутствии гибкости. Многие в государственном департаменте разделяли мнение, отстаиваемое ведущими газетами или более миролюбиво настроенными деятелями в конгрессе частично во имя убеждений, а частично из страха. Практическим результатом стало то, что мы были завалены предложениями от Государственного департамента, основной чертой их было то, что они содержали кое-какие элементы предложений, которые, как противная сторона туманно намекнула, она могла бы принять. (Как будет показано далее, все это почти без вариантов оказалось всего лишь миражом.) Роджерс часто выдвигал такие планы, аргументируя свои действия тем, что не одобряет их, но что мы не сможем справиться с давлением общественности до тех пор, пока не будем готовы, по крайней мере, к их обсуждению в Париже. Разумеется, как только какие-то из этих предложений оказывались в повестке дня обсуждений, мы признавали их законность и вскоре стояли перед единственным выбором, заключавшимся в масштабах уступок.

Точка зрения Лэйрда была более сложной. Он скептически относился как к пользе переговоров, так и к возможности военной победы; и был весьма проницателен в политических вопросах. Его главной заботой было вывести Соединенные Штаты из Вьетнама до того, как мы утратим слишком много в плане внутренней поддержки. Но он хотел добиться этого без краха южных вьетнамцев. Отсюда его полное и всестороннее отстаивание вьетнамизации. Он, как правило, поддерживал твердую линию на переговорах и по возможности самые быстрые темпы вывода войск. Он убедил себя в том, что вьетнамизация будет работать; это стало его главным приоритетом.

Я очень верил в переговоры – вероятно, как стали потом разворачиваться события, больше, чем позволяла обстановка. Я даже полагал, что какой-то приемлемый исход мог бы быть достигнут в течение года. Много в плане стимулов к переговорам исходило от меня. Как я постараюсь объяснить, у меня были сомнения относительно вьетнамизации; и я не считал, что у нас было время для достижения победы – такая возможность, если она вообще существовала, была упущена нашими предшественниками. Однако для того, чтобы дипломатия добивалась успеха, мы должны были экономно расходовать наши переговорные козыри. Нам требовалась стратегия, которая вела бы к тому, что продолжение войны казалось бы менее привлекательным для Ханоя, чем урегулирование. Я взял на вооружение переговорную стратегию двух дорожек, на которой настаивали Гарриман и Вэнс в своей памятной записке, подготовленной в переходный период, и которую я обрисовал в своей статье в «Форин афферс». Никсон в целом поддержал этот подход.

Но дела пошли не совсем по такому пути. Скорее, мы несколько месяцев потратили на споры по поводу унаследованной политики взаимного вывода, включенной в «манильскую формулу». В те уже далекие времена по-прежнему шли дебаты о том, следует ли нам начинать наш уход после завершения северными вьетнамцами своего вывода или параллельно с ним. Эти споры были абсурдными, во‑первых, потому, что Ханой не имел вообще намерений выводить собственные войска, а, во‑вторых, потому, что всем было известно, что мы намерены начать односторонний вывод через несколько месяцев. Второй проблемой, с которой мы боролись несколько месяцев, было число остающихся войск после взаимного вывода. Все ведомства соглашались с тем, что какой-то значительный ограниченный контингент должен оставаться, может быть, 100 тысяч вспомогательных войск. (Гарриман и Вэнс соглашались с этой точкой зрения в памятной записке переходного периода.) Министерство обороны выступало за вывод также строевого состава. Этот вопрос с таким же успехом вскоре утратил свою актуальность из-за последовавших событий и новых пристрастий общественности.

Третьей темой дебатов был вопрос о деэскалации действий на поле боя. Наша делегация на переговорах в Париже предполагала (как оказалось, ошибочно), что Ханой поднимет этот вопрос, и настаивала на том, что нам следовало бы ответить на него. Государственный департамент и наша парижская команда утверждали, что мы должны были предложить обсудить уменьшение ударов бомбардировщиков В-52, наступательных операций США и запрещение применения артиллерии. Но наш командующий армией в Сайгоне и объединенный комитет начальников штабов категорически выступили против, настаивая на том, что такого рода меры приведут к тому, что противник перехватит инициативу, и это позволит ему нарастить свои силы в населенных районах. Это тоже оказалось спорным вопросом, поскольку Ханой никогда не проявлял ни малейшего интереса к снижению масштабов боевых действий, даже если мы действовали в этом плане в одностороннем порядке. Северные вьетнамцы были меньше заинтересованы в прекращении военных действий, чем даже в достижении победы в них.

В противовес непреклонности Ханоя у нас был некий встроенный импульс впечатлительной бюрократии, которая на этой стадии вообще не была связана дисциплиной стратегии переговоров. Какой бы ни была администрация и независимо от проблемы, американские участники переговоров обычно любят добиваться успеха. Они заваливают Вашингтон предложениями по выходу из тупика; они без устали обдумывают разные инициативы. Незаметно поначалу, они склонны добавлять свое собственное давление к предложениям другой стороны. Учитывая высокие ставки, они делают расчет на готовность к компромиссам или, по крайней мере, на видимость такового, они становятся нетерпимыми к тупиковым ситуациям. Поскольку решения Вашингтона зачастую принимаются на основе состязательности процесса, участники переговоров чувствуют себя в безопасности, настаивая на далеко идущих уступках, будучи в полной уверенности в том, что другие ведомства, придерживающиеся противоположного мнения, будут также пристрастными в своем противодействии. И президенту остается искать компромисс между соперничающими давлениями, а не заниматься разработкой какой-либо стратегии. И если он не торопится возобладать над этим процессом и заняться детальной разработкой, то рискует тем, что любой бюрократический претендент станет проводить свой излюбленный курс в одностороннем порядке.

Так и было с переговорами в Париже. В течение февраля и начала марта шло постоянное давление от нашей делегации в Париже с тем, чтобы начались закрытые переговоры с северными вьетнамцами, в основе которых лежали бы всякого рода компромиссные планы. Когда первая значительная закрытая встреча в итоге произошла 22 марта, результатом были не переговоры, а северовьетнамские требования безоговорочного вывода всех американских войск и ликвидации администрации Тхиеу-Ки-Хыонга[99].

Вместо того чтобы подвести итоги, различные министерства и ведомства прореагировали выдвижением, как представляется, бесконечных идей в плане компромисса.

Роджерс стал первым, кто пробил мимо цели. Во время разговора с советским послом Добрыниным 8 марта Роджерс в одностороннем порядке отказался от подхода двух дорожек, отделив военные и политические вопросы. Роджерс сказал Добрынину, что мы хотим говорить о политических и военных вопросах одновременно. Вопреки решению президента не проводить закрытые переговоры в то время, когда Сайгон подвергается обстрелам, Роджерс предложил немедленные закрытые переговоры с Ханоем. Вопреки прецеденту, он подразумевал участие в конфиденциальных переговорах Сайгона и НФО. Роджерс даже не потребовал прекращения нападений на крупные населенные центры в качестве условия. Неудивительно, что Добрынин ответил, что, как ему представляется, услышанное им означает важное изменение в нашей позиции.

Я был в отчаянии. Роджерс, на мой взгляд, отбросил важные элементы в нашей позиции без малейшего намека на взаимность и без какой-либо особой цели; он разбазаривал козыри ради однодневного заголовка в прессе – предположив, что переговоры вообще когда-либо смогут благополучно пройти. Никсон был настроен по-философски. Нет ничего более искаженного, чем представление о Никсоне как о величественном президенте, отдающем приказы забитым подданным. Никсон терпеть не мог отдавать прямые приказы – особенно тем, кто мог бы не согласиться с ним. Он редко кого-то приструнивал; он бы никогда не смог осадить члена кабинета. Сталкиваясь с неподчинением, он старался завершить свое дело без ведома совершившего такое человека. Это помогало достигать цели, но мало что делало в плане укрепления дисциплины и сплоченности. Почти всегда это демонстрировало окружающим отсутствие единства, что они могли бы пытаться использовать в своих интересах. Со временем это привело к расколу администрации, в которой, находясь под давлением, почти каждый ее член заботился сам о себе. Именно в чувстве изолированности, которое такие ситуации вызывали в Никсоне, и недостатка сплоченности среди его команды, преимущественно коренились ключевые причины Уотергейта. Такой была реакция Никсона на ошибку со стороны Роджерса. Он не повторил свою стратегию государственному секретарю и не созвал встречу советников для того, чтобы отстоять свой подход. Вместо этого 11 марта он отправил меня на встречу с Добрыниным, чтобы сказать ему, что советское впечатление относительно изменения в позиции США «преждевременное». 14 марта я деликатно объяснил Роджерсу, что главной заботой президента является начало конфиденциальных переговоров на двусторонней основе между нами и Ханоем, перед тем, как расширить их для включения Сайгона и НФО. Роджерс ответил просто: он «очень хотел», чтобы переговоры начались.

Лэйрд пошел по его стопам с односторонним шагом в военной области. 1 апреля после нескольких встреч по этому вопросу Никсон издал директиву, запрещавшую любые предложения по снижению военной активности вне контекста взаимного вывода войск. В тот же самый день Пентагон открыто объявил, что мы более чем на 10 процентов сокращаем количество самолето-вылетов бомбардировщиков В-52, начиная с 30 июня по бюджетно-финансовым соображениям. Когда я выразил недовольство, Лэйрд весело объяснил, что не может оплачивать более частые вылеты после 30 июня и что фактически продолжает сохранять частоту вылетов на три месяца больше, чем было запланировано его предшественником. Ни президент, ни я не были в курсе этого плана или заявления Пентагона.

У меня не было четкого представления о том, сколько конкретно должно быть вылетов В-52, но я хотел бы беречь не так уж и много наших козырей на переговорах. Если мы собирались снижать военную активность, это должно быть частью переговорного процесса; самым худшим способом для реализации этого действия был бы его односторонний характер в результате бюджетного прессинга. При отсутствии готовности президента вступать в конфронтацию со своим министром обороны я обсудил с Лэйрдом довольно амбициозное заявление для прессы: «Соединенные Штаты придерживаются принципиальной позиции, согласно которой сокращения военных операций должны осуществляться в результате поэтапного взаимного вывода внешних сил. Цифры бюджетного финансирования будут приведены в соответствие с этой политикой на основе периодического пересмотра».

Но ущерб был нанесен. Один журналист сказал мне, что он расценил сокращение, связанное с бомбардировщиками В-52, как сигнал для обоих – и Ханоя, и Сайгона, «потому что вы не поступаете так по бюджетным соображениям». Он сказал, что это может быть понято Ханоем не иначе, как шаг в направлении вывода наших войск, а Сайгоном – как предупреждение о том, что существуют жесткие пределы обязательств Соединенных Штатов. Он был прав в своих обоих суждениях, хотя и был слишком высокого мнения о нас в плане вдумчивой подготовки такого плана. В конечном счете, мы делали хорошую мину при плохой игре. Посол Лодж получил указание сослаться на сокращение В-52-х в открытом выступлении на парижских мирных переговорах. Президент сослался на сокращение вылетов в речи 3 ноября. Ни тогда, ни позже суровые руководители в Ханое не признали этих уступок. Они не платили за подарки, которые уже положили в карман.

Наша политика постоянно была чревата риском завести нас в трудное положение. С Ханоем мы рисковали утратой наших позиций из-за ряда безответных уступок. Дома, чем больше мы старались ублажить наших критиков, тем больше мы разочаровывали тех, кто хотел поддержать стратегию победы, но кто не мог понять продолжающихся жертвоприношений во имя чего-то такого неуловимого, как почетный уход. И мы не получали одобрения со стороны тех, кто хотел превратить войну в моральный урок о несовершенствах Америки, даже после того, как вышли далеко за рамки программы, за которую они проводили демонстрации всего лишь девять месяцев назад.

Миссия Вэнса

В силу всех этих причин я пришел к выводу о том, что время работает против нас и что нам следует найти какие-то способы, чтобы довести дело до конца. Я стремился подключить СССР в сложный маневр и рекомендовал Сайруса Вэнса как идеального человека для этой миссии.

Я встречался с Саем Вэнсом, когда он был заместителем министра обороны в администрации Джонсона. Неторопливый, вкрадчивый, благородный, он поразил меня как некое подобие нью-йоркского адвоката корпораций, юрисконсульта, педантично исполняющего свои обязанности и дающего мудрые советы своим клиентам. Под его контролируемой манерой поведения, как полагал, я обнаружил страстный дух, который гармонировал с прогрессивными взглядами, сейчас широко распространенными в кругах, в которых он вращался. В делегацию на переговорах в Париже он пришел для того, чтобы разделить горячую приверженность своего шефа, Гарримана, урегулированию путем переговоров. После моего назначения помощником по национальной безопасности, я рекомендовал Вэнса на должность заместителя государственного секретаря, в то время второго по важности поста в Государственном департаменте. Роджерс согласился, и мы оба встретились с Вэнсом в доме Роджерса в Бетесде, штат Мэриленд. Вэнс был сдержанно-уклончивым, но он с ходу не отверг это предложение. Я увиделся с Вэнсом еще раз во время продолжительной беседы, в ходе которой дал понять, как новоизбранный президент заинтересован в его работе и как важно для страны использовать его опыт работы. Роберт Макнамара, его бывший шеф, дополнил собственной аргументацией. Тогда Вэнс отказался, объяснив свой отказ тем, что после почти восьми лет непрерывной правительственной службы ему нужно вернуться к частной жизни. Когда Вэнс ушел с поста заместителя главы делегации США на Парижских мирных переговорах 19 февраля 1969 года, Никсон направил ему теплую телеграмму с благодарностью. Я восхищался аналитическими способностями Вэнса и его суждениями; он мне страшно нравился и просто как человек.

Миссия, которую я имел в виду, точно соответствовала всем его качествам. Стояла задача ни много ни мало, а подключить Советский Союз к делу скорейшего урегулирования Вьетнамской войны.

Во время всех моих бесед с Добрыниным я подчеркивал, что фундаментальное улучшение американо-советских отношений предполагает советское сотрудничество в урегулировании войны. Добрынин всегда уходил от ответа, утверждая, что советское влияние на Ханой было весьма и весьма ограниченным. В ответ мы затягивали со всеми переговорами, в которых был заинтересован Советский Союз, – переговоры об ограничении стратегических вооружений, Ближний Восток, расширение экономических отношений. Но мы никогда не делали всесторонних предложений Советам по Вьетнаму.

Я встретился с Вэнсом 18 марта, чтобы выяснить его общую готовность предпринять миссию в Москву. Предполагаемая миссия состояла в увязке начала переговоров по ОСВ с всеобщим урегулированием во Вьетнаме. Вэнса собирались отправить в Москву для того, чтобы начать обсуждения договора по ОСВ и для встречи в этой же поездке с каким-нибудь старшим северовьетнамским представителем. Вэнс получил бы полномочия добиться быстрого прогресса в обеих областях, стараясь вести эти два дела в тандеме. (Что я не сообщил Вэнсу, так это то, что я рекомендовал бы Никсону военную демонстрацию силы перед Ханоем, если бы миссия Вэнса провалилась.) На следующий день Вэнс поднял ряд чувствительных вопросов: как два вида переговоров в Москве могли бы быть соотнесены друг с другом; откуда взять время для того, чтобы выполнить оба поручения одновременно; как можно будет удержать в секрете его переговоры по Вьетнаму от команды, ответственной за переговоры по ОСВ?

3 апреля я официально предложил президенту провести миссию Вэнса. Я указал на дилеммы, лежащие в основе переговоров, когда они велись в Париже. Мы должны убедить американскую общественность в том, что стремимся урегулировать войну, а Ханой в том, что мы не так уж и стремимся к этому и что с урегулированием можно было бы и подождать. Мы должны продолжать оказывать военное давление, достаточное для того, чтобы удерживать Ханой от превращения переговоров в очередной Панмунчжон, но не действовать так провокационно, чтобы постараться свести войну к победному финишу. Нашему правительству следует быть достаточно дисциплинированным, чтобы выступать согласованно. Отношения с Сайгоном должны быть довольно тесными, чтобы лишить возможности Ханой рассчитывать на то, что переговоры могут быть использованы для деморализации южновьетнамского правительства. Я сомневался в нашей способности выполнить эти условия. Я считал, что финансовое давление и неизбежный поэтапный выход сократят наши военные операции без какой-либо надежды на взаимность. В парижской делегации отсутствовала дисциплина; наши внутренние расхождения делали невозможной выработку согласованной последовательной политики или недопущение колебаний между крайностями. Росло бы искушение выместить наше разочарование на Сайгоне. Скорейшее урегулирование было в наших интересах, потому что, как я подозревал, все описанные мной направления приведут к ситуации, в которой наша программа-минимум сегодня будет намного сильнее нашей программы-максимум год спустя. Но Ханой вряд ли сдвинется без некоторого нажима. В силу этого советское участие могло бы стать решающим.

По всем этим причинам я рекомендовал, чтобы я связался с Добрыниным и предупредил его о том, что американо-советские отношения находятся на перепутье. Президент, как я бы сказал Добрынину, готов добиваться прогресса в американо-советских отношениях по широкому фронту. Но главным препятствием служит Вьетнамская война. Для того чтобы выйти из тупика, Никсон готов направить высокопоставленную делегацию в Москву во главе с Сайрусом Вэнсом с целью немедленно согласовать принципы ограничения стратегических вооружений. Находясь в Москве, Вэнс будет уполномочен также встретиться с представителем делегации Северного Вьетнама и договориться с ним о военном и политическом урегулировании в Индокитае. (Поскольку Роджерс уже непреднамеренно раскрыл секреты подхода в виде двух дорожек, я полагал, что лучше всего разработать политическую программу, которая предусматривала бы выживание Сайгона.) В военной области мы предложили бы гарантии того, что НФО, если фронт откажется от насилия, может принять участие в политической жизни страны, не опасаясь репрессий. К этому добавится договоренность о самостоятельном и независимом Южном Вьетнаме на пять лет, после которых прошли бы переговоры об объединении. Президент дал шесть недель на достижение успеха в этом деле. Если исход миссии Вэнса будет позитивным, президент также рассмотрит «другие встречи на даже более высоком уровне» (то есть вероятна встреча на высшем уровне).

Я сказал президенту и предложил намекнуть Добрынину, что этот ход действий не должен получать одобрения до тех пор, пока президент не будет готов предпринять «жесткие шаги по немедленной эскалации», если все обернется провалом.

Мирные условия в моей памятной записке Никсону шли намного дальше того, что обсуждалось в нашем правительстве или, если уж на то пошло, заявлялось большинством «голубей». Они превзошли, например, условия платформы «голубей», потерпевшей поражение на демократическом конвенте восемь месяцев назад. В них входило прекращение огня – на тот период этому яростно противился Пентагон. Принимался полный вывод (без сохранения остающихся войск), давалось согласие на определенную роль НФО в политической жизни Сайгона. Мы очень мало что знали о Ханое в то время, чтобы понимать, что его руководители были заинтересованы в победе, а не в прекращении огня, и в политическом контроле, а не в определенной роли в свободных выборах.

Утром 5 апреля, когда я говорил с президентом в Ки-Бискейне, он сомневался, сработает ли то, что он назвал «хитрым ходом Вэнса». Но согласился с тем, что следует предпринять какой-то дипломатический шаг. 12 апреля 1969 года, чтобы поставить вопрос ребром, я направил президенту памятную записку, в которой повторил предложение использовать предложенные мной положения на встрече с Добрыниным, назначенной на 14 апреля. Никсон одобрил это на полях своей рукой несколькими пометками, в которых продлевался окончательный срок до двух месяцев (а не шесть недель, как это было раньше) и были более открытыми, чем в моем проекте, в вопросе о предложении относительно перспектив экономического сотрудничества с Советами.

Используя приемы, которые часто применял позднее, я позволил Добрынину прочитать эти тезисы, вместе с визой президента и его правками, сделанными от руки. В этом было преимущество, дающее возможность избежать недопонимания, одновременно подтвердив тот факт, что я говорю за президента. Добрынин сделал многочисленные записи, периодически обращаясь за разъяснениями. Когда Добрынин закончил, он спросил, неужели мы ставим вьетнамское урегулирование в качестве условия достижения прогресса на Ближнем Востоке, в экономических отношениях и стратегических вооружениях. Я ответил, что мы были готовы продолжать переговоры, но что переговоры пошли бы гораздо быстрее, если бы Вьетнам не стоял на пути. И еще, если не будет урегулирования, то мы могли бы найти такие меры, которые создали бы «сложную ситуацию».

Добрынин много говорил, подчеркивая желание Москвы оставаться в переговорном процессе с нами, что бы ни случилось во Вьетнаме. Он высказал предположение о том, что Китай пытается вызвать столкновение между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Эскалация войны во Вьетнаме, как он добавил, могла бы только служить интересам Китая. Я сказал, что, если бы это так, то у Советского Союза есть совместное с нами обязательство не допускать осложнения дел. Прощальными словами Добрынина были слова о том, что это была «очень интересная» беседа.

И, тем не менее, из Москвы не поступило никакого ответа – ни отказа, ни приглашения, ни даже признания, направленного на то, чтобы выиграть время. В июне Добрынин упомянул мимоходом, что наше предложение было передано в Ханой, но не получило позитивной реакции оттуда. В следующий раз я услышал что-то от Добрынина относительно предложения по миссии Вэнса лишь восемь месяцев спустя, 22 декабря, когда во время глобального обзора он сказал мне, что Москва пыталась быть полезной в миссии Вэнса. Ханой, однако, отказывался говорить до тех пор, пока Соединенные Штаты не согласятся заранее на коалиционное правительство. Чтобы не давать негативный ответ, Кремль предпочел промолчать. Я ответил прохладно, что хоть какое-то подтверждение, по крайней мере, было бы вполне уместно.

До сего дня я не знаю, передавала ли Москва Ханою это предложение, а, получив негативный ответ, решила, что не хочет признавать свою слабость или нарываться на риск каких-то ответных действий с американской стороны. Вполне также возможно, что Москва никогда и не передавала наше предложение, потому что выгоды были вилами на воде писаны, а риски советского участия в случае провала слишком велики. Я склонялся к первому варианту. Учитывая фанатичную напористость Ханоя в деле сохранения своей независимости и его умение лавировать между Москвой и Пекином, ставить на Москву как место для решающих переговоров было слишком рискованно. Пекин мог высказываться против; Москва, не исключено, использовала бы возможность и согласилась бы на наш маневр, пойдя на уступки в Индокитае для того, чтобы укрепить отношения между сверхдержавами. Но Москва не могла слишком сильно хотеть стать хозяйкой переговоров, за результаты которых соответствующие стороны посчитали бы ее ответственной, но на которые она сама не могла оказывать решающего воздействия. Мы сделали попытку такого же подхода в 1971 году, на этот раз предлагая меня в качестве переговорщика. Это предложение было вновь отвергнуто, вероятно, по тем же самым причинам. В отсутствие как дипломатического, так и политического давления вьетнамские переговоры возобновили свой трудный ход.

Новый замкнутый круг

8 мая на 16-м пленарном заседании в Париже коммунисты под большие фанфары выдвинули мирную программу из 10 пунктов. Сформулированные к настоящему времени в привычном стиле ультиматума эти 10 пунктов перечисляли то, что Соединенные Штаты «должны» сделать для окончания войны. Коммунисты требовали полного и безоговорочного одностороннего вывода войск США, упразднения южновьетнамского правительства и американских репараций за ущерб, нанесенный войной. Они предлагали сменить южновьетнамское правительство коалиционным правительством, в которое должны войти и быть представлены все «социальные слои и течения Южного Вьетнама, выступающие за мир, независимость и нейтралитет».

Предложение о создании коалиционного правительства не выглядело абсурдным; многие излишне доверчивые американцы толковали это как просто требование участия коммунистов в сайгонском правительстве. Но как только мы стали изучать смысл этого предложения, то обнаружили, что коммунисты оставляли за собой право определять, кто выступает за «мир, независимость и нейтралитет». Практическое содержание 10 пунктов заключалось в том, что после того, как мы обезглавливаем правительство Южного Вьетнама и деморализуем население своим полным и безоговорочным уходом, то столкнемся с коммунистами, чтобы заставить остающиеся некоммунистические элементы войти в структуры, включающие НФО и любые другие группы, которые только одни коммунисты посчитают приемлемыми. И новое коалиционное правительство должно было бы быть всего лишь временным; конкретная политическая структура Южного Вьетнама должна обговариваться между ним и НФО, поддерживаемым армией Ханоя. Таково было коммунистическое определение «справедливого» политического урегулирования[100]. Нет нужды говорить, что, когда коммунисты захватили Сайгон, не было создано никакого коалиционного правительства; на самом деле даже НФО был не допущен к участию в управлении. Все ключевые позиции на юге сегодня в руках северных вьетнамцев.

Предложение это было односторонним по содержанию и оскорбительным по тону. Но само существование коммунистического мирного плана, каким бы необычным по своему характеру он ни был, вызвало давление со стороны конгресса, СМИ и общественности с требованием не упустить эту «возможность». Если мы не хотели оказаться под ударом со всех сторон, то нам со всей очевидностью следовало выработать собственную четкую позицию. В конце апреля я предложил президенту, чтобы он выступил с речью, представив американский мирный план. 25 апреля я обратил внимание президента на замечание, сделанное Суан Тхюи: «Если у администрации Никсона имеется большая мирная программа, как она прикидывается, то почему она не обнародует эту программу?»

Но президент колебался. Он хотел немного подождать ответ из Москвы на миссию Вэнса. Его сдерживало также беспокойство из-за позиции его государственного секретаря. Он был убежден, что, если Государственный департамент увидит проект его речи, то либо произойдет утечка, либо будет выдвинуто много дополнений, несовместимых с его стратегией, из-за чего он будет производить впечатление сторонника жесткой линии, если отклонит эти дополнения. Как обычно, Никсон нашел решение – столь же эффективное, сколько и хитроумное. Он подождал, когда Роджерс отправится в поездку в Юго-Восточную Азию 12 мая, а затем приказал мне в тот же день проконтролировать подготовку речи президента в течение последующих двух суток.

14 мая Никсон отправился на национальное телевидение и впервые разработал предпосылки своей вьетнамской политики, шаги, которые были предприняты, и новое конкретное предложение к переговорам. Он рассмотрел действия своих четырех месяцев работы: отражение наступления противника, улучшение отношений с сайгонским правительством, укрепление южновьетнамских вооруженных сил и, что важнее всего, разработка последовательной позиции на переговорах.

Он предложил программу из восьми пунктов, представлявшую качественное продвижение в американской позиции на переговорах, по сравнению с ситуацией у администрации Джонсона. Конкретно, он отказался от «манильской формулы» (уход Ханоя за полгода до нашего) и отстаивал одновременный уход. И, тем не менее, северовьетнамский уход мог бы осуществляться скорее де-факто (на основе «неформального понимания»), чем в результате открытого признания Ханоем[101]. Соединенные Штаты соглашались с участием НФО в политической жизни в Южном Вьетнаме; фронт берет обязательство принять участие в свободных выборах под международным контролем и признает их результаты. Президент предложил установить точный график ухода и заключить соглашение о прекращении огня под международным контролем. Короче говоря, речь 14 мая давала все возможности для изучения перспектив справедливой политической борьбы. Единственными условиями, которым речь не соответствовала, оказались обязательные условия коммунистов: безоговорочный уход войск Соединенных Штатов и тайный сговор по насаждению контролируемого коммунистами правительства.

Глава северовьетнамской делегации Суан Тхюи изначально внушал надежду своей сравнительно мягкой реакцией, осторожно намекая на «точки соприкосновения» между 10 пунктами НФО и 8 пунктами президентской речи 14 мая. Однако на официальных переговорах он яростно отказывался их обсуждать; вскоре заседания на переговорах перешли к бесплодному повторению стандартных северовьетнамских позиций. Тупик продолжал сохраняться.

И мы по-прежнему продолжали прилагать усилия, чтобы его преодолеть.

Начало вывода войск

После речи 14 мая, наметившей наши компромиссные условия для переговоров, мы вернулись к одностороннему выводу американских войск. Мы получили в наследство, судя по одной не совсем удачной фразе в области внешней политики в этом столетии, общее обязательство осуществить «деамериканизацию» этой войны. Администрация Джонсона начала прилагать усилия по укреплению южновьетнамской армии, но у нее не было планов по уходу американцев. Как сказал министр обороны Кларк Клиффорд 29 сентября 1968 года, «уровень боевых действий таков, что мы наращиваем наши войска, а не сокращаем их». На пресс-конференции 10 декабря 1968 года Клиффорд подтвердил, что нет планов какого бы то ни было сокращения. По своей наивности мы полагали, что вывод американских войск мог бы помочь нам заполучить поддержку со стороны общественности, так, чтобы оставшиеся войска и усиленная их мощь побудили Ханой начать серьезные переговоры. В то же самое время, если мы достаточно сильно укрепляли южных вьетнамцев, наш уход по графику мог бы постепенно привести к окончанию нашего участия даже без какого-то соглашения с Ханоем.

Никсон ратовал за вывод по обеим этим причинам. На пресс-конференции 14 марта он выдвинул три критерия нашего ухода: способность южных вьетнамцев защитить самих себя без американских войск; достижение продвижения на парижских переговорах; уровень активности противника. Стратегия Никсона в первые месяцы фактически состояла в том, чтобы попытаться ослабить противника до максимально возможной степени, ускорить модернизацию вооруженных сил Сайгона, а затем начать вывод по графику. Он считал, что это пропагандистская «бомба».

Генерал Уилер на заседании СНБ 25 января 1969 года сказал, что, по его мнению, президент Нгуен Ван Тхиеу, вероятно, согласился бы с небольшим сокращением вооруженных сил США, поскольку это помогло бы Никсону во внутреннем плане и придало бы Южному Вьетнаму облик уверенного в себе государства. Роджерс считал, что мы протянули бы неопределенное время дома, выведя 50 тысяч наших войск. Никсон и Лэйрд помалкивали. Нгуен Ван Тхиеу открыто выразил свою уверенность 6 февраля, сказав, что значительная часть американских войск могла бы покинуть Вьетнам в 1969 году. Генерал Гудпастер, тогда занимавший пост заместителя генерала Адамса, присутствовал на заседании СНБ 28 марта и докладывал о том, что улучшение положения Южного Вьетнама стало уже весьма существенным; фактически мы были близки к «деамериканизации» войны, как сказал он, но пока еще не подошли к «точке принятия решения». Лэйрд высказался таким образом: «Я согласен, но не с вашим термином «деамериканизация». То, что нужно нам, так это термин типа «вьетнамизация», чтобы сделать упор именно на тех вопросах, на которых следует сосредоточить внимание». Президент был под впечатлением. «Это хороший аргумент, Мел», – сказал он. Так родилась «вьетнамизация».

10 апреля я издал директиву с просьбой к министерствам и ведомствам составить график вьетнамизации войны. Никсон решил, что время настанет сразу после его речи 14 мая. А поскольку он хотел выступить со своим заявлением 14 мая без вмешательства Роджерса, он попытался продолжить вывод войск, заставив Лэйрда подчиниться.

Была организована встреча 8 июня с южновьетнамским президентом Нгуен Ван Тхиеу, чтобы заручиться его поддержкой. Местом встречи был выбран остров Мидуэй в Тихом океане по той причине, что визит Тхиеу в Соединенные Штаты вызовет волнения. Гавайи были отклонены, потому что Линдон Джонсон провел там встречу с вьетнамскими руководителями. Тот факт, что встреча между президентом и руководителем страны, за которую более 30 тысяч американцев отдали свои жизни, должна была проходить на необитаемом острове в центре Тихого океана, олицетворял болото, в которое Вьетнамская война ввергла наше общество.

По пути на Мидуэй Никсон созвал встречу в Гонолулу во второй половине дня 7 июня с Роджерсом, Лэйрдом, генералом Уилером, послом Лоджем и мной, в том числе, в конференц-зале отеля «Кахала-Хилтон», выходящего на Тихий океан. Посол Банкер, генерал Абрамс и адмирал Маккейн тоже присутствовали. Цель встречи состояла в принятии окончательного решения по стратегии ухода. Было ясно, что военные смотрели на главную тему с тяжелым сердцем. В глубине души они понимали, что это был отход от того, за что они боролись. Как бы все это ни преподносилось, победа была уже невозможна, и даже почетный исход стал проблематичен. Процесс выхода, по всей вероятности, был необратимым. С этого времени мы будем в своего рода гонке между падением нашего боевого потенциала и улучшением состояния южновьетнамских вооруженных сил – гонки, исход которой в лучшем случае был неопределенным.

Вопреки мифологии, военные редко выступают против своего главнокомандующего, даже в приватном порядке. Если они смогут вызывать в своем воображении хотя бы наполовину правдоподобное оправдание, то преодолеют свои опасения и поддержат президентское решение. Больно было видеть генерала Абрамса, олицетворение командира боевой части, явно несчастного, и все-таки несмотря ни на что согласного на вывод 25 000 военнослужащих боевых частей и подразделений. Он уже тогда знал, что обречен на арьергардные бои, что целью его приказов все больше будет логистическая тыловая передислокация, а не успехи на поле боя. Он никак не мог добиться победы, которая ускользала от нас, когда мы были в полной силе и уж тем более, когда мы постоянно сокращали наши войска. Оставалось только убедить в реальности этого предложения президента Нгуен Ван Тхиеу.

Мидуэйская встреча не могла не представляться в некоем сюрреалистическом свете. В течение семи часов этот атолл площадью около 10 квадратных километров был заполонен президентской свитой из более чем 500 официальных представителей, охранников, связистов, журналистов и статистов, считавших себя незаменимыми. Ангар аэропорта был свежевыкрашен, дом командующего, в котором президент должен был принимать Нгуен Ван Тхиеу, уставлен новой мебелью и прошел косметический ремонт, превратив этого морского офицера в однозначного получателя выгоды от встречи на острове Мидуэй. Прилетели автомобили для перевозки высокопоставленных персон, как и поставки для государственного завтрака. И за всем этим наблюдали глазами-бусинками черноногие альбатросы, для которых этот остров дом родной и которые обнаглели, получая защиту министерства внутренних дел на протяжении жизни многих поколений. Никто пока не нашел таинственной связи между тем мрачным островом и этими странными птицами, которые царственно парили, но взлетали подобно неуклюжим шумным самолетам после длительного разбега. На Мидуэе, единственном острове, на котором они соизволят селиться, птицы нагло устраиваются посреди дорог, создавая транспортные пробки, чтобы повеселить себя, будучи счастливы от того, что министерство внутренних дел строго накажет любого, кто поддается общечеловеческим эмоциям и быстро их пинает ногой.

Положение Нгуен Ван Тхиеу на острове Мидуэй было гораздо хуже, чем у черноногих альбатросов. На протяжении нескольких дней шли сообщения (и их не опровергал никто в нашем правительстве) о том, что президент Никсон объявит о начале вывода вооруженных сил США и что все это, в свою очередь, будет предназначено стать предупреждением Тхиеу для того, чтобы он навел порядок в своем доме. Под этим его критики, как правило, имели в виду скорейшее установление демократии западного образца, если не коалиционного правительства. Но как должны быть гарантированы демократические свободы в стране, которая переполнена 300-тысячной враждебной армией и партизанами, эти критики редко когда объясняли. От Тхиеу ожидали, что он завершит в течение нескольких месяцев и в разгар гражданской войны то, чего ни один руководитель в Юго-Восточной Азии не добивался за десятилетия мира. От него требовали одновременно победить в войне, приспособить свою собственную структуру обороны к выводу крупного американского воинского контингента и создать демократические институты в стране, не знавшей мира на протяжении жизни целого поколения или демократии в своей истории. Его законность как националистического руководителя должна была укрепиться в силу реформ, предпринятых под давлением со стороны великой державы, которая потворствовала свержению его предшественника и тем самым лишила страну гражданской администрации.

То была весьма трогательная сцена, когда Нгуен Ван Тхиеу, ради страны которого уже погибло 36 тысяч американцев, франтовато спустился по трапу своего заказанного самолета авиакомпании Пан Американ. Мне было жаль его. Не он был виноват в том, что оказался в центре американского внутреннего нажима. Тхиеу был, в конце концов, всего лишь представителем миллионов южных вьетнамцев, которые не хотели оказаться под пятой северовьетнамской армии. Он являлся выходцем совершенно иной, чем наша, культуры, руководствующейся совершенно иными ценностями. Но всем вьетнамцам присуще внутреннее достоинство, взращенное, может быть, жестокой и кровавой историей их прекрасной родины. Вьетнамцы не «смирились со своей судьбой», как это преподносит западный миф об азиатах; они воевали столетиями против внешнего врага и против друг друга для того, чтобы определить свою национальную судьбу. И какими бы трудными и даже противными они бы ни были, вьетнамцы выжили благодаря производящему впечатление отказу склонить свои головы перед врагом или союзником.

Были проведены два заседания. Решающая встреча прошла в обновленном доме командующего. В ней участвовали Никсон и я, Нгуен Ван Тхиеу и его личный помощник. Встреча экспертов прошла в офицерском клубе и по большей части касалась экономических дел, на ней председательствовали два руководителя внешнеполитических ведомств. (Это стало образцом, которому следовали почти на всех встречах Никсона с иностранными руководителями.) Тхиеу не выступал в роли просителя. Он вел себя уверенно; не просил об одолжении. Мы были озабочены тем, что планируемый вывод вызовет неловкие сцены. Тхиеу опередил нас, предложив обсудить это. Мы предложили установить личные контакты с Ханоем на президентском уровне. Тхиеу согласился при условии, что его будут информировать об обсуждении любых политических вопросов. В связи с тем, что пятичасовая разница во времени с восточным побережьем США создавала проблемы для прессы с отправкой репортажей по телефону, оба президента вышли из дома командующего после полуторачасовых обсуждений, и президент Никсон объявил о первом выводе американских войск.

Никсон ликовал. Он рассматривал это объявление как некий политический триумф. Он полагал, что тем самым выиграет время, столь необходимое ему для разработки нашей стратегии. Его советники, включая меня самого, разделяли его мнение. Мы ошибались в обоих отношениях. Мы пересекли судьбоносную разделительную линию. Вывод войск усилил деморализацию тех семей, сыновья которых оставались в зоне риска. Но мы не получили передышку в плане критики, большинство критиковавших нас считало, что поскольку их давление привело к изначальному решению осуществить вывод, то большее давление могло бы ускорить этот процесс, да их и не волновало, – напротив, некоторые даже обрадовались бы, – если бы ускоренный выход привел к коллапсу.

В тот июнь бывший министр обороны Клиффорд, который за полгода до этого заявлял, что у Соединенных Штатов нет плана и графика вывода, опубликовал статью в «Форин афферс» о том, что очень важно провести в одностороннем порядке вывод 100 тысяч военнослужащих к концу 1969 года, а иного боевого персонала – к концу 1970 года, оставив только тыловое обеспечение и воздушный персонал[102]. Президент Никсон, никогда не уступавший мнению участника прений, на пресс-конференции дал бурную отповедь, заявив, что надеется даже улучшить график Клиффорда. Хотя были предприняты неимоверные усилия по «толкованию» замечания президента, ущерб был нанесен большой. Наша настойчивость в плане проведения взаимного ухода в таком случае оказывалась лишенной любой правдоподобности. Наше обязательство в плане одностороннего вывода стали рассматривать дома, за рубежом и особенно во Вьетнаме как непоколебимое. Последние элементы гибкости были утрачены, когда министерство обороны начало планировать свой бюджет на основе предполагаемого сокращения войск; с этого момента прервать вывод означало бы создать финансовый дефицит, который будет влиять на государственные закупки новых вооружений.

Северные вьетнамцы, с другой стороны, были заинтересованы не в символике, а в реальном положении дел. Они холодно проанализировали вопрос о выводе, взвесив его психологические преимущества для нас в плане нашего усиленного сохранившегося напора на фоне снижения военной эффективности, вызванной сокращающимся количеством американских войск. Ханой сохранял непрекращающийся нажим для достижения самого большого по возможности вывода в самые короткие по возможности сроки. Чем более автоматический характер будет носить вывод войск, тем менее будет от него пользы на переговорах; требование относительно взаимного вывода становилось совершенно несерьезным по мере ускорения нашего одностороннего. А чем быстрее осуществлялся наш выход, тем больше были перспективы коллапса Южного Вьетнама. Таким образом, северные вьетнамцы постоянно жаловались на то, что наши выводы войск были всего лишь «каплей в море», или что мы не совсем «достаточно ясно» выражаемся относительно наших конечных намерений. Они никогда не отходили от своей позиции, заключающейся в том, что наши односторонние шаги не создавали никаких обязательств для них самих. В течение года они требовали установить безоговорочный конечный срок.

Эти реалии доминировали над нашими внутренними рассуждениями. Лэйрд подготовил пять альтернативных планов вывода войск в 1969 году. При самом худшем раскладе вывести надо будет 50 тысяч войск, а в самом лучшем 100 тысяч. В промежутке были различные цифры и компоновки сил. Роджерс поддерживал число в 85 тысяч. Лэйрд, будучи в курсе точки зрения объединенного комитета начальников штабов, официально поддержал самое маленькое число (50 тысяч), но в частном порядке отметил, что не будет возражать, если цифры будут больше. Что касается более долгих сроков, то Лэйрд предложил график, варьирующий от полутора лет до трех с половиной, и потолки для остающихся американских войск – эти войска остаются до вывода войск Ханоя – в пределах от 260 до 306 тысяч. В памятной записке, направленной Лэйрдом президенту 2 июня, он предложил «реальный» график на три с половиной года (растягивая наш уход до конца 1971 года), а количество оставшихся войск ограничить цифрой в 260 тысяч. Он предупредил, что при отсутствии взаимности со стороны Северного Вьетнама ускоренный вывод отразится в виде серьезных отступлений в программе успокоения населения, значительном падении союзнического военного потенциала и на возможности краха Южного Вьетнама.

В недрах бюрократического аппарата быстро развивались два течения. Поскольку очки за претворение в жизнь плана вьетнамизации (кроме Никсона) доставались Пентагону, Государственный департамент мог бы получить свою долю славы за окончание войны только благодаря удвоению своих политических усилий. Это обрушило поток телеграмм на несчастного Нгуен Ван Тхиеу, чтобы он ускорил процесс политических и экономических реформ. Фактически произошло повсеместное изменение в системе землевладения. Наша поддержка, однако, вероятнее всего, ослабила его, представив далеко идущие реформы не как результат его мощи и растущей уверенности в себе, а как итог американского давления. 11 июля Тхиеу предложил свободные выборы, в которых могли участвовать коммунисты. Они будут проводиться под контролем смешанных избирательных комиссий, состоящих из вьетнамцев, включая коммунистов, а также какой-то организации иностранных наблюдателей. Госсекретарь Роджерс раскрыл некоторые детали этого плана на пресс-конференции 2 июля, что привело к тому, что Тхиеу из чувства досады стал задерживать заблаговременную отправку нам проектов своих новых программ.

Эти вопросы должны были быть обсуждены 7 июля на встрече президента со своими старшими советниками на президентской яхте «Секвойя». Роджерс, Лэйрд, Уилер, генеральный прокурор Митчелл, генерал Роберт Кашмэн (заместитель директора ЦРУ) и я участвовали в ней. В конечном счете, главной темой дискуссии стала причина явного затишья в боевых действиях. Стало ли это результатом истощения сил Ханоя, новой стратегии переговоров или попытки Ханоя добиться деэскалации проявлением молчаливого понимания? Характерным для интеллектуальной сумятицы того периода было то, что во время смены обстановки, ощущаемой тогда, когда затишье вело к снижению потерь и внутреннего давления, никто не задавал вопрос, не отражает ли это затишье тот факт, что наша стратегия приносит успех и, следовательно, должна быть продолжена. Вместо этого сохранялось единство в мнении о том, что нам следует отреагировать взаимным снижением активности. Было решено внести основное изменение в боевые приказы для генерала Абрамса. Существующее «программное заявление» для вооруженных сил США в Юго-Восточной Азии, унаследованное от администрации Джонсона, провозглашало амбициозное намерение «нанести поражение» противнику и «заставить» его убраться в Северный Вьетнам. Новое программное заявление (вступившее в силу 15 августа) сосредоточивалось на предоставлении «максимальной помощи» южным вьетнамцам в деле укрепления своих вооруженных сил, на поддержке усилий по наведению порядка в стране и успокоению населения, а также на уменьшении потока поставок противнику. Как оказалось, президент в самый последний момент передумал и отменил новые указания. Но Лэйрд уже отдал все необходимые приказы. И все остановилось. Я не знаю, оказала ли смена приказов, – информация о которой быстро попала в прессу, – хоть какое-то влияние. С учетом нашего обязательства по выходу эта смена приказов отражала наши возможности, независимо от того, какие были у нас намерения.

30 июля Никсон сделал неожиданную остановку в Сайгоне во время своего мирового турне. Он отправился туда вопреки советам его секретной службы, и по соображениям безопасности о его остановке в Сайгоне не объявлялось вплоть до последнего момента. Никсона быстро увезли из аэропорта в президентский дворец на вертолете, который, как казалось, резко поднялся вверх, чтобы не оказаться в зоне поражения снайпера, а затем стремительно пошел вниз, словно камень, между деревьями служебных помещений резиденции Нгуен Ван Тхиеу. Я никогда не знал, как часто тренируются пилоты, репетируя такой маневр, или как такой риск сравним с возможностями снайперского огня. Никсон сказал Тхиеу, что продолжение выхода необходимо для сохранения поддержки со стороны общественности. Он также утверждал, что важно, чтобы сокращения проводились в соответствии с регулярным графиком и по нашей собственной инициативе. Мы явно встали на путь ухода из Вьетнама – на основе переговоров, если получится, в одностороннем порядке, если будет необходимо.

Секретная встреча с Суан Тхюи

В июне я сделал еще одну попытку на переговорах, через моего старого друга Жана Сентени, бывшего французского представителя в Ханое. Супруга Сентени Клод летом 1953 года посещала международный семинар в Гарвардском университете, который я вел для подающих надежду молодых иностранных руководителей. Она была писателем и историком, и такой же красивой, как и умной. После того как она вышла замуж за Сентени, я иногда посещал их квартиру на улице Риволи, выходящую на сад Тюильри. Сентени был элегантным высокообразованным человеком, который в годы, когда не было контактов между Соединенными Штатами и Ханоем, дал первые представления о французском менталитете. Он много времени потратил на изложение мне своего опыта жизни в Ханое и своих оценок нашего участия в делах Вьетнама. Подобно многим французам, работавшим в Индокитае, он считал наше предприятие безнадежным – подход с некоторой долей национализма: как могла Америка предположить, что она сможет выиграть там, где Франция проиграла? В отличие от многих своих соотечественников он понимал важность почетного ухода для Америки и других свободных народов. Я не сомневался в том, что он станет докладывать о наших контактах своему правительству. Это имело второстепенное значение, поскольку эти знания не давали Франции никаких односторонних преимуществ. Это удовлетворяло лишь любопытство, но никак не влияло на политику. Я доверял чести и надежности Сентени в том, на что он готов был пойти. Ему также доверяли и северные вьетнамцы. Большего от посредника и не надо ждать.

Значит, 24 июня я предложил президенту пригласить Сентени в Америку для изучения новой инициативы: «Я понимаю ситуацию таким образом, что, учитывая нынешнее душевное состояние Ханоя, новые заходы, по всей вероятности, никакой большой роли не сыграют. Однако я считаю, что нам следует сделать еще одну попытку, так, чтобы числилось, и из-за отсутствия реального продвижения на парижских переговорах». Сентени встретился с президентом в Овальном кабинете 15 июля. Поскольку никто не знал о его присутствии в Соединенных Штатах, я должен был выступить в качестве переводчика. Учитывая слабоватый уровень моего разговорного французского, это, конечно, мало кому помогло в точности понимания. Сентени отметил, что был бы готов посетить Ханой по нашему поручению и передать послание. Параллельно он предложил организовать встречу между мной и Ле Дык Тхо, ведущим членом политбюро, который время от времени посещал Париж и участвовал в закрытых переговорах с Гарриманом.

Мы выбрали первый путь. Было подготовлено частное послание от Никсона для Хо Ши Мина. Мы попросили Сентени вручить его лично в Ханое. В послании подчеркивалась наша приверженность делу мира; предлагалось обсудить планы Ханоя вместе с нашими. Письмо заканчивалось так:

«Настало время двигаться вперед, чтобы разрешить за столом переговоров этот трагический конфликт. Мы готовы на все и ко всему относимся без предубеждений. Совместными усилиями мы можем принести мир мужественному народу Вьетнама. Пусть в памяти людей этот переломный момент останется таковым, что обе стороны предпочли мир, а не конфликт и войну»[103].

Но северные вьетнамцы остались равнодушными. Они отказались даже выдать Сентени визу. Письмо было вручено представителю Ханоя в Париже Май Ван Бо. Будучи полны решимости попытаться добиться прорыва, мы попросили Сентени организовать мне встречу с членами северовьетнамской делегации на переговорах в Париже.

В конце июля я сопровождал президента в поездке вокруг света, начиная с приводнения «Аполлона-11» и посещения Юго-Восточной Азии, Индии, Пакистана и Румынии. Я откололся от команды президента, чтобы посетить Париж и Брюссель, в то время как президент улетел домой. Моя тайная встреча была запланирована в квартире Сентени на 4 августа. Поскольку Ле Дык Тхо покинул Париж, то моим собеседником стал Суан Тхюи, полномочный представитель Ханоя на пленарных мирных переговорах. Это, как я узнал позже, гарантировало лишь набор формулировок, преобладавших на пленарных заседаниях. Причина в том, что Суан Тхюи не был политиком, а обычным чиновником. Представляя министерство иностранных дел, а не коммунистическую партию, он был направлен Ханоем зачитывать официальную линию на открытых заседаниях. Миниатюрный, с лицом Будды и острым умом, вечно улыбающийся, даже когда говорил самые возмутительные вещи, он не имел полномочий на переговоры. Его работа заключалась в ведении психологической войны. Когда Ханой хотел серьезных переговоров, то его «специальный советник» парижской делегации Ле Дык Тхо бывало прилетал из Северного Вьетнама. Его тоже можно охарактеризовать как гибкого человека только при самом буйном полете фантазии. Но он, по крайней мере, имел полномочия, и в итоге именно он завершил переговоры.

Предлогом для моего визита в Париж было проинформировать президента Жоржа Помпиду и премьер-министра Жака Шабан-Дельмаса о мировом турне президента Никсона. Ближе к вечеру 4 августа я покинул американское посольство, сославшись на экскурсию. Вместе с моим личным помощником Энтони Лейком и нашим военным атташе в Париже генералом Верноном Уолтерсом мы отправились в квартиру Сентени, находившуюся недалеко, на улице Риволи. В то время журналисты не освещали мои передвижения, поэтому добраться до квартиры Сентени незамеченными не было большим трюком. Генерал Уолтерс присутствовал, поскольку он был гениальным переводчиком и поскольку мы оба, президент и я, доверяли ему полностью. (Ему приходилось организовывать все мои предыдущие поездки на переговоры в Париж, как и некоторые контакты там с китайцами, с беспрекословной точностью, с творческой фантазией и осторожностью.) Уолтерс говорил свободно на девяти языках. Его мастерское умение переводить было феноменальным; он также был великим актером, способным передавать не только слова, но и интонацию, и отношение к делу говорящего. Его отличная склонность к театральному драматизму гарантировала, что перевод ошибался, если таковое вообще случалось, только в сторону улучшения, по сравнению с оригиналом, но самообладанию говорящего не служил облегчением тот факт, что память Уолтерса была настолько хорошей, что он отказывался делать какие-либо записи. Встреча с Суан Тхюи длилась три с половиной часа, частично по той причине, что требовался двойной перевод. Я говорил по-английски, Уолтерс переводил на французский, а затем переводчик Суан Тхюи переводил на вьетнамский. Когда говорил Суан Тхюи, его переводчик переводил с вьетнамского на английский.

Я предвкушал эту встречу с некоторой нервозностью. Это были первые переговоры, в которых я участвовал как глава. Это была моя первая встреча с изворотливыми северными вьетнамцами, которых я преследовал безуспешно целое лето от имени администрации Джонсона. Я все еще не совсем верил в то, что быстрый прогресс будет достигнут, если мы сможем убедить их в нашей искренности. Мои коллеги и я прибыли на квартиру Сентени за полчаса до назначенного времени. Сентени проводил нас в гостиную и показал, где находятся прохладительные напитки. В его квартире были кое-какие ценные артефакты времен его работы во Вьетнаме. «Надеюсь, что, если вы не сможете поладить, то не станете швырять посудой друг в друга», – сказал сухо Сентени и, извинившись, откланялся.

Суан Тхюи и Май Ван Бо прибыли точно без опоздания. Мы расселись на диванах друг против друга, американская группа сидела спиной к улице Риволи, оставив вид на сад Тюильри вьетнамцам. Как на всех последующих встречах, я был поражен их достоинством и спокойной уверенностью в себе. Перед нами была группа мужчин, превративших насилие и партизанскую войну в свою профессию. Их контакты с внешним миром носили единичный характер и формировались требованиями разнообразной борьбы, которую они вели. Однако на встрече с представителями сильнейшей державы на планете они были проницательными, дисциплинированными и бесконечно терпеливыми. За исключением одного случая, – когда, будучи захваченными подъемом начальных побед весеннего наступления 1972 года, они показали себя наглыми, – они всегда были вежливыми. Они никогда не показывали ненадлежащее рвение. Они никогда не позволяли себе показаться громкоголосыми. Они были специалистами по политической войне, настроенными действовать только своими собственными темпами, их нельзя было соблазнить очарованием или подгонять своим нетерпением. Они складировали американские уступки как нечто должное, не признавая при этом каких-либо обязательств в плане отвечать взаимностью на сдержанность. Они относились к компромиссу как признаку слабости. Их впечатляли только собственные оценки того, в чем был заинтересован сам Ханой. Они нисколько не сомневались в самих себе; они не могли признаться – даже самим себе, – что подпали под влияние или воздействие со стороны наших аргументов. Их цель заключалась в достижении полной власти в Южном Вьетнаме или, по крайней мере, некоего решения, в котором их противники становились такими деморализованными, что их легко можно было уничтожить в ходе следующего раунда. Они отступили от своей погони за победой только после того, как крах их пасхального наступления 1972 года полностью истощил их силы.

После обмена любезностями, в основном вокруг моей неудачной попытки встретиться с Май Ван Бо в 1967 году, я затронул цель этой встречи. Я выразил свое уважение храбрости и страданиям вьетнамского народа. Соединенные Штаты искренне ищут урегулирования, которое не подрывало бы самоуважения ни одной из сторон. Факт оставался фактом, что к 1 ноября переговоры, которые начались с прекращением бомбардировок, идут уже один год. За это время Соединенные Штаты продемонстрировали ряд значительных, но не получивших ответной реакции жестов: мы прекратили посылать подкрепление, объявили об одностороннем выводе 25 тысяч человек и пообещали продолжить вывод. Мы предложили признать результаты свободных выборов под международным контролем, в которых мог участвовать НФО. Реакции не последовало. Я был в Париже, как и сказал, для того, чтобы предложить от самого высокого уровня и с величайшей серьезностью, что мы предпримем крупное усилие для урегулирования конфликта к тому времени, когда переговорам исполняется ровно один год, – то есть к 1 ноября. Мы готовы обсудить 10 пунктов ФНО, но не можем принять предположения о том, что, подобно Десяти заповедям, они высечены на скрижалях Завета и не подлежат обсуждению на переговорах. Для нас невыносимо в долгосрочном плане отношение к нам как к школьникам, сдающим экзамен на адекватность нашего понимания официальной позиции Ханоя.

Я предложил активизировать переговоры и предпринять усилия в поисках общей почвы между 10 пунктами ФНО и 8 пунктами Никсона от 14 мая. В частности, Соединенные Штаты были готовы вывести все свои войска без исключения как часть программы взаимного ухода, также готовы признать результаты любого свободного политического процесса. Как мы понимали, ни одна из сторон, как представляется, не собиралась капитулировать за столом переговоров, не имея поражений на поле боя. Мы полагали, что справедливый процесс должен зафиксировать существующий баланс политических и военных сил. Поскольку мы не просили распустить коммунистическую сторону, от нас тоже не должны требовать роспуска некоммунистических политических группировок. Успешные переговоры диктовали, чтобы каждая сторона признала, что ее противник не побежден, если сам он этого не ощущает. От имени президента я предложил открыть специальный канал для контактов. Если переговоры окажутся серьезными, президент готов так реорганизовать военные операции, чтобы они содействовали соглашению. В то же самое время, если к 1 ноября не будет достигнуто никакого прогресса, Соединенные Штаты будут вынуждены рассмотреть шаги, которые повлекут за собой серьезные последствия[104].

Суан Тхюи слушал бесстрастно, никак не показывая, что он слышит какие-то изменения в американской позиции. Фактически я представил наиболее полный на тот момент американский мирный план. Я пошел дальше за пределы позиции «голубей», которую в то время отстаивали в рядах вашингтонской бюрократии, предложив полный вывод всех американских войск без каких-либо оговорок относительно остающихся войск. Я предложил сокращать военные операции. Как это принято у северных вьетнамцев, собеседник задал несколько уточняющих вопросов, особенно по процедуре интенсификации переговоров и пустился в длительный монолог. Вначале он пересказал эпопею борьбы Вьетнама за независимость на протяжении нескольких столетий. Мне пришлось слушать это еще много раз в течение последующих четырех лет. Это стало каким-то ритуалом, как чтение молитвы, – за исключением того, что на это уходило больше времени. Героическая сага о том, как вьетнамцы сокрушили всех иностранцев, впечатляла, даже трогала, хотя после постоянных повторов на протяжении многих лет эти много раз повторенные молебные воззвания превратились в испытание моего самоконтроля. Перейдя к существу вопроса примерно через 45 минут, Суан Тхюи отрицал, что 10 пунктов были, как я сказал, Десятью заповедями; но только «логической и реальной основой для урегулирования войны» – отличие, которое мой западный разум не был в состоянии уловить.

По мнению Суан Тхюи, имелось две проблемы, военная и политическая. Военное решение заключалось в полном уходе Соединенных Штатов и того, что северные вьетнамцы называли «сателлитными» войсками (войска, предоставленные союзными странами). Соединенные Штаты занимали очень неопределенную позицию по этому вопросу, как сказал он, – имея в виду, что мы не предоставляли безоговорочный график их ухода. Политическое решение требовало ухода Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки и Чан Ван Хыонга (президента, вице-президента и премьер-министра нашего союзника) и установления коалиционного правительства, состоящего из коммунистического Временного революционного правительства[105]и остатков сайгонской администрации, если они выступали за «мир, независимость и нейтралитет». Эти два вопроса, военный и политический, были взаимосвязаны, как сказал Суан Тхюи, один не может быть решен без другого. Другими словами, даже односторонний уход Соединенных Штатов не завершит войны и не обеспечит освобождение всех наших пленных.

Ханой, таким образом, продолжал настаивать на том, чтобы Соединенные Штаты установили новое правительство при таких условиях, когда некоммунистическая сторона не представляла бы никакой силы в результате вывода американских вооруженных сил и была деморализована устранением ее руководства. Если Соединенные Штаты будут иметь наглость уйти без урегулирования такого политического безобразия, война продолжится, а наши пленные не будут возвращены. В течение нескольких лет мы двигались от пункта к пункту, от взаимного ухода к одностороннему, от остающихся войск к полному уходу. Но Ханой ни разу ни в чем не уступил. У нас не было бы ни мира, ни наших пленных, до тех пор пока мы не получили то, что Ханой со всей очевидностью не мог уже надеяться осуществить: свергнуть нашего союзника.

Мы не были готовы делать за коммунистов то, что они сами не могли. Это казалось нам позорным делом, которое надолго осложнило бы международное положение Соединенных Штатов. Наш отказ свергнуть союзное правительство оставался единственным и решающим вопросом, который держал в тупике все наши переговоры вплоть до 8 октября 1972 года, когда Ханой отказался от этого требования.

Хотя Суан Тхюи и я мало чего достигли, за исключением констатации устоявшихся позиций, пусть и в менее драчливой манере, мы согласились, что каждая сторона может свободно контактировать с другой стороной и что следующая встреча обязательно должна состояться. Суан Тхюи отметил, что в Ханое не любят действовать через посредников из других стран, и попросил нас назначить американца для получения или передачи посланий по этому каналу. Я уполномочил генерала Уолтерса. Краткий отчет был направлен послу Банкеру в Сайгон, чтобы проинформировать президента Тхиеу, который дал согласие на такие секретные переговоры во время встречи на острове Мидуэй и которого подробно информировали о моих секретных переговорах с самого начала. В связи с отсутствием в Париже посла Лоджа я проинформировал его заместителя Филипа Хабиба лично.

Новый канал в 1969 году больше не использовался. Двумя днями позже после нашей встречи, 6 августа, было организовано нападение коммунистов на залив Камрань, что трудно как-то увязать, поскольку нападение явно было запланировано намного раньше встречи с Суан Тхюи. 11 августа, однако, коммунистические войска атаковали более сотни городов, городских поселений и баз по всему Южному Вьетнаму, тем самым завершив 8-недельное затишье в боевых действиях. Самое великодушное объяснение не могло обойти вывод о том, что Ханой не верит жестам, переговорам, доброй воле или взаимности.

Еще одно переосмысливание

Никсон отреагировал на новые атаки Вьетнама объявлением 23 августа из своего дома в Сан-Клементе, называемого калифорнийским Белым домом, что откладывает рассмотрение следующего этапа вывода войск до своего возвращения в Вашингтон. Имела место необычно затянувшаяся и, как представляется, неопределенная реакция северных вьетнамцев в Париже. Явная задержка нашего одностороннего вывода привела Ханой в замешательство – намек на его уважение к американским войскам и к тому, что могло бы случиться, если бы наша внутренняя ситуация дала нам возможность проявить большую твердость. Но этого не случилось. Хотя решение Никсона точно соответствовало двум из трех критериев вывода войск, о которых он объявил в марте и которые часто повторял (активность противника, прогресс на переговорах в Париже и улучшение подготовки южновьетнамских войск), решение было принято с негодованием и в конгрессе, и в СМИ.

25 августа Хо Ши Мин ответил на письмо президента Никсона от 15 июля. (Фактически ответ был получен 30 августа, за три дня до смерти Хо.) В письме Хо, в котором не было ответного приветственного обращения «Дорогой господин президент», подтверждалась открытая позиция Северного Вьетнама в безапелляционной форме:

«Наш вьетнамский народ является сторонником мира, настоящего мира с независимостью и настоящей свободой. Он полон решимости бороться до конца, не боясь жертв и трудностей для того, чтобы защитить свою страну и свои священные национальные права.

Полное решение на основе 10 пунктов Национального фронта освобождения Республики Южный Вьетнам и Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам является логической и рациональной основой для урегулирования вьетнамской проблемы. Это решение получило симпатии и поддержку со стороны народов мира.

В вашем письме вы выражаете желание действовать во имя справедливого мира. Ради этого Соединенные Штаты должны прекратить агрессивную войну и вывести свои войска из Южного Вьетнама, уважать право населения Юга и вьетнамской нации распоряжаться собой без какого-либо иностранного влияния. Именно так надо решать вьетнамскую проблему…»

Каковы бы ни были объяснения ответа Хо – основывался ли он на реальном или притворном негодовании, – этот ответ ясно давал понять, что Ханой удовлетворится только победой. Расчет делался на нервное истощение Соединенных Штатов; Ханой не потерпит никакой видимости «прогресса» на переговорах, который мог бы помочь нам сплотить вокруг себя общественное мнение. Самым естественным ответом с нашей стороны было бы прекратить возвращать наших солдат домой, но к тому времени вывод войск приобрел собственную движущую силу. Сокращения всегда объявлялись на какой-то конкретный период; было неизбежно, что давление, частично со стороны общественности, частично со стороны бюрократического аппарата, будет нарастать по мере приближения срока каждого периода. Ответный удар 23 августа на воинственное поведение Ханоя стал последним случаем, когда Никсон попытался приостановить вывод войск.

12 сентября было созвано еще одно заседание СНБ с целью обсуждения следующего сокращения войск. Больше никаких дебатов не было. 16 сентября президент объявил о своем решении снизить потолок количества войск еще на 40 с половиной тысяч человек к 15 декабря. Общее сокращение санкционированного потолка теперь составляло 65 с половиной тысяч человек. Это было на 15 тысяч человек больше, чем полагал необходимым Роджерс в начале года, пытаясь убедить общественность в том, что мы серьезны в плане завершения войны. После этого объявления 16 сентября вывод осуществлялся без каких-либо изменений; президент больше никогда не позволял завершать период вывода, не объявив новые данные для следующего. Ханой был близок к достижению второй своей цели, не отвечая взаимностью: прекращение бомбардировок теперь вело к одностороннему выводу. Мы прошли долгий путь: приняли полный вывод, приступили к одностороннему уходу из Вьетнама и сократили нашу военную активность – все это без намека на ответную реакцию.

Я стал нервничать из-за курса нашей политики. На заседании СНБ по вопросу о Вьетнаме 12 сентября я принимал слабое участие, но ближе к концу воскликнул: «Нам нужен план завершения войны, а не только вывода войск. Это то, о чем сейчас думает народ». За два дня до заседания я направил президенту личную памятную записку, в которой выразил свою глубокую озабоченность и ставил под сомнение предпосылки для вьетнамизации. Вывод войск станет чем-то вроде «соленых орешков» для американской общественности; чем больше войск мы выводим, тем на большее число она будет рассчитывать, что, в конечном счете, приведет к требованиям полного одностороннего вывода, возможно, в течение года (что на самом деле и произошло). Я утверждал, что наша военная стратегия не могла работать достаточно быстро из-за разрушения общественного мнения, и предсказывал, к несчастью, верно, что Ханой, вероятно, будет ждать до нашего вывода больших сил, а потом развернет всеобщее наступление. Короче, я не считал, что наша политика сработает. Моя памятная записка от 10 сентября перепечатана полностью в примечаниях в конце этой книги 1.

За этой памятной запиской днем позже последовала еще одна служебная записка, в которой говорилось о вариантах политики, как я их видел, и предупреждалось в очередной раз, что стратегия, полностью зависящая от вьетнамизации, не будет работать. Часть этой записки также дана в примечаниях в конце книги 2.

Предпочитаемый мной курс был тем, который лежал в основе предложенной миссии Вэнса: сделать самое всеобъемлющее и щедрое предложение, на которое мы были способны, за исключением свержения союзного правительства, но гарантирующее свободное политическое соперничество. Если оно будет отвергнуто, мы бы остановили вывод войск и установили бы блокаду Северного Вьетнама, заминировав его порты и, возможно, разбомбив его железнодорожные связи с Китаем. Целью стало бы скорейшее достижение компромисса на переговорах. При планировании и подготовке миссии Вэнса было выработано детальное мирное предложение, а я в сентябре и октябре собрал доверенную группу членов моей команды в ситуационной комнате в Белом доме для изучения военной стороны монеты. Наша нынешняя стратегия заключалась в том, чтобы найти тонкую грань, как сказал я своим сотрудникам, между слишком быстрым уходом, предназначенным для убеждения Ханоя в нашей решимости, и выходом слишком медленным, нацеленным на успокаивание американской общественности. Предположим, что президент утратил доверие к этой политике и что не готов капитулировать, как он мог бы добиться быстрого завершения? Я попросил военный план, предназначенный для того, чтобы оказать максимально возможное воздействие на военный потенциал противника. Я также попросил дать оценку дипломатических последствий и сценарий окончательных переговоров.

План операции получил название «Утиный крючок»[106], причины такого названия мне непонятны до сих пор. Гельмут Зонненфельдт и Джон Холдридж подготовили анализ вероятной советской и китайской реакции на масштабное возобновление боевых действий. Правовые и дипломатические оценки были готовы. Роджер Моррис, Тони Лейк[107] и Питер Родман работали над проектом речи президента (части которой были позднее использованы 3 ноября). Объединенный комитет начальников штабов разработал план минирования северовьетнамских портов и гаваней, а также ликвидации 29 целей военного и экономического значения в ходе воздушных налетов, которые должны были продолжаться четыре дня. Планом также предусматривались периодические налеты в период от двух до трех суток, если Ханой продолжил бы избегать серьезных переговоров. Намеченная дата выпадала на 1 ноября 1969 года, первую годовщину понимания о прекращении бомбардировок, которое обещало нам «быстрые и продуктивные» переговоры.

Наше планирование носило несистемный характер. По мере того как вырисовывался сценарий, я пришел к выводу о том, что вряд ли возможно быстрое и «решающее» военное действие и что нет достаточного единства в нашей администрации, нужного для того, чтобы проводить такой смелый и рискованный курс. 17 октября я рекомендовал президенту отложить рассмотрение этого варианта до тех пор, пока он не оценит степень северовьетнамской инфильтрации до конца текущего года[108]. Мои сомнения в отношении вьетнамизации сохранялись, отражая неразрешимые дилеммы противостояния как северовьетнамской армии, так и внутренним критикам, значительное большинство которых яростно выступало против самой концепции последовательной стратегии. 30 октября я написал президенту еще одну памятную записку, в очередной раз высказывая свои сомнения относительно оценок, на основании которых строилась наша политика:

«Мы видели, как многие вьетнамские программы не срабатывали после их помпезного объявления, что натолкнуло меня на мысль о том, что мне следует предложить Вам в краткой форме мои вопросы относительно предпосылок, положенных в основу вьетнамизации. Чтобы считать этот курс жизнестойким, мы должны сделать благоприятные предположения о количестве факторов и должны думать, что Ханой тоже согласится их принять.

Расчеты США по поводу успеха вьетнамизации – и расчеты Ханоя, в свою очередь, по поводу успеха его стратегии – основаны на наших соответствующих оценках следующих вещей:

– накала протестов общественности в США против продолжения нами войны в любой форме. (Прошлый опыт показывает, что вьетнамизация не сможет в значительно степени замедлить ее ход.)

– способности правительства США поддерживать дисциплину в своих собственных рядах в деле осуществления этой политики. (По мере роста давления со стороны общественности Вы можете столкнуться с растущим разбродом в правительстве и ростом количества утечек в прессу и т. п.)

– действительной способности южновьетнамского правительства и вооруженных сил встать на смену после американского ухода – как в физическом, так и в психологическом плане. (Вот тут недостает убедительных подтверждений этому; этот факт сам по себе и прошлый опыт не позволяют смотреть на будущее с оптимизмом.)

– степени, до которой нынешние потери Ханоя смогут оказывать воздействие на его возможности вести войну позже – т. е. потери военных кадров, политической инфраструктуры и т. п. (И здесь подтверждения не носят безусловный характер. Многие сообщения о прогрессе касались успехов в области безопасности для вооруженных сил США, – а не продолжающегося ослабления политической мощи противника.)

– способности правительства Южного Вьетнама заполучить прочные политические преимущества от успеха своей нынешней кампании умиротворения. (И вновь сообщения о каком-то успехе в большей степени касаются достижений в области безопасности под щитом США.)

Наша политика вьетнамизации, таким образом, основывается на серии благоприятных предпосылок, которые могут быть и не совсем точными, – хотя никто не может говорить что-то со всей определенностью на основе текущего анализа».

На сегодня мои памятные записки представляются слишком идеалистическими. Единственно реальной альтернативой вьетнамизации был немедленный выход или же эскалация, что было частью гамбита Вэнса и плана операции «Утиный крючок». Ни один даже самый мощный критик в центре жизни Америки не советовал совершать немедленный выход в 1969 году. Это было бы вопиющим предательством, которое ускорило бы крах нашего союзника, не оставив ему никакой возможности выжить самостоятельно. Было бы подорвано доверие к США в Азии, особенно в Японии; во время всего этого периода ни один европейский руководитель не требовал от нас безоговорочного прекращения войны, которая досталась нам в наследство. Я сомневаюсь, что наше открытие Китаю преуспело бы после такого унижения. Китай медленно двигался в нашу сторону, в конце концов, для того, чтобы найти противовес растущей советской угрозе на своих границах. Не было никакой возможности с точки зрения логистического обеспечения вывести 500 тысяч человек одновременно; по оценкам Пентагона, минимум от года до полутора лет потребовалось бы, чтобы убрать то число людей, которые отправлялись во Вьетнам на протяжении четырех лет. Их должны были вывозить среди развала и паники, которые неизбежно породил бы наш крах. Южновьетнамская армия в размере около одного миллиона вполне могла повернуть против союзника, который так предал ее. Более того, не было почти никакой общественной поддержки такого рода курсу; все опросы показывали, что односторонний уход отвергался подавляющим большинством. Общественность сохраняла двойственную позицию, как и специалисты планирующих органов правительства: она хотела, чтобы мы убрались из Вьетнама, и, тем не менее, не хотела поражения. Более того, Ханой давал постоянно ясно понять, что война не окончится, – или наши пленные не будут освобождены – даже после нашего одностороннего ухода. Нам все время говорили, что, уходя, мы должны также отстранить наших союзников от власти и насадить коалиционное правительство, в котором доминировали бы коммунисты.

Начиная с 1970 года, хотя и не в первый раз, наши критики настаивали на том, чтобы мы объявили окончательный срок нашего ухода. Но это было либо вариацией вьетнамизации, либо равноценно капитуляции. Если окончательная дата была бы выбрана произвольно близкой, все бы распалось, и это было бы равнозначно краху. Если бы окончательная дата была подходящей с точки зрения нашего собственного плана вьетнамизации, единственным отличием было бы то, что она была бы открыто объявлена. Проблема состояла в тактическом решении относительно того, поможет ли объявление или помешает выпутыванию из войны. Как бы там ни было, мы решили, что открытое объявление разрушит последние стимулы ведения переговоров Ханоем; он потом просто переждет наш уход. А как мы объясним американским семьям, почему жизни их сыновей должны подвергаться риску, когда существует фиксированный график полного вывода войск? Важно помнить, что самые ответственные критики, включая Кларка Клиффорда, вначале только требовали вывода боевых подразделений войск к концу 1970 года, но чтобы там оставался большой контингент после ушедших. Наш собственный график отличался от этого ровно на четыре месяца.

Еще один аргумент, которым часто нас пытались убедить, состоял в том, чтобы мы прекратили устанавливать для Сайгона «вето» по поводу наших позиций на переговорах. В общих чертах это было ударом по якобы репрессивному характеру южновьетнамского правительства. Было бы абсурдом отрицать, что правительство, на территории которого были расположены наши войска, имело какое-то влияние на нашу политику. В конце концов, именно его уверенность в своих силах, законность и выживаемость были ключевыми вопросами этой войны. Если оно рухнет от непосильного давления, то это фактически означает урегулирование на условиях Ханоя. Но наше влияние на Сайгон было намного больше, а не наоборот. Несомненно, что в ответ на наше давление правительство Сайгона предприняло чрезвычайные усилия для расширения своей базы и для согласия пойти на политическое соревнование с коммунистами. Была запущена в действие важная земельная реформа; выдвинута избирательная комиссия, в которой должны были бы быть представлены коммунисты. Политика Сайгона была более плюралистичной и нестабильной, чем ее американские критики могли бы потрудиться признать, – и гораздо лучше в человеческом понимании, чем ледяной тоталитаризм Северного Вьетнама в качестве альтернативы.

Внутренняя проблема безопасности южновьетнамского правительства заключалась не в необоснованном оправдании автократии, а в реальности организованного терроризма в городах и почти ежедневных убийствах и похищениях в сельской местности[109]. Независимость и политический вес военных командиров Южного Вьетнама и их тенденция к превращению в военных правителей становились вызовом даже для авторитарной власти Нгуен Ван Тхиеу, не говоря уже о конституционном правительстве. Но Соединенные Штаты несли какую-то долю ответственности за это, поскольку именно свержение Нго Динь Зьема в 1963 году с последовавшими массовыми чистками в рядах гражданской администрации сделало последующие режимы настолько зависимыми от военных. Несомненно, политическая практика процветающих стран с длительными либертарианскими традициями с их запретом на насилие не может быть в полной мере применима к недоразвитой стране, разрушавшейся в результате гражданской войны. Такая практика не применялась и президентом Линкольном во время нашей Гражданской войны. Нападки на Тхиеу зачастую предпринимались не ради отстаивания конкретной реформы, а в качестве своего рода алиби в связи с нашим отходом от дел.

Факт состоял в том, что альтернативой простому уходу или демонтажу власти в Сайгоне было усиление вьетнамизации. В конечном счете, мы отказались от военного варианта, потому что не считали, что сможем получить поддержку со стороны общественности на весь период, требуемый для поддержания превосходства, потому что исход вьетнамизации был проблематичным и потому что, даже если бы добились успеха, Сайгон все еще мог быть не в состоянии принять на себя ведение всех дел. По правде, я не изучал это явление с большим вниманием, по большей части потому, что я и все члены администрации не только хотели закончить войну, но и стремились добиться этого с меньшими для нас конвульсиями. Администрацию от умеренных критиков отделяла не философия, а отдельные нюансы. Наш курс был нацелен на уход; наше желание сохранить гибкость, а, отсюда, наш отказ от объявления фиксированный даты были вызваны надеждой на то, что Ханой в некий момент примется за переговоры, начав платить какую-то цену за ускорение нашего полного ухода.

Непримиримые «голуби»

Общественная атмосфера едва ли была доброжелательной по отношению к нюансам. Из-за того, что война привела в действие силы, выходящие за пределы вопросов, и эмоции, которые вышли за рамки существа дебатов.

За неделю до инаугурации – 12 января 1969 года – выдающийся дипломатический корреспондент «Вашингтон пост» Чалмерс Робертс проницательно обрисовал дилемму, вставшую перед Никсоном:

«По приблизительным оценкам, страна и конгресс дадут новому президенту полгода для того, чтобы найти путь выхода с честью из Вьетнамской войны. Но очень даже возможно, что полугода или любого другого продленного ограниченного срока, который может выдать общественность, будет недостаточно…

Президент Никсон должен будет, не столько по его собственным словам, сколько по настроениям в стране, продолжать следовать курсу Джонсона…

Избирательная кампания выявила со всей очевидностью, что подавляющее большинство американцев хочет ухода из Вьетнама, но таким образом, который не превратил бы в насмешку такие огромные потери, как 31 тысяча американских жизней.

Такое сочетание подходов ограничивает г-на Никсона как во времени, так и по существу…»

Так оно и было. Шли месяцы 1969 года, а мы сталкивались с протестами и демонстрациями общественности и нарастающими требованиями в СМИ и конгрессе односторонних уступок на переговорах. Звучала одна общая тема: препятствием для мира был не Ханой, а недостаточная приверженность миру их собственного правительства.

Будущие поколения, возможно, посчитают трудным представить себе те внутренние конвульсии, которые вызвала Вьетнамская война. 2 июля 1969 года настроенные против войны женщины уничтожили призывные списки в Нью-Йорке. 6 июля члены движения «Женщины протестуют за мир» вылетели в университет Торонто, чтобы встретиться с тремя представительницами Вьетконга. Мэры двух городов направили петицию президенту с требованием прекратить отправлять их сыновей во Вьетнам. Участники демонстрации организовали пародию на вторжение на базу вооруженных сил в Форт-Льюисе 15 июля. Каждую неделю проходили демонстрации у Пентагона, включая такие очаровательные жесты, как выливание крови на его ступеньки. 14 августа 12 молодых солдат с базы в Гонолулу попросили убежище в церкви как «акт активного участия против всех несправедливостей, присущих американской военной системе». Группа под названием «Представители деловых кругов за мир во Вьетнаме» посетила Белый дом 28 августа, чтобы проинформировать администрацию о том, что «медовый месяц кончился». Пока Никсон находился на Западном побережье в августе, около его резиденции в Сан-Клементе прошло несколько демонстраций. 3 сентября группа из более чем 225 психологов провела демонстрацию у Белого дома, протестуя против Вьетнамской войны как «сумасшествия нашего времени». Протестующие зачитали во время митингов списки погибших на войне и включили их в Отчеты конгресса США. (Это стало одним из любимых видов деятельности бывших членов администраций Кеннеди и Джонсона, которые могли бы передать своим преемникам нечто получше, чем мысли безразличия к жертвам и смертям.) На протяжении августа лидеры протестных движений объявили о серии ежемесячных демонстраций, начинающихся 15 октября, чтобы оказать давление на правительство, – так называемый день «моратория». Все это заметно и в целом одобрительно преподносилось в СМИ. Очень мало кто, если кто-либо вообще, из протестующих когда-либо апеллировал к Ханою, призывая проявить хоть немного гибкости, или был готов допустить хотя бы чисто предположительно, что их правительство могло бы быть искренним.

Лето шло уже на убыль, и студенты возвращались в университеты, а конгресс заканчивал каникулы, посему темпы протестов ускорились. Смерть Хо Ши Мина 3 сентября, как утверждалось некоторыми, предоставила новую возможность для прекращения тупиковой ситуации в Париже, хотя все имевшиеся в наличии факты указывали на обратное. Поднялась шумиха по поводу того, что мы, дескать, предложим прекращение огня в знак уважения к лидеру, который нанес нам так много поражений, и высказывалась надежда на то, что такое прекращение огня затем станет постоянным, как будто Ханой можно было заставить, незаметно для себя, согласиться на договоренности, которые он постоянно отвергал. На самом деле мы соблюдали прекращение огня в день похорон Хо, и, разумеется, оно не было продлено нашими противниками. Когда лето закончилось, Чалмерс Робертс предложил свой вдумчивый анализ в «Вашингтон пост» от 5 сентября. Он предвидел, что антивоенные страсти как раз сейчас начинают накаляться:

«[Оставаясь в Сан-Клементе] г-н Никсон смог избежать объяснений относительно того, что он собирается делать с войной. Пока конгресс на каникулах, а студенческое поколение на пляжах… никто не обращал внимания на противников войны.

Но все это, несомненно, скоро закончится. Г-н Никсон в следующий вторник вернется вновь в Белый дом и к тому времени даже последний увалень из конгресса будет в городе. Через несколько дней… студенты окажутся в своих городках…

Смерть Хо вызвала призывы к новым инициативам со стороны Никсона. А человек Хо в Париже – Суан Тхюи – во вторник, кажется, намекнул, что массированный американский выход, не исключено, сдвинул бы парижские переговоры с мертвой точки.

Оба события, судя по всему, могут стать пищей для американских «голубей». …Долгое лето закончилось, в движение приходят новые силы в сфере американского общественного мнения. Президент скоро должен будет сказать что-то большее, и, возможно, сделать что-то большее, если он хочет получить поддержку со стороны общественности…»

Предсказание Робертса оказалось слишком точным. 3 сентября сенатор Эдмунд Маски пожаловался на то, что план прекращения войны президента Никсона очень «сомнителен». Он также спрашивал: стремится ли Никсон больше к урегулированию путем переговоров или к достижению военной победы. (Слово «победа» превратилось в ругательное.) 5 сентября сенаторы Джон Шерман Купер и Гейлорд Нельсон предложили, чтобы президент воспользовался «случаем», возникшим в результате смерти Хо Ши Мина, и выдвинул новые инициативы по окончанию войны. Они не сказали нам, в чем состоял этот случай. 6 сентября лидер сенатского большинства Майк Мэнсфилд сделал такое же предложение. 18 сентября, через два дня после объявления президентом о выводе дополнительно 40 с половиной тысяч военнослужащих, сенатор Эдвард Кеннеди обрушился на вьетнамскую политику президента и назвал сайгонский режим главным препятствием в урегулировании. В интервью 21 сентября Сайрус Вэнс призвал к «прекращению боевых действий и огня», предложив «федеральное или конфедеративное решение в виде леопардовых пятен»[110], хотя мы предлагали Добрынину прекращение огня как часть первого шага миссии Вэнса, и Ханой не продемонстрировал никакого интереса к этому. 25 сентября конгрессмен Аллард К. Лоуэнстайн из Нью-Йорка сообщил о планах мобилизации общественной поддержки еще одного движения типа «свалим Джонсона», на этот раз с Никсоном в качестве главной цели. В тот же самый день сенатор Чарльз Гуделл от Нью-Йорка объявил, что он представит резолюцию в сенат с требованием вывода всех войск США из Вьетнама к концу 1970 года.

По мере приближения дня «моратория» 15 октября критики из конгресса от обеих партий становились все более многоречивыми. 2 октября сенатор Мэнсфилд посетил президента с предложением установить прекращение огня с сохранением занимаемых территорий. Сенатор Юджин Маккарти в тот же день объявил о своей поддержке предложения Гуделла. Сенатор Чарльз Перси 3 октября призвал администрацию прекратить наступательные операции союзников до тех пор, пока противник не использует преимущества этой ситуации, – аналогично формуле, которая привела к обсуждениям прекращения бомбардировок. Между 24 сентября и 15 октября в конгрессе было представлено 11 резолюций. В их числе резолюция сенатора Гуделла о прекращении финансирования боевых подразделений вооруженных сил США к декабрю 1970 года, законопроект сенаторов Марка Хэтфилда и Фрэнка Черча, призывающий установить график вывода всех войск США из Вьетнама, и резолюции сенаторов Джекоба Джэвица и Клейборна Пелла с призывом к выводу боевых сил к концу 1970 года и аннулировании Тонкинской резолюции 1964 года, в соответствии с которой президент Джонсон впервые ввел американские боевые войска во Вьетнам. Публичные заявления известных лиц множились день ото дня. 9 октября Кингман Брюстер, президент Йельского университета, призвал к безоговорочному выводу войск из Вьетнама. 10 октября 79 президентов частных колледжей и университетов написали президенту Никсону, настаивая на установлении твердого графика вывода войск. 13 октября Уитни Янг, исполнительный директор национальной городской лиги, опубликовал заявление, в резких выражениях называющее войну «моральным и духовным истощением» и утверждающее, что она обострила расовую напряженность в стране. 14 октября северовьетнамский премьер Фам Ван Донг подогрел наши публичные дебаты беспрецедентным открытым письмом в адрес представителей американских антивоенных движений по случаю дня «моратория», приветствуя их «борьбу» как «благородное отражение законного и настоятельного требования американского народа… вьетнамского народа и прогрессивно настроенной части народа Соединенных Штатов против агрессии Соединенных Штатов, [которая] непременно увенчается полной победой».

Демонстрации в день «моратория» прошли 15 октября по всей стране. Толпа в 20 тысяч человек собралась на массовый митинг после обеда в финансовом районе Нью-Йорка и слушала Билла Мойерса, бывшего помощника и пресс-секретаря президента Джонсона, убеждавшего президента Никсона отреагировать на антивоенные настроения. 30 тысяч собрались в Нью-Хейвен Грин. 50 тысяч собрались в парке у Монумента Вашингтону в пределах видимости из Белого дома. Демонстрации у Монумента Вашингтону предшествовало шествие по городу нескольких тысяч людей, несших в руках свечи. У Университета Джорджа Вашингтона доктор Бенджамин Спок сообщил большой толпе о том, что президент Никсон не в состоянии закончить войну из-за «ограниченности его личности». Демонстрация в Бостоне, в котором 100 тысяч человек сошлись в парке Бостон-Коммон, оказалась самой многочисленной. Тысячи людей рассыпались по соседним улицам. Ряд выступавших, включая сенатора Джорджа Макговерна, выступали перед огромной толпой, в то время как самолет вычерчивал в небе над головой «знак мира» в виде буквы V. После окончания каждого выступления толпа разражалась песнопением «Мир сейчас, мир сейчас». Общей чертой всех этих демонстраций была убежденность в том, что американское правительство стало преградой на пути мира, что ему нужна не программа для достижения почетного мира – концепция, вызывающая снисходительные насмешки, – а инструкция по поводу нежелательности войны.

Оба журнала, и «Тайм», и «Ньюсуик», посвятили несколько страниц и поместили яркие фотоснимки демонстраций в крупнейших городах и студенческих городках. «Тайм» следующим образом толковал послание дня «моратория» для президента Никсона:

«В чем состояла главная тема дня «моратория» для Ричарда Никсона? Многие участники требовали немедленного и полного вывода из Вьетнама всех вооруженных сил США. И все же в этом «моратории» содержался призыв к президенту добиться именно такого урегулирования, – хотя этот призыв приобрел новую признательность и завоевал популярность. Что день «моратория» на самом деле высветил, так это безошибочный знак для Ричарда Никсона того, что он должен сделать что-то большее для того, чтобы закончить войну, и сделать это как можно быстрее. Если темпы продвижения вперед не будут ускорены, у него будут большие трудности в деле сохранения внутренней поддержки на два или три года, которые, как он считает, ему нужны для того, чтобы добиться выхода США из Вьетнама с честью и таким способом, который отстоял бы интересы США и их влияние в мире».

Даже по прошествии десяти лет трудно избежать чувства грусти по поводу этого зрелища страны, раздираемой на части в разгар такой трудной войны. К октябрю администрация объявила о выводе более 50 тысяч войск, сокращении количества вылетов бомбардировщиков В-52 на 20 процентов, тактических воздушных операций на 25 процентов и изменении в приказах относительно порядка ведения боевых действий для генерала Абрамса, которое свелось к решению о прекращении наступательных операций. Предыдущая администрация отправила 550 тысяч американцев во Вьетнам, не имела никаких предложений на переговорах, за исключением вывода наших войск через полгода после ухода северных вьетнамцев, и дала твердо понять, что будет настаивать на сохранении большого контингента остающихся после вывода войск. И, тем не менее, было мало угрызений совести по поводу причиняемого беспокойства и поливания грязью нового президента, предложившего договориться о полном выводе в течение года, о свободных выборах, включая НФО, и смешанной избирательной комиссии, в которой был бы представлен и НФО, президента, поднявшего тему прекращения огня.

Болезнь общества глубоко затронула вопрос об ответственности руководителей перед обществом в демократических странах. Счастлив тот руководитель, убежденность которого в отношении того, что является национальным интересом, совпадает с настроением общества. Но в чем состоит его долг, когда эти восприятия расходятся? Поверхностный взгляд на демократию заставит такого руководителя занять пассивную позицию и просто фиксировать общественное мнение, как он его понимает. Но такой курс представляет собой отрицание качеств, которые общественность имеет право ожидать от тех, кто уполномочен вести дела народа. Руководители отвечают не только за организацию опросов общественного мнения, но и за последствия своих действий. Их призовут к ответственности за несчастья, даже если решение, вызвавшее катастрофу, получало всеобщую поддержку со стороны общества, когда оно принималось. В 1938 году Мюнхенское соглашение сделало Чемберлена широко популярным, а Черчиллю отвели роль алармиста и нарушителя спокойствия. Полтора года спустя политическому влиянию Чемберлена пришел конец, потому что Мюнхенское соглашение было дискредитировано. С Вьетнамской войной проблема была даже намного сложнее. Справедливо или ошибочно – я по-прежнему убежден, что справедливо, – мы полагали, что в результате капитуляции или шагов, которые вели к ней, наступит период распадающегося доверия к Америке, который приведет только к нестабильности в мире. Оппозиция была шумной, подчас мощной; она состояла из весьма небольшого числа лиц, имеющих высшее образование; она, несомненно, доминировала в СМИ и использовала их на полную катушку. Но, с нашей точки зрения, это было плохо. Мы не могли отказаться от своих убеждений, и уж тем более, что большинство американского народа, как представлялось, разделяло наши восприятия. Никогда в 1969 году опросы, проведенные центром Гэллапа, не показывали поддержку ведения войны президентом ниже 44 процентов (а оппозиция тогда имела 26 процентов). В разгар массовых публичных демонстраций в октябре 58 процентов общественности поддерживало президента и только 32 процента выступали против.

Если мы хотели добиться прогресса на переговорах, нужно было убедить Ханой в том, что существуют не подлежащие изменению условия, за пределы которых мы никогда не отступим. Нам нужна была какая-то программа, чтобы благодаря ей получить поддержку общественности. Но годы шли, каждая уступка вызывала требования новых уступок. Перед лицом оппозиции со стороны СМИ и конгресса никогда не было твердой платформы, на которой можно было бы держаться.

Критики в адрес Ханоя практически не существовало. Тупиковые ситуации, как правило, объяснялись американской недальновидностью, если не злонамеренными действиями нашего правительства; окончание войны представлялось как вопрос, по существу находящийся под нашим контролем и преднамеренно избегаемый в силу психологических отклонений. Создавалось впечатление, что какая-то волшебная уступка стояла между нами и решением, которое не допускалось из-за прежде всего негибкости Соединенных Штатов, если не из-за более существенных моральных изъянов. Вопрос стали объяснять в терминах как ранящих, так и вводящих в заблуждение: кто был за, а кто против войны, кому нравились бомбардировки, а кто выступал против них. Примечательным исключением была «Вашингтон пост», которая, вопреки мнению Никсона о ее постоянной враждебности, была на самом деле полна сочувствия. Она 12 октября вышла с передовой такого содержания:

«Трагедия в том, что мы опоздали, – жаль, что не было бдительных людей внутри или вне правительства три или четыре года назад, организующих вьетнамский мораторий. Если говорить о демонстрации в среду, то не все так просто и проблема не в самой организация этого дела; проблема будет в ее трактовке и применении огромного выливающегося через край протеста в каком-то практическом, значимом виде…

Даже самые страдающие люди в своих молитвах и протестных заявлениях и учениях могут дать мало полезных или конкретных советов президенту: громкий крик прекратить войну, каким бы прочувственным он ни был, не является некоей стратегией…

Есть все основания полагать, что – из того, что президент делает, и, судя по любой рациональной оценке того, в чем больше всего заключаются его интересы, – он является одним из основателей движения этого вероятного большинства [людей, желающих окончания войны]».

Но если перечитать передовицы «Нью-Йорк таймс», то можно заметить совершенно иной стандартный подход. В октябре 1969 года я попросил Питера Родмана, моего сотрудника, отследить эволюцию позиции газеты по ее передовым статьям. Я не имел в виду выделить «Нью-Йорк таймс» в обидном сравнении; газета была среди наиболее вдумчивых критиков и считала, что делает разумные предложения для компромисса, а не просто выдвигает требования, направленные на нашу капитуляцию. И, тем не менее, образец ее предложений весьма поучителен в плане того, с чем мы столкнулись.

«Нью-Йорк таймс» в 1969 году регулярно призывала к американским уступкам, когда противная сторона казалась готовой к примирению, для того, как нам объяснялось, чтобы использовать шанс установления мира[111]. Она также призывала к уступкам и тогда, когда другая сторона активизировала военные действия, но в том случае это объяснялось тем, что активизация коммунистов демонстрировала тот факт, что наши военные усилия никогда не смогут принести мир[112]. Повторяющийся призыв к американским уступкам, независимо от реакции Ханоя, привел к появлению в «Нью-Йорк таймс» ряда постоянно наращиваемых предложений. В 1968 году газета выступала за взаимный уход как США, так и Северного Вьетнама, но вскоре это превратилось в рекомендацию к Соединенным Штатам инициировать процесс, предприняв символический жест по выводу войск, а затем уже в требование выводов, независимо от ответных шагов Ханоя, а потом и в давление с целью установления фиксированного и безоговорочного графика полной эвакуации вооруженных сил США[113]. В том, что касается масштабов американских выводов войск, «Нью-Йорк таймс» вначале призывала Соединенные Штаты просто «инициировать» или «начать» сокращения войск; передовица в мае ссылалась на предполагаемые сокращения от 50 до 100 тысяч военнослужащих как «значимые». Когда Никсон начал программу выхода на острове Мидуэй в июне, это вначале приветствовалось как «шаг в направлении вывода из боя»; к сентябрю, однако, поднялось ворчание о том, что вывод 60 тысяч человек носит «робкий» и «символический» характер, не имеет какого-либо «значения» или «недостаточен»[114].

Такая же гора предложений поступила и в политической сфере. В мае 1969 года «Нью-Йорк таймс» призвала к созданию «коалиционной избирательной комиссии» для наблюдения за свободными выборами в Южном Вьетнаме. Но менее чем через четыре недели – за месяц до того, как Сайгон предложил именно такую совместную комиссию, – позиция переросла в переговоры по «соглашению… о будущем правительстве Южного Вьетнама», то есть о «временной коалиции»[115]. В том, что касается военной тактики, то «Нью-Йорк таймс» начала призывать к сокращению миссий целевого назначения «обнаружить и уничтожить противника» в апреле 1969 года. В новых колонках газеты 25 июля сообщалось, что такое сокращение скоро произойдет. В течение двух недель «Нью-Йорк таймс» уже призывает к прекращению огня с сохранением занимаемых территорий[116]. Но даже этого оказалось недостаточно. Никсон предложил это 7 октября; Ханой моментально его отверг. А «Нью-Йорк таймс» продолжала свою критику.

Каждая из таких нарастающих уступок выдвигалась как ключ к миру и как единственный путь для начала переговоров[117]. Если уступка делалась однажды, ее коротко приветствовали, и действительно раздавался призыв к Ханою ответить[118]. Но когда Ханой игнорировал предложения, то результатом был не призыв к американской непреклонности, а к дальнейшим уступкам[119] на том основании, что в отсутствии прогресса виноваты Соединенные Штаты[120] или Сайгон[121]. Важность ранее сделанных уступок теперь приуменьшалась[122], либо еще утверждалось, что Ханой на самом деле реагировал и отвечал взаимностью[123], либо, что Соединенные Штаты ужесточали свою позицию[124]. Эти призывы к продолжающимся дальнейшим американским уступкам постоянно объяснялись доводом о том, что Соединенные Штаты должны нести особое обязательство в плане подтверждения своей добросовестности по отношению к противной стороне или отказаться от стремления к военной победе[125]. Но никаких подобных обязательств у противной стороны обнаружено не было. Это был всего-навсего яркий пример того, как редко наши критики могли оставаться удовлетворенными в течение длительного времени, даже когда принимались их предложения.

Такая же схема была повторена и в конгрессе. К примеру, сенатор Уильям Фулбрайт прореагировал на речь президента 14 мая, сказав, что, хотя Никсон мог бы быть и более уступчивым, он не «винит президента за то, что тот не идет дальше». И все же уже 22 июня, – несмотря на прозвучавшее в это время объявление

об одностороннем американском выводе войск в размере 25 тысяч человек, – сенатор сказал, что он разочарован и возобновит слушания по Вьетнаму в сенатском комитете по международным делам[126]. В таком же ключе сенатор Майк Мэнсфилд реагировал на речь 14 мая, сказав, что он был «под впечатлением» и что «оказывается, есть много возможностей для… компромиссов». Две недели спустя он уже нападал на администрацию, потому что ее военная стратегия не давала ни малейшего «намека на завершение войны»[127].

Не было никакой корректности или вежливости со стороны антивоенных лидеров; они безжалостно преследовали тех, кого они рассматривали как заслуживающего порицания виновника. Уолт Ростоу не был переназначен профессором Массачусетского технологического института; работа на самом высоком уровне в правительстве на протяжении восьми лет, несомненно, снизила его квалификацию как профессора такого величественного учебного заведения. Назначение Уильяма Банди редактором «Форин афферс» было встречено воплями протеста. Дин Раск после восьми лет беззаветной, умелой и преданной службы государственным секретарем не мог найти себе места в течение нескольких месяцев, пока его родной Университет Джорджии не назначил его на должность профессора и предоставил ему секретаря на полставки. Хьюберт Хамфри, этот мягкий, миролюбивый и приятный человек, подвергся преследованиям в такой форме, которая по-прежнему вызывает у него слезы спустя годы. Прошло десять лет, а непримиримость не стала меньше. В 1979 году 24 профессора Нью-Йоркского университета выступили с протестом по поводу назначения Макджорджа Банди на факультет под предлогом его соучастия в войне «геноцида». Треть профессуры Чикагского университета в этом же месяце протестовала против награждения Роберта Макнамары под тем же предлогом, – игнорируя подлинный геноцид, который с тех пор случился в Индокитае после победы коммунистов и который эти господа стремились предотвратить. Никогда никому не казалось, что серьезные люди могли бы преследовать, возможно, ошибочные, но благородные цели десять лет назад. Голуби оказались особенно злобными видами птиц.

На мой взгляд, самая горькая судьба была у Роберта Макнамары, который был изгнан Джонсоном с поста министра обороны в 1967 году и затем работал главой Всемирного банка. Я впервые встретился с Макнамарой в 1961 году, вскоре после того, как президент Кеннеди назначил его главой Пентагона. Он поразил меня своей живостью ума, динамизмом и самоуверенностью. Я приветствовал его усилия по подведению под нашу оборонную политику более аналитической основы. Но я полагал, что он излишне акцентировал количественные аспекты оборонного планирования; игнорируя нематериальные психологические и политические компоненты, нацеливался на то, чтобы добиваться предсказуемости, что было иллюзией и создавало ненужные сложности для наших альянсов. Его усердные молодые помощники скрывали свои моральные убеждения за кажущимся объективным методом анализа, который затушевывал тот факт, что их вопросы зачастую предопределяли ответы и что эти ответы вели к долгосрочной стагнации в нашей военной технологии.

При всех этих недостатках Макнамара внес значительный вклад как министр обороны. Его цель использования системного подхода в оборонной политике давно назрела; даже тогда, когда я не соглашался с некоторыми из его ответов, я считал, что он ставил необходимые вопросы. Но хотя он и был выдающимся министром обороны, Макнамара оказался неудачным выбором для руководства войной. Методы, в целом сослужившие ему службу в деле руководства самым неповоротливым правительственным ведомством, были менее всего применимы в улаживании конфликта, исход которого очень зависел от такого большого количества политических и психологических нематериальных аспектов. Макнамара умудрялся в одно и то же время быть слишком жестким и слишком двусмысленным, слишком узко сосредоточенным на соображениях по поводу поля боя и слишком готовым смириться с разными помехами. Но, что самое главное, Макнамара не лежал душой к своей должности. Он хотел соотнести грандиознейшую мощь нашей страны с гуманными соображениями; но у него не было внутренней готовности вести затяжную войну. Он страдал от глубокого внутреннего чувства вины за молчаливое согласие с решениями, сделавшими войну как неизбежной, так и бесконечной. Когда я вернулся из своей первой поездки во Вьетнам в 1965 году, он был самым высокопоставленным членом администрации Джонсона, который принял меня. Мне он показался измученным в результате проявившейся долговременности войны; он разрывался между своими сомнениями и долгом, между своим анализом и лояльностью к руководству. Он знал, что смог бы восстановить многие старые ценные знакомства, совершив решительный жест протеста, но считал неправильным так выступить, когда сам рассматривал себя частично ответственным, и полагал, что сможет продвигать свои убеждения гораздо эффективнее, находясь на посту, а не уйдя в отставку.

При этом Макнамара в конце стал примером более масштабной реальности. Эта же самая двойственность стала оказывать влияние на способ ведения военных действий администрацией, подталкивая к их нерешительному характеру, колебаниям между периодами жестокости и стремлением уйти от действительности. Макнамара с самого начала настаивал – нет, он умолял – вести переговоры о мире, а не навязывать его. Его двери были открыты для тех, кто страдал от чувства бессилия Америки. На разных советах правительства он поддерживал поиск дипломатических инициатив с большей энергией и постоянством, чем те ведомства, которым положено по статусу искать такие решения. В 1967 году он был главным организатором попыток обсудить на переговорах прекращение бомбардировок через двух французских посредников. Он был так обеспокоен, что звонил мне по телефону после каждого контакта с северными вьетнамцами, используя такую очевидную фамилию прикрытия, что это могло даже и ввести в заблуждение агентов прослушки, подслушивавших в течение всех десяти секунд. Вскоре после неудачи с той попыткой переговоров Джонсон выгнал его, мотивируя, – и не совсем так уж ошибочно, – что сомнения, одолевавшие Макнамару, делали невозможным эффективное управление его ведомства. Это все происходило как раз в тот момент, когда осуждение общественностью министерства обороны за то, что он является поджигателем войны, достигло крайней степени ажиотажа, и он не мог открыто появиться на публике, не встретив самых ужасных форм издевательств.

После отставки Макнамара повел себя с присущим ему достоинством. Начиная с 1969 года, он не упускал ни одной возможности, чтобы навязать мне такие действия, что те, кто критиковали его, стали бы тепло принимать в свои объятия. Хотя его физически оскорбляли в студенческих городках и печатали карикатуры на него как на поджигателя войны, он всегда слишком хорошо понимал муки и страдания политического деятеля и свою собственную ответственность в деле выбора курса, принятого некоторыми из его предшествовавших коллег, чтобы открыто поносить нашу администрацию за конфликт, который она не начинала, и, тем самым, облегчая свое личное положение. Он жестоко страдал, но виду никогда не показывал.

Именно в такой атмосфере расстроились контакты между администрацией, унаследовавшей войну и демонстрирующей стремление покончить с ней, используя разные разумные критерии, и теми элементами, которые прежде делали ставку на президентство и международную роль Соединенных Штатов. Частично причина состояла в деморализации самой руководящей верхушки, поддерживавшей инициативы послевоенного периода. Война в Индокитае явилась кульминацией разочарований десятилетия, которое начиналось с громкого призыва возрождающегося идеализма, а закончилось убийствами, расовыми и социальными беспорядками и радикализацией политики. Наши дилеммы оказались в большой степени результатом либеральных доктрин реформистского вмешательства и академических теорий нарастающей эскалации. Крах этих высоких устремлений потряс уверенность в себе, без которой высшая власть чувствует себя плохо. Руководители, вдохновившие проведение нашей внешней политики, были особенно огорчены студенческим недовольством. Нападки этих молодых людей из высших слоев среднего класса, – в конце концов, их собственных детей, – были направлены не просто в адрес политики, но и против образа жизни и ценностей, до этого считавшихся чем-то священным. Подталкиваемые чувством вины, поддержанным современной психиатрией, и щеголяющие риторикой радикализма верхушки среднего класса, они стали символом конца эры простой веры в материальный прогресс. По иронии судьбы, чувство страха у их предков превратило нормальные жалобы взрослеющей молодежи в узаконенную ярость и общенациональную травму.

Были и другие причины, имевшие отношение к структуре американской политики. Вьетнамская война привела к свержению Линдона Джонсона и Хьюберта Хамфри в 1968 году не потому, что вся страна поднялась против войны (голосовавшие за Уоллеса и республиканцы, отражающие мнение большинства, либо выступали за вторжение, либо молчали), а потому, что война расколола их опору власти, Демократическую партию. Уйдя из Белого дома, Демократическая партия посчитала, что легче и приятнее объединиться в оппозиции республиканскому президенту по вопросу о Вьетнаме. Тех, кто выступал против войны, но неохотно поддерживал Джонсона и Хамфри, теперь больше не сдерживала лояльность перед партией. Что касается республиканской стороны, то Ричард Никсон как президент был в состоянии примирить правых республиканцев с программой вывода войск и неопределенным исходом, за который консерваторы вполне могли винить еще демократического президента. Таким образом, не было консервативного противовеса нараставшим студенческим протестам. Успокаивая правых, Никсон освободил протестное движение от сдерживающих элементов; центр притяжения американской политики, таким образом, сместился решительно в антивоенную сторону, хотя общественность не поменяла свои основополагающие взгляды.

Главный вызов перед новой администрацией Никсона был таким же, что и перед де Голлем в связи с Алжиром: вывод как проявление политики, а не результат краха. А для Соединенных Штатов это было даже еще важнее, поскольку от их стабильности зависели многие другие страны. Но де Голлю повезло с его оппозицией; она шла от тех, кто хотел победы и кто считал, что он шел на слишком большие уступки. Это давало ему поле для маневра с алжирскими повстанцами; они были вынуждены рассматривать альтернативу де Голлю как худший вариант. Наша оппозиция шла от тех, кто хотел более высоких темпов вывода войск, если не поражения, и это выбивало у нас из-под ног все переговорные позиции. Наши враги только выигрывали от нашего внутреннего краха. В силу этого, – даже несмотря на то, что каждый опрос общественного мнения показывал, что большинство американского народа жаждало почетного решения и было твердо настроено против капитуляции, чувство, вокруг которого Никсон был способен умело сплотить всех во многих случаях, – инерция американской политики вела в направлении односторонних уступок. Для администрации Никсона удерживать эти бурные силы в упряжке, пока мы вырабатывали политику уверенности в себе во время упорядоченного ухода, было немалым подвигом. И действительно, сохранять инициативу на протяжении четырех лет и суметь провести компромиссное урегулирование и установить баланс сил на территории Вьетнама, несмотря на всю его ненадежность, было проявлением политической ловкости.

Нет противоречия в том, что проблема оказалась намного сложнее, чем предполагалось. Изменчивые национальные настроения затронули самое больное место у Никсона. Он предпринял инициативы, изменившие курс его предшественника; он вывел войска и снизил накал войны – все шаги были навязаны ему группами представителей высших элит, которым он, с одной стороны, не доверял, а, с другой, завидовал. И вместо бурных оваций подвергся жесткой критике за то, что двигался недостаточно быстро по пути, ступить на который они даже не собирались. Не нужно большого ума, чтобы прийти к выводу, что на самом деле он столкнулся не с принципиальным разногласием, а с либеральным заговором, который замышлял уничтожить его, начиная еще с «дела Элджери Хисса». Все старые враги в прессе и во властных кругах вновь объединились; они даже были согласны, если вовсе не настаивали, на военном поражении своей страны с тем, чтобы осуществить месть поколения. А у Никсона не было никакого инстинктивного понимания мотивов вспышки молодежи и особенно студенческой молодежи. Будучи вынужден подрабатывать на учебу в колледже и юридической школе, он считал, что молодежь должна быть благодарна за возможность получения высшего образования. У него было восторженное отношение к университетам Лиги плюща. Когда волнения развернулись в Гарварде весной 1969 года, он сказал мне, что это, возможно, и хорошо, поскольку величайший университет страны, несомненно, справится с этим вызовом и тем самым покажет пример всем остальным. И он, казалось, был поистине удивлен, когда я высказал ему свое мнение о том, что в соответствии с порядками в Гарварде никто через три дня не будет и знать, кто и что сделал кому-то, – так оно и было на самом деле. Вспоминая собственную молодость, он мог видеть в ярости тех, кого считал исключительно привилегированным, не что иное, как идеологическую обработку со стороны дурного влияния, враждебного его персоне. Никсон никак не реагировал на метафизическое отчаяние тех, кто видел перед собой жизнь, полную благополучия и достатка, но в духовной пустыне. Сталкиваясь скорее с политическим сражением за выживание, чем с внешнеполитическим спором, он считал себя оправданным в использовании методов, которые завели его так далеко. По актуальным международным проблемам Никсон был весьма чувствителен к нюансам и вполне нормально себя ощущал в отношении тактики примирения и компромиссов. В политических баталиях он был упорным бойцом; без колебаний прибегал к использованию президентских полномочий, в которые не прекращал верить, – чему есть множество подтверждений, – которые точно так же были и у его предшественников.

Такая тактика не подходила для нашей национальной боли. Нужно было наводить мосты, и глава исполнительной власти страны, единственное официальное лицо, избранное на национальном уровне, должен был бы предпринять первый шаг. А именно это Никсон и не знал, как делать. Он не чувствовал уверенности в себе и, как ни странно, был сильно уязвим. Фактически продемонстрировал протестующим свое уважение на практике, по поводу чего он никогда не мог найти оправдания, – принял их мирную программу. Вероятно, ирония заключалась в том, что их программа была выполнена человеком, служившим для них анафемой на протяжении двух десятилетий, что так раздражало некоторых из его критиков.

Нет никаких сомнений в том, что широта души не входила в достоинства Никсона; он никогда не мог пересилить свои обиды и комплексы. Но точно так же никогда не получал сочувствия со стороны своих критиков по поводу задач, завещанных его предшественниками. Была какая-то самоисполняющаяся тупость в горечи, с которой обе стороны рассматривали друг друга: уверенность Никсона в заговоре либералов и мнение критиков о том, что администрация Никсона полна решимости продолжать войну ради самой войны. Обе стороны ошибались. Тем временем каждая сторона ставила в трудное положение другую, роняя свое достоинство.

Я был согласен с вьетнамской политикой президента; я сам большую часть ее спланировал. Если у меня и была какая-то критика, то она состояла в том, что он затянул с болезненным выбором, стоящим перед ним. Но я полагал, что внутренние проблемы Америки зашли намного глубже, чем борьба за политическую власть, которая велась во имя спора за условия мира для Вьетнама. Во время одного информационного брифинга в 1970 году я подчеркнул следующее:

«Если вы посмотрите на ситуацию в мире, вы должны будете прийти к выводу о том, что потрясения не вызываются, в первую очередь, или, по крайней мере, исключительно, причинами, которыми они могут объясняться. Случаются студенческие бунты в Берлине, где студенты участвуют в [университетских] правительствах, и бывают студенческие бунты в Париже, где они не участвуют в них. Бывают студенческие бунты в Оксфорде, в котором существует университетская система обучения в виде прикрепления студента к наставнику, и случаются студенческие бунты в Риме, где читаются большущие лекции. В нашей стране бунты происходят якобы из-за Вьетнама, на расовой почве и из-за трущоб, а есть бунты в Голландии, в которой нет Вьетнама, нет расовых проблем и трущоб. Другими словами, мы имеем дело с проблемой современного общества, проблемой того, как придать смысл жизни целому поколению, более молодому поколению в государствах, которые становятся все более забюрократизированными и технологически развитыми».

В силу этих причин мое отношение к протестующим отличалось от того, что было у Никсона. Он видел в них врага, которого следовало победить. Я рассматривал их как студентов и коллег, с которыми я расходился во взглядах, но чей идеализм был незаменим для нашего будущего. Я старался строить мосты с ними. Я понимал мучения нерадикальных членов протестного движения; в человеческом плане был близок к многим из них. Будучи убежденным в том, что их политические акции глубоко ошибочны, а их целеустремленная уверенность в своей правоте весьма опасна для нашего положения в мире и внутреннего спокойствия, я старался поддерживать серьезный диалог между администрацией и ее критиками. В ноябре 1969 года Никсон попросил меня прокомментировать служебную записку, направленную ему Пэтом Мойнихэном, являвшимся в то время советником президента по городским проблемам. В ней описывалась сцена на футбольном матче между Гарвардом и Принстоном, во время которого собравшиеся выпускники – стоившие, по оценкам Пэта, по крайней мере, 10 млрд долларов, – вопили в поддержку, когда был представлен оркестр Гарвардского университета, пародируя оскорбительную фразу Агню об «изнеженной кучке гарвардских бессовестных снобов, считающих себя интеллектуалами». Пэт предупреждал, что, хотя Никсон был прав, сопротивляясь попыткам осуществлять политику на улицах, ему не стоит зря выступать против молодежи – из-за их огромного влияния на своих родителей. Никсон сделал пометки на полях, которые показывали его скептическое отношение по поводу возможности победить «гарвардских типов»; более того, он был убежден в том, что его политическая и финансовая поддержка шла с Юга, Среднего Запада и Калифорнии, которые были невосприимчивы к крикам гарвардской толпы. Так или иначе, предупреждение в служебной записке Мойнихэна о «невероятной силе высмеивания» молодых людей было специально выделено президентом. Я вложил некоторые мысли в мой ответ от 15 ноября 1969 года. Они изложены в основных выдержках, приведенных здесь:

«Кто они? Это разношерстная группа – по социальному положению, политическим взглядам, по потенциалу в плане оказании поддержки или вреда. Из числа демонстрантов марша моратория некоторые, несомненно, были отпрысками богачей, и в силу этого их политика представляется резким отходом от своих предков. И, тем не менее, у многих были отцы, посещавшие колледжи в соответствии с законом о льготах для демобилизованных в конце 1940-х годов и шедшие голосовать за Стивенсона. Многие из демонстрантов были, несомненно, первым поколением, попавшим в колледжи из преимущественно городских страт демократов. И если Том Уикер говорит за себя и своих коллег, утверждая, что «они наши дети», которые вышли на улицы, они еще являются и отпрысками некоторых традиционно профессиональных элементов Демократической партии…

Почему они участвуют в демонстрациях? Их мотивации тоже не совсем одинаковы. В более широком смысле слова большинство – это жертвы нашего благополучия. У них было время на то, чтобы пожалеть самих себя, и образование, дававшее им возможность сосредоточить его на модной критике «системы». Но психологические истоки, по всей вероятности, роли не играют. Запутанность, эксцессы, евангелизм поглощали молодую энергию в каждом поколении. Группа, о которой говорит Пэт, имеет особенный характер по своему многообразию политического сознания и активности. Она произошла, в конце концов, из огромнейшего числа образованных молодых людей за всю историю.

И с учетом степени их политической сознательности многие настроены в значительной степени против власти просто потому, что это не только проявление естественной склонности к молодежному нигилизму, но также потому, что в этом состоит главная тенденция современной научной литературы. Современная американская социология, психология, политология и т. п. ярко осветили (как им и следовало это делать) недостатки общества. То же самое можно сказать о мощной социальной критике в лучших произведениях современной литературы. Все это должно было пасть на благоприятную почву – и охватить более широкую сферу, чем когда-либо ранее, – в стране, которая отправляет восемь миллионов детей в колледжи.

Практический результат вызывает двойственное чувство.

Небольшое меньшинство ищет прибежища (как бывало всегда) в бездумном радикализме.

Но я считаю, что подавляющее большинство этих молодых людей по всей стране остается удивительно открытыми в плане своей будущей политической привязанности. Многие умны и вдумчивы. Они привержены исправлению ошибок и поиску самих себя. Они стремятся участвовать, будучи нетерпеливыми, в деле получения ощутимых результатов. Они с подозрением относятся к любым ответам – готовы подозревать, что аргументы в пользу постепенного (реалистичного) прогресса (от мира во Вьетнаме до десегрегации) скрывают страшный заговор против их цели.

Их политическое воздействие … Они становятся страшной силой за счет добавления к своим собственным голосам огромный всплеск политической активности, который с неизбежностью оказывает влияние на других, равно как и на их родителей. Достаточно подтверждения мы находим в феномене маккартизма.

Вьетнам является всего лишь одним из примеров. Когда этот вопрос будет исчерпан, на его место встанет другой. Все это в силу того, что они сражаются как против позиций власти, так и с конкретной проблемой.

Что можно с этим сделать? Я соглашусь с Мойнихэном в том, что лобовая атака на эту группу будет контрпродуктивной. Но это не означает, что следует мягко относиться к этим борцам. В этом деле есть большая потребность в лидерстве, как в психологическом, так и в политическом смысле этого слова…

Есть веские доводы в пользу обычной нейтрализации этой потенциальной силы путем избегания прямых столкновений. Но это отнюдь не означает умиротворения. А означает, что администрации следовало бы серьезно отнестись к ответственному большинству этих молодых людей. Они вполне могут ошибаться на счет характеристик своих доводов, но нет сомнений относительно подлинности и искренности их озабоченностей.

Сможете ли вы вновь оказаться в выигрыше?

Помимо этой нейтрализации, возможен некий шанс, со временем, перетянуть каких-то из этих студентов на свою сторону. Старые споры между демократами и республиканцами 1940—1950-х годов никак не повлияли на молодых американцев.

У вас есть кое-что общее со многими из них – убежденность в том, что механизм либерализма Нового курса должен быть основательно подремонтирован. Вы тоже разделяете озабоченность тем, что Америка должна играть более сбалансированную и сдержанную роль в мире. Вы фактически все переворачиваете вверх дном дома и за границей из того, что эти ребята хотели бы перевернуть.

Предприняв согласованные и ощутимые усилия в попытке добиться нового подхода в работе Вашей администрации, Вы сможете заполучить какое-то число сторонников из числа тех, кто сейчас представляется безнадежным».

Учел ли на самом деле Никсон мои слова, придерживался ли всех тех взглядов, которые я предписал ему, или – как хороший придворный – я старался повлиять на его поведение, создавая ему репутацию человека, принимающего советы, я потратил много времени и усилий на встречи с антивоенными группами. Холдеман выступал против моих встреч с такими группами, расценивая их как, в самом лучшем смысле, трату моего времени, а в худшем – как создание видимости моральной поддержки непримиримой оппозиции. Я также выступал с информационными брифингами для прессы всякий раз, когда имела место президентская речь по Вьетнаму, и я много ездил по стране с президентом в 1970 году, беседуя с группами редакторов, издателей и работников радиовещательных и телевизионных компаний. Мой лейтмотив оставался постоянным: войну следует заканчивать как политическое действие, а не в ответ на демонстрации. На встрече с группой представителей деловых кругов в октябре 1969 года я утверждал, что «капитуляция не остановит феномен демонстраций. Если конфронтация на улицах завершится успехом по этому вопросу, резко изменится стиль американской политики. Кое-какие руководители – это те же люди, кто принимал участие в беспорядках в Чикаго в поддержку требований, которые с тех пор давно уже были выполнены. Подлинная проблема в полномочиях президента – не какого-то конкретного президента».

Парадокс был в том, что администрация и ее критики могли помешать друг другу, но, поступая таким образом, ни одна сторона не добивалась бы того, к чему они обе стремились: скорейшее окончание путем переговоров войны во Вьетнаме. Все это время Ханой стоял в сторонке, хладнокровно наблюдая за тем, как Америка торговалась не со своим противником, а сама с собой.

В поисках стратегии

Мы были на пути выхода из Вьетнама, пытаясь идти срединным путем между капитуляцией и кажущимся бесконечным тупиком, который мы получили в наследство. Успех нашего дела зависел от того, удастся ли нам объединить сложную серию дипломатических, военных и политических шагов в условиях столкновения с непримиримым и нетерпеливым протестным движением.

Никсон пытался взять в свои руки управление нашей внутренней ситуацией путем различных средств, помимо нашей переговорной платформы и деэскалации. 19 сентября Никсон и Лэйрд, – который уже попросил конгресс провести выборочный призыв на военную службу, – объявили на брифинге в Белом доме, что вывод 60 тысяч человек из Вьетнама дал нам возможность отменить призывы за ноябрь и декабрь. Призывы, запланированные на октябрь, будут продлены до последнего квартала года. Министерство обороны начало ограничивать призыв на военную службу 19-летних; 26 ноября президент подписал закон, позволяющий ввести выборочный призыв.

Кампания от имени американских военнопленных во Вьетнаме была начата в августе с требования выполнения северными вьетнамцами Женевской конвенции об обращении с военнопленными и положений об инспекциях международного Красного Креста. За этим последовали убедительные американские заявления на парижских мирных переговорах и международной конференции Красного Креста в сентябре 1969 года. 40 сенаторов подписали 13 августа заявление, осуждающее жестокость северных вьетнамцев в отношении американских военнопленных. 200 конгрессменов подписали аналогичное заявление в сентябре. Администрация Джонсона, боявшаяся ответных действий, не очень-то хотела выпячивать этот вопрос. Подход администрации Никсона дал желаемый результат на обращение с военнопленными США. С самого начала он получил поддержку в стране, хотя в более поздние годы он обернулся против нас самих, так как военнопленные стали дополнительным аргументом в пользу одностороннего вывода и демонтажа южновьетнамского правительства.

Но, как всегда, Никсон решил пойти ва-банк; и, как это часто случается, он начал свои действия с маневра, который казался удивительным, хотя за ним не было никакого определенного плана. Короче, он блефовал. Я уже упоминал, что в ряде его бесед с иностранными руководителями в течение нескольких месяцев в конце 1969 года Никсон создал впечатление того, что годовщина прекращения бомбардировок 1 ноября является некоей рубежной датой. Во время своего мирового турне он недвусмысленно намекал на то, что его терпению приходит конец и, что если не будет прогресса в Париже к 1 ноября, он предпримет жесткие меры. В связи с этим я мог сказать лишь, что у Никсона была весьма смутная идея относительно того, что он конкретно имел в виду. (Предварительной проработки этого вопроса, разумеется, не проводилось; план «Утиный крючок» был разработан как инструмент претворения в жизнь высказанной угрозы.) Я впервые услышал о предельном сроке, когда Никсон изложил его Яхья Хану в августе 1969 года. А поскольку Никсон никогда не позволял сотрудникам государственного департамента присутствовать на его встречах с иностранными руководителями (в редких случаях исключением был госсекретарь), никто больше в нашем правительстве не знал о том, что угроза была высказана.

Хотя Никсон продолжал ссылаться на предельный срок, одновременно он предпринимал шаги, которые имели тенденцию сводить на нет его угрозы, среди них объявление о дальнейшем выводе войск. В конце сентября он поделился со мной информацией по поводу того, что задумывает предпринять «твердый шаг» до 15 октября, так, чтобы это не выглядело как мера, вызванная действием демонстраций в поддержку моратория. Я рекомендовал не делать этого, потому что, действуя раньше установленного конечного срока, можно ввести в заблуждение наших противников. Он никогда не использовал активно свою угрозу. То было, возможно, одним из способов убедить самого себя – и, не исключено, занести в анналы истории – в том, что он был твердым лидером, которому мешали слабые коллеги.

27 сентября Добрынин нанес мне визит, чтобы выпросить приглашение для министра иностранных дел Андрея Громыко на встречу с президентом во время посещения США для участия в Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Во время нашей беседы Никсон – по предварительной договоренности – позвонил мне в кабинет и попросил меня сказать Добрынину, что Вьетнам является главным вопросом американо-советских отношений, что «поезд отошел от станции и идет по намеченному пути» (любимое выражение Никсона, использовавшееся, к примеру, после праймериз в Орегоне в 1968 году для того, чтобы подбодрить колеблющихся делегатов конвента). Я повторил замечание Никсона и добавил, что следующий шаг за Ханоем.

6 октября Никсон встретился с Роджерсом и запретил какие-либо новые инициативы по Вьетнаму до тех пор, пока Ханой не отреагирует так или иначе; впервые он упомянут свой предельный срок 1 ноября. Роджерс отнесся к угрозе серьезно потому что, как он сказал мне 8 октября, был убежден в том, что президент на самом деле предпримет какой-то шаг 1 ноября, хотя он, со всей очевидностью, как и я, не имел представления о его содержании. 8 октября я предложил Никсону объявить об отчете перед народом в районе 1 ноября. В таком случае сохранялось преимущество в поддержании и, не исключено, даже повышении ощущения ультимативности в Ханое и Москве, какие бы выгоды ни сулили неожиданные северовьетнамские уступки. 13 октября Белый дом объявил, что президент выступит 3 ноября с важной речью, в которой рассмотрит вьетнамскую политику. (Эта дата была выбрана потому, что на 2 ноября были назначены губернаторские выборы в Нью-Джерси, и Никсон не хотел быть причиной протестного голосования в больших масштабах против республиканского кандидата, – который в том конкретном случае стал первым республиканским губернатором в Нью-Джерси за 16 лет.) Это было смелое решение объявить о президентском выступлении так заблаговременно, потому что усугубило неопределенность и усилило давление в плане изменения любого решения, о котором он мог бы объявить.

За оставшееся время Никсон пытался заручиться советской поддержкой. 20 октября он встретился с Добрыниным, который только что вернулся из Москвы, куда стал часто ездить на консультации. Никсон подчеркнул, что прекращение бомбардировок длится уже год; если не произойдет в ближайшее время никаких изменений, Соединенные Штаты станут использовать собственные методы для прекращения войны. С другой стороны, если Советский Союз пошел бы на сотрудничество в том, чтобы достойным образом положить конец этой войне, мы бы «сделали нечто решительное» для улучшения американо-советских отношений. Добрынин не был готов в плане каких-то северовьетнамских предложений, но предложил нечто вроде советских уступок. После месяцев препирательств мы дали понять Советам в июне, что готовы начать немедленно переговоры о стратегических вооружениях. Примечательно, что, хотя Советы демонстрировали свою готовность к переговорам в течение нескольких месяцев, как только мы согласились, они стали избегать какого-либо ответа. 20 октября Добрынин проинформировал нас о том, что Советский Союз будет готов начать переговоры к середине ноября.

Это был хитроумный шаг. Зная о желании многих в нашем правительстве начать переговоры по ОСВ, Кремль правильно рассудил, что Никсон вряд ли откажется. В возникшей в связи с этим атмосфере надежды любая эскалация во Вьетнаме представлялась бы как подвергающая риску перспективы важного ослабления напряженности. Это табу, таким образом, добавлялось к внутренним затруднениям, усиленным мораторием, который проводился несколькими днями ранее. Советы, короче говоря, применили обратную увязку для нас. Их расчет оказался верным. Несмотря на усилия Белого дома отсрочить ответ по ОСВ на период после речи 3 ноября, Роджерс настаивал на объявлении нашего согласия 25 октября. Никсон неохотно с этим согласился, потому что боялся, что в противном случае у него будет неделя утечек информации.

Никсон заимел привычку из-за стремления компенсировать свою неготовность осаживать своего старого друга активизацией угроз в адрес Советов. Он немедленно велел мне передать Добрынину, что президент «не контролируется» в поступках по Вьетнаму. Работая на Никсона, люди, именно благодаря ему, относились по-разному к издаваемым им приказам и оставляли ему шанс еще подумать над теми из них, что представлялись невыполнимыми или опасными. Этот приказ был из категории последних, то есть опасный. Я знал, что Никсон не планировал никаких действий на 1 ноября. Выдавать ужасную угрозу, за которой не последует никакого действия, это означало бы девальвацию нашего престижа. Поэтому я выжидал, чтобы посмотреть, вернется ли Никсон к главной теме. Он этого не сделал.

Тем временем Никсон сидел в одиночестве в Кэмп-Дэвиде и работал над своей речью 3 ноября. Основа выступления была подготовлена моими сотрудниками и мной, но Никсон написал начало и концовку на одном из его любимых желтых блокнотов и добавил повсюду по тексту разные витиеватые завитушки. Это выступление оказалось одним из его самых сильных выступлений. Вопреки рекомендациям всех членов кабинета он подвел черту и не сделал никаких уступок демонстрантам. Я согласился с его линией. Он апеллировал к народу, чтобы тем самым получить свободу маневра, которая была ему нужна для «почетного мира». Речь произвела шоковый эффект, поскольку она игнорировала протестующих, северных вьетнамцев и все ожидания тем, что не сообщала ничего ни о каком особенном сдвиге в наших переговорных позициях и о выводе войск. Она взывала к «великому молчаливому большинству» американцев с просьбой поддержать своего главнокомандующего. В первый раз в президентском заявлении четко указывалось, что имеет в виду президент, когда говорит, что у него «есть план завершить войну», – а именно, стратегия двойной дорожки вьетнамизации и переговоров. В ней отмечалось, что вьетнамизация предлагает перспективу почетного разъединения, которое не является заложником сотрудничества с противной стороны.

Я посоветовал президенту не отстаивать изначальные обязательства по размещению войск во Вьетнаме, которые он унаследовал от предшественников, а представить только свою стратегию выхода. Он не согласился, сказав мне, – сейчас я считаю, что очень мудро, – что американская общественность не примет жертвы в войне, у которой нет достаточно здравой цели. Речь, несмотря на ее сильный тон, кроме того, на самом деле отличалась некоторыми тонкими нюансами в наших переговорных позициях. Если в речи 14 мая предлагался вывод «больших контингентов» наших войск в течение одного года, а остающиеся войска занимались бы реализацией договоренностей, речь 3 ноября признавала полный американский уход в течение года в случае согласованного взаимного выхода, таким образом, приводя нашу открытую позицию в соответствие с нашей закрытой позицией на переговорах с Суан Тхюи. В речи 14 мая говорилось о «контролируемых прекращениях огня», чтобы можно было включить возможность местных договоренностей наряду с общими договоренностями. В речи 3 ноября говорилось о «прекращении огня» в единственном числе. Я объяснял на одном информационном брифинге, что мы будем проявлять гибкость; мы будем готовы к переговорам как по местным, так и по общим договоренностям с целью прекращения состояния войны. Однако, как объявил Никсон, этот вопрос не является второстепенным, он носит принципиальный основополагающий характер: «Ханой отказался даже обсуждать наши предложения. Они требуют нашего безоговорочного принятия их условий, которые заключаются в том, что мы немедленно и безоговорочно выводим все американские войска и что, уходя, мы свергаем правительство Южного Вьетнама».

Никсон перечислил шаги, предпринятые для вывода войск США, сокращения воздушных операций и усиления подготовки южных вьетнамцев. Он подчеркнул, что вьетнамизация предусматривает «полный вывод всех боевых сухопутных сил США и их замену южновьетнамскими войсками в соответствии с организованным запланированным графиком». По моему предложению, Никсон сообщил о секретной переписке с Северным Вьетнамом накануне инаугурации, неоднократных обсуждениях с Советским Союзом с целью продвижения переговоров и об обмене секретными письмами с Хо Ши Мином в июле и августе, тексты которых были опубликованы Белым домом. Он не сказал о моей секретной встрече с Суан Тхюи. Но откровенно объяснил, что «не было достигнуто никакого прогресса, за исключением соглашения относительно формы стола переговоров».

И он обозначил основополагающий вопрос:

«В Сан-Франциско несколько недель тому назад я видел демонстрантов, несших транспаранты со словами: «Поражение во Вьетнаме вернет наших парней домой».

Да, одной из сильных сторон нашего свободного общества является то, что каждый американец имеет право прийти к такому выводу и отстаивать ту точку зрения. Но как президент Соединенных Штатов я изменю своей присяге, если позволю, чтобы политику нашего государства нам диктовало меньшинство, которое придерживается такой точки зрения и которое пытается навязать ее нашему государству, устраивая демонстрации на улицах.

На протяжении почти 200 лет политика нашего государства формировалась в соответствии с Конституцией теми нашими руководителями в конгрессе и Белом доме, которые были избраны всем народом. Если громогласное меньшинство, каким бы пафосным ни было их дело, возобладает над разумом и волей большинства, то у этого государства нет будущего как у свободного общества…»

Реакция на речь была удивительной. Буквально, как только она окончилась, коммутатор Белого дома уже разрывался от поздравительных телефонных звонков. Поступили десятки тысяч телеграмм в поддержку, быстро сменив обычные критические передовицы и телевизионные комментарии. Несомненно, часть этого энтузиазма была вызвана неутомимыми работниками Холдемана, которые призвали политических сторонников по всей стране направить телеграммы. Но демонстрация чувств намного превзошла даже возможности гениев пиара Белого дома. Никсон, без сомнения, затронул очень болезненную тему. Опросы показали большой рост его поддержки. Американский народ, может, и устал от войны, но не был готов к поражению.

Никсон был окрылен. Претендуя на свое безразличие к публичной лести, он, тем не менее, наслаждался несколькими моментами бурных оваций в свой адрес. Он держал поздравительные телеграммы на своем рабочем столе такими стопками, что Овальный кабинет нельзя было использовать для работы, и в течение многих дней он отказывался убрать их.

Как только настроения общественности стали очевидны, организованное давление стало в какой-то степени слабеть, так что впервые с января у администрации появился какой-то простор для маневра.

Нам, однако, требовалось нечто большее, чтобы переждать и перехитрить упрямых и упертых руководителей в Ханое. В 1969 году эти руководители не приложили ни капли усилий в том, что даже при самой благоприятной для них интерпретации можно было бы назвать переговорами. Они отказывались изучать или даже обсуждать какие-либо компромиссные предложения – свободные выборы или смешанную избирательную комиссию или прекращение огня. Односторонний вывод военнослужащих и самолетов не улучшал атмосферу; деэскалация не вела к ускорению переговорного процесса. Ханой был решительно настроен сломить нашу волю у себя в стране, но даже достижение этого не давало никакого признака надежды или появления прогресса. Будучи последними убежденными ленинцами в мире, северные вьетнамцы не имели намерений делиться властью.

С точки зрения ретроспективы обоснование моего предложения об организации миссии Вэнса в апреле и мое критическое отношение к вьетнамизации в сентябре и октябре, несомненно, было верным. Время играло против нас, частичные уступки больше содействовали непримиримости, чем компромиссу. С аналитической точки зрения лучше было бы сделать самое щедрое предложение, – а затем, если его отвергают, постараться добиться его реализации военным путем. Ничто из этого не вело к сотрудничеству со стороны Советов, так как в отсутствие кризиса не давало никакого стимула для какого-то конкретного советского шага. (Когда кризис, в конечном счете, все же разразился в 1972 году, мы добились некоторого сотрудничества с советской стороны.) Если бы мы предложили в один драматический момент все уступки, которые в итоге сделали за три года, и если бы военные действия, которые мы вели постоянно сокращавшимися силами в течение 1970, 1971 и 1972 годов в Камбодже, Лаосе и Северном Вьетнаме (даже без последнего бомбового налета), были предприняты все разом в начале 1970 года, война была бы заметно короче, – хотя трудно сказать по прошествии времени, был ли бы Сайгон готов взять на себя бремя и справиться в одиночку после урегулирования. Перед лицом внутренних беспорядков и расколов внутри администрации я не стал отстаивать свои теоретические выкладки. Я присоединился к общему мнению о том, что, с учетом всех обстоятельств, вьетнамизация является наилучшим соединением наших международных, военных и внутренних императивов.

Став на этот путь, обратно не повернешь. Я знал, что он будет болезненным и долгим, – я постоянно описывал его опасности президенту, – и что мог, в конечном счете, завести в тупик. Я также считал, что он был лучше, чем альтернативы, которые нам предлагались нашими критиками внутри страны.

И случилось так, что год завершился двумя оценками. От правильности одной зависел исход войны. Первый доклад президента конгрессу по вопросам внешней политики, опубликованный 18 февраля 1970 года, подытожил нашу вьетнамскую политику в поразительно трезвых тонах и рассудительных выражениях. Редко президентское заявление бывало таким искренним в признании сомнений и постановке вопросов:

«Заявления о прогрессе во Вьетнаме были частыми за время нашего участия там – и весьма часто оказывались слишком оптимистичными. Как бы тщательно мы все ни планировали и как бы ни рассчитывали на успешное выполнение этих планов, мы осознаем два основных факта:

– Мы не можем пытаться одурачить противника, который знает, что на самом деле происходит.

– Но мы не должны и обманывать самих себя. Американский народ должен знать всю правду. Мы не можем допустить утраты доверия в наши суждения и в наше руководство».

В докладе отмечалось наличие еще не разрешенных проблем и предлагался критерий, при помощи которого о прогрессе можно будет судить в будущем. Мы признавали, что администрация пока еще не знает окончательных ответов на все эти вопросы, которые поставила война, – о намерениях противника, перспективах вьетнамизации и отношении вьетнамского народа:

– Каковы возможности противника в осуществлении длительных боевых действий? Смогут ли они добиться успеха и свести на нет все наши достижения?

– Каковы подлинные масштабы улучшения потенциала союзников? В частности, развивают ли вьетнамцы возможности в области руководства и логистического материально-технического обеспечения, знаний в области тактики и понимания потребностей своего собственного народа, без чего нельзя добиться продолжительного успеха?

– Какие альтернативные виды стратегии доступны противнику в свете продолжающегося успеха союзников? Если они предпочтут ведение затяжной войны слабой интенсивности, смогут ли они просто выждать ухода США, а затем посредством активизированных усилий вырвать инициативу и нанести поражение войскам Южного Вьетнама?

– Важнее всего следующее: каково отношение вьетнамского народа, за сохранение свободы выбора которого мы сегодня ведем боевые действия? Они действительно испытывают недовольство Вьетконгом или они безразличны к обеим сторонам? Каково будет их отношение в том случае, если достижения политики по наведению порядка и умиротворению населения не получат продолжения?

Это не было громким призывом к внутренней конфронтации или военной победе; это было трезвое отражение в связи с разочарованиями десятилетия и анализ растущих опасений руководителей, серьезно относящихся к тому, чтобы их политика опиралась на реальный фундамент, и желающих принять разумный компромисс.

Поскольку ханойские руководители были зациклены на победе, их восприятие 1969 года отличалось от нашего. У них не было никакой неопределенности в отношении исхода событий, не было и речи о каком-то компромиссе. Целью Ханоя было установление монополии политической власти. Это ярко подтверждалось политическим документом коммунистического военно-политического руководства, полученным в конце 1969 года: Резолюция № 9 Центрального управления Южного Вьетнама (ЦУЮВ), южной штаб-квартиры Коммунистической партии Северного Вьетнама. Это была руководящая директива для кадровых работников на местах, в которой американские уступки рассматривались не как усилия к компромиссу, а как свидетельство поражения:

«Их стратегия «ограниченной войны» обанкротилась. Они охвачены самым серьезным кризисом в связи с этой стратегией и были вынуждены начать поэтапную деэскалацию войны и вести политику деамериканизации войны, начиная с вывода 25 000 американских войск в надежде выбраться из своей агрессивной войны в нашей стране.

После великой победы весенней кампании (1969 года) наша армия и народ развернули новое крупномасштабное наступление в военной, политической и дипломатической областях: мы осуществили наше летнее наступление, одновременно предложив на Парижской конференции мирное решение из 10 пунктов, и продолжили наши действия созывом съезда народных представителей, на котором было избрано Временное революционное правительство. Таким образом, по администрации Никсона, уже получившей мощные удары в результате наших ошеломительных атак в ходе весенней кампании 1969 года, были нанесены дополнительные мощные удары. В результате этих новых поражений на поле боя и за столом переговоров Никсон оказался под мощным ударом со стороны народов США и мира, требующих прекращения войны, агрессии во Вьетнаме. …Тот факт, что Никсон был вынужден обнародовать программу из восьми пунктов, провести встречу с Нгуен Ван Тхиеу на острове Мидуэй и начать вывод 25 тысяч человек, отражает закоснелость и хитрость американского империализма; с другой стороны, он означает, что кризис и безвыходное положение, в которых оказалась администрация Никсона, выходит в новую фазу. Это создает новые возможности, которые требуют того, чтобы мы предприняли еще большие усилия во всех без исключения областях для достижения великой победы».

По материалам ЦУЮВ, стратегические цели на 1969 год состояли в уничтожении американских войск для усиления внутренней напряженности в Соединенных Штатах, ослабления южновьетнамской армии и усилий по наведению порядка в Южном Вьетнаме, а на этой основе добиться того, чтобы Соединенные Штаты приняли «коалиционное правительство, способствующее объединению Вьетнама»:

«а) Со всей яростью атаковать американские войска, наносить им весьма ощутимые потери, доставлять им все больше трудностей во всех областях…

б) Наносить мощные удары по марионеточной армии, уничтожать самых закоренелых элементов марионеточной армии и администрации, парализовать и разъединять оставшиеся элементы…

в) Стремиться укреплять наши военные и политические силы и размещать их на все более прочных стратегических наступательных позициях…

г) Продолжать уничтожать и ослаблять марионеточную администрацию на различных уровнях; особенно разрушить планы противника по наведению порядка и умиротворению населения; истребить большую часть марионеточной администрации… и продвигать роль Временного революционного правительства.

д) На этой основе сокрушить волю американцев в отношении агрессии; вынудить их отказаться от своего намерения завершить войну с сильных позиций, закончить войну быстро и вывести войска, в то время как марионеточная армия и правительство все еще остаются слабыми для того, чтобы взять на себя все обязанности, которые выполняли американцы; заставить американцев принять политическое решение и признать независимый демократический миролюбивый и нейтральный Южный Вьетнам с национальным демократическим коалиционным правительством, работающим в направлении объединения Вьетнама».

Северные вьетнамцы были весьма уверены в себе. Наш долг состоял в том, чтобы доказать, что они ошибаются. Я сам был пленником двойственности нашей сложной политики, скрепя сердце и не чувствуя никаких плохих предзнаменований. Но не было никаких других приемлемых альтернатив. На нас лежала обязанность покончить со всем этим так, чтобы это лучше всего содействовало достижению успеха, – потому что поражение повлияет не только на наши судьбы; будущее других народов зависело от их веры в Америку. Нам придется побороться – хотим мы этого или нет – до тех пор, пока не изменится понимание Ханоем своих возможностей. А если мы твердо будем идти своим курсом, то со временем Ханой мог бы запросить о передышке, если не о мире. Нам тем временем следовало быть готовыми к расхождениям, поскольку нас будут считать ответственными за катастрофу, даже если она случится из-за всеохватывающего давления внутри страны. Мы посчитали своим тяжелым долгом продолжать вести борьбу против непримиримого противника до тех пор, пока не получим урегулирование, отвечающее нашим ценностям, нашим международным обязательствам и убеждениям большинства американского народа.

IX. Первые пробы в Азии

Вьетнам пытался сделать так, чтобы мы увязли в этом маленьком уголке огромного континента, в то время как сам этот континент, по большому счету, становился как никогда важным для мировых дел.

Интересы безопасности всех великих мировых держав пересекались в Азии, в частности в Северо-Восточной Азии. Китай составляет сердцевину континента. Советский Дальний Восток простирается по всей верхней части Азии. Японские острова простерлись на три с лишним тысячи километров в океане у материка. Тихоокеанское присутствие Америки включает весь регион. Западная Европа поддерживает важные экономические связи с Азией и ощущает косвенно воздействия всех нарушений равновесия в этом районе.

На Азию приходится более половины населения и ресурсов мира. В течение последних трех десятилетий экономика в Азиатско-Тихоокеанском регионе росла более быстрыми темпами, чем в каких-либо других регионах. Именно здесь мы вели все наши войны с 1945 года. Именно здесь Соединенные Штаты поддерживали свои крупнейшие и быстрее всего развивающиеся торговые отношения. Влияние Америки и Запада стимулировало преобразование большей части Азии за последние сто лет. Со времен трансценденталистов[128] из Новой Англии до современного периода азиатская культура и идеи в значительной мере затронули американскую интеллектуальную жизнь – отражая универсальность человеческих чаяний.

В начале 1969 года мы прошли испытание первым крупным кризисом, который случился в Азии, и заработали похвалу, которой мы не заслужили. В другом испытании в том же самом регионе мира проявление дальновидности и государственного подхода прошло без фанфар. Эти парадоксы администрации раннего периода возникли из-за дела с самолетом радиоэлектронной разведки EC-121, по которому не возмутились, когда был сбит невооруженный американский самолет, и из-за возвращения суверенитета Японии над Окинавой, на которой мы заложили основу для отношений растущей близости, пережившей множество ударов и превратившейся в ключевой элемент внешней политики Соединенных Штатов. Наш длительный союз с удивительными японцами – не без неких моментов фарса и разочарования, особенно в экономических делах – я рассмотрю в конце этой главы. Следует начинать с дела с ЕС-121, из которого мы извлекли так много уроков для более суровых кризисов, ожидавших впереди.

Инцидент со сбитым самолетом ЕС121

14 апреля 1969 года, в 17.00 по стандартному североамериканскому восточному времени, самолет ЕС-121 эскадрильи № 1 воздушной радиоэлектронной разведки Седьмого флота ВВС США взлетел с авиабазы «Ацуги» в Японии для планового разведывательного полета над Японским морем. Четырехмоторный пропеллерный самолет «Локхид Констеллейшн» («Созвездие») не имел вооружения на борту. Эти полеты были важны для нас в плане получения информации о передвижениях неприятельских войск и порядке их расположения. Они играли большую роль в плане предупреждения нас на случай неожиданного нападения – особенно в Корее. На борту самолета находилось 30 служащих ВМФ и один морпех, а также около шести тонн оборудования. Самолет имел задание лететь из «Ацуги» к точке у полуострова Мусу на побережье Северной Кореи, сделать несколько кругов по эллипсной орбите длиной примерно 200 километров параллельно побережью Северной Кореи и приземлиться на авиабазе «Осан» в Республике Корея. Постоянно действующие инструкции на такого рода полеты предусматривали, что самолет не должен приближаться к побережью Северной Кореи ближе, чем на 40 морских миль (74 км), так, чтобы самолет все время находился со всей очевидностью над международными водами[129]. Северная Корея претендовала на 12-мильную зону территориальных вод (22,2 км). 14 апреля командир самолета действовал на основании приказов командующего Тихоокеанским флотом летать даже дальше от северокорейского побережья, не приближаясь ближе, чем на 50 морских миль (92,6 км).

Как было определено позже, самолет – все это время отслеживавшийся нашим радаром – слегка отклонился от одобренного маршрута полета, предположительно для того, чтобы исследовать какой-то электронный сигнал. Но он ни в коем случае не приближался к берегу ближе, чем на 77 километров. Когда его предупредили о том, что возможно нападение – трижды за 10 минут – он подтвердил получение указания прекратить полет и покинул свой обычный разведывательный маршрут, чтобы уйти дальше в воздушное пространство над международными водами.

На расстоянии примерно 145 километров от Чонджина, Северная Корея, в 11.50 по североамериканскому стандартному времени самолет исчез с экранов радаров. ЕС-121 был атакован и сбит северокорейским самолетом МиГ над Японским морем. Он упал примерно в 90 морских милях (145 километрах) от берега. Не было обнаружено ни одного выжившего. Вот так администрация Никсона была ввергнута в свой первый серьезный кризис.

Ни один новый президент не может на самом деле знать точно, какую «команду» он собрал до тех пор, пока не столкнется с подобным кризисом. Его суть состоит в принятии рискованных решений быстро и под огромным давлением. При обычных обстоятельствах никогда не видно, высказывают ли высокопоставленные советники свои собственные убеждения или они просто отражают общее мнение своего бюрократического аппарата. Легче всего перестраховаться. Репутация сдержанного и мудрого человека может легко быть приобретена, потому что успех или неудача определяются только через какой-то промежуток времени, а до этого причина и следствие не совсем еще ясны. Но кризис ярко и моментально высвечивает людей и политические действия. Он, прежде всего, раскрывает всех тех, кто бережет свою репутацию, и тех, кто готов брать на себя ответственность. В каком-то смысле такому президенту повезло, если какой-то кризис встает перед ним на начальном этапе. Это дает ему возможность перетряхнуть свою команду.

Нельзя сказать, что администрация Никсона выдержала это испытание с отличием. И случилось так даже не потому, что было принято неверное решение, хотя, как я полагаю, это было так. Прежде всего, речь шла о том, что наши рассуждения были банальными и несущественными; мы мало внимания обращали на центральный вопрос. Система СНБ превратилась в инструмент сбора мнений, но без разработки перспектив или руководства к действию.

Все руководители были настолько зачарованы процессом принятия решения, что просмотрели цели этого действия в определении очередности действий. Как многие новые администрации, они были больше озабочены, как бы избежать обвинений в том, что они действовали скорее от противного по отношению к своим предшественникам, чем решали вопрос по существу. Такое преклонение перед предвыборной риторикой является одной из самых серьезных – и чаще встречающихся – ошибок любой новой администрации, так часто заставляющих ее верить, что ее будут судить на основе стилистических отличий от предшественников. На деле же в течение года рефрены избирательной кампании почти всегда предаются забвению. Проверкой новой администрации должна неизбежно стать не ее память, а умение справляться с вызовами. Ее не накажут за то, что в ее работе будут преобладать методы ее предшественницы; она не добьется похвалы за неудачу, заработанную собственным стилем. Никсон был убежден в том, что президент Джонсон страдал «синдромом ситуационной комнаты», имея в виду то, что он стал жертвой мелодраматической идеи о том, что миром можно управлять в кризис из этой комнаты в подвальном помещении Белого дома. По иронии судьбы, хотя Никсон присоединился к мнению о «синдроме ситуационной комнаты», он сам стал ее следующей жертвой.

Репутация ситуационной комнаты не соответствует реальности. Это маленькое неудобное помещение с низкими потолками, без окон, которое получило свое назначение в основном благодаря тому, что оно находится по соседству с комплектом телетайпов и другой аппаратурой связи, соединяющих Белый дом с посольствами по всему миру. Ее название произошло от иллюзорного представления предыдущего президента о том, что международная ситуация может быть представлена в настоящий момент картами, висящими на стенах. В то время, когда я там работал, карты не были современными, да их и не было видно. На их месте висели портьеры, чтобы придать человеческий облик этой аскетической и стесненной обстановке. В какой-то мере мнение Никсона имело свои основания в том, что Джонсону нравилось создавать впечатление, что он много времени проводит за планированием индивидуальных вылетов на бомбежки, но, в конце концов, Никсон сам стал жертвой собственной критики. Из-за его нападок на синдром ситуационной комнаты он сам и его коллеги не хотели собирать там своих советников (как и где-либо еще) при первом признаке возникновения проблем. Он не хотел принимать участия в сражениях по вопросам тактики или планирования. Все должно проходить спокойно и без эмоций.

Так и было, когда мы узнали о том, что ЕС-121 был сбит. Мы привели в действие кризисную машину с большой осторожностью, уделяя пристальное внимание каждому ограничителю, чтобы быть уверенными в том, что мы не рубим с плеча и не принимаем опрометчивых решений. К сожалению, медленные действия ничуть не лучше угара спешки для гарантии правильного решения. Ситуационная комната была проинформирована в 12.50 ночи 15 апреля о том, что ЕС-121 был атакован двумя северокорейскими самолетами. Мой военный помощник полковник Александр Хэйг был уведомлен в 1.07 ночи. Три минуты спустя Хэйг сказал мне, что, по не подтвержденным данным, был сбит самолет. Я попросил его собрать всю информацию и перезвонить, как только будет получено подтверждение этого инцидента. Я не мог беспокоить президента до тех пор, пока не будет подтверждения информации о сбитом самолете, либо пока не поступит решение, принятое им самим. В 1.45 ночи Хэйг позвонил полковнику Роберту Персли, военному помощнику Лэйрда. Персли решил так же, как и я: поскольку не было подтверждения того, что самолет был сбит, он не будет будить Лэйрда.

В 2.17 ночи радио Пхеньяна объявило о том, что Северная Корея сбила разведывательный самолет Соединенных Штатов, когда он вторгся в корейское воздушное пространство. Это было очевидной ложью, поскольку самолет, который все время отслеживали и вели наши радары, никогда не был ближе к корейскому берегу, чем на 77 километров. Однако по непостижимым для меня причинам, сейчас по прошествии времени, все решили проигнорировать это сообщение радио. На основании того, что у нас нет независимого подтверждения, факт сбитого самолета по-прежнему считался «неподтвержденным» вплоть до 7.20 утра, когда я проинформировал Никсона. Почему Северная Корея объявила о том, что сбила американский самолет, прежде чем она это совершила, никогда не был объяснен.

Все было так, будто кто-то нажал на кнопку, названную «кризисным управлением», а ответом был «апофигизм». Никсон пустил механизм СНБ в замедленное движение; он был хорош для сбора вариантов, но также и на трату времени, если кто-то не хотел действовать. Заседание группы обзора СНБ было назначено на время после обеда после того, как был сбит самолет. Цель состояла в том, чтобы подготовить варианты для заседания СНБ, которое было запланировано на 10.00 утра следующего дня, то есть 16 апреля. Никсон никак не обозначил, какие действия он предложит предпринять. Он решил ждать представления вариантов. Это был ошибочный ход, фактически означавший, что Никсон не осмелится на ответные меры возмездия. Все было бы хорошо для того, чтобы убедиться в том, что есть какие-то альтернативы. Но когда невооруженный американский самолет сбивают далеко от берега, неторопливый процесс принятия решения создает допущение в пользу возможного бездействия. А требовался лишь какой-то анализ характера этого вызова и того, что он означал для американской политики. Только в таких условиях имело смысл рассматривать разные варианты. Была еще одна причина задержки. Никсон назначил пресс-конференцию на 18 апреля до того, как разразился этот кризис. Это был такой момент его жизни, который, как правило, наполнял его такой смесью страха и радостного возбуждения, что не оставалось никаких сил на какие-то другие дела.

Я полагал, что наша реакция на то, что Северная Корея без какой-либо провокации с нашей стороны сбила наш невооруженный самолет над международными водами, будет трактоваться многими дружественными нам странами – особенно в Азии – как испытание решимости новой администрации. Я был за какие-то ответные меры воздействия, но четко не представлял себе, какими они могли бы быть. Совет моего аппарата в тот первый день носил на удивление воинственный характер. Даже Мортон Гальперин – позднее он встанет на путь открытой оппозиции якобы воинственным тенденциям в администрации – рекомендовал немедленное нанесение удара с воздуха. Но с учетом графика СНБ никакие военные подразделения не могли быть задействованы в течение, по крайней мере, 24 часов, что оказалось еще одной ошибкой. Немедленная мобилизация военных сил, по меньшей мере, показала бы Северной Корее серьезность совершенного преступления. Она могла бы сделать некий жест, дабы показать, что она не упорствует на своем и признает необходимость какого-то возмещения. Именно так случилось, когда северные корейцы забили до смерти двух американских офицеров вдоль демилитаризованной зоны в 1976 году.

При отсутствии четкого направления каждое ведомство разработало свой собственный вариант, в основе которого лежали узко местнические озабоченности. Мои сотрудники разрабатывали различные варианты, варьирующие от сильных дипломатических протестов в Пханмунджоме до захвата северокорейских судов в море, а также разного рода военные шаги, начиная с минирования бухты Вонсана, вплоть до бомбардировок побережья или налета на аэродром. Но всем этим планам недоставало одного – сил для их претворения в жизнь или конкретного оперативного плана или особенного возмещения, которые мы потребовали бы с Северной Кореи. А в их отсутствие мы занимались сугубо теоретическими изысканиями.

Государственный департамент был занят с заседанием Военной комиссии по перемирию, созываемым северными корейцами на 18 апреля. Вопрос состоял в том, принимать ли в нем участие, а если принимать, то что говорить; либо вместо этого настаивать на другой дате. Госдеп направил нам памятную записку, в которой содержались возражения по поводу ответных мер военного характера. В ней не выражалось возражений против каких-то конкретных форм ответных мер военного характера, за исключением идеи захвата какого-либо корейского судна в море, что госдеп посчитал неоправданным с правовой точки зрения.

Министерство обороны предприняло самый странный шаг из всех. Явно не проводя консультаций с какими-либо другими ведомствами или с Белым домом, оно прекратило все разведывательные полеты вблизи Советского Союза, Китая, в Средиземноморье и над Кубой. Мы узнали об этом только потом, когда Никсон патетически приказал организовать военное сопровождение корейских разведывательных полетов 17 апреля и обнаружил, что нет самолетов, нуждающихся в сопровождении. Лэйрд, несомненно, был прав в своем мнении, что количество таких полетов возросло за последние годы, а никаких анализов их обоснованности не проводилось. Обзор ситуации следовало провести уже давно. Я был озабочен тем, что прекращение всех разведывательных полетов в ответ на сбитый самолет создаст впечатление отсутствия безопасности. Вряд ли из этого можно было предположить, что администрация полна решимости отстаивать свои права в свете жестокого вызова.

В силу этого большая часть дня 15 апреля была потрачена на ничем не закончившиеся мероприятия планирования. Все больше мнений сводилось к тому, чтобы захватить в море северокорейское судно. Были запрошены правовые обоснования; они привели к разным выводам, но оказались несущественными, когда поняли, что в морях нет никаких северокорейских судов, как их и не было с момента захвата «Пуэбло». Это привело к отмене еще одного блестящего предложения: чтобы мы применили подводную лодку и торпедировали какой-то северокорейский военный корабль. Прошел слух, что принадлежащее Северной Корее судно, зарегистрированное в Голландии, находилось где-то на переходе. Никсон захотел его захватить, держа наших юристов в напряжении большую часть дня. Как оказалось, мы не смогли найти то судно. Насколько я знаю, его никогда не существовало.

В такой ситуации заседание СНБ 16 апреля оказалось как бесцельным, так и безрезультативным. По основному вопросу никакой дискуссии не было: не создаст ли неспособность отреагировать на расстрел невооруженного разведывательного самолета над международными водами впечатление такой нерешительности, что это воодушевит наших врагов в Ханое и придаст смелости нашим противникам в других местах. В то же самое время имело место обычное нежелание новой администрации рисковать своим медовым месяцем; на тот период мы по-прежнему наслаждались похвалами за нашу умеренность и сдержанность по сравнению с предшественниками. Был также естественный страх оказаться вовлеченными в войну на два фронта. Лэйрд указал на то, что наши усилия во Вьетнаме, несомненно, пострадают, если мы окажемся втянутыми в действия по типу «око за око» с Северной Кореей. Многие из этих соображений скорее имелись в виду, чем высказывались официально на встрече. Военные варианты рассматривались в бессистемном порядке и даже не доводились до стадии серьезного анализа. Они страдали несостоятельностью; казавшиеся вполне приличными, не были равнозначны случившейся провокации, а равноценные брошенному вызову, представлялись слишком рискованными с точки зрения опасности возникновения войны на два фронта.

Позднее нам довелось познать, что в кризисной ситуации смелость является самым разумным курсом. Нерешительность поощряет противника на сохранение и, может быть, даже на повышение ставок. В ретроспективе становится ясно, что мы слишком переоценили готовность Северной Кореи участвовать в схватке «око за око». Еще было рано, поэтому в администрации я ограничился в тот первый день представлением вариантов, не высказывая никаких рекомендаций. На заседании СНБ Никсон не сделал никаких выводов. Он большую часть дня провел, запрашивая информацию о голландско-корейском судне, которое могло бы стать «деус экс махина», своего рода неожиданной развязкой. А это помогло бы маневрировать между рискованным военным действием и некоторой формой пассивной реакции, которую Никсон так громогласно критиковал в случае с «Пуэбло».

На следующий день 17 апреля Никсон принял два решения. Он принял второй из нескольких вариантов, представленных на заседании СНБ: возобновление воздушной разведки, сопровождаемой вооруженной охраной. Он также приказал направить два авианосца в Японское море для нанесения возможных ударов возмездия. Основанием для передвижения авианосцев явилось то, что использование базирующейся в Японии тактической авиации потребует от нас сложных консультаций с японским правительством с неизбежной утечкой информации, а, следовательно, и с протестами общественности, что вполне вероятно могло бы подвергнуть угрозе Договор о безопасности с Японией. Использование базирующихся на Гуаме бомбардировщиков В-52 представлялось некоторым перегибом. И все благополучно забыли о самолетах, размещенных в Южной Корее. Несомненно, подсознательно все спокойно отнеслись к тому факту, что авианосцам понадобится три дня для того, чтобы попасть туда, откуда они могут дать старт палубной авиации. «Ястребы» могли сказать себе, что мы что-то предпринимаем; «голуби» могли себя утешить тем, что мы имеем запас времени. С каждым проходящим днем мы добавляли возражения против нанесения ответного удара, тем более что, по ошибке, как я сейчас полагаю, мы ничего не требовали от северных корейцев, принятие чего-либо могло бы расцениваться как компенсация, а отказ от чего-либо оправдал бы ответные меры. Наш протест в Пханмунджоме был весьма мягким; Госдеп настаивал на неконфронтационном тоне; Роджерс противился выдвижению каких-либо требований. Наши политические и военные шаги в значительной степени шли вразнобой друг с другом. В этом контексте решение направить авианосцы было, по существу, напрасной тратой времени; выглядело это сурово, но подразумевало бездействие.

17 апреля я собрал специальную группу по управлению кризисом, состоявшую из представителей среднего звена Госдепа, минобороны, ЦРУ, объединенного комитета начальников штабов и меня как председателя. Это было ядро того, что впоследствии стало известно как вашингтонская группа специальных действий (ВГСД), которая занималась всеми кризисами в будущем. В отсутствие четко определенных указаний планирование в этом первом случае было совершенно бессистемным. Не было реальной решимости применять силу: все дискуссии носили теоретический характер и не предлагался никакой конкретный оперативный план.

Пресс-конференция Никсона 18 апреля, на которой было объявлено о возобновлении разведывательных полетов с вооруженной охраной, в целом была воспринята как наш официальный ответ на сбитый самолет, даже внутри нашего правительства. Алекс Джонсон полагал, что нет смысла продолжать планирование на случай чрезвычайных обстоятельств для ответных мер военного характера. Я был не согласен с этим. Я знал, что Никсон после проведения пресс-конференции серьезно займется рассмотрением этого вопроса.

Ближе к полудню 18 апреля – сразу после пресс-конференции – мы с Никсоном рассматривали сложившуюся ситуацию. Я сказал ему, что отказ потребовать какого-то возмещения или принять участие в каких-то репрессалиях предполагает, что ему придется действовать смелее в последующем. Однако имели место три условия, которым Никсон должен был бы соответствовать: первое, действие должно быть значимым; второе, мы должны быть готовы выдержать, если Северная Корея, в свою очередь, ответит (мы, конечно, не выдержали бы продолжительную сухопутную войну) и, третье, он не мог применить силу до тех пор, пока за ним не будет стоять единое правительство. Я считал, что Северная Корея не пойдет на эскалацию, хотя президент должен в своих действиях исходить из такой возможности. Я предложил опросить поочередно в индивидуальном порядке Роджерса, Лэйрда и Хелмса относительно их мнения, дабы избежать опасности, что на заседании СНБ они станут придерживаться своего понимания предпочтений президента. Никсон согласился, частично по той причине, что пресс-конференции обычно делали его опустошенным, так, что он старался избегать стресса несколько дней после нее.

Роджерс, Лэйрд и Хелмс были единодушны в своем неприятии военного возмездия против Северной Кореи: Роджерс – из-за воздействия на общественное мнение; Лэйрд – по той причине, что это повредит усилиям во Вьетнаме и потому, что нет поддержки со стороны конгресса; Хелмс – по всем этим причинам, вместе взятым. Я доложил Никсону о консенсусе его старших советников в конце дня 18 апреля. Я прибавил рекомендацию о том, что он не может так рисковать из-за закрытой проблемы на такой ранней стадии своего пребывания на посту президента при расколотой команде. Я встретился с Никсоном в договорной комнате президентских покоев в Белом доме. У меня никогда не складывалось впечатления, что он был энтузиастом удара возмездия. Он слишком сильно тянул с принятием решения; даже не настаивал на этом в личных разговорах. Не принимал участия в бесконечном маневрировании, при помощи которого он обошел оппозицию, когда принимал решение. Сейчас, когда у него фактически было алиби, он рвал и метал по поводу своих советников. Он избавился бы от Роджерса и Лэйрда при первой же возможности. С ними он больше никогда не консультировался в критических ситуациях. Никсон отдал приказ о новых налетах из нашей необъявленной серии под кодовым названием «Меню» против схронов в Камбодже, чтобы Ханой не считал нас нерешительными. Но суть была в том, что мы ни в коем случае не пойдем на военный ответ против Северной Кореи. Я проинформировал межведомственную группу в этой связи утром 19 апреля.

Тем не менее, Никсон приказал авианосцам продолжать двигаться в Японское море в качестве демонстрации силы. Это была угроза, не имеющая никакого отношения к понятному требованию действий от другой стороны, и в силу этого, вероятно, могла трактоваться лишь как пустой жест. Насколько известно, мы даже не потребовали компенсации у Северной Кореи; не было выставлено никакого требования, которое им следовало бы удовлетворить, отсюда, и отсутствие средств решения вопроса. Авианосцы продолжили свой величественный путь еще несколько дней, сопровождаемые флотилией японских кораблей и самолетов, снимавших это событие для телевидения. Можно было только гадать, что произойдет, если все осложнится. По всей вероятности, несколько знаменитостей с японского телевидения стали бы жертвами. Однако коль скоро мы уведомили наш бюрократический аппарат, то быстро пошли утечки о том, что не будет никакого возмездия. Оперативная «ударная группа-71», – как тогда ее назвали, – мирно двигалась по Японскому морю вплоть до 26 апреля, вызвав мягкий и частный советский протест, на который мы отреагировали резко. К концу месяца кризис пошумел-пошумел и затих, не принеся никаких результатов в плане наказания Северной Кореи за преступление и не оставив никаких следов, за исключением ощущения у Никсона, что он оказался не совсем на высоте при решении первого полномасштабного испытания. (Такой же точно была моя оценка собственной роли.)

С последствием от почти необъяснимого решения Лэйрда отложить все разведывательные полеты еще предстояло разобраться. (Белый дом получил служебную записку из Пентагона только 22 апреля, в котором уточняются масштабы приостановки – не только вокруг Кореи, но также и вокруг Китая, Советского Союза и Кубы, а также в Средиземном море.) Приказ президента относительно вооруженной охраны разведывательных полетов послужил причиной еще одной отсрочки на том основании, что подходящее сопровождение истребителями следует сначала еще сформировать. Каждодневные запросы вели к уклончивым ответам. Я начинал все больше беспокоиться, и не потому, что считал все разведывательные миссии важными, а потому, что создавался прецедент, когда один сбитый самолет может покончить со всей нашей глобальной разведывательной системой. Искушения, которые могли бы возникнуть в связи с другими инцидентами, мне казались непреодолимыми. И только 8 мая, после приостановки полетов почти на четыре недели, было приказано восстановить нормальную разведку.

Инцидент с самолетом ЕС-121 приобрел такое значение в первую очередь не из-за решения ничего не предпринимать – возникла очень рискованная ситуация, которая, как вполне вероятно, могла бы пойти по другому сценарию, но стала вопросом, по которому рационально думающие люди могли разойтись во мнении. Но этот эпизод продемонстрировал большие недостатки в деле принятия решений. Мы не провели стратегической оценки ситуации; вместо этого обсуждали какие-то технические средства. Не чувствовалось руководящей роли Белого дома. Мы не предприняли никакого значимого политического шага, а наши военные перемещения производились в некоем вакууме. Для того чтобы эффективно справляться с кризисом, заинтересованные министерства и ведомства должны знать намерения президента. С ними следует быть в тесном контакте, чтобы быть уверенным в согласованности дипломатических и военных шагов. В этом же случае нам недоставало организационного аппарата и концептуального подхода. Мы не выдвинули никаких требований, которые Северная Корея могла бы либо принять, либо отвергнуть. Мы не собрали никаких сил, представлявших достаточную угрозу, и это продолжалось слишком долго после события, так, что результат перестал представлять какой-то интерес. Координация оказалась весьма слабой; президент так ни на что и не решился. И все-таки случай с ЕС-121 обернулся благом: нет худа без добра. Он заставил нас ужесточить процедуры. Будущие кризисы решались со всей твердостью и при сильном руководстве со стороны центра. Мы создали вашингтонскую группу специальных действий именно с этой целью. Нам с тех пор удавалось производить гораздо большее впечатление от цели наших намерений. Недовольство Никсона Роджерсом и Лэйрдом было неоправданным. Они выдали самые лучшие решения, прямо и откровенно. Результат, так или иначе, заключался в том, чтобы утвердить Никсона в его стиле изолированного принятия решения. В будущих кризисах он знал, что хочет, и получал это, даже если манипуляции, нацеленные на достижение этого, были зачастую слишком сложными.

В целом, я оцениваю наше поведение в кризисе с самолетом ЕС-121 как слабое, нерешительное и дезорганизованное, – хотя его очень сильно расхваливали тогда. Я считаю, что мы заплатили за это некими нематериальными затратами, деморализованными друзьями и расхрабрившимися врагами. К счастью, этот кризис случился на начальном этапе и по сравнительно частному вопросу. Уроки, которые мы извлекли, очень помогли нам в урегулировании последовавших кризисов.

Американояпонский союз

Япония и Соединенные Штаты были союзниками более 20 лет. Основным принципом нашей тихоокеанской политики является, несомненно, наша дружба, партнерство и взаимозависимость с этой удивительной нацией. Вряд ли можно встретить более разные народы, чем эти два народа: прагматичные, деловые, законопослушные, педантичные американцы и сложные, тонкие японцы, действующие по принципу аналогии и передающие смысл чего-то скорее посредством косвенной и почти эстетической чувственности, чем словами.

Япония и Соединенные Штаты знают друг друга более ста лет с четвертью. Наши взаимоотношения прошли через невероятные пертурбации: от любопытства до соперничества, конфликта, оккупации, примирения к союзу и взаимной зависимости. Американцы, разнородные по своему изначальному составу, постоянно стремятся переосмыслить, что между нами общего. Япония, со своей стороны, является страной необычайной сплоченности и однородности по своему составу. Для американцев контракты и законы являются первоочередными гарантами социального мира. Японцы в деле сохранения социальной гармонии меньше зависят от юридических и формальных правил, а больше от качества человеческих взаимоотношений и от незафиксированных документально понятий консенсуса и обязательства.

Господь наделил Соединенные Штаты обширной территорией и богатством ресурсов; обилие всего здесь воспринимается как должное. Япония – это великая индустриальная держава, но ее процветание возникло относительно недавно и весьма уязвимо из-за зависимости ее промышленности от импортируемого продовольствия, энергии, сырья и внешних рынков.

Объединение двух таких отличающихся друг от друга народов выглядит странным. Но это можно применить в равной мере к отношениям Японии с любой другой страной. А все потому, что достижения Японии – и изредка ее неудачи – стали продуктом общества, структура которого, привычки и формы принятия решений слишком уникальны, поэтому нужно отделить Японию от других культур. Дополнительный парадокс состоит в том, что японцы использовали иностранцев, осваивая лучшее из их методов и технологий для поддержания собственной энергии и идентичности.

Цепочка островов в стороне от берегов Китая с укутанными в тумане горными вершинами, растущими из бурного моря, с их зелеными долинами, богато одаривающими за прилежание тех, кто там трудится, но не имеющих иных природных ресурсов, Япония процветает как триумф дисциплины, веры и преданности. Только самые трудолюбивые могли выжить в такой не самой благоприятной среде. Китайская культура оказала большое влияние, но японцы потом стали развиваться независимо и выработали за века свой стиль, который сделался одновременно и оправданием их существования, и защитой от внешнего вторжения, национальной мотивационной силой и даже оружием. Япония стала больше похожа на семью, чем на нацию, управляемую не столько законами (которые регулировали только поверхностные явления и самые сильные нарушения), сколько сложной системой договоренностей, наделявших каждого японца своей особенной ролью. Феодальные ценности и обязательства, затронувшие в других странах только высший класс, охватили все общество. На этих густонаселенных островах люди пришли к пониманию того, что выживание зависит от дисциплины и сотрудничества, и, таким образом, необходимо облегчить и снять все конфронтации. Утонченная форма общения японцев имеет в основе запрет на выдвижение предложения, которое может быть отвергнуто, и передачу самых тончайших нюансов значения таким способом, который позволяет отступить, не теряя лица, и который в то же самое время предлагает рассмотреть другую точку зрения. Слова в столь тонкой нюансировке японцев представляют собой только малую толику этого сложного процесса. Каждый жест наделен каким-то символическим значением – от поклона в качестве приветствия, тонкие градации которого обозначают иерархию, до аранжировки цветов на столе.

Конечно, в запутанной и связанной тесными узами японской социальной структуре имеются некие темные грани. Она обеспечивает каждого японца определенным чувством собственного достоинства и, таким образом, привносит сдержанность и взаимную поддержку в японском антураже; но за пределами Японии те же люди могут оказаться дезориентированными, даже свирепыми, когда критерий поведения испаряется в столкновении с каким-то чуждым, кажущимся варварским, поведением.

Удивительно, что японское уважение к прошлому и чувство культурной уникальности не привело к стагнации. Другие общества заплатили за привязанность к традициям растущим безразличием к течениям современности. Япония превратила феодальное прошлое в достоинство, пропитав все свое общество таким чувством разделяемого всеми уважения, что ее внутренние расхождения никак не могли омрачить неотъемлемое единство, с каким оно относилось к иностранцам. Этот дух уникальности оказался более полезным, чем, например, вера Китая в свое культурное превосходство. Япония не теряла лица, воспринимая методы других обществ; она могла себе позволить принять практически любую систему и, тем не менее, сохранить свой японский характер, который зависел не от форм правления и методов ведения экономики, а от сложного, внутренне наполненного, взаимно разделяемого комплекта общественных отношений. Традиции в Японии, никогда не становившиеся препятствием на пути прогресса, обеспечивали эмоциональную безопасность и действительно служили стимулом для новые занятий.

После того как Япония была «открыта» коммодором Перри, – тонкий эвфемизм того, что везде вело к началу колониализма, – японцы с железной решимостью приспосабливали свое феодальное общество к потребностям современности. Институт императора обеспечил последовательность развития, в то время как они создавали индустриальную нацию, которая в течение 50 лет выросла в достаточно сильную, чтобы победить крупную европейскую державу, – Россию, – и, чтобы в течение жизни еще одного поколения принять формы колониализма, которому она сама сопротивлялась, что и привело ее к мировому конфликту.

Поражение во Второй мировой войне не поколебало чрезвычайную сплоченность и способность к быстрому восстановлению Японии. Казалось, будто у Японии имеется тонко настроенный радар, который позволяет ей точно выверять баланс сил и приспосабливать свои институты к его потребностям в полной уверенности в том, что никакое приспособление не сможет нарушить природу японского общества. Парламентская демократия пришла на смену авторитаризму, при этом император остается символом японской самобытности. Япония изменила свои институты, восстановила разрушенное войной и вышла в течение менее чем двух десятилетий более мощной, чем была когда-либо.

Столкнувшись с сильной конкуренцией со стороны других растущих экономик в свободной Азии, которые стали пользоваться благами квалифицированной и дешевой рабочей силы, что когда-то было монопольным преимуществом Японии, принимающие решения японские руководители умно перевели трудовые силы и ресурсы из отраслей промышленности, пострадавших от конкуренции, в другие отрасли, где сохранялись их конкурентоспособные преимущества. Системе, дающей работникам гарантию на пожизненные рабочие места, не было позволено стать установкой на отсутствие мобильности. Разумеется, в какой-то степени Япония выиграла, прежде всего, от массированной американской помощи, а затем от низких расходов на оборону, что стало возможным благодаря ее опоре на Договор о безопасности с Соединенными Штатами. Но успех в первую очередь был осуществлен благодаря сплоченности всех институтов страны и таланту ее народа. Способность к быстрому восстановлению, которую Япония продемонстрировала во время энергетического кризиса 1973 года, подчеркивает эту мысль. В течение двух лет страна, зависящая от импорта 90 процентов своей нефти, вышла из дефицита платежного баланса и восстановила положительное сальдо, совершив потрясающий подвиг общенациональной воли. На мой взгляд, японские решения были самыми дальновидными и разумными из всех решений, принимавшихся крупными странами в послевоенный период, даже несмотря на то, что японские руководители действовали в неафишированном, анонимном стиле своей культуры.

Когда Администрация Никсона пришла к власти, у нас было две озабоченности, касавшиеся Японии: наши экономические ведомства беспокоились из-за растущего отрицательного сальдо в нашей торговле; наши политические ведомства давили на Японию, чтобы она взяла на себя больший объем обязательств по экономическому развитию, политической стабильности и даже безопасности в Азии. Эти цели были достаточно откровенными, но правда состояла в том, что ни я, ни мои коллеги не имели очень точного понимания японской культуры и психологии. В силу этого мы совершили много ошибок. Мне хочется думать, что мы многому научились и, в конечном счете, создали чрезвычайно тесные отношения поле того, как вначале нанесли несколько ненужных ударов по чувствам японцев. Самым трудным для нашего понимания было то, что чрезвычайные японские решения принимались руководителями, которые гордились своим анонимным стилем. Разумеется, у них были великие премьер-министры. Но они работали скромно, без афиширования своих дел, демонстрируя, что их политика отражает консенсус общества, а не идиосинкразию отдельной личности. Они могли бы выполнять обязанности с большей или меньшей способностью. Но, в конечном счете, однако, они были продуктом непрерывающейся традиции, которая определяет свои потребности не через доминирующие личности, а пропуская свои цели через общество.

Все мы, воспитанные на западном стиле принятия решений, при котором упор делается на акте принятия решения, пережили сумасшедшее время усвоения этого явления. Наш стиль переговоров заключается в ведении разговора. Ставится задача убедить собеседника следовать предпочитаемому нами курсу. Но японский руководитель не принимает решения, навязывая свою волю подчиненным; его искусство состоит в формировании их предпочтения так, чтобы они шли в нужном направлении. Японский руководитель не объявляет решение; он его вызывает. Западники решают быстро, но наши решения требуют много времени для их претворения в жизнь, особенно когда они носят противоречивый характер. При нашем бюрократическом аппарате каждый силовой центр необходимо уговорить или на него надо давить; в силу этого, спонтанность или дисциплина исполнения становится весьма слабой. В Японии этому процессу предшествует определение политики. Принятие решения в таком случае является медленным процессом, а исполнение быстрым и целеустремленным, ему дается дополнительный стимул, потому что все ответственные за выполнение политики принимали участие в ее формировании.

Японцы не любят конфронтацию, которая создает каталог идентифицируемых выигравших и проигравших; они чувствуют себя неудобно в ситуациях, исход которых непредсказуем. Встречи с ними предваряются визитами бессчетного числа эмиссаров, которые тонко зондируют последствия чьей-то позиции. После этой стадии изучения вопроса имеет место перерыв для выработки и формирования подлинного общенационального консенсуса до наступления официальной стадии соглашения. Именно в силу этих причин на международных встречах японские министры редко выступают; они присутствуют там ради сбора сырья для собственного процесса принятия решения. Попытки обойти этот процесс и давить на японского собеседника по переговорам, чтобы он пошел на соглашение, временами создают видимость успеха, благодаря тому, что на это влияет легендарная японская вежливость. Но такие попытки почти никогда не заканчиваются конкретным действием. Это объясняет успех Окинавских переговоров и неудачу с текстильными переговорами в 1969–1970 годах.

Окинавские переговоры

Долгое время спустя после завершения нашей оккупации Японии в 1952 году Окинава и другие острова архипелага Рюкю оставались под американской военной администрацией. Никто не оспаривал тот факт, что суверенитет над островами принадлежит в итоге Японии. Мы отстаивали оккупационный статус, потому что Окинава стала одной из наших самых важных военных баз в Азии. Мы рассчитывали на ее аэродромы для защиты Кореи и Тайваня; мы использовали ее как плацдарм для действий во Вьетнаме и как место для базирования бомбардировщиков В-52 на случай чрезвычайных обстоятельств. Мы хранили там ядерное оружие. Но как ни была важна Окинава в стратегическом отношении, наши долгосрочные отношения с Японией стали заложником нашей продолжающейся оккупации острова в конце 1960-х годов. В частности, бросалась тень на американо-японский договор безопасности, вокруг которого строилась вся наша азиатская стратегия. Договор начал действовать в 1960 году в разгар распространившихся антиамериканских выступлений в Японии, которые сорвали запланированный визит президента Эйзенхауэра[130]. Возможный срок действия истекал через 10 лет, с уведомления каждой из сторон за год до истечения срока, что означало, что 1970 год будет годом возобновившейся агитации против договора со стороны антиамериканских элементов в Японии. Мы были обречены на эту мрачную перспективу, если повторяющиеся японские просьбы относительно пересмотра статуса Окинавы останутся без ответной американской реакции. Японские националисты и радикалы были едины по этому вопросу: последние рассматривали его как часть антиядерной кампании, имевшей особый эффект на землях Хиросимы и Нагасаки, а первые стремились забрать утраченные территории, которые исторически были японскими.

Когда президент Джонсон и премьер-министр Эйсаку Сато встретились в ноябре 1967 года, японцам было сказано, что из-за наших выборов вопрос должен подождать до 1969 года. Вопрос об Окинаве, таким образом, назрел, когда Никсон вступил в должность. Он только стал горячее в период после беседы между Сато и Джонсоном. Имели место протесты со стороны общественности по поводу нашего использования баз для вьетнамских операций. Визит атомного авианосца в порт Сасебо якобы оставил следы радиоактивности в воде (что, как Соединенные Штаты отрицали, не имело ничего общего с визитом этого корабля). В феврале 1968 года местный законодательный орган Окинавы принял резолюцию против размещения В-52-х на острове, а социалистические оппозиционные партии выдвинули аналогичное предложение в японском парламенте (нэшнл диет). В ноябре 1968 года во время первых прямых выборов социалист был избран там главой исполнительной власти, председателем правительства архипелага Рюкю[131]. Своим первым действием он объявил, что учредит комиссию для изучения поэтапного закрытия баз и возвращения островов Японии.

На следующий день после инаугурации Никсона я распорядился о проведении межведомственного исследования нашей политики в отношении Японии, включив Окинаву в число приоритетных вопросов. Срочность, которую японское правительство придавало вопросу о возвращении Окинавы, вкратце обсуждалась на первом заседании СНБ Никсона в тот же самый день, а также на его первой официальной встрече с объединенным командованием начальников штабов 27 января. Начальники штабов рассматривали базы на Окинаве как имеющие неоценимое значение, и не только из-за их удобства для индокитайских операций, но также и из-за нашего общего стратегического положения в Тихом океане. Начальники штабов уже собирались принять мнение Государственного департамента, поддержанное мной, о том, что возвращение островов Японии было политическим императивом. Они хотели, однако, точно определиться с тем, что у них останется право продолжать использовать эти базы с минимальным вмешательством (они надеялись, что его не будет совсем) со стороны японских властей. Они также хотели бы сохранить право складировать ядерное оружие на острове. Если Окинава будет возвращена Японии, а на наше использование будут наложены такие же ограничения, как и на наши базы на остальных Японских островах, оборудование нельзя будет применять для боевых операций без предварительного согласования с Японией. Ядерное оружие точно так же будет исключено, такое ограничение мы признали на основных островах в силу особой чувствительности Японии как единственной нации, пережившей атомный удар. Все это представит крупную проблему для нас, связанную с перемещением, поскольку поблизости больше не было таких удобных баз. Я был, однако, настроен вполне определенно в тесном сотрудничестве с Государственным департаментом найти решение, которое будет отвечать чаяниям обеих сторон. Пока наши межведомственные исследования продолжались, премьер-министр сказал парламенту в феврале 1969 года о своей «твердой решимости» воссоединить Окинаву с Японией и поднять этот вопрос перед новым американским президентом. Как бы для того, чтобы подчеркнуть этот аспект, жители Окинавы провели массовые демонстрации за воротами американского аэродрома, протестуя против присутствия там бомбардировщиков В-52, используемых в наших операциях в Индокитае.

Здесь следует сказать несколько слов об Эйсаку Сато. Как все японские руководители, он действовал анонимно; он никогда не претендовал на то, что у него есть полномочия принятия решения в отсутствие национального консенсуса. И все-таки его моральная сила была огромной, не оставалось сомнений в том, что она помогала сформировать этот консенсус. Само собой разумеется, что он был японцем до мозга костей. Но Эйсаку Сато также был искренним другом Соединенных Штатов, видя в партнерстве прежних врагов самую лучшую гарантию мира и прогресса в Восточной Азии и всем Тихоокеанском регионе. Он был верным слугой Японии, а во внешней политике – сторонником союза с Америкой. Он страстно желал мира. Он вел трудные переговоры с чрезвычайной деликатностью и мудростью. Он не заслуживал тех несчастий, которые удары со стороны Никсона, так называемые «шоки Никсона» – секретная поездка в Пекин и экономический пакет лета 1971 года – принесли Эйсаку Сато во время пребывания у власти. (Мы считали, что у нас нет выбора, как я постараюсь объяснить в последующих главах.) Эйсаку Сато был достаточно великодушен, чтобы не позволить всему этому негативно повлиять на наши тесные отношения. Я восхищался его характером настолько, что совершил специальную поездку в Японию в июне 1972 года, во время последних двух недель его пребывания на посту премьер-министра, чтобы напоказ проконсультироваться и отобедать с ним для символической демонстрации нашего уважения к этому великому лидеру. Даже после его ухода со своего поста я никогда не посещал Японию, не запросив возможности встретиться с ним. Я горд тем, что он стал личным другом. Когда он получил Нобелевскую премию мира в 1974 году, то рассматривал награждение как дополнительные узы между нами. Для меня он воплощал спокойную внутреннюю силу, мудрость и достоинство, как нечто самое лучшее в Японии. Он умер слишком рано, как считают те, кто верит в мир и свободу.

По мере продолжения работы межведомственной группы я часто докладывал Никсону о наших результатах. 8 марта я направил ему документ объединенного командования начальников штабов, присланный министром Лэйрдом, в котором подтверждалась озабоченность начальников штабов как складированием ядерного оружия, так и неограниченным использованием этих баз в неядерных военных целях. 10 дней спустя я послал Никсону памятную записку, в которой обрисовывались важные элементы стоящего перед ним решения. Политическая реальность была такова, что давление в Японии в пользу возвращения островов становилось непреодолимым. Агитация против нашего присутствия не только представляла физическую опасность для нашего использования баз, но и угрожала политическим позициям Сато и правящей Либерально-демократической партии, которая была инициатором и поддерживала ориентацию на Соединенные Штаты Америки на протяжении двух десятилетий. Короче говоря, военные и политические риски в случае попытки сохранить статус-кво перевешивали военные затраты от утраты некоторой гибкости в использовании баз на Окинаве, находящейся под японским суверенитетом. И, действительно, наш отказ вести переговоры по урегулированию вопроса вполне мог привести в практическом плане к утрате нами вообще этих баз.

На сей раз правительство Соединенных Штатов Америки было единодушно в этом вопросе. К апрелю мы смогли достичь консенсуса по основным принципам нашей общей политики в отношении Японии. Было достигнуто согласие по поводу того, что Япония является краеугольным камнем нашей азиатской политики и что нашей главной целью должна быть задача укрепления отношений. Мы будем стараться продолжать действие договора о безопасности без внесения поправок после 1970 года, исходя из того, что Япония не будет расколота из-за внутренних разногласий по этому вопросу. Мы будем поощрять Японию на то, чтобы она играла боˊльшую политическую роль в Азии и умеренными темпами увеличивала свой оборонный потенциал, хотя мы не стали бы оказывать давление на нее с целью существенного наращивания ее вооруженных сил. Эти принципы были согласованы во время встречи группы обзора 25 апреля и получили благословение Никсона на заседании СНБ 30 апреля.

Мы достигли прогресса по техническим вопросам о возвращении. Начальники штабов смирились с сокращением количества баз на Окинаве; они согласились с тем, что, если мы не получим японского согласия на неограниченное использование баз для боевых операций по всей Азии, то могли бы ограничиться ничем не лимитированными правами на оборону Кореи, Тайваня и Вьетнама, подкрепленными японским одобрением общих озабоченностей в области безопасности в Азии. Фактически это было теоретической выкладкой, ничего не меняющей на практике. Трудно было себе представить, какие еще районы мы стали бы защищать с баз на Окинаве, кроме особо упомянутых. Главным предметом раздора было то, что объединенное командование начальников штабов настаивало на сохранении права использовать оборудование на Окинаве для хранения ядерного оружия. На заседании СНБ 30 апреля Алекс Джонсон, заместитель государственного секретаря по политическим вопросам и бывший посол в Японии, так обобщил ключевой вопрос: при правильном отношении вопрос о возвращении Окинавы мог бы послужить стимулом для Японии в том, чтобы заполучить большую ответственность за азиатскую стабильность и оборону. Но ядерный вопрос очень чувствительный; мы должны продемонстрировать в какой-то форме понимание этой японской чувствительности.

Окинавские переговоры, которые последовали за заседанием СНБ, показывают, как удалось избежать большой нервотрепки и как намного эффективнее функционировало бы наше правительство, если бы Белый дом и Государственный департамент сумели бы достичь такой же совместимости по другим вопросам. Во исполнение решения Никсона от 30 апреля Алекс Джонсон занимался повседневным межведомственным процессом в Вашингтоне; посол Армин Мейер умело вел переговоры в Токио. Мой вклад заключался в том, чтобы обеспечить общий климат поддержки и вступать в контакты с японцами в ключевые моменты. Я считал своим долгом показать приверженность президента делу достижения успешного исхода.

В таком ключе 21 мая я обсудил точку зрения Японии на ее будущую роль в Азии с японским послом Такео Шимодой. Он подчеркнул, что, если окинавский вопрос будет разрешен в 1969 году, Япония захочет в гораздо большей степени взять на себя ответственность за азиатские дела. Я понял, что это не было ни имеющим юридическую силу, ни излишне конкретизированным обязательством, поэтому ограничился расплывчатым заверением в том, что президент отнесется к предстоящим переговорам в позитивном ключе.

Решение Никсона по техническим вопросам было доведено до сведения ведомств в конце мая. Оно последовало за консенсусом на заседании СНБ: если мы получим удовлетворительное понимание использования баз для защиты Кореи, Тайваня и Вьетнама, Никсон вернет Окинаву под японский суверенитет и учтет чувствительность японцев по ядерному вопросу – другими словами, он имел в виду, что не стал бы настаивать на праве складирования ядерного оружия на Окинаве. В течение четырех дней с момента принятия этой президентской директивы ее содержание было услужливо скинуто газете «Нью-Йорк таймс». Таким образом, наша отходная позиция была напечатана еще даже до начала переговоров.

Официальные переговоры между американскими и японскими официальными лицами начались в июне 1969 года по дипломатическим каналам. К тому времени другой вопрос возник в американо-японском диалоге, не связанный с Окинавой, но он был предначертан стать тесно с ним связанным: вопрос о текстиле. Если Окинавские переговоры были примером высокой политики, то проблема текстиля оказалась фарсом, разочарованием и почти что провалом.

По различным причинам наш торговый баланс с Японией постоянно был в дефиците. Либо в силу исключительно японской продуктивности – как утверждали японцы – или в результате того, что японцы применяли демпинг на американском рынке и устанавливали барьеры для проникновения других стран на свой собственный рынок – как настаивали некоторые из наших экспертов в области торговли – японский экспорт в Америку, в особенности промышленных товаров, намного превосходил американский экспорт в Японию. У Японии был легкий доступ на наши рынки; у нас же не было равных возможностей в Японии. В результате японская конкуренция стала болезненной и временами весьма серьезной проблемой для многих отраслей американской промышленности, вызывая страх безработицы, причиной которой были торговые действия другой страны. Американские бизнесмены, законодатели и представители экономических ведомств подняли голоса, настаивая на некоторой гибкости со стороны Японии по экономическим вопросам для того, чтобы устранить трудности на пути американских действий по Окинаве. Наши экономические ведомства, каждое из которых представляло различные круги, засыпали японцев валом требований, включая меры по ограничению японского экспорта шерсти и синтетических текстильных изделий или уменьшению барьеров на пути американских капиталовложений. Поток предложений был фактически обречен на провал; японцы выбирали наименее обременительные. Японцы проводили последовательную политику; у нас же был всего лишь набор отдельных требований. Это давало возможность японцам выбирать среди множества наших планов самые необременительные, часто включая разделы, из которых японский экспорт был уже перемещен. Они решили, например, либерализовать условия для американских инвестиций в Японии, хорошо осознавая, что существует множество препятствий административного, общественного и культурного порядка, помимо официального законодательства. Они даже объявили о совместном предприятии с автомобильной компанией «Крайслер». Я доложил об этом Никсону и рекомендовал четко определить свои приоритеты. Он согласился, написав на моей служебной записке: «Эта либерализации в сфере капиталовложений в политическом плане не так уж и важна для нас. Нам необходимо получить что-то в области текстиля».

Текстиль был больным вопросом для Никсона. Производители текстиля на американском Юге были в числе отраслей, больше всего пострадавших от японской конкуренции; многие фабрики вынуждены были закрыться. Они также представляли собой мощное и влиятельное лобби. Это заставило кандидата в президенты Никсона годом ранее твердо пообещать делегатам и избирателям с Юга, как часть необъяснимого ритуала американских племен, который ассоциировался с високосным годом, то есть годами, которые делятся на четыре, что он что-нибудь сделает с текстильной проблемой.

Новая администрация была полна решимости выполнить обещание Никсона. Министр торговли Морис Станс и помощники Белого дома Роберт Эллсуорт и Питер Фланиган хотели вступить в конфронтацию с Японией немедленно и получить добровольное согласие уменьшить японский текстильный экспорт. Новичок и любитель в сфере политики, я не считал целесообразным выделять одну отрасль промышленности для особого рассмотрения до завершения всех наших политэкономических исследований. По этой причине стал затягивать вопрос, прикрываясь процедурой принятия решения СНБ. Скоро меня наставили на путь истинный: Никсон сказал мне во вполне определенных выражениях, что он имеет в виду и хочет получить текстильное соглашение и что я как помощник президента должен помогать достижению этой цели. Легко было это сказать, чем сделать, поскольку я был полным профаном в этой области. Мне пришлось выучить весь словарь международной торговли, такие термины, как «методы субсидирования экспорта», как, впрочем, и скрытые сложности «пороговых уровней» (на которых ограничения вступают в силу), и «категории» (которые подвергнутся ограничениям). И все это я, к счастью, успешно забыл. Единственной вещью, прочно осевшей в моей голове, было благоговение наших экономических экспертов перед лицом японской изобретательности, которое заставляло их настаивать на включении каждой мыслимой категории текстиля в переговоры; они были убеждены, что, если что-то выпадет и будет упущено, то хитрые японцы непременно используют лазейку, чтобы уклониться от всего соглашения.

К моему сожалению, а впоследствии и к печали, меня, просто как из катапульты, бросили на эти переговоры. Моя роль состояла в том, чтобы использовать авторитет президента на позициях, переданных мне Морисом Стансом и Питером Фланиганом. Я мог только передавать, а не договариваться. На этот раз, если бы я отказался от навязанной позиции, у меня не было бы никакого интеллектуального плацдарма. Так произошло на более поздних переговорах с Помпиду по денежным вопросам, и это заставило меня быть непоколебимым: без отходных позиций или из-за соблазна проявить творческую изобретательность с моей стороны, только противоположная сторона могла пойти на уступку, если она хотела получить соглашение.

Мое участие началось тогда, когда Сато в хорошей японской традиции выпустил в качестве разведчика личного друга, как своего, так и моего, у которого не было официального положения в японском правительстве. Неофициальное лицо вело переговоры с некомпетентным лицом. Оба лица, и эмиссар, и я, легко могли быть дезавуированы. Вскоре мы создали замысловатую пьесу в стиле театра Кабуки. 18 июля эмиссар Сато пришел на встречу со мной. Мы тогда установили секретный канал, обходящий бюрократический аппарат обеих стран (за исключением того, что в данном случае в силу моего невежества по данной тематике у меня были ключевые игроки с нашей стороны, которые получали подробную информацию). Сато хотел достичь взаимопонимания с Никсоном по основополагающим принципам, как по ядерной проблеме, так и по текстилю. Если бы основные вопросы были урегулированы, чиновники с обеих сторон получили бы распоряжение проработать детали. Я позвонил Никсону и рассказал ему о подходе Сато. Он был полон энтузиазма: «Давайте попытаемся все это уладить и не валять дурака с Государственным департаментом».

Никсон всегда был дальновидным в отношениях с Японией. В 1967 году в журнале «Форин афферс» в статье «Азия после Вьетнама» он написал:

«Не доверять Японии сегодня, когда у нее есть собственные вооруженные силы и обязанности по своей обороне, означало бы делать ее народ и правительство беспомощным, что, какими бы ни были причины в болезненной недавней истории, плохо сочетается с той ролью, которую Япония должна играть, помогая обеспечить общую безопасность некоммунистической Азии».

И в той же самой статье концепция Никсона относительно важной роли Японии в региональной безопасности имела также отношение к его взглядам на эволюцию роли США:

«Устав от войны, приходя в уныние от союзников, разочаровавшись в помощи, будучи в ужасе от внутренних кризисов, многие американцы прислушиваются к призывам к новому изоляционизму. И они не одиноки; существует тенденция во всем западном мире уйти в себя, уйти в изоляцию и заниматься своими узко местническими интересами – это так опасно. Но не может быть ни мира, ни безопасности для поколения, если только мы не признаем сейчас солидность сил, работающих в Азии, где проживает более половины населения земли и где находится самый большой взрывоопасный потенциал».

Я провел несколько дней, занимаясь нашими проблемами с эмиссаром до того как отбыть вместе с президентом в поездку на приводнение «Аполлона-11» и по всему миру. Мы договорились относительно общих форм текстильного урегулирования, которые должны будут обсуждаться по дипломатическим каналам. Ядерный вопрос был отложен для последующих рассмотрений.

Атмосфера согласия была омрачена одним из тех путаных дел, которые никто и предвидеть не мог, но, если они случаются, то никогда, как представляется, не заканчиваются. Какой-то нервнопаралитический газ был складирован в канистрах на Окинаве. Майор, эстетические чувства которого оказались выше его разума, решил покрасить канистры в белый цвет. В результате предварительной обработки поверхности для того, чтобы сделать ее гладкой, случайно образовались отверстия на некоторых канистрах, и газ вышел из них. Критика со стороны СМИ и конгресса обрушилась незамедлительно. Внимание японцев было приковано к Окинаве, как никогда ранее. На протяжении пары недель большая часть времени серьезных людей была посвящена поискам места, куда можно было бы переместить газ в Соединенных Штатах, поскольку ни одна страна не захотела, чтобы его перевозили через нее в место конечного назначения. В конечном счете, его перевезли на остров Джонстон посреди Тихого океана и там уничтожили.

Госсекретарь Роджерс посетил Токио в конце июля (отделившись от президентской группы во время ее пребывания в Юго-Восточной Азии) для продолжения официальных переговоров с японцами по вопросу об Окинаве. Его сопровождал Морис Станс и министр сельского хозяйства Клиффорд Моррис Хардин, который присоединился к нему для участия в межправительственных переговорах по торговле и другим экономическим вопросам. В коммюнике по итогам переговоров сообщалось только о том, что Роджерс и министр иностранных дел Киити Айти «обсудили проблему возвращения Японии административных прав над Окинавой». Но японцы быстро сделали утечку в прессу, и Роджерс подтвердил на пресс-конференции 3 августа, что Соединенные Штаты согласились с возвращением Окинавы в принципе. Это укрепило прежнюю решимость Никсона и Сато ограничить самые чувствительные обсуждения менее прозрачным секретным каналом.

Переговоры прошли довольно гладко, что позволило пригласить Сато в Вашингтон в ноябре на решающие встречи, предназначенные для окончательного урегулирования окинавского вопроса. В сущности два вопроса были оставлены руководителям: складирование ядерного оружия на Окинаве, что не вызывало сомнений, и текстильный вопрос, по которому уступки не должны были быть раскрыты, чтобы не подорвать внутренние позиции Сато. То, что президент настаивал на урегулировании текстильной проблемы, было доведено до моего сознания политической стороной Белого дома. Я был далеко не в восторге от увязки вопроса основополагающего стратегического значения с преходящей внутренней политической проблемой и по существу шантажом японцев. Но мои позиции в 1969 году не были достаточно прочными, чтобы заблокировать коллективное мнение.

Если для Никсона стремление избегать конфронтации было личной болезненной реакцией, то для Сато это было настоятельной потребностью с точки зрения культуры страны. Желания двух руководителей заполучить хорошо отрежиссированный результат полностью совпадали. В силу этого за 10 дней эмиссар Сато прибыл для проработки со мной главных пониманий, которые должны быть достигнуты, и языка, который должен быть использован в опубликованном коммюнике. Алекс Джонсон и заместитель Госсекретаря по Восточной Азии Маршалл Грин, которые были в курсе относительно моих секретных переговоров с эмиссаром Сато, рекомендовали держать в резерве решение президента не настаивать на складировании ядерного оружия до последнего момента с тем, чтобы заполучить максимальные уступки по текстилю. Я невозмутимо сказал эмиссару, что окончательное решение по ядерному вопросу следует отложить до прибытия Сато, так, чтобы это стало «его достижением, когда он прибудет сюда».

Стратегия сработала в краткосрочном плане; но Сато оказался не в состоянии пойти на это. Он был в невыгодной позиции. Коль скоро он приехал, то не мог позволить, чтобы переговоры провалились из-за ядерной проблемы, поскольку это подорвало бы всю систему отношений безопасности с Соединенными Штатами, основы японской внешней политики. Эмиссар поэтому сказал мне, что Сато согласится с всеобъемлющим решением, которым японцы ограничат свой текстильный экспорт в Соединенные Штаты до определенного уровня. Морис Станс дал мне формулировку для этих ограничений, которую я и передал в совершенно неизменном виде; по мне, так она вполне могла бы быть и на японском языке. Эмиссар улетел обратно в Японию, чтобы проинформировать Сато. Через несколько ней он подтвердил, что предложенные ограничения будут приняты. Казалось, что все приготовлено для успешного проведения встречи между Никсоном и Сато.

Потом, за два дня до прибытия Сато, я получил безумный звонок из Токио. Мне звонил эмиссар Сато. Для того чтобы скрыть свое имя и обмануть на две минуты любую подслушивающую разведывательную службу, он использовал псевдоним «г-н Есида». Он говорил кратко о «своем друге» (Сато) и «Вашем друге» (Никсон), излагая проблему по открытой линии. (Разговоры в духе «мой друг» и «Ваш друг» станут характерными на протяжении длительного периода моей жизни и испытанием моего здравомыслия.) В этом разговоре он проинформировал меня о том, что Сато («мой друг») не сможет урегулировать вопрос о текстиле на секретных переговорах; он просто не сможет выполнить свои обещания. По внутренним причинам он предпочел, чтобы согласованная позиция возникла на идущих в Женеве торговых переговорах. «Есида» подтвердил, что итогом станут согласованные конкретные цифры; но несколько растянутый процесс позволил бы сформулировать японский консенсус. Я посоветовался со всеми заинтересованными сторонами в нашем правительстве; все согласились с такой процедурой. Нам следовало бы понимать, что должно было бы случиться. Если Сато не был достаточно силен, чтобы выполнить это соглашение, когда вопрос об Окинаве находился в критической ситуации, он, несомненно, был не в состоянии сделать это на сугубо коммерческих переговорах, когда уступки следовало сделать преимущественно японской стороне, и никакого очевидного прессинга не грозило бы нам самим.

Сато прибыл в Белый дом 19 ноября 1969 года. Он представлял страну, которая во всей своей безопасности и внешней политике опиралась на Соединенные Штаты, на мощь, решительность и руководство Соединенных Штатов. И действительно, в своем тосте на обеде в тот вечер Сато щедро расточал похвалы по случаю американского достижения в прилунении «Аполлона-12», которое только что произошло. Для Сато это было «не только победой превосходящей мощи организации Соединенных Штатов, но также и победой творческой фантазии и смелости американского народа».

Такой подход придал импульс его переговорам с Никсоном. Он встретил в Никсоне родственную душу. Наряду с тем, что он много думал об американо-японских отношениях, Никсон шесть раз посещал Японию как частное лицо и всегда был высокого мнения о ее потенциале и ее руководстве. Он особенно восхищался сводным братом Сато – Нобусукэ Киси, бывшим премьер-министром, ушедшим в отставку из-за возникшей трудной ситуации, когда был отложен запланированный визит Эйзенхауэра в 1960 году. Сато также был знаком ему с положительной стороны.

Сато подтвердил твердую приверженность его правительства продолжению договора безопасности на «достаточно длительный период». Окинавское соглашение, как подтвердил Сато, сыграет большую роль в снятии противодействия американо-японским отношениям. Если проблема Окинавы перестанет быть препятствием, по свидетельству Сато, Япония сможет увеличить свой оборонный потенциал. Никсон засвидетельствовал личную приверженность Японии в духе материалов его статьи в «Форин афферс» в 1967 году. Он предложил Японии взять на себя больше обязательств в деле обороны в Тихоокеанском регионе и выразил удовлетворение недавними японскими усилиями по увеличению своих ВВС и ВМС. Никсон также выразил надежду на то, что Япония сможет внести вклад в усиление свободной Азии, оказав экономическую и техническую помощь развивающимся странам региона. Сато согласился с этими предложениями, и совместное коммюнике действительно пошло далеко, подтвердив участие Японии в безопасности Южной Кореи, Тайваня и Южного Вьетнама. Япония также высказала общее обязательство «вносить дальнейший вклад в дело мира и процветания в Азии». Для того, чтобы придать символическое выражение этим общим озабоченностям, была установлена «горячая линия» между Токио и Вашингтоном. (Эти предвестники японской активизации вначале были плохо восприняты в Пекине. Во время моего первого посещения Пекина Чжоу Эньлай обвинил нас в том, что мы толкаем Японию на традиционный националистический путь. Мне потребовалось какое-то время, чтобы убедить его в том, что американо-японский союз не направлен против Китая. Действительно, самым вернейшим способом вызвать японский национализм было бы устроить соперничество между Китаем и Соединенными Штатами за благосклонность со стороны Токио.)

Результатом всех этих действий по вопросу об Окинаве стало то, что философскими выражениями заинтересованности в безопасности Кореи, Тайваня и Вьетнама Япония предложила формулу принципа никоим образом не ограниченного права на использование обычных вооружений для защиты этих стран. Оставался вопрос о ядерном оружии. Никсон согласился отказаться от права складировать ядерное оружие на Окинаве. Мы считали важным сохранить право вновь ввезти его в экстренном случае. Результатом стал сложный обмен между «Есидой» и мной с целью нахождения формулы, удовлетворяющей внутренние потребности обеих сторон. Японцы хотели получить заявление о том, что с ядерным оружием поступят в соответствии с «политикой японского правительства, изложенной премьер-министром». А это могло означать все, что угодно. В японском контексте это неизбежно следовало интерпретировать как запрещение ввоза ядерного оружия. Наш ОКНШ, с другой стороны, настаивал на такой формуле, на которую он мог бы опираться в экстренном случае, требующем возвращения ядерного оружия на старые места складирования. В каком-то смысле мы спорили о некоей ширме; решение такого масштаба, которое потребует ввоза ядерного оружия, будет зависеть не от цитирования положений старых коммюнике, а от ситуации, превалирующей в тот отрезок времени. Все-таки возвращение потребует внутреннего одобрения в обеих странах, а это было недостижимо без какого-то решения во многом надуманной дилеммы.

Мы с Алексом Джонсоном в итоге придумали формулу – настолько гениальную, насколько бессодержательную. Американо-японский договор безопасности содержал положение о предварительных консультациях в случае чрезвычайных обстоятельств. Если мы сошлемся на него в этом коммюнике, обе стороны обеспечат все требования: Сато мог бы сохранить антиядерный настрой в своем правительстве, а Никсон заявить, что положение дает нам право поднять вопрос о ядерном оружии на Окинаве даже до наступления фактической чрезвычайной ситуации. Я передал эту формулировку «Есиде», а он в ответ получил одобрение Сато.

Но все-таки оставалась проблема, как эта формулировка должна была бы возникнуть и кто инициирует ее. «Есида» и я разработали детальный сценарий, в котором отрепетировали наши принципы несколько раз, так, чтобы существовала подходящая запись отчета.

Сато начал бы со стандартной японской позиции выступления против любого присутствия ядерного вооружения. Никсон в ответ выдвинет очень жесткую и окончательную формулировку нашей позиции. Сато, после нескольких минут размышления, затем предложит ранее согласованный компромиссный вариант. После обдумывания вопроса специально для работников аппарата (или, по крайней мере, для записи) Никсон примет «компромисс» Сато. Это была идея японцев поступить именно таким образом, ее никто никому не навязывал; протокольная запись будет безупречной.

С устранением этого острого вопроса остальное пошло очень легко. Никсон и Сато согласились с тем, что административные права на Окинаву должны быть возвращены Японии и что обсуждения технических вопросов начнутся с целью завершить передачу к 1972 году. (Установленная дата была соблюдена; Окинава официально была возвращена Японии 15 мая 1972 года.) Использование баз на случай конфликтов с применением обычных вооружений обсуждалось, когда обе стороны выразили согласие с тем, что возвращение Окинавы произойдет «без ущерба для безопасности на Дальнем Востоке» и в силу этого «не должно препятствовать эффективному выполнению международных обязательств, взятых на себя Соединенными Штатами для защиты стран на Дальнем Востоке, включая Японию». Итоговое коммюнике по визиту Сато отмечало обязательство президента Никсона признать в том, что касается Окинавы, «особое неприятие японского народа ядерного оружия». Другими словами, Окинава будет такой же «свободной от ядерного оружия», как и остальная Япония, но без предубежденности в отношении возможности совместных консультаций в чрезвычайных обстоятельствах, как это предусматривалось договором безопасности[132]. Сато в частном порядке выразил «глубокую признательность» Никсону за это «великодушное» решение вернуть Окинаву.

Таким образом сложные переговоры закончились шагом, свидетельствующем о дальновидности и государственном подходе. Кризисы, которых удалось избежать, не становятся сенсацией. Внешне мы уступили в вопросе об Окинаве, но на самом деле сохранили американо-японские отношения. Мы вывели ядерное оружие с острова и приняли некоторые небольшие ограничения об использовании обычных вооружений. Этими мерами мы избежали утраты всего. Наши базы на Окинаве продолжали функционировать без перебоев или какой-то значительной оппозиции со стороны общественности с 1972 года. Окинавские переговоры заложили фундамент укрепившегося партнерства с Японией. Никсон был весьма бодр и недалек от истины, когда заявил после отъезда Сато: «Обычно в таких случаях говорят, что начинается новая эра в отношениях между двумя конкретными странами. Сегодня, однако, я полагаю, что нет никаких сомнений в констатации факта того, что новая эра начинается между Соединенными Штатами и Японией в наших отношениях не только на двустороннем уровне, но и в мировом плане». И Сато ответил в том же ключе в своем письме: «Я убежден в том, что две наши страны сейчас вступили в новую эру отношений взаимного сотрудничества, опирающегося на намного более мощный фундамент, чем когда-либо».

Радость по поводу наших отношений с Японией была усилена результатами всеобщих выборов в Японии 27 декабря 1969 года, вернувших к власти либеральных демократов Сато, получивших большинство в парламенте еще большее, чем ожидалось (288 мест из 486 в палате представителей). Мы считали это результатом Окинавских переговоров. Японские сторонники отношений с Америкой укрепили свои позиции; Сато оказался бы в положении, позволявшем ему влиять на выбор своего преемника, когда он уйдет в отставку. Послание Никсона конгрессу по внешней политике в феврале 1970 года цитировало с долей оправдания инициативу по Окинаве как «одно из самых важных решений, которые я принимал как президент».

Текстильное фиаско

Вопрос о текстиле оставался намного более каверзной проблемой. «Г-н Есида», который присутствовал в Вашингтоне и возобновил свою секретную посредническую роль, посетил меня вечером после отлета Сато, чтобы сказать мне, что у Сато есть сомнения относительно сценария по проблеме текстиля, согласно которому наша формулировка для всеобъемлющего ограничения экспорта была бы согласована в Женеве, и что он хотел бы «обдумать ее» предстоящим вечером. Я выразил разочарование тем, что наше взаимопонимание нарушается так быстро. На следующее утро «Есида» позвонил вновь и сказал, что «его друг» будет придерживаться запланированного сценария. После японских выборов Сато станет продвигать дела к согласованному результату на официальных переговорах в Женеве. Но это могло сработать лишь при отсутствии ссылки на текстиль в коммюнике. Поскольку решение должно появиться на переговорах, которые еще не начинались, Сато вряд ли мог обозначить их исход заблаговременно. И новым отношениям был бы нанесен удар, если бы оказалось, что мы обменяли Окинаву на уступки по текстилю. Экономические разделы коммюнике в силу этого красноречиво говорили о других любимых темах Мориса Станса, связывая правительство Сато снижением барьеров на импорт из-за рубежа и инвестиции в Японию. Но ничего не было сказано о текстильной проблеме.

И все-таки дела шли, как и полагалось. На второй день переговоров с Никсоном Сато ясно пообещал, что текстильная проблема будет урегулирована так, как этого хочет президент. Сато объявил, что берет на себя всю ответственность, что это его «личное убеждение» и «клятва» держать слово, что он останется искренним и приложит все усилия для достижения этой цели. Никсон сказал, что его это устраивает. Оба руководителя пожали друг другу руки. Сато не использовал слово «всеобъемлющее», но «Есида» заверил меня в разговоре, что Сато будет соблюдать взаимопонимание. После возвращения Сато домой «Есида» снова позвонил мне в декабре, дабы подтвердить уверения Сато в том, что будет достигнуто двустороннее соглашение по текстилю, всеобъемлющее по своему действию, хотя это слово не будет использовано, чтобы облегчить внутренние проблемы Сато. Это было вполне разумно, поскольку Сато только что назначил всеобщие выборы на 27 декабря.

На переговорах опасно нацеливаться на успех, который выходит за рамки возможностей внутренней структуры одной из сторон, не говоря уже об обеих сторонах. Текстильная проблема в итоге никогда не была разрешена так, как договорились Никсон и Сато, потому что практически никто ни в одном правительстве не понимал того, как надо достичь цели, или даже в чем точно эта цель заключалась. Японские официальные лица низкого уровня немедленно отвергли наше официальное предложение, основанное на договоренности между Сато и Никсоном. Я позвонил «Есиде», который вновь сказал мне, что Сато будет соблюдать понимание, но что Сато будет держать это понимание в секрете в Японии в надежде на то, что так будет легче ему и в политическом плане, и с точки зрения бюрократии получить желаемый результат. Я все это передал Алексу Джонсону, сказав ему: «Это настоящая пьеса театра Кабуки». А оказалось, это было больше в духе рассказов Кафки.

Официальные американо-японские обсуждения вопроса о текстиле продолжались на нескольких уровнях; ни на одном из них японское правительство не предложило или не заняло позицию, хоть как-то напоминающую ту, которую обещал занять Сато. Он столкнулся с непоколебимой оппозицией со стороны японской текстильной промышленности и ее защитников в министерстве внешней торговли и промышленности (МВТП), японского партнера нашему министерству торговли. Не было правового способа, при помощи которого Сато мог бы добиться решения по его негативно настроенной отрасли промышленности. В какой-то момент Сато осуществил перестановки в правительстве, в ходе которых сменил министра МВТП, но новый министр тоже выступил против уступок.

Наша сторона осложнила проблему. Чтобы заставить сценарий Сато-Никсона работать, предполагалось, что мы займем очень жесткую позицию, которая даст возможность Сато преподнести свою договоренность с Никсоном как некий компромисс. Однако наши чиновники среднего звена, знания которых о том, что возможно, основывались на заявлениях японских партнеров, никогда не думали, что мы сможем добиться максимальных требований. И они настояли на выдвижении того, что они сами считали реалистичным и долго не настаивали на жесткой позиции, которой требовал наш сценарий. Наши переговорщики выдвинули то, что, как мы сказали им, было согласованным результатом. Это, разумеется, поставило Сато в положение, которое ему было трудно отстаивать, то есть в положение человека, которого просят принять американскую позицию. Это вызвало отчаянные телефонные звонки от «Есиды» с обвинениями в мой адрес в том, что мы не держим обязательств относительно жесткой американской позиции на начальной стадии – несомненно, это не часто происходит, когда иностранное правительство жалуется на то, что ему предлагается слишком примирительная точка зрения. Все это время росло давление со стороны конгресса США с требованием применить самую тяжелую артиллерию экономической войны – законодательство с целью установления строгих ограничений по квотам на импорт японского текстиля. Вместо гармоничного решения текстильного вопроса возникла угроза превращения его в конфронтацию.

В феврале 1970 года «Есида» пригласил меня в Японию, чтобы урегулировать проблему. Не очень-то желая погружаться так глубоко в переговоры, в которых я мало что понимал и в решения которых я не мог внести существенного вклада, я настоял на том, чтобы Алекс Джонсон предложил альтернативу. Алекс предложил Фила Трезайса, торгового эксперта из государственного департамента. «Есида» отклонил кандидатуру Трезайса как слишком низкого уровня. Он хотел человека уровня члена кабинета. Выбор пал на Мориса Станса. После того как его желание было выполнено, «Есида» позвонил пять дней спустя и сказал, что нужно отложить это дело. Японцы не могли навести порядок у себя дома; в таком случае не было смысла в приезде Станса.

Вместо этого японский переговорщик прибыл в Вашингтон в марте с предложениями, которые нас не устраивали; «Есида» позвонил мне, чтобы сказать, что японское предложение только «выглядело» неприемлемым, фактическая японская позиция была более гибкой. Для Алекса Джонсона, Мори Станса или меня это не было таким уж очевидным. Потом мне снова позвонил «Есида», обещая намного лучшие предложения и упрашивая меня не прерывать переговоры. Я провел привычный для себя раунд консультаций с Джонсоном и Стансом, а потом сказал «Есиде», что ждем его новых предложений. Мы никогда не узнаем, что произошло бы, если бы на тот момент известный американский бизнесмен, ратовавший за свободную торговлю и старавшийся избежать ограничительного законодательства, не выдвинул в Токио свои собственные предложения в качестве компромисса. Действовал он по своей личной инициативе; но японцы воспользовались его предложением. Они включали меньший набор мер, чем предложения Государственного департамента, который, в свою очередь, был слишком «мягок», чтобы дать возможность Сато выдвинуть свой компромиссный вариант, и меньший, чем тот, который, как «Есида» заставил меня поверить, Сато был бы готов выдвинуть. Неудивительно тогда, что японцы быстро приняли идеи этого бизнесмена; по совету Станса и Джонсона я был вынужден позвонить «Есиде» и сказать ему, что он выступает от своего собственного имени, не имея на то никаких полномочий. Никсон попросил меня «выработать сделку» с эмиссаром Сато; задействовано «слишком много людей». Я согласился. Вряд ли было бы разумно давать возможность японцам выторговывать себе предложение, которое они считали самым лучшим.

Комедия продолжалась еще два года примерно с одним и тем же сценарием. Японский министр МВТП Киити Миядзава посетил Вашингтон в июне 1970 года и встретился со Стансом (с моего одобрения и Джонсона). Предложения Миядзавы показались Стансу отказом от всего, с чем японцы когда-то соглашались в ходе переговоров, не говоря уже о претворении в жизнь плана Сато («позиция камикадзе», как мрачно предположил Станс). Это привело к изменению президентом позиции администрации «неохотного» одобрения законодательства по квотам. Несколько раз я говорил Джонсону и Стансу о моем желании выйти из переговоров. Они призывали меня остаться; мой «тайный канал», как представляется, только предлагал надеяться на достижение какой-либо координации между хаотическими усилиями двух сторон. Питер Фланиган, помощник президента по международной экономической политике, был подключен к действиям осенью 1970 года, и была предпринята еще одна неудачная попытка получить соглашение с японцами.

Премьер-министр Сато осенью прибыл в Америку на празднование юбилея Организации Объединенных Наций. Вездесущий эмиссар прибыл заранее – хотя на этот раз то был не «Есида». Новый человек настаивал на том, что когда Сато наносил визит Никсону, то хотел урегулировать текстильный вопрос как дело чести. Я настоятельно советовал ему не поднимать этот вопрос, пока сам Сато не сможет его поставить. Никсон понял, что подчас непреодолимые внутренние препятствия могут расстроить самые лучшие намерения государственного деятеля. У него в этом плане имелся свой собственный опыт. Но еще одна осечка могла бы поколебать взаимное доверие.

Сато, однако, настаивал на еще одной попытке по текстильной проблеме. Прошлогодний спектакль повторился. Сато заявил о согласии с 14 из 16 нерешенных вопросов. Он сказал, что хочет оставить два остальных вопроса на его возвращение домой с тем, чтобы окончательное решение могло бы быть принято в Токио, а не в Вашингтоне. Попрощавшись с Никсоном, Сато объехал вокруг Белого дома к зданию исполнительного управления президента на Западной авеню и неожиданно появился в моем кабинете. Он хотел подтвердить свои обязательства в присутствии моих коллег, как сказал он. А после этого перешел к тому, что повторил все, сказанное Никсону.

Он это сделал и вернулся в Токио. И по-прежнему ничего не произошло; переговоры оставались в тупике. У меня нет сомнения в искренности обещаний Сато. Он был слишком умен, чтобы пытаться придумать такие неуклюжие отговорки, слишком честен, чтобы прибегать к уловкам в отношении страны, которую действительно любил и в отношении президента, которого уважал. Мы требовали от него слишком многого. А он обещал больше, чем ему следовало. И он был глубоко смущен своей неспособностью сдержать свои обещания. Вину следовало разделить на обе стороны.

В начале 1971 года конгрессмен Уилбур Д. Миллс, председатель комитета по ассигнованиям палаты представителей, совершил чрезвычайный подвиг, проведя переговоры о соглашении напрямую с японской текстильной промышленностью. Текстильная промышленность США и Белый дом денонсировали эту договоренность как неудовлетворительную. Посол по особым поручениям Дэвид Кеннеди, бывший министр финансов, был поставлен во главе делегации на текстильных переговорах в 1971 году. Этот спор был инкорпорирован в новую экономическую политику, объявленную Никсоном 15 августа 1971 года. Это был второй «шок» Никсона 1971 года (после секретного визита в Китай) и в большей степени результат неудач с предыдущими американо-японскими обсуждениями. В конечном счете, оказавшись под такими жесткими ударами в сочетании с неприятными угрозами установления квот указом президента в соответствии с Законом о торговле с врагом 1917 года, японцы достигли соглашения с послом Кеннеди 15 октября 1971 года.

Раздавалась критика по поводу того, что так называемая дипломатия Никсона – Киссинджера здесь продемонстрировала свое обычное понимание плюралистической политической системы демократического союзника, при котором национальные руководители не могут диктовать принятие решения как при диктатуре[133]. Хотя в то время я не очень-то уловил все тонкости политической культуры Японии, но стал очень хорошо понимать проблемы, с которыми мы сталкивались. На самом деле то были не «тайные переговоры» по неофициальному каналу получения информации в обычном смысле этого слова; я поддерживал контакты с ключевыми фигурами Госдепартамента и министерства торговли на каждом шагу, при необходимости, несмотря на призывы Никсона к обратному. Другие ведомства действительно надеялись, что канал Белого дома к Сато мог бы иметь какой-то смысл при той путанице, которая сложилась у обеих сторон. Спор не возник из-за недопонимания Никсоном скрытого обещания со стороны Сато, как предполагалось[134]. Открыто выраженное обещание Сато повторялось снова и снова им самим назначенным эмиссаром. Можно было бы сказать, что основной ошибкой было обещание Никсона во время избирательной кампании 1968 года, которое стоило слишком дорого, если измерять ее нашими внешнеполитическими целями.

Но реальная проблема лежала, разумеется, глубже, и она была фундаментально важна для будущего всех промышленно развитых демократий. Несмотря на то, что Япония, Соединенные Штаты, Канада и страны Западной Европы военно-политические союзники, мы также являемся неизбежными экономическими конкурентами. Будучи демократиями на деле, наши системы распространяют экономическую мощь, как и политическую власть, при помощи которой принимаются решения по экономическим вопросам. Ни одно правительство не решило проблему того, как можно следовать автономным национальным экономическим курсам без растущего напряжения с политическими союзниками, которые при этом являются торговыми соперниками. Еще меньше нам удавалось решить проблему координации экономических целей для укрепления согласия среди свободных народов. Мы объявляем о независимости, но неохотно принимаем тот факт, что это влечет за собой некую долю зависимости.

Таким образом, торговые споры между индустриальными демократиями по-прежнему существуют в этом мире. Давление в плане растущей конкуренции и протекционизма вновь усилилось после того, как энергетический кризис 1973–1974 годов привел индустриальный мир в затяжную рецессию. Текстильное фиаско было одной из крупных ошибок в целом во впечатляющей истории принятия решений в экономической области в Японии. И, тем не менее, уязвимость американской политики в отношении протекционистского давления, которое заставило нас так много поставить на усилия, направленные на достижение такого соглашения с японцами (всего лишь с целью предотвратить более суровые законодательные ограничения), остается серьезной слабостью американской системы. Протекционизм является прибежищем экономически слабых; более мудрая национальная политика стала бы стремиться к укреплению мобильности рабочей силы и ресурсов, чтобы мы уходили из умирающих отраслей и расширяли более продуктивные сектора производства. А протекционизм, прежде всего, является несостоятельной позицией для страны, стремящейся быть лидером союза индустриально развитых демократий. Это ввергло нас в конфликт, когда потребности государственного управления должны заключаться в том, чтобы еще раз подчеркнуть в экономической области фундаментальную общность интересов, которая, несомненно, станет работать перед лицом явной внешней угрозы нашей безопасности. Опасность, напротив, состоит в том, что экономические столкновения нарастающего ожесточения могли бы подорвать ту самую общность интересов и устремлений, которая является оплотом нашей свободы. Нам еще предстоит ответить на этот вызов.

Х. Слова и намеки: эволюция ближневосточной стратегии

Приступив к работе на новом посту, я мало что знал о Ближнем Востоке. Я никогда не бывал ни в одной арабской стране, не был знаком с ритуалами на ближневосточных переговорах. Впервые я услышал главные принципы дипломатии этого региона на обеде в британском посольстве в феврале 1969 года. Кто-то сослался на сакраментальный язык Резолюции 242 Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, мямлящей о необходимости справедливого и прочного мира в пределах безопасных и признанных границ. Я посчитал фразу такой банальной, что обвинил говорившего в том, что он шутит надо мной. Это было ошибкой, которую я больше не собирался повторять. К концу моего пребывания на своем посту я стал таким же стреляным воробьем, как и другие опытные специалисты по Ближнему Востоку. Слово стало реальностью, форма и содержание слились воедино. Я запутался в двусмысленностях, страстях и разочарованиях этого сводящего с ума, героического и опьяняющего региона. Если читателю покажется дипломатия, описанная в этой главе, страшным болотом бесконечного маневрирования и неразберихи, он поймет, что я чувствовал.

Мое личное знакомство с этим районом до 1969 года ограничивалось тремя краткими частными визитами в Израиль в 1960-е годы. Я особенно отчетливо вспоминаю свое посещение кибуца Гиносар, родины Игаля Алона, студента моего международного семинара в Гарварде в 1957 году, а позже моего коллеги, когда он занимал пост заместителя премьер-министра, министра иностранных дел. Его кибуц расположен на берегу Галилейского моря. Каждый квадратный сантиметр интенсивно обработанной земли в этом кибуце был вырван при помощи веры и со страданиями из враждебных обстоятельств географического положения и конфликта. Я помню на глади Галилейского моря одинокое рыболовное судно у края крутого откоса Голанских высот, в пределах досягаемости сирийских ружей. Я тогда подумал, как мало философы-материалисты понимают человеческую мотивацию. Здесь жил народ, который подвергался преследованиям из-за веры в течение двух тысячелетий и который стал возрождать свои мечты, бывшие все это время намного сильнее, чем трагическое реальное положение дел. Но я также думал, что значение этой веры не должно быть исчерпано в героической обороне страны, которая грозила превратиться в очередное осажденное гетто. Рано или поздно должно было наступить примирение с людьми, живущими на этом крутом откосе. Мир на Ближнем Востоке был не только физической потребностью, но и духовным удовлетворением. Мне не приходило в голову, что когда-нибудь я, может быть, подключусь к борьбе за него.

Я также не понимал, как поток слов, использованных для оправдания разного рода требований, скорее затуманивал, чем освещал основополагающие позиции. В этом бесплодном районе пустынь и голых гор, в котором возникли три из великих религий мира, существует глубокий соблазн экзальтации, усиленный тем фактом, что география не установила границ для человеческой фантазии. Только истинно преданный человек сможет выжить при таких неблагоприятных факторах местности и климата. Главным утешением человека является не природа, а вера и межчеловеческие отношения. Нигде больше не найдешь такой подбор лидеров, имеющих настолько резко очерченную личность; нигде больше убеждения отдельных государственных деятелей не играют такой кардинальной роли. Будь то толкования Талмуда в Израиле или арабская склонность к эпической поэзии, легко пересекаются пределы того, что практичный Запад считал бы эмпирической, проверенной опытом, реальностью, и все уходит в сферу страстной риторики и царство человеческого вдохновения. Горе неосторожному чужаку, который буквально воспринимает это лингвистическое изобилие и старается найти решение, спрашивая противников о том, что же они в действительности хотят.

То, что стороны конфликта на Ближнем Востоке действительно хотят, лежит глубоко в слиянии убеждений, обид и мечтаний. Официальные позиции подобно теням на стенах пещеры Платона – отражения трансцендентной реальности, которую невозможно объять в сухой приверженности букве закона в переговорном процессе.

Конфликт не существовал несколько тысячелетий, как часто говорят. Во многом он является результатом действий в нашем ХХ веке. Движения сионизма и арабского национализма, несомненно, были порождением периода конца 1800-х годов, но направлены они были не друг против друга. Только когда на смену многовекового оттоманского правления пришел британский мандат, и возникла перспектива самоопределения Палестины, арабы и евреи, до того сосуществовавшие в мире на протяжении жизни нескольких поколений, начали свою смертельную схватку за политическое будущее этой земли. Современная эпоха, породившая этот межобщинный конфликт, затем одарила его всеми своими злонамеренными возможностями. Нацистский Холокост добавил моральную актуальность стремления к созданию еврейского государства. Но не успело оно создаться и получить благословение международного сообщества в 1948 году, как было вынуждено защищать свою независимость от арабских соседей, не понимавших, почему они должны идти на жертвы, чтобы компенсировать европейские противозаконные действия, к которым они сами не имели никакого отношения. Победа Израиля в войне 1948–1949 годов, в свою очередь, разожгла огонь арабского национализма, когда традиционные режимы, дискредитировавшие себя поражением, попали под власть радикальной идеологии – панарабизма и социализма. В то время регион и стал центром соперничества периода «холодной войны», которое не только обострило местный конфликт, но и представило собой угрозу того, что внешние державы могут быть втянуты в крупную конфронтацию.

К 1969 году Израиль существовал уже в течение 20 лет, не будучи признанным своими соседями, находясь под постоянными ударами повстанцев, оскорбляемый на международных форумах и испытывающий трудности из-за арабского экономического бойкота. Сами его размеры отражали хрупкое качество его государственности; он был всего 14,5 километра в ширину в самом узком месте между средиземноморским побережьем и границей с Иорданией. Главная дорога между разделенным Иерусалимом и Тель-Авивом в некоторых местах располагалась менее чем в полукилометре от арабских застав. Имея непримиримых противников на всех границах, Израиль проводил внешнюю политику неотделимо от своей оборонной политики. Его главной и окончательной целью было то, что для многих других стран является отправной точкой внешней политики, – принятие его соседями его права на существование. Естественным образом он видел в захваченных в 1967 году территориях гарантию своей безопасности, которую он безрезультатно ждал на протяжении всего периода своего существования. Он боролся как за территорию, так и за признание, не желая допускать, что эти цели могут оказаться несовместимыми.

Такая пропасть в восприятиях, – в которой, как и во всех трагедиях, обе стороны были правы, – представляет собой то, что придавало арабо-израильскому конфликту его горькую неразрешимость. Когда истины вступают в схватку, компромисс становится первой жертвой. Соглашения достигаются только посредством уверток. Прогресс исчезает, как только стороны приступают к конкретике. Это стало ясно со все большей очевидностью, когда мы приступили к работе. Ближний Восток по-прежнему еще не выбрался из трясины последствий шестидневной войны. Позиции ужесточились, дипломатия зашла в тупик, а враждебные действия нарастали.

5 июня 1967 года Израиль сделал рывок через свои границы, доведя последовательность событий до их кульминации, в которой арабская риторика исчезла вместе с арабскими намерениями. В мае 1967-го Советский Союз предупредил Египет о том, что израильская атака на Сирию неизбежна. Это советское утверждение было фальшивкой. Была ли это умышленная ложь, предназначенная для того, чтобы спровоцировать напряженность и заработать дешевое доверие, или то было искреннее недоразумение, оно запустило в движение судьбоносный процесс. Президент Гамаль Абдель Насер моментально приказал своей армии выйти на Синайский полуостров, который на практике был демилитаризован с 1956 года, и объявил, что он блокирует Тиранский пролив, контролирующих доступ в израильский порт Эйлат из Красного моря. Он попросил Генерального секретаря Организации Объединенных Наций У Тана убрать чрезвычайные силы ООН, которые находились между израильскими и египетскими войсками вдоль международной границы. Сомнительно, что Насер стремился к военному столкновению; даже вполне возможно, что он был удивлен той готовности, с какой У Тан пошел на выполнение этой просьбы. Насер, не исключено, намеревался всего лишь занять некую героическую позу.

Порой события, сводящие на нет намерения игроков, выходят из-под контроля. Как только египетская армия заменила войска ООН на собственных границах, у Израиля не оставалось иного выбора, как провести мобилизацию, потому что территория Израиля слишком мала, чтобы самортизировать первый удар. А как только Израиль провел мобилизацию, решение воевать следовало принять в течение нескольких недель, поскольку его экономика не могла выдержать неопределенную утрату рабочей силы, занятой мобилизацией, но он не мог провести и демобилизацию, имея египетскую армию на своих границах. Международная дипломатия действовала своим неторопливым ходом. Зондаж следовал за консультациями и заверениями; государственные деятели в мире обсуждали различные формулировки с целью преодоления объявленной блокады Тиранского пролива. Не ведущие ни к чему обмены шли безрезультатно, пока Израиль не уничтожил египетские военно-воздушные силы одним ударом во время неожиданного нападения утром 5 июня. Война закончилась через шесть дней, Израиль оккупировал территории в Египте, Сирии и Иордании – Синайский полуостров, Голанские высоты и Западный берег реки Иордан. Новые захваченные территории в три раза превосходили размеры самого Израиля.

Арабский радикализм рос в геометрической прогрессии после войны 1967 года. Политикой Египта, ключевой арабской страны, и поистине большинства арабского мира по-прежнему руководил непостоянный Насер. Растущее присутствие палестинских повстанцев в Иордании угрожало самому существованию умеренного прозападного хашимитского короля Хусейна. Волнения со стороны аналогичных групп не давали Ливану сформировать правительство на протяжении почти всего 1969 года. Советский Союз внедрился довольно прочно в регионе, направляя массированные военные поставки в Египет, Ирак и Сирию. Арабские страны, находящиеся на линии фронта с Израилем, разорвав свои связи с Соединенными Штатами в 1967 году, стали зависеть от советской поддержки, как дипломатической, так и материальной. Какой бы ни была формальная советская дипломатическая позиция, их поставки оружия укрепляли ирредентистские и бескомпромиссные штрихи арабской политики, выраженные встречей в верхах Лиги арабских государств в Хартуме в конце августа 1967 года в единогласном объявлении «трех нет» – «нет мира с Израилем, нет переговоров с Израилем, нет признания Израиля».

Постепенно некоторые сегменты арабского мира стали понимать, что непримиримость приведет к сохранению израильской оккупации захваченных территорий. Если Сирия отказалась от переговоров, то Египет и Иордания предприняли пробные осторожные заходы в направлении достижения какой-то формы договоренности. Они требовали ухода Израиля на границы периода до 5 июня 1967 года, но демонстрировали готовность рассматривать заявления о ненападении, о праве каждого государства на безопасное существование и признание Израиля. Это хотя и ознаменовало квантовый скачок от враждебности, характерной для арабского подхода на протяжении двух десятилетий, но было совершенно недостаточным с точки зрения заявленных Израилем требований: прямые переговоры без посредников, безопасные и признанные границы (эвфемизм изменения границ), открытые для торговли и туризма, и гарантия свободного судоходства по международным водным путям. Даже умеренные арабы не согласились бы не на что иное, кроме полного ухода с захваченных территорий, и они отвергали прямые переговоры. (По крайней мере, открыто. Иордания фактически поддерживала секретные прямые контакты с Израилем в тот период.) Радикальные арабы отвергали мирный процесс на любой основе. Палестинская террористическая организация боевиков Аль Фатах в программном заявлении в октябре 1968 года отвергала «все компромиссы, имеющие целью прекращение вооруженной борьбы», предостерегала арабские правительства от следования по такому пути и заявляла о себе как о «свободном, открытом, несектантском, нерасистском обществе в Палестине»[135], – другими словами, кладя конец существованию Израиля.

Резолюция 242, о которой мне придется слышать еще так много, просто скрывала эти разногласия, когда была принята Советом Безопасности ООН 22 ноября 1967 года с одобрения обеих сторон. В ней говорилось о «справедливом и прочном мире» в «безопасных и признанных границах»; она призывала к прекращению «всех претензий или состояний войны», к выводу израильских вооруженных сил «с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта», и к признанию «суверенитета, территориальной неприкосновенности и политической независимости» каждого государства. Но вскоре стало очевидно, что эти неоднозначные фразы были приемлемы для каждой стороны только по той причине, что каждая из них могла интерпретировать их к своей пользе. Египет и Иордания трактовали положение о «выводе с оккупированных территорий» как требующее вывод со всех оккупированных территорий; Израиль воспринимал «безопасные и признанные границы» как исключающие возвращение к границам до шестидневной войны. Для Израиля вывод означал отказ от материальных гарантий, и он требовал что-то равнозначное взамен. Для арабов вывод означал возврат того, что они считали принадлежащим им – отсюда они полагали вывод израильских вооруженных сил своим правом, а не израильской уступкой.

Эти противоречащие друг другу перспективы господствовали в ближневосточном споре и мешали любому переговорному процессу; каждая сторона стремилась достичь своей первоочередной цели как входной платы на переговоры. Египет настаивал на том, чтобы вывод израильских войск предшествовал выполнению или даже переговорам любому из других условий. Израиль требовал прямых переговоров с самого начала, что имело двойное преимущество получения, по крайней мере, подразумеваемого признания и минимизации опасности навязывания чего-либо со стороны великих держав. Согласие Иордании с Резолюцией 242 было получено в 1967 году благодаря обещанию нашего посла в ООН Артура Голдберга о том, что положения резолюции помогут возврату Западного берега Иордании с небольшими исправлениями в линии прохождения и что мы готовы использовать все наше влияние для получения Иорданией какой-то роли в защите святых мест в Иерусалиме. А коль скоро никаких переговоров не велось в ту пору, то и обещание не имело никакого значения.

Резолюция 242 поручала Генеральному секретарю У Тану назначать специального представителя для переговоров со сторонами и попытаться начать переговоры. У Тан выбрал шведского посла в Москве Гуннара Ярринга. Для того чтобы посмотреть, удастся ли добиться хоть какого-то согласия среди разноголосицы, Ярринг начал свою миссию с рассылки вопросника заинтересованным сторонам для выяснения их позиций. После нескольких месяцев уклонения от ответов они, в конце концов, сказали ему, каждый в своей расплывчатой формулировке, то, что уже объявили открыто упрощенным и порой демагогическим языком. Посетив Ближний Восток, Ярринг обнаружил, что реальные позиции сторон были даже еще больше несовместимы, чем их открытые заявления.

В эмоциях, лежащих в основе аргументов каждой из сторон, было немало пафоса. Израиль настаивал на «обязывающем мире». Только страна, которая никогда не знала мира, могла бы придавать такое большое значение этой фразе. Поскольку, что означает обязывающий мир среди суверенных наций, когда одним из атрибутов суверенности является право менять свое мнение? Три столетия Франция и Германия вели войны на протяжении жизни почти каждого поколения; каждая заканчивалась формальным «обязывающим» мирным договором, который ничего не делал для недопущения последующей войны. Да и «открытые границы» в 1914 году не смогли предотвратить развязывание мировой войны, потрясшей Европу до основания. Большинство войн в истории велись между странами, которые начинали с мира. На Ближнем Востоке имело место особое помешательство, состоявшее в том, что войны там начинались между странами, технически уже бывшими в состоянии войны.

Насер настаивал на безоговорочном уходе с оккупированных территорий, – но никогда не объяснял, каковы стимулы для Израиля к уходу в свете его двусмысленных предложений по отказу от участия в военных действиях. И он также не ссылался на прежний пример мирного урегулирования, основанный сугубо на безоговорочном уходе победителя с отвоеванных территорий. Но для Насера перспектива признания Израиля была такой личной травмой, что просто одно упоминание им этой фразы, как ему казалось, устраняет какую-либо необходимость придавать ей конкретный смысл.

В других регионах мира подобные обстоятельства вполне могли бы завести в тупик, нарушаемый время от времени рядом войн, до тех пор, пока истощение не создавало равновесие, которого разум не смог определить. Но Ближний Восток во второй половине ХХ века был в водовороте глобальной политики. Хотя в конце 60-х годов прошлого столетия нефть еще не рассматривалась как редкий товар, важность Ближнего Востока – на перекрестках континентов и цивилизаций – была понята очень и очень четко. Советский Союз, который в конце 1940-х годов списал Ближний Восток как оказавшийся вне пределов достижимости его влияния[136], через 10 лет активно взялся за продажу вооружения, а 20 лет спустя направлял уже тысячи военных советников в Египет. Советское присутствие представляло собой главное геополитическое изменение со времен Второй мировой войны. На протяжении 15 лет он помогал обострять конфликт. Со временем Советы стали действовать с нарастающей смелостью. В 1956 году они вмешались в какой-то степени в дипломатию Суэцкого кризиса и делали туманные угрозы относительно военного подключения после того, как наше давление на Великобританию и Францию позволило безбоязненно это сделать. После 1967 года число советских военных советников на Ближнем Востоке увеличилось в пять раз. На протяжении 1960-х годов советское влияние росло значительными темпами в Египте, Сирии, Ираке, Алжире, Судане и в более поздние годы и в Ливии. Война 1967 года, которую они помогли спровоцировать, позволила Советам впервые в истории создать постоянный флот из примерно 50 кораблей в Средиземном море.

Роль внешних сил была настолько же сложной, как и у главных игроков. Советский Союз действовал в качестве защитника дела арабов; он поддерживал арабские предложения, не делая и намека на возможный компромисс. Западноевропейские страны разрывались между собственным бессилием и предчувствием экономических бед из-за очередного конфликта. Самая активная, Франция при де Голле, фактически встала на арабские позиции после шестидневной войны. Что же касается Соединенных Штатов, то президент Джонсон в речи 19 июня 1967 года попытался обойти все рифы противоречий, избегая любых уточнений. В его обсуждении границ, признания и прав судоходства он стал неким предвестником мистических двусмысленностей Резолюции 242. Египет вместе с арабскими государствами разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами вследствие войны 1967 года. Мы, таким образом, оказались без старших дипломатов в столицах ключевых арабских стран, которые, тем не менее, требовали нашей помощи в переговорном процессе. Насер настаивал на том, чтобы мы оказывали давление на Израиль в его интересах, предлагая в ответ перспективу восстановления дипломатических отношений, прерванных им под полностью надуманным предлогом, который так никогда и не был прояснен[137]. У нас совершенно не было никакого стимула так поступать до тех пор, пока его политика продолжала опираться на советскую поддержку и потакала радикальным настроениям во всем арабском мире.

Я всегда считал, что необходимо уменьшить масштабы советской авантюристической политики на Ближнем Востоке. По этой причине действия Соединенных Штатов во время Суэцкого кризиса 1956 года поразили меня как достойные сожаления. Нам следовало понять, что наш неожиданный отказ от финансовой поддержки строительства Асуанской плотины в Египте станет началом, а не концом кризиса. И кризис, когда он начался, на мой взгляд, неправильно регулировался. Какой бы ни была чья-то точка зрения на британские и французские военные действия, я был убежден в том, что нам придется дорого заплатить в предстоящие годы за нашу близорукую игру на публику. Я не считал, что нанесение обиды нашим самым близким союзникам получит большую благодарность от Насера и тех, кто им восхищался. Напротив, он, по всей вероятности, прочно встал бы на позиции, враждебные западным интересам. Умеренные режимы, поддерживавшиеся британской мощью и престижем, особенно в Ираке, по всей вероятности, должны были бы ослабеть, если не оказаться обреченными на закат из-за того, что они могли расценивать наши действия как переход на сторону радикальных элементов, примером которых и был Насер. Великобритания и Франция с учетом того, что их уверенность в своих силах и чувство глобальной значимости были поколеблены, поспешат избавиться от остававшихся международных обязательств. Реальности власти в таком случае заставят нас заполнить образовавшийся вакуум на Ближнем Востоке и к востоку от Суэца и взять на свои собственные плечи все моральные обязательства по принятию трудных геополитических решений.

Когда я принял свой высокий пост, мои возможности претворять в жизнь свои взгляды на ближневосточную политику отличались от моей позиции по другим вопросам. По другим вопросам Никсон выслушивал ведомства в течение какого-то времени, а затем действовал из Белого дома. Таким образом, моя служба стала брать на себя постоянно увеличивающиеся в объеме обязанности. Но на Ближнем Востоке президент сделал различие между моим планированием и моими оперативными функциями. Мне было разрешено планировать, предупреждать, откладывать. Я мог заставить обсуждать вопросы в рамках СНБ, – но вплоть до конца 1971 года мне не разрешалось осуществлять дипломатию, за исключением редких периодов острых кризисов, таких, как сирийское вторжение в Иорданию в сентябре 1970 года.

Для этого были две основные причины, на мой взгляд, среди которых двусмысленные отношения Никсона с государственным секретарем Роджерсом и его оценка внутренних обязательств активной ближневосточной политики. В силу недоверия Никсона к государственному департаменту я выдвинулся вперед, чем неизбежно смутил и расстроил Роджерса, а Никсон постоянно искал способы утешить своего старого приятеля. Одним из них было сохранение какой-то сферы внешней политики для господствующего влияния Роджерса. Но то, что Никсон давал одной рукой, он был склонен отбирать другой. Сферы, которыми он не очень-то собирался заниматься, были те, в которых успех казался неоднозначным, такие, как Африка, или те, в которых риски, с точки зрения внутренней реакции, были весьма высоки. Ближний Восток отвечал обоим критериям Никсона. Он посчитал, что почти любая активная политика неизбежно потерпит крах; кроме того, она навлечет гнев сторонников Израиля. Поэтому ему показалось полезным держать Белый дом как можно дальше от прямого соприкосновения с огнем.

Он также подозревал, что мое еврейское происхождение могло бы заставить меня склониться слишком сильно к Израилю. И, подобно другим президентам, был вполне способен на подпитку неустранимого соперничества (несмотря на уже ставшие ритуалистическими возражения, что все не так) между канцеляриями Государственного департамента и советника по национальной безопасности с целью усиления своего собственного контроля.

Была еще одна причина для сравнительно более активной роли государственного департамента на Ближнем Востоке, и она заключалась в характере заместителя Госсекретаря, который был назначен главой бюро по делам Ближнего Востока и Южной Азии. Впечатлительный, общительный, временами неистовый, Джозеф Сиско был не обычным сотрудником внешнеполитической службы. Он никогда не работал за рубежом; только настойчивость Дина Раска позволила ему получить повышение на самый высокий пост в этой службе, в который отборочные комиссии, применяющие более традиционные критерии оценки, постоянно ему отказывали. Но заняв этот пост, он оказался живым свидетельством того, чтоˊ одаренное богатым воображением руководство могло получить в Государственном департаменте даже при президенте, принявшем решение проводить собственную внешнюю политику. Чрезвычайно изобретательный, обладающий талантом для стратагемного мышления, то есть просчитанной последовательности действий, являющейся жизненной основой ближневосточной дипломатии, порой предлагающий больше решений, чем существовало проблем, Джо Сиско взял на себя бюрократическую инициативу и никогда ее не выпускал из рук. Он был ловким и проворным в коридорах Вашингтона и быстро установил личные отношения со мной, поняв, что в администрации Никсона президентский авторитет будет последней инстанцией. В итоге он, вероятно, провел столько же времени, посредничая между Роджерсом и мной, сколько между арабами и израильтянами. Большая часть информации, которая поступала в Белый дом о повседневном курсе ближневосточных инициатив государственного департамента, шла от Сиско ко мне или к Халу Сондерсу, старшему помощнику по вопросам Ближнего Востока в моем аппарате. Джо умудрялся оставаться лояльным к обоим его боссам, Роджерсу и президенту, и служил обоим отлично. После того как я стал Государственным секретарем, я сделал его заместителем Государственного секретаря по политическим вопросам, самый высокий пост карьерного дипломата в департаменте. В этом качестве он стал незаменимым сотрудником и близким другом.

Множество инициатив

Когда новая администрация приступает к работе, в порядке вещей, что они «примутся» за важные международные проблемы; новые президенты всегда упрекают своих предшественников в том, что они оставили в наследство проблемы, которые не были окончательно «урегулированы». Любому американскому руководителю трудно принять тот факт, что в некоторых конфликтах противостоящие друг другу позиции просто-напросто непримиримы. И, действительно, когда нет готовности к компромиссу, настаивание на преждевременном решении вопроса только усилит незащищенность и нестабильность; события, которые надо было бы притормозить, могут быть ускорены; придается толчок давлению, которое потом трудно контролировать. Каждая новая администрация должна понять, – часто на собственном горьком опыте, – что одной из самых трудных обязанностей в деле формирования политики является терпение в поисках выбора нужного момента для решительного действия.

Многие соблазны в плане «что-то предпринять» ожидали новую администрацию, когда она пришла к власти. В начале февраля 1969 года израильские источники сообщили, что имело место 1288 случаев саботажа и терроризма за полтора года с шестидневной войны до конца 1968 года: 920 случаев на иорданском фронте, 166 – на египетской границе, 37 – на линии прекращения огня с Сирией, 35 – на границе с Ливаном и 130 – в секторе Газа. Израильские потери за этот же период, как сообщалось, составили 234 человека погибших и 765 раненых из числа военного персонала, также 47 погибших и 330 раненых среди гражданского населения – поразительный итог для страны с населением в 2,5 миллиона человек. Это сопоставимо с цифрами 20 тысяч убитых и 100 тысяч раненых для страны размером с Америку. Израиль наносил ответные удары в виде воздушных налетов на бейрутский международный аэропорт 28 декабря 1968 года, а артиллерийские перестрелки через Суэцкий канал стали частым событием.

Приглашения к американскому дипломатическому участию не прекращались. В частности, два таких приглашения ожидали новую администрацию. 30 декабря Советы предложили мирный план для выполнения резолюции 242; он отражал арабское требование полного выхода Израиля и определение такого минимального по своему смыслу мира, что явно был обречен на провал. А 16 января 1969 года Франция предложила четырехсторонние консультации по Ближнему Востоку – между Соединенными Штатами, Советским Союзом, Великобританией и Францией.

На заседании СНБ 1 февраля мы должны были решить, как отвечать на эти инициативы, и в целом, уходить или нет от неактивной политики, которая была характерна для времени Джонсона. Очень быстро стало ясно, что Государственный департамент жаждет сам выступить с инициативой. Каким целям или стратегии послужило бы наше подключение, выяснялось бы только в результате переговоров. Госдеп считал, что наша обязанность заключается в том, чтобы помочь навести мосты между сторонами и нацелить их на компромисс при посредничестве Ярринга. Более того, поскольку стычки усиливались, как утверждалось в аргументации, мы не могли себе позволить оставаться безучастными. Все стороны в регионе открыто заявляли о том, что считают, что Соединенные Штаты могли сыграть важную роль в поисках урегулирования. Следовательно, как утверждали в Госдепе, нам действительно следует принять в этом деле активное участие. Был расчет на то, что общий подход мог бы быть достигнут среди заинтересованных сторон, как, впрочем, и среди внешних сил, благодаря одному только импульсу от переговорного процесса. Что касается советской проблемы, то Государственный департамент утверждал, что, поскольку Москва, как представлялось, получала выгоды от игры на напряженности, мирное урегулирование, непременно, разрушило бы эту стратегию. Такой курс, как минимум, стал бы проверкой истинных советских намерений.

Новый президент собирался получить свой первый опыт работы в качестве некоего бюрократического катка. В характере бюрократии двигаться почти незаметными шагами к своей цели, которую она сама еще очень смутно представляет себе. Первым шагом, как правило, является просьба к президенту или Государственному секретарю дать полномочия для «исследования» определенного курса «в принципе» с торжественным заверением, что это решение не создаст ни прецедента, ни обязательства для следующего шага и что формирующие политику люди сохранят полный контроль над этим процессом. Этот первый шаг всегда предполагает серию других; исследование серьезного предмета может только раскрыть его трудные стороны и усилить давление, направленное на преодоление этих трудностей. А вскоре президента попросят начать действовать, чтобы устранить тупиковую ситуацию, которую его собственная политика и создала. Это именно то, что сторонники активной политики очень сильно желают. И они тут же с охотой предлагают планы по выходу из тупика. Многие специалисты по Ближнему Востоку в Госдепе были опечалены равнодушием, с которым президент Джонсон относился к конфликту, который они привязали к внутренней политике. Их готовность была в дальнейшем подкреплена взглядами некоторых американских дипломатов на то, что кризис не представляется истинным до тех пор, пока мы сами не становимся его частью. В таком подходе коренились основы идеи о том, что нас никогда нельзя рассматривать (никогда не уточнялось, кем) безразлично относящимся к возникающим столкновениям.

У меня были серьезные сомнения по поводу спешки с переговорами, цели которых мы не могли четко себе обозначить и за исход которых нас сделают ответственными. Я также ставил под сомнение утверждения, лежащие в основе этой рекомендации. Мне казалось, что мы вряд ли найдем общие точки соприкосновения между заинтересованными сторонами. Мне в особенности не нравились предлагаемые нам форумы переговоров. С учетом советского и французского пристрастного отношения к арабской точке зрения (и давления, оказываемого на англичан), четырехсторонний форум, предложенный Францией, со всей вероятностью привел бы к расстановке сил не в пользу Соединенных Штатов. С другой стороны, двусторонние переговоры – между Соединенными Штатами и Советским Союзом – могли бы, даже если бы на них был достигнут какой-то прогресс, представить Советский Союз в позитивном плане как навязавший нам ближневосточное урегулирование, а если бы они провалились, взвалить на нас всю вину.

Более серьезным делом, чем выбор форума, была постоянная и главная предпосылка – открыто заявленное одним из представителей Государственного департамента на заседании СНБ 1 февраля условие – о том, что Соединенные Штаты должны будут уговорить Израиль пойти на соглашение. Это означало, что нас просят оказать давление на союзника от имени стран, которые, за исключением Иордании, разорвали отношения с нами, проводили политику, как правило, враждебную по отношению к нам, и были клиентурой Москвы. В силу этого я сомневался в разумности американского давления в пользу общего урегулирования до тех пор, пока мы не увидим со всей ясностью, какие уступки сделают арабы, и до тех пор, пока те, кто выигрывает от него, не станут друзьями Америки, а не будут зависимыми от Советов. Тем временем, я предпочел бы во многом израильско-иорданские переговоры, в которых примет участие такой хороший друг, чем израильско-египетские переговоры, в которых нас стали бы просить помогать советскому протеже. Короче, я считал, что предпосылкой эффективной ближневосточной дипломатии было уменьшение советского влияния, чтобы прогресс не был приписан его давлению, а умеренные правительства получили бы какой-то простор для маневра.

Я высказал свои озабоченности президенту на следующий день. Он пригласил меня сопровождать его в армейский госпиталь имени Уолтера Рида, чтобы навестить бывшего президента Эйзенхауэра, находившегося в то время в прогрессирующей стадии болезни, которая унесла его жизнь семь недель спустя. Эйзенхауэр, которого усадили в мягкое кресло, выглядел даже еще более истощенным, чем в последний раз, когда я его видел. Он большую часть времени потратил на предупреждение относительно утечек с мероприятий по линии СНБ. Никсон сказал ему о наших дискуссиях по Ближнему Востоку. Эйзенхауэр выступил против масштабного американского участия в переговорах. Возможно, в результате мучительных страданий, которые он пережил в ситуации с Суэцким каналом в 1956 году, он считал, что самым лучшим было бы, чтобы стороны сами все решили между собой. Если мы станем активничать, то будем вынуждены, в конечном счете, стать арбитром, а потом предлагать сторонам собственные гарантии на случай любого возникшего итогового урегулирования. Это заставит нас быть втянутыми в ближневосточные трудности навсегда.

На следующий день я не пробыл в своем кабинете и нескольких минут, как мне позвонил рассерженный Эйзенхауэр. Он только что прочитал в «Нью-Йорк таймс» сообщение о том, что на заседании СНБ было принято решение о том, что Соединенные Штаты станут теперь проводить более активную политику на Ближнем Востоке. С энергией, которая противоречила моей памяти о его слабости, – и образным языком, который не соответствовал его радостной улыбке, – он отругал меня за то, что я подвел президента, не ограничив число членов СНБ. Моим долгом было, по его словам, не допустить попытки бюрократии воздействовать понукающе на президента такого рода утечками новостей. Случившееся подчеркивало его острую критику, прозвучавшую накануне вечером; нам следует держаться в стороне от Ближнего Востока.

В тот же самый день я отправил свои дополнительные соображения в виде служебной записки. Я посчитал само собой разумеющимся, что президент собирался принять решение относительно каких-то форм активной дипломатии, предпринимаемой как в ответ на подталкивания со стороны Госдепа, так и в силу его обещаний периода избирательной кампании относительно новых американских инициатив. Я постарался объяснить вероятные издержки такого курса и мои сомнения относительно его шансов на успех. Я утверждал, что на самом деле стороны никогда сами не будут в состоянии достичь урегулирования в атмосфере нарастающего насилия. Но из этого не вытекает, что мы сможем в такой обстановке сделать что-то лучше. Я сомневался в том, что Насер сможет взять на себя минимум обязательств по поддержанию мира, приемлемого для Израиля. Напряженные усилия по достижению всеобщего урегулирования, по всей вероятности, провалятся; мы, таким образом, будем растрачивать наш политический капитал, обостряя трудности и расширяя конфликт, разрушая наши возможности по сдерживанию конфликта в случае возникновения. Мне казалось, что нам будет лучше всего сосредоточить внимание на частичном урегулировании, таком, как отдельное урегулирование с Иорданией[138], у которой была длительная и вполне благородная история дружбы с Соединенными Штатами. Я настаивал на том, чтобы президент, если он продолжит так действовать, получил от Госдепа не только предложения по процедурным вопросам, но подробную схему содержания условий мира, которые он будет поддерживать, – изложение их, в конце концов, было целью нашего дела.

Между мной и Никсоном состоялась частная беседа во второй половине дня 3 февраля. Он чувствовал себя «загнанным в угол». Он не мог открыто отвергнуть французское предложение, поскольку такой шаг свел бы на нет его усилия по улучшению отношений с де Голлем. Он также видел в Ближнем Востоке некий рычаг, с помощью которого мог бы попытаться ослабить в какой-то степени советское сотрудничество с Вьетнамом. И он не хотел брать верх над Государственным департаментом по вопросу, по которому в нем все были единогласны и твердо придерживались своей позиции. К сожалению, эти цели были несовместимы. По моему мнению, как я говорил ему, у нас было больше вероятности заполучить сотрудничество с Советами по Вьетнаму, если бы мы действовали обдуманно на Ближнем Востоке, где советские клевреты представляли собой слабую сторону, чем облегчали его трудности посредством переговоров, которые дали бы Советам блестящую возможность продемонстрировать нужность для арабских друзей. Да и нашу бюрократию нам не удалось бы успокоить, согласившись на рекомендуемый ею первый шаг в этой шахматной партии. Она, несомненно, сделала бы шаг назад с просьбами дать ей более точные инструкции, которые повели бы нас по скользкому пути. Если мы не будем осторожными, от нас потребуют выходов из каждого тупика посредством выдвижения нашего собственного плана, – который нас в таком случае попросят навязать непокорным сторонам.

Внешнеполитические решения, однако, редко являются результатом абстрактного анализа. Никсон не хотел подмять под себя Государственный департамент, настроить против себя де Голля или дать отповедь Советскому Союзу. Понимая это своим нутром, я предложил путь движения без окончательной заангажированности. Вместо того чтобы выбирать между четырех– и двусторонними форумами, мы могли бы сохранить некоторую долю свободы действий, согласившись с обоими предложениями. Мы достигли бы прогресса на четырехстороннем форуме, полагаясь на зондирующие переговоры с Советами. Действуя таким образом, мы могли бы попытаться увязать ближневосточные дискуссии с нашими более широкими озабоченностями, включая советскую помощь по Вьетнаму. И на четырехстороннем форуме наши европейские союзники будут с осторожностью подходить к возможности выступить на стороне Советов против нас, если будут знать, что у нас есть свой двусторонний вариант. Для того чтобы не допустить бесконтрольного хода процесса, мы могли бы настоять на том, что президент рассмотрит результаты зондажного этапа переговоров, перед тем как перейти к официальным дискуссиям.

Президент со мной согласился. 3 февраля я уведомил Роджерса и Сиско о принятом решении. 5 февраля государственный департамент в соответствии с указаниями объявил, что Соединенные Штаты рассматривают французское предложение «позитивно» и что мы начнем консультации с Советским Союзом, Великобританией и Францией на двусторонней основе для выработки «меры понимания», что позволило бы сделать скорейшую встречу четверки «плодотворной и конструктивной».

Мой план не сработал. Он был слишком заумным. Я мог дать заряд для разработки плана переговоров и попытаться изменить направление бюрократических усилий, но не контролировать темпы переговоров. Госдеп относился к хитроумной тактике Белого дома как к подачке в области внутренней политики и поспешил завершить «зондажные» переговоры как можно скорее. Меньше чем за две недели я обнаружил, что Государственный департамент уже планирует последующие шаги: разработку наполненных содержанием, всеобъемлющих принципов для ближневосточного мирного урегулирования – как раз именно то, что я планировал растянуть на несколько месяцев.

По мере активизации работы дипломатии нарастало внутреннее оживление. В течение недели с объявления о нашем «позитивном» отношении к четырехсторонним переговорам сторонники Израиля отреагировали с такой энергией, с которой я так хорошо познакомлюсь в предстоящие годы. Они отражали собственную озабоченность Израиля тем, чтобы сторонние силы не стремились заменить его на прямых переговорах с арабами. Делегация в составе шести конгрессменов во главе с Эмануэлем Селлером от Нью-Йорка, представлявшая руководство палаты представителей от обеих партий, вначале посетила меня, а затем президента 13 февраля. Они рассматривали начало четырехсторонних переговоров как признак того, что Соединенные Штаты движутся в направлении диктата; они совершенно не доверяли этому форуму и опасались, что он сблизит нас с французскими и советскими взглядами.

Если в конгрессе уже возникла озабоченность по поводу формата переговоров, то я представлял себе вопли протеста, когда мы перейдем к вопросам по существу. Разительная пропасть между позициями двух сторон вновь была продемонстрирована в интервью, которые официально дали президент Египта Насер и премьер-министр Израиля Леви Эшколь американскому новостному журналу[139]. Египтянин требовал полного израильского ухода в качестве предварительного условия для выполнения арабами положений Резолюции 242. Израильтяне дали ясно понять, что Израиль не вернется к довоенным границам ни при каких условиях и что у него есть очень конкретные идеи относительно требований по достижению «мира». Ситуацию дальше осложнила смерть премьер-министра Эшколя в конце февраля, и это означало, что Израилю предстояла перспектива сложной политики года выборов, пока Голда Меир, названная преемницей Эшколя, не получит новый мандат на выборах, запланированных на октябрь.

Это только усилило мою убежденность в том, что время еще не созрело для активных переговоров. Возникшее в итоге разногласие на деле никогда не было урегулировано. Бюрократия хотела начать вести содержательные переговоры как можно скорее, опасаясь усиления советского влияния из-за ухудшающейся ситуации. Я считал, что отсрочка в целом в наших интересах, поскольку она давала нам возможность демонстрировать даже радикальным арабам, что мы являемся неотъемлемой частью любого прогресса и что никакое советское давление не способно вырвать у нас эту отсрочку. Государственный департамент хотел подогреть переговорный процесс, приняв, по крайней мере, ряд советских идей, содействовать компромиссу. Я же хотел расстроить планы радикалов, – которые были в любом случае враждебны нам, – показывая, что на Ближнем Востоке дружба с Соединенными Штатами является предпосылкой дипломатического прогресса. Когда я сказал Сиско в середине февраля, что мы не хотим быстрого успеха на четырехсторонних консультациях в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, я говорил языком, который противоречил всем убеждениям его департамента.

Советы тем временем заглотнули нашу наживку. На моей самой первой встрече с Добрыниным 14 февраля он сказал мне, что советское руководство готово вести переговоры с нами на двусторонней основе по Ближнему Востоку, предпочтительнее вне рамок ООН. Он повторил эту же мысль во время его первой встречи с Никсоном 17 февраля. Никсон уклонился от предложения доверительных двусторонних переговоров по Ближнему Востоку на уровне Белого дома. Он придерживался своего взгляда на то, что этот канал будет доступен только в обмен на сотрудничество по Вьетнаму.

Переговоры президента в Европе во время его поездки в конце февраля и начале марта 1969 года усилили давление на Соединенные Штаты с тем, чтобы они активнее подключались к этому делу. Англичане и французы, естественно, хотели, чтобы основные переговоры были проведены в четырехстороннем формате. Они напрямую не возражали против параллельных американо-советских дискуссий, но их энтузиазм в отношении этой формы работы был на порядок сдержаннее. Де Голль отмечал с олимпийским спокойствием, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут говорить о чем угодно, о чем они захотят вести переговоры, до тех пор, пока избегают создания впечатления некоего сговора. Помимо этих озабоченностей процедурного характера, – а общая поддержка де Голлем полного ухода Израиля наслаивалась на гарантии со стороны четырех держав – ни у одного европейского руководителя не было какой-то конкретной идеи относительно того, как подвести стороны к всеобъемлющему решению. Они великодушно оставили такие детали для нас.

К началу марта давление со стороны заграницы и нашей бюрократии уже объединилось и вызвало непреодолимый мощный импульс в отношении активной американской роли. Даже еще до принятия президентом решения Джо Сиско уже обсуждал с Добрыниным эффективность двусторонних переговоров. На энтузиазм Сиско никак не повлиял тот факт, что он проведет двусторонние переговоры, в то время как четырехсторонние переговоры пройдут под эгидой Чарльза Йоста, нашего представителя в Организации Объединенных Наций.

Добрынин, несколько сконфуженный, во время официального завтрака со мной 3 марта настоятельно просил дать разъяснения о связи между двусторонними переговорами, начала которых он с нетерпением ожидал, и четырехсторонним форумом. Он дразнил меня сообщением о том, что Советский Союз готов обсуждать пакетную сделку, так сказать, план, требующий одновременного выполнения всех его положений, в отличие от предыдущего арабо-советского требования того, чтобы процесс начинался с израильского ухода. Он хотел знать, на каком форуме следует обнародовать его план. Он обозначил предпочтение в плане обсуждения некоторых наиболее чувствительных тем, таких, как границы, по каналу Белого дома. Исходя из нашей стратегии использования Ближнего Востока как рычага по Вьетнаму – и помня о нежелании Никсона, чтобы я участвовал в этих делах, – я уклонился от этого предложения. Я посоветовал Добрынину вести двусторонние переговоры с Сиско.

На следующий день, 4 марта, настал черед израильского посла поинтересоваться нашими целями. Ицхак Рабин был героем войны Израиля за независимость, в качестве начальника Генерального штаба сил обороны Израиля он был архитектором победы в шестидневной войне. Если не считать его ум и упорство, он мало был похож на посла. Скупой на слова, скромный, задумчивый, страшно не любивший пустую болтовню, Рабин обладал немногими характеристиками, типичными для дипломатии. Многословные люди наводили на него скуку, а банальности его обижали; к несчастью для Рабина, этого добра вполне достаточно в Вашингтоне. Он ненавидел двусмысленности, насквозь пронизывающие дипломатию. Он мне стал страшно нравиться, хотя мало что предпринимал, чтобы поощрять это чувство. Его цельность и аналитические способности в том, чтобы всегда доходить до сути, были потрясающими. Я очень ценил его суждения, часто даже не связанные с Ближним Востоком, и доверял его мотивировке, даже если позиции его страны не всегда совпадали с позициями нашей. Мы стали хорошими друзьями и оставались такими, несмотря на все перипетии и дрязги, которые доставались нам в силу наших обязанностей.

Во время того первого разговора я не смог ответить на его вопрос о нашей политике; мы сами с ней еще не определились. Но я был вполне уверен в том, что президент продолжит заниматься как четырех-, так и двусторонним форумами. Мой личный совет состоял в том, чтобы Израиль подготовил конкретную программу, четко формулирующую определение «мира», который его устраивал бы; только это могло бы дать нам критерий, который позволял бы судить о прогрессе.

Как я и опасался, скорее сам импульс переговоров, чем продуманная стратегия, вел к принятию решений. Уже в начале марта Сиско докладывал об успехе, который я считал более разумным отложить на потом. Он к тому времени уже почти выполнил свои первые указания и просил дать ему дальнейшие директивы, – над подготовкой которых в Госдепе работали в течение двух недель, чтобы президент зря не терял время. Другими словами, менее чем за месяц после начала «неторопливого», «зондажного» процесса Сиско и его коллеги были готовы предложить Никсону сообщение о том, что мы выдвигаем содержательные всеобъемлющие принципы.

Теперь довод Государственного департамента был точно противоположным тому, в соответствии с которым зондаж преподносился президенту изначально. Если месяцем ранее утверждалось, что решение начать четырехсторонние переговоры не влекло за собой никаких обязательств по существу вопроса, то теперь заявлялось, что неофициальный зондаж не может долго вестись, за исключением тех случаев, когда имеется какой-то конкретный план, такой, как набор принципов. Заявлялось, что без выдвижения своих собственных идей мы застрянем с менее сбалансированными позициями, представленными остальными тремя державами. И мы должны проделать все это очень быстро. Государственный департамент настаивал на том, чтобы запланированный на середину марта визит израильского министра иностранных дел Аббы Эбана стал окончательной датой для президентского решения. Эбану следовало сказать, что мы планируем выйти с документом на четырехстороннем форуме и на переговорах с Советами. Процедура, которую я создал для того, чтобы замедлить ход вещей, была полностью исчерпана за менее чем четыре недели.

Мои взгляды не претерпели изменений в результате событий предыдущего месяца. 5 марта я написал президенту, обобщив все мои озабоченности:

«Все указывают на то, что от нас ожидают привести Израиль на любые переговоры. Арабы полагают, – ошибочно, но с неизменным постоянством, – что мы сможем заставить Израиль делать все, что захотим. Французы и англичане считают, что мы можем сделать больше, чем делаем. Вероятно, только Советы, – которые знают пределы собственного влияния в Каире и Дамаске, – реалистически понимают пределы нашего влияния в Иерусалиме, но они находят слишком много пропагандистских преимуществ в нашей поддержке Израиля, чтобы признать правду открыто.

И, тем не менее, все также говорят, что урегулирование в этом году маловероятно, как раз в силу того, что израильская политика в период после Эшколя и в год выборов строго ограничит способности Израиля к компромиссу.

Аргументы, обычно приводимые для того, чтобы попытаться достичь маловероятного, таковы: 1) сама по себе попытка будет служить стабилизирующим фактором на Ближнем Востоке, и 2) договоренность об урегулировании в этом году является единственным способом ослабить палестинцев. Но может создаться ситуация, в которой: 1) слишком активная попытка может ухудшить более положение дел, чем отказ от решительных всесторонних усилий в настоящее время, и 2) урегулирование фактически сможет усилить палестинцев и ослабить арабские правительства, которые признают его».

Наша дилемма состояла в том, что, если мы станем давить на Израиль, то тем самым поддержим арабских радикалов и советских клевретов, которые расценят это как оправдание их непримиримости и связи с Советами. По аналогичной причине такое давление может подтолкнуть Израиль на экстремальные действия или, по крайней мере, занять круговую оборону и отказаться вообще от каких-либо уступок. Если, с другой стороны, нам не удастся надавить на Израиль, вина за тупик падет на нас. В том случае, когда Израиль согласится с компромиссными условиями, палестинцы тогда, вполне возможно, заблокируют урегулирование при поддержке сирийцев и иракцев. Умеренные арабские правительства, которые согласятся на урегулирование, попадут под удары радикалов. Хусейн и даже Насер станут уязвимыми. Результатом будет не просто провал переговоров, а растущий хаос и новая опасность войны. Другими словами, с учетом влияния и непримиримости Советов, воинственности Насера и силы федаинов, как я утверждал, Ближний Восток не готов для всеобъемлющей американской инициативы.

Государственный департамент подготовил документ об «общих принципах», который вел именно в этом направлении. В нем утверждалось, что целью переговоров было обязывающее договорное соглашение, хотя и необязательно мирный договор. Прямые переговоры «не имели значения» на начальной стадии, но, вероятно, произойдут «на каком-то этапе». Принципы разрешали минимальные изменения, по сравнению с ранее существовавшими границами, но такие изменения «не должны отражать вес завоевания». (Язык, касающийся «веса завоеваний» представлял собой эвфемизм Государственного департамента в отношении настаивания на почти полном уходе Израиля; он появился еще раньше в одной речи президента Джонсона 10 сентября 1968 года.) Четко выраженной предпосылкой, лежащей в основе этих принципов, было предположение о том, что в то время как Гуннар Ярринг из ООН должен был бы встать во главе, а четырехсторонние и двусторонние переговоры служили бы «поддержкой» ему, в конечном счете, усилие могло бы сработать только тогда, когда Соединенные Штаты предпримут все возможные меры воздействия на Израиль. Одна из более ранних версий документа об общих принципах Госдепа настаивала на израильском уходе на довоенные линии границ с Египтом и Иорданией, за исключением небольшой правки ее прохождения только в одном случае с Иорданией. По этому положению мне удалось смягчить принципы Госдепа на встрече с Сиско, хотя в любом случае следовало ожидать взрыва со стороны Израиля.

10 марта Никсон одобрил рекомендацию Государственного департамента представить документ об общих принципах Эбану во время его визита; затем документ будет обсужден пункт за пунктом между Сиско и Добрыниным и представлен на четырехсторонний форум в качестве основы для консультаций. Никсон дал мне понять, что разделяет мой скептицизм относительно того, что из всего этого выйдет, но он сказал, что это займет каким-то делом Госдеп, пока мы в Белом доме будем заниматься Вьетнамом, ОСВ, Европой и Китаем. (Не исключено, что он дал Роджерсу противоположное объяснение.) Роджерс гордо обнародовал новый подход на открытых слушаниях перед сенатским комитетом по международным отношениям 27 марта, рассказав сенаторам о том, что «в прямых интересах Соединенных Штатов оказать все имеющееся у них влияние, в какой бы форме это ни было целесообразно и эффективно…». Призывая к «безопасным и признанным границам» и «договорным обязательствам», состоянию мира, Роджерс добавил важную формулировку: «По нашему мнению, уточнения существовавших ранее границ должно придерживаться тех линий, которые требуются для взаимной безопасности и не должны отражать вес завоеваний».

Переговоры Сиско с Добрыниным растянулись на девять сессий с 18 марта по 22 апреля и шли в предсказуемом русле. Единственной темой, которую обсуждали, был документ об американских общих принципах, при этом Добрынин требовал от Сиско большей конкретики. Дать больше конкретики в таком контексте означало подробное изложение более твердой позиции по таким вопросам, как окончательные границы, которые могли бы только спровоцировать шум в Израиле, ясно обозначив, что мы больше склоняемся к советско-египетскому требованию полного ухода Израиля. Мы представили общие принципы четырем державам 24 марта, и результат был аналогичным. Вновь американская позиция оказалась в центре дебатов, когда наши союзники пытались подтолкнуть нас к дальнейшим усилиям. Понятие «дальнейшие усилия» имело аналогичное оперативное значение, как предоставление «большей конкретики». Мы становились посмешищем, нас постоянно просили изменить наши позиции для спасения переговоров, которые мы сами начали, предположительно, с целью облегчения давления на нас.

В конце марта я направил промежуточный доклад президенту о двусторонних переговорах:

«Пока до сего времени мы избегали худших опасений из-за неподготовленной позиции, все бремя переговоров может по-прежнему пасть на нас – за представление всех конкретных предложений и за перетягивание Израиля на свою сторону. …Хорошее определение справедливого урегулирования это то, которое сделает обе стороны недовольными. Если так, то нам следует добиться советской помощи, и Советы должны разделить обвинения за продвижение неприятного решения».

Мы уже отделили нашу позицию от израильской; Советы ответили разграничением своей позиции от арабской. Перед тем как нам предстояло предпринять новые шаги, как я подтвердил вновь, необходимо было разработать согласованную позицию Соединенных Штатов по условиям окончательного урегулирования, по тактике, при помощи которой этого можно было бы добиться, по соотношению двух– и четырехсторонних переговоров и по осуществлению координации обоих форумов с действиями Ярринга. Другими словами, все это дело завершится неразберихой.

Все эти маневры процедурного характера не избавят нас от необходимости выслушать мнение самих заинтересованных сторон – процесса, который непосредственно приведет нас в соприкосновение с реальностью в очередной раз.

Гости Ближнего Востока

Первым мы услышали красноречивого Аббу Эбана, прибывшего в Вашингтон в середине марта для переговоров в Белом доме и Государственном департаменте. Я встречался с Эбаном в Израиле неофициально, в бытность его министром образования. Это был мой первый профессиональный контакт с ним. Я никогда не встречался с кем-то, кто мог бы сравниться с ним по знанию английского языка. Предложения вытекали из него в мелодичных конструкциях, достаточно сложные и дающие возможность проверить умственные способности слушающего и одновременно оглушить его виртуозностью стиля говорящего. Речь его текла ровно, без выделения кульминационных моментов, своим шелестом напоминая неумолимый чистый горный поток. Прервать его казалось просто немыслимым, поскольку любой знал, что сделать это можно только в виде идиоматического выражения, которое могло выглядеть варварским. Ни один американец или англичанин никогда не напоминал мне так остро о том, что английский язык является для меня, в конце концов, вторым языком.

Красноречие Эбана, – к сожалению для тех, кто должен вести переговоры с ним, – было связано с первоклассным умом и полным профессиональным владением искусства дипломатии. Он всегда был отлично подготовлен. И он знал, чего хотел. Он полностью применял свой принцип о том, что нечто меньшее, чем 100-процентное соглашение с точки зрения Израиля, свидетельствовало о недостатке объективности. Даже самая сочувственная позиции – скажем, на 90 процентов – осуждалась как «разрушительная», «ослабляющая» или как «утрата самообладания». Я не был совершенно уверен в том, что более обычные и прозаичные коллеги Эбана в Иерусалиме ценили и уважали его красноречие настолько, насколько это делал я. Его премьер-министр, как представляется, иногда обходил его, прибегая к более неортодоксальным каналам. Но я вряд ли был в сильном с моральной точки зрения положении, чтобы возражать против каналов, обходящих какого-либо министра иностранных дел.

Эбан активно возражал против самой концепции четырехсторонних и двусторонних переговоров на том основании, что расклад окажется не в пользу Израиля и там, и там. Эбан подчеркнул одно израильское требование, которое, по его оценке, менее всего будет принято арабами: упор на прямых переговорах и арабских подписях на совместном мирном договоре. Подписанный мирный договор был обязателен, как объяснял он, в силу особого отношения, которое арабы выказывают к подписанным обещаниям. Я не вызвал у него никаких эмоций, высказав мнение о том, что мое заведомо известное недостаточное знание арабской истории не подтверждает большую или меньшую приверженность подписанным договорам, по сравнению с другими частями мира.

Эбан, впрочем, был слишком умен, чтобы тратить время на обсуждение истории со мной. У него была длительная встреча с Госсекретарем Роджерсом 13 марта, в ходе которой ему показали документ об общих принципах, он отверг документ и попросил не выдвигать его. Эбан энергично возражал против наших формулировок относительно границ. Ему представлялось, что это было бы опережением того, что, как настаивал Израиль, могло бы стать предметом переговоров между заинтересованными сторонами. А чтобы мы не были слишком уверенными в себе по поводу любой другой партии из документа о принципах, Эбан точно так же отверг положение о гарантиях великих держав. «Глобализацией» каждого события на Ближнем Востоке, как сказал он, мы превращаем этот район во второй Берлин. Египет не готов к такому миру, какого требует Израиль. Эбан был убежден в том, что советское присутствие в Египте все больше исключает гибкость со стороны Насера. Переговоры с Иорданией, менее радикализованной и менее зависимой от советского влияния, были более обнадеживающими.

Делая свой окончательный вывод, Эбан не видит ничего невыносимого в сохранении статус-кво. Израиль больше предпочел бы, если бы Соединенные Штаты избегали активной роли и дали возможность Яррингу следовать своим курсом. Израиль делал вид, что хочет вести переговоры, но проявлял глубокий пессимизм по поводу перспектив всеобъемлющего урегулирования. Это означало, что не было смысла идти курсом, который мы определили для себя, не исключив сильное столкновение с Израилем.

Следующими гостями были арабы. Они были не намного сговорчивей.

Когда бывший президент Эйзенхауэр скончался 28 марта, Насер назначил Махмуда Фавзи, своего специального помощника по иностранным делам в ранге министра, принять участие в похоронах в качестве представителя Египта. Присутствие Фавзи в знак уважения к руководителю страны, с которой Египет не имел дипломатических отношений, было признаком особого уважения и дипломатического этикета. Фавзи был приятным господином, профессионалом с вкрадчивыми манерами образованного египтянина и усталым видом человека, который повидал на своем веку массу человеческих слабостей. Считая Египет зависимым от Советского Союза государством, я не воспользовался представившейся возможностью, чтобы установить более тесные личные контакты. В свете моего последующего опыта я очень об этом сожалел.

Визит Фавзи случился после почти полутора десятков лет ухудшения отношений между Египтом и Соединенными Штатами. В этот период Насер направил бессвязное письмо новоизбранному президенту, в котором перечислялись его жалобы на Соединенные Штаты, но также и содержался намек на то, что при определенных обстоятельствах он был бы готов возобновить отношения. Эта тема также прозвучала у Насера, когда губернатор Скрэнтон посетил Каир в начале декабря. Египет хотел возобновить связи, но хотел бы в качестве предлога видеть более благоприятную американскую ближневосточную политику. На протяжении начала 1969 года Насер повторял просьбу к Америке сломать лед. Приостановка продажи истребителей F-16 «Фантом» Израилю было одной из его идей. Маловероятно, чтобы она получила одобрение у Израиля. Хотя мне казалось, что Насер переоценил то благо, которое мы получили бы от него, восстановив дипломатические отношения, я написал Никсону в марте о том, что мы уже предприняли несколько шагов, предлагавшихся Насером (хотя и совершенно по другим причинам). Мы вели активную дипломатию; выдвигали общие принципы; Роджерс озвучил будущую позицию по границам перед сенатским комитетом по международным делам. Как представлялось, основа для возможного сближения между Вашингтоном и Каиром существует.

На этом фоне я провел две встречи с Фавзи в плане подготовки его визита к Никсону 11 апреля. Но вскоре обнаружилось, что у Фавзи нет полномочий восстановить дипломатические отношения. Он должен будет доложить о нашей реакции в Каир; отношения могут быть восстановлены только в том случае, если будет иметь место какое-то конкретное продвижение вперед. Он не уточнил, что подразумевает под этой фразой. Египет, по его словам, был готов продвинуться вперед, частично по той причине, что Советы подталкивали его в направлении к миру. Как представляется, они понимали, что не будут в состоянии помочь своим арабским друзьям каким-то иным путем. В состоянии тупика советское положение в арабском мире было обречено на ухудшение.

Последним пунктом в программе Фавзи, конечно, была именно стратегическая возможность, которую, как я предполагал, ждут Соединенные Штаты. Если советская позиция в Египте неизбежно должна была бы ухудшиться, то чем больше будет откладываться урегулирование, то тем меньше у нас стимула принимать первое советское или египетское предложение, особенно до тех пор, пока Советский Союз сохраняет крупные силы в Египте, а египетская дипломатия ориентируется на Москву. Условия, предложенные Фавзи, в любом случае едва ли могли вызвать оптимизм. Египет отказывался подписать совместный документ с Израилем; его обязательства простирались не далее Совета Безопасности (в котором Советский Союз имел вето); он никак не хотел устанавливать дипломатические отношения с Израилем; миротворческие силы ООН могли быть выведены по предварительному уведомлению за полгода. Эти позиции никогда не смогли бы убедить Израиль пойти на полный уход, которого требует Египет.

11 апреля Фавзи вежливо заверил Никсона в том, что Египет хочет сократить военные расходы и вложить ресурсы во внутреннее строительство. Он не просил Соединенные Штаты оказывать давление на Израиль, чтобы тот делал что-то вопреки своим интересам. Он не просил беспристрастного отношения к Египту. А в том, что касается восстановления отношений, то, как он сказал, время для этого еще не созрело.

Вплоть до сегодняшнего дня я так и не понял мотивов Насера. На протяжении нескольких месяцев он передавал срочные сигналы, указывающие в направлении восстановления отношений. Он послал Фавзи, известного как миротворец, в Вашингтон. Фавзи вел себя достойно, но по этому ключевому вопросу данные ему указания, к его очевидному замешательству, не позволяли что-либо предпринять. Было совершенно неясно, что себе представлял Насер, как Никсон мог бы справиться с внутренней оппозицией, израильскими отказами и советским равнодушием, чтобы поддержать по максимуму цели страны, которая отказывается от дипломатических отношений с нами и чья внешняя политика оставалась в корне недружественной. Насер фактически стремился иметь дела с нами путем шантажа, но у него не было ничего, чем он мог бы угрожать нам. Когда позже в тот год администрация Никсона выдвинула четкий план как по египетской, так и по иорданской границам по линиям, до этого объявленным Насером как приемлемые, он отказался не только принять их, но и возобновить отношения. Он упивался своим радикализмом, который считал обязательным в плане его панарабских амбиций, и ради этого он, должно быть, вынужден был оставаться в постоянной конфронтации с нами на Ближнем Востоке и в третьем мире даже ценой риска по отношению к нашей готовности учитывать его интересы.

У меня нет сомнений в том, что Соединенные Штаты провели бы мирный процесс с большей энергией на ранних стадиях работы администрации Никсона, будь Насер более гибким. Главными препятствиями на пути более активной американской роли была антиамериканская внешняя политика Насера и господствующая роль Советского Союза в Каире. Фавзи не был в состоянии заверить нас в том, что это не является закрепленными принципами египетской политики. Вместо этого при всем его обаянии Фавзи в соответствии с указаниями Насера спокойно настаивал на удовлетворении всех запросов, не давая ничего взамен: поддержку США против Израиля, советскую поддержку против Соединенных Штатов, руководство радикальным движением во всем третьем мире. Внешняя политика не работает таким образом. Насер не мог сделать выбор между своими риторическими амбициями и его интуицией в отношении пределов способности Египта реализовать те амбиции. Он умер, так и не сделав этого выбора. Только его великий преемник Анвар Садат сможет сложить этот пазл.

Провал миссии Фавзи оказал воздействие на другого арабского гостя, храброго короля Хусейна из Иордании. Хусейн был одним из самых привлекательных политиков, с которыми мне довелось встречаться. Маленький король, – как его с любовью называли наши должностные лица, – энергично отстаивал арабское дело даже тогда, когда его арабские братья не отвечали взаимностью на его лояльность. Как только я познакомился с ним довольно хорошо, я мог измерять его гнев по поводу того, что он рассматривал как бесчувственность или бюрократический педантизм, по степени повышения его легендарной вежливости; его использование почтительного «сэр» резко возрастает количественно, когда его охватывает ледяное поведение. (Он, наследственный монарх, называл меня «сэр», когда я был всего лишь президентским помощником.)

Он был настолько галантным, насколько и вежливым. Однажды он пилотировал вертолет, в котором находились моя жена Нэнси и я, в головокружительном полете на предельно малой высоте. Для того чтобы он летел выше, Нэнси сказала невинно, что она не знала, что вертолеты могут летать так низко. Король заверил ее в том, что они могут летать и еще ниже, проведя оставшуюся часть полета почти у земли. Если бы он воспользовался этой возможностью, то смог бы получить мое согласие на любое политическое требование, пообещав лететь повыше.

Хусейн стремился достойно и смело примирить и совместить в себе роль арабского националиста и друга Америки. Будучи прозападным монархом в омуте арабского радикализма, он сохранял свою независимость, равно как и уважение правителей в регионе, которые были менее всего очарованы династическим принципом. Он в значительной мере зависел от американской помощи, но мирился с нашими неуклюжими и подчас унизительными процедурами, никогда не теряя своего хладнокровия и терпения, но и никогда не опускаясь до роли просителя. Он был первым арабским руководителем, готовым вести переговоры об установлении мира с Израилем, поддерживая периодические и где-то даже бесполезные контакты с Иерусалимом. Беда была в том, что сила переговорных позиций Хусейна не соответствовала его выдержке, а доступные варианты не соответствовали его расположенности что-то сделать. В силу этого у него не было возможности ни для независимых действий, ни для шантажа, который является содержанием ближневосточной политики. В 1969 году федаины («готовые пожертвовать собой» повстанцы) Организации освобождения Палестины образовали государство внутри его государства, но не сбили его с умеренного курса; несколько месяцев спустя (как мы это увидим в Главе XV) он смело и решительно дал отпор их попытке бросить вызов его власти.

На встрече с Никсоном 8 апреля Хусейн, говоря также от имени Насера, подчеркивал, что оба руководителя являются приверженцами Резолюции 242 Совета Безопасности и готовы подписать любой документ с Израилем, за исключением мирного договора. Хусейн признавал необходимость каких-то малозначительных исправлений границы. Если Израиль уступит сектор Газа и отдаст его под иорданское правление, изменения в прохождении границы на Западном берегу Иордана могут быть достаточно значительными. (Как представляется, к сожалению, с точки зрения ретроспективы, что больше не ведутся научные исследования сепаратной иордано-израильской сделки, включающей обмен Газы на территории на Западном берегу). Хусейн настаивал на том, что они оба, Насер и он, были готовы рассматривать демилитаризованные зоны и свободный доступ через Суэцкий канал, как и через Тиранский пролив. Давление арабских экстремистов было «готово» восстановить связи с Соединенными Штатами. Но примирительное воздействие этих высказываний было по большей части испорчено переговорами Фавзи со мной и его вызвавшей разочарование встречей с Никсоном три дня спустя, как уже было описано.

Дипломатия: вечно новые предложения

Тупик, возникший между сторонами на Ближнем Востоке, неизбежно отразился на четырех– и двусторонних переговорах. Решение, казавшееся очевидным для наших партнеров на тех переговорах, заключалось в том, чтобы толкнуть нас в драку за навязывание мира. 14 апреля Добрынин сказал мне, что двустороннее предприятие требует более конкретных предложений, в частности, по границам. Советы и арабы хотели, чтобы мы уточнили смысл наших туманных формулировок относительно «малозначительных исправлений границы» и «веса завоеваний», то есть явная настойчивость в отношении того, что уход Израиля будет полным. Заверяя меня в советском желании и готовности помочь продвижению урегулирования, Добрынин предложил нам попытаться выдвинуть совместное американо-советское предложение; если Соединенные Штаты выйдут с более конкретных позиций по каждому из принципов, Советы тогда продвинут их среди арабов. Поскольку Добрынин фактически просил нас принять арабскую программу, было неясно, что он предлагал «продвигать» арабам. Мне казалось, что он старался получить доверие в арабском мире за то, что свелось бы к миру, навязанному нами Израилю. На нас давили точно так же и в том же направлении и на четырехстороннем форуме. Де Голль, который почтил память президента Эйзенхауэра, приняв личное участие в заупокойных службах, сказал Никсону 31 марта о том, что четверке следует попытаться договориться об общих условиях урегулирования. И, тем не менее, мы знали из наших консультаций в Нью-Йорке о том, что у каждого из участников имелась своя собственная идея относительно того, какими должны были быть эти условия, – и что ни одно неприемлемо для Израиля. На каждом форуме нас просили навязать мир, для чего нам не нужны были никакие форумы. Именно такой исход я и предвидел.

В самой стране большинство в обеих палатах конгресса сплотилось в поддержку позиции Израиля в совместном открытом заявлении: прямые переговоры, мир на основе договора и никакого давления на Израиль в плане его предварительного ухода. Как и во Вьетнаме, все заканчивалось переговорами с нами самими.

Неудивительно, что чем безрезультатнее были переговоры в марте и апреле 1969 года, тем сильнее становилась военная конфронтация в местах соприкосновения сторон. В связи с нарастанием случаев применения силы У Тан предупредил 22 апреля о том, что «фактическое состояние активной войны» существует вдоль Суэцкого канала; представитель Каира объявил о недействительности прекращения огня 1967 года. Столкновения нарастали, поскольку Израиль отвечал на нападения федаинов с территории Иордании. Ливан объявил о чрезвычайном положении в тщетной попытке прекратить налеты федаинов со своей территории на территорию Израиля. То, что стали называть «войной на истощение», велось уже по-серьезному.

Другими словами, через два месяца после выдвижения новой американской инициативы мы оказались, так или иначе, вновь на стартовой позиции. Мы подтвердили вновь то, что и так знали: у сторон имеются очень большие расхождения во взглядах относительно понимания безопасных и признанных границ, графика и масштаба ухода, характера признания и действительного процесса переговоров.

Со всей очевидностью требовался еще один обзор и пересмотр политики.

То, что начиналось в феврале как исследование с целью определения целесообразности переговоров, к маю превратилось в утверждение о том, что Соединенные Штаты имеют обязательство спасти переговоры, выдвинув новые и все более конкретные предложения. Никуда не деться от того факта, что предложения одной из сторон были совершенно неприемлемы для другой стороны. Стороны не удастся подвести хитроумными процедурами к отказу от своих позиций, которых они придерживались и за которые боролись во время трех войн на протяжении более чем 20 лет. Зияющая пропасть между ними могла бы быть преодолена только формулировками, настолько двусмысленными, что они просто повторяли бы отговорки Резолюции 242 Совета Безопасности.

При таких обстоятельствах жизненно важным вопросом для нас стал вопрос не о выдвижении общих принципов, а о готовности настаивать, – в случае необходимости оказав давление, – что означало, когда предложения были сформулированы, давление на Израиль. Переговоры были обречены зайти в тупик, так или иначе. Если бы мы держались за наши нечеткие позиции, четырех– и двусторонние переговоры потерпели бы крах, а обвинения во всем пали бы на Соединенные Штаты. А если бы мы были более конкретными, то оказались бы в крупной ссоре с Израилем, не получив при этом дружеского расположения со стороны арабов. А Советский Союз и их клиентура, напротив, оказались бы главными выгодополучателями. И если бы мы уклонились от оказания давления на Израиль, по внутренним или внешнеполитическим причинам, переговоры все равно застопорились бы. На мой взгляд, это было неизбежное следствие попыток добиться всеобъемлющего урегулирования, когда позиции сторон слишком разнятся, когда Советы поддерживают арабскую позицию, а нам еще не удалось занять место посредника.

Роджерс утверждал, что выдвижение детального плана улучшит нашу позицию, даже если он будет отвергнут. По его мнению, нет иного способа проверить возможность урегулирования, не проверив на практике египетские, советские и израильские взгляды. В силу этого Государственный департамент предложил на президентское одобрение проект детального плана мирного урегулирования между Египтом и Израилем, основанный на границах, предшествовавших 5 июня 1967 года. Проект иордано-израильского мирного соглашения должен был последовать вскоре.

Я высказал президенту свои серьезные сомнения. Я предсказывал, что этот план вызовет гневные возражения с обеих сторон. Границы будут совершенно неприемлемы для Израиля, а арабы – при нынешнем состоянии образа мысли Насера – будут не готовы взять на себя необходимые обязательства по обеспечению мира. План не улучшит наших отношений с арабами; он усилит советские позиции; Советы и его клиентура первыми получат выгоды от того, насколько далеко они нас подтолкнули, а потом обвинят нас в том, что мы не идем достаточно далеко и не толкаем Израиль на позиции, на которые обещали его довести.

Эти вопросы обсуждались перед президентом на заседании СНБ утром 25 апреля. Президент, разрывающийся между предупреждением в моей памятной записке и давлением со стороны своего бюрократического аппарата, избежал принятия решения. Вместо этого он попросил меня после всего поработать с Сиско по совершенствованию предложения Госдепа для того, чтобы ослабить опасности, которые я предвидел. Документ после пересмотра был одобрен президентом 5 мая. Изменения носили преимущественно косметический характер. Было известно, что президент не был готов резко и напрямую заблокировать шаги своего Государственного секретаря по Ближнему Востоку. Мое влияние было слабым. В новом варианте Соединенные Штаты неожиданно не стали представлять всеобъемлющий план для египетско-израильского урегулирования; скорее, их условия станут выдвигаться в серии переговоров между Сиско и Добрыниным. Кроме того, Соединенные Штаты не стали связывать себя с самого начала с подталкиванием Израиля в направлении израильского ухода из Синая; скорее, формулировки по границам оставались двусмысленными, причем уход на довоенные линии границы «не обязательно исключался» как вариант. Такого рода изменения могли только задержать – они не могли остановить – пресс Государственного департамента; коль скоро президент одобрил окончательную позицию, ее так или иначе должны были выдвинуть.

Все это было тем более верным, что Джо Сиско не верил в неспешные переговоры. Как только президент одобрил пересмотренную стратегию, он приступил ко второму раунду переговоров с Добрыниным. Сиско не тратил зря время, начав 6 мая и завершив их к 9 июня. Сиско быстро выдал по частям позиции Соединенных Штатов по ключевым вопросам. Вскоре стало очевидно, что Советы не собирались принимать их и неизбежно стали бы просить большего. Например, мы настаивали на прямых арабо-израильских переговорах на какой-то стадии. Добрынин хотел это не акцентировать. По границам мы стояли на том, что прежняя международная граница между Египтом и подмандатной территорией Палестины «не обязательно исключалась». Советский Союз требовал полного ухода к довоенным границам без каких-либо изменений. Мы приветствовали демилитаризацию всего Синая; Советы этого не делали. Мы настаивали на свободе судоходства через такие международные водные пути, как Тиранский пролив или Суэцкий канал, в то время как Советы строили свою позицию на отсылки к Константинопольской конвенции 1888 года, ссылка на которую носила двусмысленный характер в случае применения к нынешним обстоятельствам. Имели место также расхождения по вопросу о беженцах. 11 июня Добрынин пожаловался мне о новом тупике; он сетовал на отсутствие точности в работе Сиско, в частности, на его «абстрактные» формулировки по границе, как это назвал Добрынин (что, по крайней мере, показывало мне, что Джо придерживался данных ему инструкций).

Все это время Израиль в своей неподражаемой манере давал понять, что их неудовольствие в связи с новой американской инициативой нарастает. И это происходило как раз тогда, когда Добрынин нападал на наши формулировки с позиций арабской стороны. 13 мая посол Рабин поинтересовался целями этого нового американо-советского диалога и выразил особую озабоченность тем, что мы могли уступить по вопросу о границах. Он подверг критике также и другие положения. Израиль по-прежнему предпочитал вести прямые переговоры с арабами. Премьер-министр Голда Меир направила прочувственное письмо президенту Никсону, повторяя свою озабоченность тем, что Соединенные Штаты наносят вред переговорам предопределением исхода по основным вопросам. Для того чтобы ситуация не вышла из-под контроля, Рабин предложил пригласить г-жу Меир в Вашингтон в самое ближайшее время. Мы не были готовы к немедленной встрече. Я заполучил приглашение от президента г-же Меир посетить США осенью этого года.

Новая схватка прервала дипломатический спор. В мае, июне и июле Ближний Восток ежедневно взрывался от набегов федаинов из Иордании и от воздушных сражений на египетском и сирийском фронтах. Г-жа Меир обещала, что ответные меры со стороны Израиля будут скорыми и жесткими, семикратно превосходя арабские нападения на Израиль. В мае Насер сказал журналу «Тайм» о том, что урегулирование возможно, если Израиль согласится на полный уход и на предоставление палестинцам выбора вернуться – два этих условия Израиль уже отвергал. В том же интервью Насер также сказал, что признает «реальность» существования Израиля, но продемонстрировал свою двойственность, приказав опустить это предложение из отчета каирских средств массовой информации о его интервью. А затем в важной речи 23 июля Насер, как представляется, вновь дал задний ход; теперь он объявил о том, что Египет переходит в «стадию освобождения» в своей войне с Израилем, и осудил Соединенные Штаты и Великобританию за поддержку Израиля. Тем временем, 13 июня советский министр иностранных дел Громыко завершил свой визит в Каир подписанием коммюнике, в котором выражалась полная советская поддержка борьбы Египта «по ликвидации последствий агрессии».

17 июня Советский Союз, в конце концов, передал нам свои контрпредложения. В советском ответе содержались некоторые позитивные элементы: речь шла о работе над обязывающим соглашением и о признании Израиля. Но в нем было мало гибкости по главным вопросам, которые беспокоили нас больше всего: прямые переговоры не упоминались; окончательные границы должны твердо проходить по линиям 1967 года; вопрос о свободе судоходства оставался расплывчатым; определение окончательного мира опускало какие бы то ни было обязательства по контролю над партизанской активностью; отсутствовали какие бы то ни было упоминания о предложении относительно того, что Израиль должен осуществлять какой-то контроль, в соответствии с которым палестинцы возвращались в Израиль.

Роджерс, тем не менее, решил, что советский ответ продемонстрировал достаточное «движение вперед» для выдвижения очередного американского предложения. Поскольку Добрынин вернулся на родину для консультаций, Роджерс предложил 30 июня, чтобы Джо Сиско отправился в Москву и изложил там некоторые новые идеи. Конкретно Роджерс хотел наделить Сиско полномочиями в Москве в качестве запасного варианта на его личное усмотрение разыграть нашу «козырную карту» – недвусмысленную приверженность довоенным границам, – если бы Советы пошли навстречу по вопросам мира, безопасности и прямых переговоров.

Я посчитал это, мягко говоря, преждевременным. На мой взгляд, советский ответ не отражал каких-либо значительных уступок. По правде говоря, Советы стремились получить от нас полную арабскую программу при помощи исключительно уклончивых и по существу неуступчивых формулировок. В их ответе не содержалось готовности сделать то же самое, что мы делали, оказывая воздействие на Израиль, при помощи аналогичного давления на арабов. Как представляется, он был предназначен для первоочередной цели демонстрации незаменимости Советского Союза для его арабских прислужников. Если бы мы пошли на это, разрыв с Израилем был бы неизбежен. Тем не менее, я не был в состоянии остановить инициативу Роджерса. Я рекомендовал президенту согласиться с поездкой Сиско при условии, что мы не будем предлагать никаких новых уступок по границам. Я так советовал президенту: «Я бы не стал давать ему на этом этапе полномочия связать нас, так или иначе, с отступной лексикой. Этим мы слишком сильно обгоняем Израиль, и это приводит к сдаче наших позиций без ответной реакции. Я считаю, что русские, – а не мы, – должно быть, готовили приманку». Предложенная мной стратегия заключалась в настаивании на том, чтобы Советский Союз платил цену вместе со своими арабскими друзьями, сопоставимую той, которую, как ожидалось, должны были бы заплатить мы в случае с Израилем. Это, с одной стороны, гарантировало бы более честные переговоры, а с другой – оказывало бы какое-то сдерживающее воздействие на советско-египетские отношения. Никсон согласился; Сиско было поручено отправиться в Москву, но не для того, чтобы отвезти туда какие-то новые предложения по границе.

Сиско посетил Москву с 14 по 17 июля. Его обсуждения стали повтором обменов предыдущих двух месяцев. Даже он вернулся настроенным скептически по поводу советской гибкости и намерений. Он доложил президенту о том, что не нашел никаких свидетельств того, что Советы готовы надавить на Насера по ключевым вопросам мира и прямых переговоров. Они считали Насера своим главным инструментом на Ближнем Востоке; они не желали рисковать ни его политической позицией, ни собственным влиянием на него, требуя от него заключить мир на условиях, отличающихся от его собственных. Вместо оказания давления на Насера их стратегия, как представляется, состояла в том, чтобы твердо стоять на своем и разрушать нашу позицию до той степени, когда мы станем готовы навязать их условия Израилю. Сиско пришел к выводу, на мой взгляд, правильному, что мы тоже должны твердо стоять на своем.

Миссия Сиско привела к приостановке всяческих порывов к инициативам ровно на два месяца. Хотя на какое-то время между Белым домом и Государственным департаментом установилось редкое взаимопонимание относительно этой паузы, дипломатическая активность, как можно было ожидать, возобновилась этой осенью. Прибытие иностранных высокопоставленных лиц, включая участников ближневосточного спора, на Генеральную Ассамблею Организации Объединенных Наций создаст стимул, равно как и возможность для новой попытки.

Еще одна инициатива

Так оно на самом деле и было, поскольку в августе столкновения вновь вспыхнули на всех фронтах, и они были особенно опасными вдоль Суэцкого канала. Они не утихли в результате сожжения мечети Аль-Акса в Иерусалиме душевнобольным австралийцем. Арабы предсказуемо обвинили Израиль в этом деле; и Насер, и король Саудовской Аравии Фейсал призывали к священной войне за освобождение Иерусалима. Террористы угнали самолет авиакомпании «Транс Уорлд Эйрлайнз» в Дамаск, где израильские пассажиры удерживались в течение нескольких недель. Израильская партия труда, активизировавшаяся к осенним выборам, объявила о своем намерении удерживать часть оккупированных территорий, независимо от мирных условий.

Такая мрачная картина требовала очередного пересмотра политики. Он принял обычную форму в виде нажима Госдепа в плане выдвижения инициативы и моего требования предварительной выработки четкой стратегии. Громыко прибывал на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Роджерс и наш представитель в ООН Чарльз Йост просили Никсона дать разрешение выдвинуть американское одобрение границ 1967 года, при условии обеспечения удовлетворительных гарантий безопасности. Сиско занял более осторожную позицию.

Такого рода давления иллюстрируют то, что я считаю, является основополагающими принципами выработки внешней политики США. Коль скоро существуют запасные варианты позиции, – хотя и застрахованные разными оговорками, – они будут выдвинуты, так или иначе, вначале в виде частных комментариев и утечек в прессу, а в конце концов в виде официального предложения. Президент, который дает «добро» на запасные варианты в надежде на то, что ему никогда не придется столкнуться с их последствиями, неизбежно окажется разочарованным. Само наличие запасного варианта разрушает прочность поддержания одобренной позиции. И процесс усиливается, если бюрократические прерогативы и самолюбие отдельных личностей завязаны на отходные позиции и расчеты на их успех.

В силу этого уже знакомые дебаты разгорелись с новой силой, на сей раз на заседании СНБ 11 сентября. Представители государственного департамента утверждали, что без выдвижения нами запасного варианта продвижение вперед невозможно (довод, который, если его приводить достаточно настойчиво, непременно завел бы нас прямиком к советской позиции по каждому вопросу). Я подверг сомнению разумность такого предложения, которое обязательно было бы отвергнуто Израилем и которое могло бы даже не быть принято Египтом, поскольку зависело фактически от условий достижения мира, ранее уже отвергавшихся. В ходе следующего раунда, если бы мы придерживались этого курса, на нас неизбежно стали бы давить с тем, чтобы мы смягчили нашу позицию даже еще больше, а затем навязали ее Израилю.

Мы возвращались к стратегическим противоречиям, с которых начинали в феврале. Сторонники дальнейших уступок утверждали, что время работает против нас; чем дольше длился бы тупик, тем больше ухудшалась бы наша позиция в арабском мире. Я подчеркивал тот факт, что верно как раз противоположное. Продолжающийся тупик был в наших интересах. Он заставил бы Египет понять реальность того, что советское опекунство и радикальная внешняя политика являлись препятствием на пути продвижения вперед и что только Соединенные Штаты могут дать урегулирование. Он продемонстрировал бы слабость Советов и со временем мог бы вызвать фундаментальную реорганизацию арабской и особенно египетской внешней политики. Роджерс видел в двусторонних переговорах инструмент, при помощи которого Советский Союз помог бы нам выбраться из затруднительного положения на Ближнем Востоке. Я же считал, что именно Советы находятся в затруднительном положении, поскольку у них не было средств для достижения своих целей, кроме как за счет сотрудничества с нами, или посредством войны, которую их сателлиты обязательно проиграли бы. Если бы мы оставались совершенно спокойными, они рано или поздно должны были бы заплатить цену за нашу помощь, либо на Ближнем Востоке, либо где-то еще. Роджерс был озабочен тем, что Соединенные Штаты окажутся в изоляции на четырехсторонних переговорах. Я же считал, что это было присуще данному форуму и этого не избежать никакими заумными формулировками.

Перед заседанием СНБ 11 сентября президент втянул Джона Митчелла в дискуссию на предмет совета ему по вопросам внутренней политики, стоявшим перед ним. Митчелл, несмотря на свой грубоватый внешний вид курителя трубки, был человеком благоразумным и проницательным. Никсон ценил его политические суждения; он играл роль беспристрастного наблюдателя и защитника интересов президента, и он подтвердил свою проницательность во многих случаях. На сей раз Митчелл предупредил Никсона о надвигающейся на него опасности пострашнее бензопилы – о скандале с Израилем и без малейшей надежды на достижение мира.

Таким образом, Никсон был хорошо подготовлен к заседанию СНБ и довольно резко обошелся с Роджерсом и Сиско. «Вы, друзья, обсуждали эти вопросы с Израилем?» – спросил он. Как, по их мнению, собирался реагировать Израиль на наше согласие с границами 1967 года? Роджерс и Сиско заверили его в том, что израильтяне будут довольны общим пакетом, поскольку он будет включать элементы их определения мира. Я выразил сомнения на этот счет, указав на то, что, если я был прав, и мы не были готовы давить на Израиль, мы потеряем связь с арабами тем, что добавим обвинения в бессилии к обвинениям во враждебности. Президент решил сохранить «зондажный» характер наших переговоров вплоть до визита г-жи Меир. В то же самое время он приказал провести исследование условий урегулирования для Иордании и Сирии, равно как и для Египта. К процессу работы СНБ некоторые могут относиться несерьезно, как к инструменту по выработке вариантов; он имеет огромное преимущество тем, что предоставляет оправдание для отсрочки принятия решений.

Митчелл позже сказал мне, что у президента не было заранее сложившегося мнения по поводу дальнейших шагов. Никсон сообщил мне несколько недель спустя, что он согласен со мной в том, что лучше всего было бы отложить выдвижение конкретных предложений, чтобы посмотреть, какие могли бы сложиться напряженности между Советами и египтянами: «Они [Москва] могут заполучить встречу на высшем уровне и торговлю, но черт меня подери, если они смогут заполучить Ближний Восток». Роджерс и Сиско тем самым получили указания не говорить ничего на их переговорах с Громыко.

Голда Меир

Голда Меир прибыла в Вашингтон 25 сентября с первым визитом в Соединенные Штаты в качестве премьер-министра Израиля. Она была оригиналом. Ее детство прошло в России с ее погромами, а ее юность в качестве первопроходца в суровых краях Палестины научила тому, что только осторожные получают возможность выжить и только те, кто борется, добиваются успеха в этих усилиях. Резкие черты лица свидетельствовали о судьбе народа, который хорошо узнал возможности человеческой жестокости. Ее внимательные глаза давали ясно понять, что она не предполагает, что тех, кого она вела за собой, должна постичь та же самая участь без борьбы. И, тем не менее, она стремилась увидеть, что ее народ понял свою мечту о мире. Ее саркастический временами внешний вид никогда не затмевал сочувствие, с которым она реагировала на гибель каждого израильского солдата как на утрату члена своей семьи. Она была одним из основателей своей страны. Каждая пядь земли, за которую боролся Израиль, для нее была символом выживания ее народа, ее станут защищать от посягательств врагов, а отказываться от нее будут только под осязаемые гарантии безопасности. У нее был острый ум, замешенный на приземленности и озорном чувстве юмора. Ее нельзя было обмануть возвышенной риторикой или особенно заинтересовать некоторыми нюансами тактики переговоров. Она всегда доходила до сути вопроса. Она отвечала на высокопарный слог иронией, в беседах превалировала ее личность и проницательная психология. По отношению ко мне она вела себя как добрая тетушка к особенно любимому племяннику, так что даже признание возможности разногласий было бы вызовом семейной иерархии, возбуждающим эмоциональное возмущение. Обычно все было рассчитано. Моя жена очень любила говорить, что самые драматические представления, свидетелем которых она бывала, случались между Голдой Меир и мной, когда мы расходились во мнениях. Г-жа Меир относилась к Государственному секретарю Роджерсу так, будто сообщения о его взглядах никак не могли быть достоверными. Она явно исходила из того, что, как только он сможет объясниться, недоразумения, вызванные неизбежным несоответствием информационных телеграмм, исчезнут. После этого она обещала все простить. В том, что касается Никсона, г-жа Меир приветствовала его как старого друга еврейского народа, что было несколько неожиданно для тех из нас, кто был более знаком с двойственным подходом Никсона на этот счет. Но это создавало ему репутацию, которую надо было отстаивать. В результате он многое делал для Израиля, если и не из личного пристрастия, то из присущей ему несентиментальной расчетливости и учета национального интереса.

Ее темы для бесед с Никсоном были весьма просты. Соединенные Штаты не должны позволять Насеру избегать ответственности за примирение тем, что он привлекает других к делу урегулирования условий; Советский Союз должен знать, что Соединенные Штаты не дадут разрушить Израиль; арабы должны понять, что Израиль отнюдь не слаб. Только это принесет мир.

Никсон не достиг бы своих высот, однако, если бы обманывался некими общими моментами. Пока его беспокоила присущая государственному департаменту тактика парового катка, он ни на минуту не верил, что мир может наступить автоматически, если мы просто будем твердыми. Он еще не был готов давить на Израиль, преимущественно по внутренним причинам, и ему было совершенно не трудно заверить Голду Меир в помощи на случай советского нападения. И он ратовал за сильный Израиль, потому что не хотел, чтобы Соединенные Штаты воевали за Израиль, – а г-жа Меир именно это и имела в виду тоже. Никсон считал, что Насер станет более умеренным, только если столкнется с превосходящей мощью.

Но перед ним все еще находились политические рекомендации его Государственного секретаря; поэтому вряд ли он мог обещать, что Соединенные Штаты никогда не выдвинут новые мирные условия. Он стал тянуть время, создавая впечатление, что больше симпатизирует озабоченностям Израиля, чем его бюрократический аппарат, – что и было на самом деле, – и вышел с инициативой формулировки о том, что готов на компромисс, меняя «шило на мыло», а на самом деле вооружения на некоторые тактические подвижки на переговорах. Это означало, что он будет чутко реагировать на израильские просьбы по вооружениям, если Израиль предоставит нам некоторую свободу действий на переговорах, а Никсон, по его твердому убеждению, сможет сделать так, чтобы не потребовалось чего-то слишком многого.

Было бы слишком большим преувеличением сказать, что г-жа Меир согласилась. Точнее было бы сказать, что она молчаливо признала формулировку, значение которой откроет только будущее. Она оставила за собой право дать бой в таком случае, если понадобится, и она предпочла бы иметь в качестве своего противника кого-нибудь ниже по иерархической лестнице, чем президент. Как оказалось, ей представилась возможность дать бой совсем скоро. Формулировка «шило на мыло», предложенная президентом, стала достоянием прессы – в том виде, который подразумевал, что помощь в виде вооружений стала бы впоследствии обусловлена израильской гибкостью на переговорах. Гневные протесты г-жи Меир были нацелены (возможно, правильно) на Государственный департамент (который представлял краткий отчет президентской беседы с г-жой Меир).

Назревала серьезная бюрократическая битва. 27 сентября Добрынин посетил меня со старым советским предложением относительно совместной американо-советской позиции, на этот раз с целью выработки указаний специальному представителю ООН Яррингу. Я отклонил этот заход, приведя в качестве довода аргумент о том, что до тех пор, пока Советы не оказывают никакой помощи по Вьетнаму, совместные действия в других районах были бы «затруднительны». У меня не было намерения действовать совместно с Советским Союзом в то время, когда Советы со всей очевидностью рассчитывали попользоваться на халяву нашими усилиями. Но мой отпор привел к тому, что Добрынин просто обратился к другому каналу. Он продолжил интенсивные переговоры с Сиско в сентябре и октябре. Вернувшись к старым делам после визита в Москву, Сиско вместе с Добрыниным размышляли по поводу различных условий возможного египетско-израильского урегулирования. К 14 октября Сиско докладывал о том, что достигнут определенный прогресс по процедурным вопросам (таким, как проведение непрямых переговоров, подобные тем, которые проводил Ральф Банч 20 годами ранее на острове Родос), чтобы гарантировать продвижение вперед к вопросу о границах на следующей неделе.

У меня были свои сомнения по поводу этого «прогресса». Я считал, что Советы используют Ближний Восток, как и переговоры по ОСВ, чтобы заставить Никсона подумать дважды о грозимой им «конечной дате» 1 ноября по Вьетнаму (см. Главу VIII). Мои озабоченности меньше не стали в результате встречи между Добрыниным и президентом 20 октября. Добрынин зачитал из памятной записки, возложив всю ответственность за ближневосточный тупик только на Вашингтон. Никсон ответил резко, указав на то, что Советы были совершенно негибкими в отношении ухода Израиля, не указывая ни на какие жертвы, на которые они потребовали бы пойти Египет. Советский клеврет потерпел поражение в войне, утратил территорию и не имел никаких оснований требовать что-либо.

Пока Никсон осаживал Добрынина, Сиско закидывал удочку насчет получения полномочий сообщить Добрынину о наших запасных позициях, предусматривающих признание границ 1967 года в увязке с гарантиями безопасности. Он хотел идти дальше на заседании, намеченном на 28 октября. Я обсудил это с президентом, который согласился с тем, что не должно быть никакой американской инициативы такого рода до вьетнамского конечного срока 1 ноября. На самом деле Никсон дал ясный приказ, чтобы не было больше контактов со всеми советскими представителями до тех пор, пока он не выступит со своей программной речью по Вьетнаму 3 ноября. Сиско сопротивлялся, потому что Роджерс уже пообещал Громыко, что Сиско и Добрынин встретятся 28 октября. (Это вряд ли был убедительный аргумент, поскольку Сиско всегда мог потянуть.) Но Никсон был так поглощен Вьетнамом, готовясь к своему выступлению 3 ноября и осуществляя мораторий, что он не имел ни малейшего желания вести борьбу со своим Государственным секретарем. Он неохотно уступил. Характерно, что он стремился застраховаться запросами Джону Митчеллу и Леонарду Гарменту – помощнику президента и советнику по еврейским делам, – чтобы проинформировать руководство еврейского сообщества о его сомнениях относительно Госдеповской дипломатии. Никсон дал ясно им понять, что он проследит, чтобы ничего не вышло из инициатив, которые он одобрил.

Мы оказались в ненормальном положении, когда Никсон опирался на мою стратегию, а действовал в соответствии с тактикой Роджерса. Причины его уважительного отношения к политике Роджерса по Ближнему Востоку были именно те, что я упомянул в начале этой главы. Никсон довольно хорошо понимал, что такая дипломатия никуда не приведет; когда бы ни грозило взрывом, он обычно следовал моим советам о том, как его предотвратить. Парадокс, в конце концов, состоял в том, что проводимая в итоге политика действий урывками, выдвижением разных мучительных инициатив, от которых позже отказывались, была функциональным эквивалентом того, чего я хотел добиться в плановом порядке: поставить нас в ключевое положение на переговорах и продемонстрировать советскую неспособность добиваться прогресса.

До того времени как произошла эта демонстрация, Соединенным Штатам было совершенно невыгодно проводить активную политику. Но случайно Никсона уговорили навязать урегулирование. На одной из моих памятных записок в конце 1969 года, информировавших его о пессимизме короля Хусейна относительно мирных перспектив в условиях наличия твердой позиции Израиля, Никсон написал от руки: «Я начинаю думать, что нам следует рассмотреть возможность сильных шагов в одностороннем порядке, чтобы спасти Израиль от собственного разрушения». Но по дальнейшеми размышлении он всегда неожиданно воздерживался, потому что в 1969 году выгоду от такого курса получал бы Советский Союз и советские клевреты, громогласно настроенные враждебно по отношению к нам.

28 октября Сиско, наконец, представил Добрынину запасные позиции, которые Госдеп нетерпеливо стремился выдвинуть, – связывая Соединенные Штаты приверженностью международным границам 1967 года между Израилем и Египтом. Они включали положения о мире и установлении мер безопасности, которые, как Госдеп, не имея на то определенных гарантий, рискованно утверждал, окажутся достаточно привлекательными, чтобы убедить Израиль уйти с оккупированных территорий и убедить Советы с целью надавить на Египет. Оба упования оказались тщетными.

Вопреки предсказаниям Госдепа наше предложение вызвало только уклончивый ответ с советской стороны, и вопреки тому, во что Насер предлагал нам поверить ранее, принятие довоенных границ не улучшило наши отношения с ним. Вместо этого 6 ноября Насер выступил с зажигательной речью перед своим национальным собранием, объявив, что потребует возврата оккупированных территорий «огнем и кровью» вместо политических «полумер», и обвинив Соединенные Штаты в военной вовлеченности на стороне Израиля. Этот взрыв Насера был настолько экстремальным, что Государственный департамент, выступил с отповедью, что для него было большой редкостью, назвав позицию Насера «препятствием» на пути к миру. Вскоре после этого министр иностранных дел Египта Махмуд Риад охарактеризовал наш мирный план (включая его новую линию по границам) «даже худшим», по сравнению с предыдущими предложениями. Гораздо более предсказуемым оказался израильский подход. Уступки в вопросе об определении мира, которые, как предполагалось, получат согласие со стороны Израиля, были отброшены. Израиль выразил протест в самых сильных дипломатических выражениях против выдвижения конкретных формулировок по границе. Американские сторонники Израиля выразили беспокойство. А столкновения стали вновь нарастать, особенно вдоль Суэцкого канала. Переворот в Ливии в сентябре 1969 года, свергший монархию и установивший Каддафи в качестве правителя, вызвал опасения относительно политического будущего этого региона (и цену для нас в плане сохранения базовых привилегий там). Ливан разваливался; мы проводили чрезвычайные заседания для рассмотрения планов действия на случай чрезвычайных обстоятельств в результате начала открытой гражданской войны. Умеренные руководители на Ближнем Востоке из числа наших друзей – король Хусейн, король Марокко Хасан, принц Фахд из Саудовской Аравии, шах Ирана и ливанцы – говорили нам либо прямо, либо через своих посланников о своем отчаянии в связи с растущей радикализацией в регионе.

План Роджерса

Однако, подобно игроку, которого преследуют неудачи, сторонники активной американской роли, хотели только повышать ставки. Игнорируя ясно выраженные позиции обеих сторон, они настаивали на том, что компромисс по-прежнему возможен на избранном нами пути. Они продолжали считать, что израильская гибкость по вопросу о границах может быть куплена за счет улучшения содержания условий о мире. В конце ноября по этой причине Государственный департамент официально рекомендовал президенту возобновить четырехсторонние переговоры. Было предложено, чтобы мы выдвинули иорданский сопроводительный документ в дополнение к нашему египетскому плану, представлявшему по существу те же самые принципы. Это было самое меньшее, что мы могли сделать для друга, чем для противника, говорилось там, а президент Джонсон в любом случае обещал на деле Иордании границы 1967 года с небольшими исправлениями как приманку для принятия Иорданией Резолюции 242. Утверждалось, что это дало бы нам сбалансированную позицию в глазах всего мира и могло бы обеспечить стартовой позицией для последующих переговоров, даже если они потерпели неудачу сейчас. К какому «миру» мы апеллировали, не уточнялось, как и долгосрочные выгоды, получаемые от предложения, которое, почти несомненно, не даст ничего. Никто не объяснял, почему этот документ должен был бы получить более счастливую судьбу по сравнению с египетским документом, или в чем состояла цель накапливания отрицательных мнений.

Передавая это предложение Госдепа президенту, я еще раз повторил уже надоевший к этому времени рефрен по поводу того, что все такого рода действия окажутся бесполезными. Немыслим ни один план, который мог бы преодолеть пропасть между двумя сторонами: «Решения не может быть без массированного давления на Израиль. Более чем вероятно, что все это приведет к усилению антагонизма между обеими сторонами. Этот план может даже вызвать войну». Я опасался того, что Израиль, разочаровавшись, может нанести превентивный удар или что арабские страны склонятся к враждебности, если мы не сможем навязать наши предложения. Любая американская инициатива, которая провалится, играла бы на руку Советам и усиливала бы радикалов.

Никсон назначил заседание СНБ на 10 декабря для рассмотрения нашего курса. До этого никаких новых предложений не должно было выдвигаться. Госсекретарь Роджерс, однако, запланировал всеобъемлющее открытое заявление по ближневосточной политике в речи 9 декабря. Это был странный выбор дат, поскольку речь должна была бы быть произнесена за день до заседания СНБ, на котором предполагалось принимать решение по существу вопроса. Роджерс заверил президента в том, что он не имеет в виду предпринимать нечто новое. Роджерсу и Сиско удалось привести аргументы в пользу того, что речь никак не повлияет на президентские решения, которые родятся на заседании СНБ 10 декабря. (Это была силовая игра, нацеленная на подрыв системы СНБ, которая никогда больше не сработала по другим вопросам или когда-либо в последующем.)

Итак, Роджерс выступил вечером 9 декабря на конференции группы «Гэлакси» по вопросам образования для взрослых, несомненно, известной группы, настоятельная потребность которой в заявлении по Ближнему Востоку продолжает оставаться непонятной для меня. Обращение стало известно как «план Роджерса». Роджерс подчеркивал, что наша политика носит сбалансированный характер и что обе стороны должны пойти на уступки. И он выдвинул положения, которые Сиско и Йост выдвигали на двух– и четырехсторонних форумах. Роджерс настаивал на том, что условия и обязательства мира были определены в конкретных формах по таким вопросам, как свобода судоходства и суверенитет; надежные меры безопасности должны быть разработаны сторонами при содействии посла Ярринга. Но привлекла всеобщее внимание его формулировка по территориальному вопросу:

«Мы считаем, что в то время как должны быть установлены и согласованы признанные политические границы, любые изменения предшествовавших линий разграничения не должны отражать значимость завоевания и должны быть сведены к несущественным поправкам, которые необходимы для поддержания взаимной безопасности. Мы не поддерживаем экспансионизм. Мы считаем, что войска должны быть выведены, как это предусмотрено резолюцией. Мы поддерживаем безопасность Израиля, а также и безопасность арабских государств».

Применив эти принципы к египетско-израильскому соглашению, Роджерс продолжал предлагать вывод израильских вооруженных сил на международные границы между Израилем и Египтом.

В течение нескольких часов речь подверглась критике. Как раз по той причине, что в ней содержались элементы, отвергавшиеся обеими сторонами, она непременно должна была подвергнуться нападкам со всех сторон. Арабская пресса, преимущественно египетская, отнеслась к речи как американскому трюку, нацеленному на то, чтобы показать арабам беспристрастность Соединенных Штатов, а также подорвать советско-египетские отношения. Советы вначале опубликовали довольно миролюбивое заявление, в котором говорилось, что речь Роджерса очень сильно «запоздала»; реальной проблемой был вопрос о том, смогут ли Соединенные Штаты заставить Израиль уйти. Позднее «Правда» стала писать в унисон с египетской реакцией и отвергла речь как американскую попытку замаскировать свою необъективную позицию в отношении Израиля. На следующий день после речи израильский кабинет отверг все усилия извне по установлению границ; премьер-министр Меир сказала, что Роджерс занимался «морализаторством» и что крупные державы не могут устанавливать мир от имени остальных стран. На конференции президентов основных американских еврейских организаций была выражена «серьезная озабоченность»; члены конгресса включились в дискуссию. Абба Эбан был направлен в Вашингтон вновь для переговоров с американскими официальными ли-цами.

В такой благоприятной атмосфере 10 декабря Совет национальной безопасности рассмотрел предложение Государственного департамента выдвинуть план по Иордании, сравнимый с планом по Египту. Что заставило департамент продолжать стоять на своем, когда все свидетельствовало об определенном провале, надо оставить на изучение студентами предмета административной психологии. Возможно, когда достаточно чиновничьего престижа было вложено в политику, то легче смириться с ее крахом, чем отказаться от нее. Я заявил Роджерсу – с некоторым изворотом – о том, что в свете его успешной речи Соединенным Штатам больше не требуется ничего предпринимать. Такая уловка, мне это следовало знать, не могла надолго парализовать этот паровой каток. Госдеп направил рекомендацию президенту о том, чтобы детальный израильско-иорданский мирный план, – изначально утверждавшийся как предназначенный только в порядке «руководства», – был официально представлен на четырехсторонних переговорах для «подкрепления» позиции США.

К тому времени полемика приняла художественно-стилизованный характер. Те, кто хотел выдвинуть конкретные предложения, считали, что это улучшит наши позиции в арабском мире. Мое мнение было таково, что, если мы были не готовы навязывать наши предложения, сама по себе их презентация давала нам самое большее две-три недели до возникновения новой ситуации, когда потребуется предлагать что-то еще или допустить какой-то взрыв на переговорах. Сторонники конкретизации полагали, что Советский Союз будет вынужден занять умеренную позицию. Я же считал, что постоянный поток американских уступок усилит искушение для Советов действовать в качестве адвокатов арабских радикалов. Сторонники активной политики хотели перетянуть на нашу сторону радикальные режимы предложениями все более щедрых инициатив. Я же утверждал, что не получится перетянуть на нашу сторону радикальные режимы; их переход на более умеренные позиции представляется более реальным только в том случае, если мы будем настаивать на смене курса в качестве предварительного условия для того, чтобы Америка взяла на себя боˊльшую роль.

На заседании СНБ я бросил вызов основной предпосылке нашей дипломатии о том, что продолжающийся тупик усиливает позиции Советского Союза. На мой взгляд, правильным было обратное. Чем дольше продолжалось тупиковое состояние, тем больше становилось бы очевидным, что Советскому Союзу не удалось дать то, что хотели арабы. Время шло, и его арабские клевреты вынуждены были прийти к выводу о том, что дружба с Советским Союзом не является ключом для реализации их целей. Рано или поздно, если мы наберемся терпения, эта ситуация заставит сделать переоценку даже радикальной арабской политики.

Это было моей стратегией, которая постепенно стала нашей политикой начиная с 1969 года (похоронив гору разных мирных планов Государственного департамента, убитых скорее страстями заинтересованных сторон в регионе, чем лично мной). В 1972 и 1973 годах стратегия стала приносить свои плоды.

Итог заседания СНБ от 10 декабря был в каком-то смысле противоположным направленности хода дискуссии. Не желая одергивать своего Государственного секретаря, но также и не будучи готовым столкнуться с последствиями стычки с Израилем, Никсон решил дать ход предложению по Иордании, стараясь, чтобы это не затрагивало Белый дом ни в коей мере. В очередной раз он надеялся перенацелить ожидаемую критику на Государственный департамент, но получив какие-то выгоды дипломатического характера от выдвижения этого плана. В силу этого Никсон 17 декабря отдал распоряжение о передаче документа по Иордании на четырехсторонние переговоры. В то же самое время Никсон приказал передать через Лена Гармента личные заверения г-же Меир о том, что мы дальше этого не пойдем и не станем продавливать наше предложение.

Известно, что бюрократия, как правило, тянет с выполнением директив, с которыми она не согласна, а ее активность в деле выполнения указаний, которые ей нравятся и которые, как она опасается, могут быть изменены, вызывает поистине удивление. Посол Йост представил иорданский план 18 декабря в течение 24 часов после его одобрения.

Несмотря на заверения Никсона, израильтяне развернули настоящую бурю протестов, как в открытом, так и в частном порядке, по поводу речи Роджерса, возобновления четырехсторонних переговоров и документа по Иордании. Г-жа Меир созвала специальное заседание кабинета министров для рассмотрения американо-израильских отношений. Израильский представитель сказал Лену Гарменту, что г-жа Меир «горько разочарована» и «опечалена», считая сложившееся положение «скандальным» и «катастрофичным». Министр иностранных дел Эбан открыто обвинил в том, что Соединенные Штаты не ознакомили Израиль с деталями иорданского документа, прежде чем его представить, хотя он встречался с Роджерсом 16 декабря. Сотрудники Государственного департамента сообщали, что Роджерс описал этот план Эбану в общих чертах. 22 декабря делегация американских еврейских руководителей встретилась с Роджерсом, чтобы выразить ему свою озабоченность. Израильский кабинет министров выступил с заявлением, напрямую отвергавшим предложения США; утверждают, что г-жа Меир считала их опасным «умиротворением» арабов.

Для того чтобы успокоить израильские страхи, Сиско предложил объяснить, что позиция администрации Никсона мало чем отличается от позиции предыдущей администрации, – подчеркивая горькую истину нашей политики, состоящей в том, что новая администрация никогда так не стремится продемонстрировать преемственность политики, как в ситуации, когда она оказывается в беде. Он также рекомендовал как можно быстрее дать позитивное решение на израильские просьбы относительно экономической и военной помощи. Никсон одобрил. Это повлекло за собой цикл, в котором каждый переговорный шаг, который не одобрялся Израилем, обусловливался активизацией программ помощи Израилю, не приводя к достижению принципиального согласия с Израилем.

Развивающаяся стратегия

Хотя за период менее чем девять месяцев мы прошли от дискуссий относительно общих принципов к выдвижению конкретных планов, дипломатического прогресса не произошло. Не улучшились и отношения с Египтом. Главная причина вполне могла бы быть в том, что было мало прямых контактов с Египтом, и Насер мог только делать вывод о том, что, чем больше он выжидает, тем лучше будет наше предложение. Ему не было надобности выбирать между его связью с Советами, его радикальной политикой и американской поддержкой до тех пор, пока каждые несколько месяцев не предпринимались безответные американские шаги. Наша позиция по границам последовательно двигалась в одном направлении – от «веса завоеваний» до «исправления» и до «незначительных правок». Никаких соответствующих подвижек не происходило с арабской или советской стороны по ключевым вопросам мира. В то же самое время Советский Союз пока еще не понимал, что он больше всех потеряет от тупиковой ситуации; он всего лишь поддерживал и дополнял критику со стороны Насера. 23 декабря, после двух месяцев выжидания, Советы, наконец, ответили на наше предложение от 28 октября, в котором содержалась существенная поддержка границ 1967 года. Они его отвергли. Добрынин мне пожаловался на то, что переговоры по Ближнему Востоку застопорились и шли в никуда. Москва, по его словам, теперь хотела, чтобы Ближний Восток стал одной из тем, обсуждаемых по этому каналу, поскольку было ясно, что такие вопросы могли бы быть по-настоящему решены «на самом высоком уровне». Я сказал ему, что мы мало чем можем дополнить уже имеющиеся у нас формулировки. Как это часто бывало, Советы спасли нас, переоценив свои силы. Четырехсторонние, равно как и двусторонние, переговоры перестали функционировать. К этому времени Никсон уже твердо разделял мою точку зрения о том, что время еще не пришло для урегулирования. Но он предпочитал, чтобы наши инициативы скорее выдохлись сами по себе, чем отдавать четко обозначенное на сей счет распоряжение.

Зимой я пытался направить его мысли на выработку первого доклада президента конгрессу по вопросам внешней политики. Для того чтобы снизить ожидания общественности в первом варианте послания содержалось предложение, говорящее о том, что арабо-израильский конфликт был «трудно разрешимым». Государственный департамент выдал рев в знак протеста, утверждая, что эта мрачная точка зрения подрывала все его усилия. Вместо того чтобы дать бой, я смягчил предложение в окончательном варианте (опубликован 18 февраля 1970 года), которое читалось так, что арабо-израильская проблема «имеет серьезные элементы, с трудом подлежащие решению». Это успокоило экспертов по вопросам Ближнего Востока. Литературная топорность этой фразы отражала нелегкий бюрократический компромисс. В этом плане лучше всего подходит старая максима о том, что верблюд – это лошадь, разработанная неким комитетом.

Но на фоне дипломатического тупика становятся яснее все лежащие в основе вопросы. Официальные позиции сторон были всего лишь верхушкой айсберга. Арабские государства, за исключением Иордании, со всей очевидностью не были готовы к реальному миру, выраженному в нормальных отношениях с Израилем или в конкретном определении безопасности. Израиль не собирался возвращать все территории – возможно, даже и в обмен на определение мира, которое он сам выдвигал. Противоречие между позициями сторон в таком случае было на самом деле трудно разрешимым.

Насер рассчитывал на нас в том, чтобы вывести его из последствий собственного безрассудства 1967 года. Но он не желал отказываться от своей роли борца за дело радикального арабского национализма, которое вынудило его занять жесткую антиамериканскую позицию практически по всем международным проблемам. Не был он также и готов отказаться от иллюзии того, что самым лучшим путем заручиться поддержкой со стороны Соединенных Штатов был советский шантаж. Насер склонялся к тому, чтобы вести большинство переговоров через Москву, а не действуя с нами напрямую.

Советы, в свою очередь, либо по причине недостатка воображения, либо для поддержки реноме защитника радикального национализма, придерживались негибкой защиты арабских требований по самому максимуму. Не было причин для того, чтобы таскать каштаны из огня для этого невероятного альянса. В силу этого все различные планы переговоров 1969 года оказались мертворожденными.

Но через все эти пертурбации постепенно проявилась сила американской позиции на Ближнем Востоке. Никто не мог добиться мира без нас. Только мы, а не Советский Союз, могли оказать воздействие на Израиль. Израиль был слишком силен, чтобы поддаться арабскому военному давлению, а мы могли заблокировать всякую дипломатическую активность до тех пор, пока арабы не показали бы свою готовность ответить взаимностью на израильские уступки. Если мы остаемся непреклонными и отказываемся от того, чтобы нами помыкали, стержневая природа нашей позиции стала бы все более и более очевидной. Никсон выражался очень неопределенно, веря в мою стратегию, но давая согласие (а затем отменяя) на тактику со стороны Госдепа. Тем временем, частично по умолчанию, как бы неявно, мы начали следовать предпочитаемому мной курсу. Бюрократический тупик добился того, что я предпочитал получить политическими средствами: не приводящий ни к каким результатам курс, который со временем непременно заставил бы, по крайней мере, нескольких арабских лидеров пересмотреть пользу от опоры на советское оружие и радикальной позиции для достижения их целей. Как только станет ясно, – по каким бы то ни было причинам, – что урегулирование не будет вырвано из нас, арабские руководители постепенно поймут, что давление Советов на нас и их собственная непримиримость только ведут к стагнации. Они, как я полагал, в конце концов, придут к нам.

Итак, в 1969 году не без споров и больших колебаний были заложены основы для последующего пересмотра союзов на Ближнем Востоке. Но это потребовало много времени, дальнейших кризисов и мучительной войны, чтобы завершить начатое.

XI. Трудный альянс: Европа и Соединенные Штаты

Дилеммы успеха Европы

Каждая новая администрация, начиная с 1960 года, приходила к власти, будучи убежденной в том, что ее предшественница игнорировала атлантические отношения, объявляя, что она будет отдавать предпочтение делу исправления этого недостатка, и обещая новые смелые программы. Ни одна не добивалась значительного улучшения, к которому стремилась. По иронии судьбы, чем больше тратилось на это энергии, тем больше, казалось, накапливалось проблем.

И это все было не случайно. Существует вечная тоска по атлантическим отношениям, уходящая в прошлое к плану Маршалла. Тогда смелое американское предложение вызвало полную энтузиазма и благодарности ответную реакцию со стороны Европы. В изобилии возникли атлантические и европейские институты для разработки этого великого плана. Сбывалась тайная мечта американской внешней политики: американское моральное лидерство вызывало добровольный и подлинный консенсус; сотрудничество без малейшего намека на принуждение; отказ от «устаревших» концепций национального интереса и силовой политики.

В опьяняющей экзальтации послевоенных лет просмотрели тот факт, что европейские подходы, возможно, не были чем-то новым, когда они появились; они вполне сочетались с твердым пониманием национальных интересов. Практическим последствием нового подхода явилось стремление дать возможность поверженному и разоренному континенту получить защиту, экономическую помощь и технологии без каких-либо требований в ответ. И, тем не менее, для целого поколения американских руководителей этот опыт давал идеальный образец международных отношений. Они никогда не задумывались над тем, что в то время как щедрость делает гегемонию терпимой, это не означает, что она остается приемлемой. Испытание пришло не в годы созидания «новых» атлантических отношений, а тогда, когда заявленные цели были достигнуты. И вот когда Европа восстановила свою экономическую мощь и политическую уверенность в своих силах, а европейские страны оказались в положении, дающем им возможность настаивать на своих собственных взглядах, когда, другими словами, у них оказались реальные варианты, мы хотели бы знать, участвовали ли мы в рождении новой эры или всего лишь в восстановлении традиционных моделей.

1960-е годы возвещали об испытательном периоде. Конечно, появились важные новые институты атлантического сотрудничества и европейской интеграции. Консультации проводились с большой интенсивностью и носили поистине подлинный характер, чем в других наших внешнеполитических отношениях. Европейская экономическая интеграция скорее содействовала мировой торговле и экспорту из США, чем вредила им, как этого опасались некоторые. Европа двигалась в направлении политического единства, – хотя не всегда путями, которые мы бы предпочли. В то же самое время само по себе достижение целей 1940-х годов стало поводом для недоразумений и напряженности. По мере усиления Европы она становилась все более уверенной в себе; на консультациях не только констатировался консенсус, но и все больше и больше они становились также средством проявления разногласий. Американские руководители, считавшие, что они добились ухода национализма в прошлое в атлантическом регионе, реагировали тем, что наделяли называемое впоследствии «великими днями плана Маршалла» чувством тоски по прошлому, превосходящему даже его несомненные успехи.

Но новые конструкции в международных отношениях по определению могут предприниматься только с большими интервалами. Сам по себе их успех исключает их преждевременное повторение. Они могут на деле подвергаться опасности из-за попыток превратить единичные проявления силы в стереотип. Стало неизбежным то, что по мере принятия послевоенной Европой определенных форм атлантические отношения становились все более приземленными, а проблемы менее драматическими. Как ни парадоксально, но атлантическое сотрудничество было наиболее успешным, когда было сосредоточено на служебных функциях обслуживающего характера; и стало носить этакий желчный характер, когда оно стало «дизайнерским». Все это в равной степени касалось и администрации Никсона. Подобно их прямым предшественникам его администрация была наиболее успешной, когда имела самые скромные цели: установить доверие, сделать акцент на консультациях, сохранять внутренний консенсус в отношении размещения наших войск в Европе, оставить европейскую интеграцию в руках самих европейцев с их инициативами. И все-таки в тот период нас обвиняли в «пренебрежении нашими союзниками». Позднее, когда мы решили нацелиться на традиционное «возрождение», то столкнулись с дилеммой, с которой столкнулись как наши предшественники, так и преемники: нельзя основывать внешнюю политику на поисках психологической реализации.

В начальные годы работы администрации Никсона западный альянс был в процессе созревания, многое в нем было от инициатив, имевших европейское происхождение: усилия Вильсона по обеспечению вступления Великобритании в Общий рынок, восточная политика Брандта, интерес де Голля, а затем и Помпиду в восстановлении связей с Америкой. Мы не стремились к великим прорывам, но спокойно поддержали прием Британии в Общий рынок. Наша роль была решающей в деле конечного успеха восточной политики и переговоров по Берлину. Мы значительно улучшили сотрудничество с Францией. И мы успешно отстояли вопрос о размещении американских войск в Европе, несмотря на ярые попытки со стороны конгресса сократить их число.

Я обобщил наш подход в служебной записке президенту. Она была составлена в марте 1970 года, но уместна именно здесь. Никсон спрашивал меня о том, необходимо ли по-прежнему американское лидерство в атлантических делах в свете прогресса в европейской интеграции. Ясно, что ему нужны были подтверждения. Он вырос на убеждениях, присущих поколению Артура Ванденберга, которое поддержало в лице обеих партий беспрецедентный союз с Европой. Вопрос Никсона принадлежал к той категории, что и его периодические размышления по поводу отказа от выдвижения на второй срок. Спрашивая о своем политическом будущем, он по-настоящему ждал подтверждения относительно своей незаменимости. В том же, что касается Европы, он рассчитывал услышать от меня подтверждения кредо его политического ученичества: о том, что американское лидерство остается центральным.

Я решил не выдвигать никаких аргументов для того, чтобы вынести этот вердикт. Он являлся краеугольным камнем моих собственных убеждений. Американский вес и американское лидерство были по-прежнему необходимы, как я аргументировал, потому что, несмотря на весь их экономический прогресс, европейцы просто-напросто не выработали еще внутреннюю связь, внутреннюю стабильность или твердое намерение противостоять мощи Советского Союза. Единство альянса, как я написал, требовало от Соединенных Штатов трех вещей.

Во-первых, мы должны оставаться трезвыми в наших делах с Советским Союзом. Если мы будем излишне импульсивными, европейские страны станут опасаться американо-советского сговора. А это заставило бы их умножить свои собственные инициативы, возможно, выйдя за пределы благоразумия, защищать себя своими собственными договоренностями с СССР. Но, как ни парадоксально, то же самое произойдет, если Соединенные Штаты останутся в окопах «холодной войны». В таком случае европейские руководители будут иметь соблазн представить себя перед своей общественностью в роли «посредников» между воинственно настроенными сверхдержавами. Соединенным Штатам необходимо проводить осторожную политику в отношении Советского Союза: достаточно сильную, чтобы поддерживать интерес к совместной обороне, и достаточно гибкую, чтобы не допустить бегства наших союзников в Москву.

Во-вторых, мы должны быть скрупулезными на наших с ними консультациях. Наши союзники должны быть уверены в том, что их жизненно важные интересы будут защищены на таких переговорах, как переговоры по ОСВ. Если наше поведение не будет безупречным, мы не сможем требовать от европейцев придерживаться высокого уровня стандартов межсоюзнических консультаций взамен. В-третьих, мы должны избегать односторонних сокращений американских сил в Европе, независимо от финансовых ограничений исполнительной власти или новых настроений изоляционизма в конгрессе. В этом заключается главное испытание нашего лидерства, потому что значительные сокращения, вне зависимости от их причины, серьезно подорвали бы НАТО и содействовали бы росту тенденций подчинения Советскому Союзу.

Таковы были принципы, которые мы стремились применить в наших отношениях с нашими атлантическими союзниками. Нам не всегда все удавалось. Но первые несколько лет работы Администрации Никсона были свидетелями обнадеживающего развития.

Консультации

Будучи верны обещаниям Никсона, данным во время его первой поездки в Европу в начале 1969 года, мы проводили интенсивные консультации с союзными странами в последующие месяцы. В марте 1969 года Никсон встретился в Вашингтоне с канадским премьер-министром Пьером Трюдо. Отношения Канады с НАТО всегда носили особенный характер. В отличие от европейских стран она не подвергалась прямой угрозе. В отличие от Соединенных Штатов она не могла играть решающую роль в общей обороне. Канадский вклад в дело обороны был незначительным по сравнению с вкладом, вносимым крупными европейскими державами или Соединенными Штатами. Связи Канады в силу этого носили, главным образом, сугубо символический характер. Она была готова поддержать принцип коллективной безопасности, предоставляя некоторое количество военной силы; в то же самое время она активно выступала за ослабление напряженности.

Некоторая отчужденность в позиции Канады, однако, сочеталась с высокой степенью, с какой ее руководство придавало ее влиянию, выходящему за рамки ее военного вклада. Она проводила глобальную внешнюю политику, участвуя в международных усилиях по поддержанию мира. Она вносила конструктивный вклад в диалог между развитыми и развивающимися странами. В то же самое время Канада имела свои собственные особенные отношения с Соединенными Штатами. Две трети канадской внешней торговли приходились на нас. Зависимость ее экономики от нашей была настолько большой, что становилась значительной внутренней проблемой в самой Канаде. По сути, Канаде была свойственна двойственность, которая, отличаясь от европейской, создавала свои собственные сложности. Ей были присущи как тесные экономические связи с Соединенными Штатами, так и периодические проявления острого приступа независимости. В конкретном плане это означало, что ее потребность в американском рынке приходила в постоянное трение с ее искушением установить дискриминационные экономические меры. Ее инстинктивное стремление к совместной обороне вступало в противоречие с соблазном оставаться вне конфликта в виде некоего международного арбитра. Будучи убежденными в необходимости сотрудничества, но подталкиваемые внутренними потребностями на конфронтацию, канадские руководители имели небольшое поле для маневра, который использовали с чрезвычайным мастерством.

Нельзя сказать, что Никсон и Трюдо идеально подходили друг другу. Потомок старой квебекской семьи, элегантный, блестящий, с этаким флером таинственности, интеллектуал, Трюдо не мог не вызывать возмущения у Никсона как представитель тех «щеголей», которые, по его мнению, всегда смотрели на него свысока. Он презрительно относился к явному наслаждению Трюдо общественной жизнью; склонялся к тому, чтобы считать его мягкотелым в вопросах обороны и в его общем подходе к Востоку. И, тем не менее, когда они бывали вместе, Трюдо относился к Никсону без малейшего намека на снисходительность, а Никсон выражал Трюдо и уважение, и внимание. Они работали вместе без видимого напряжения. Они решали стоящие перед ними вопросы и не переходили к менее доброжелательным замечаниям до тех пор, пока не возвращались в собственные столицы.

Их первая встреча не стала исключением. Трюдо поддержал позицию Никсона по противоракетной обороне. Сообщения о том, что он хотел бы выйти из-под командования НАТО, оказались беспочвенными. Экономические дела были переданы в руки экспертов. Была достигнута договоренность о проведении частых консультаций, и они действительно проводились. Отношения между Соединенными Штатами и Канадой показывали, что национальный интерес мог возобладать над личными симпатиями или антипатиями.

В конце марта 1969 года кончина президента Эйзенхауэра привела в Вашингтон созвездие европейских руководителей, среди которых был и Шарль де Голль. Он прибыл в форме французского бригадного генерала. Никсон послал меня во французское посольство, чтобы поприветствовать его и сказать, что система связи Белого дома в его распоряжении. Де Голль, который, несмотря на свое проживание в Лондоне в течение четырех лет, никогда не говорил на английском языке, продемонстрировал свою благодарность, ответив по-английски: «передайте вашему президенту, что он очень любезен».

Никсон и де Голль встретились в Овальном кабинете, как оказалось, в последний раз. Я предупредил Никсона заблаговременно, чтобы он не стал «делать каких-либо предложений о том, что вы разделяете резкую критику генерала в последнее время в отношении правительства Вильсона» – затянувшееся последствие дела Соумса (см. Главу IV). Де Голль фактически сделал для Никсона обзор, включавший большую часть положений, обсуждавшихся месяцем ранее в Париже. Он дополнил его одной новой ноткой – предупреждением относительно сотрудничества с Германией, выйдя за рамки благоразумия. Он высказался против недавно заключенного англо-германского соглашения по центрифужному процессу для получения обогащенного урана для ядерных реакторов. Он опасался, что это станет клином, при помощи которого Германия пробьется в ядерный клуб; следует быть бдительными, чтобы не возбудить вновь побудительную тягу честолюбивых устремлений, которые дважды разрывали Европу в этом столетии. Никсон отвечал вежливо: он надеется на то, что тесные и дружественные отношения между Францией и Германией будут сохраняться.

Де Голль в этой ситуации сохранял какой-то меланхолический вид отрешенности и как бы стороннего наблюдателя за собственными поступками, говорящего абстрактно о будущем, которое, как он точно знал, не сможет больше формировать, – предвестник его отставки несколько недель спустя. Он припомнил трогательную историю, рассказанную мне канцлером Кизингером несколькими неделями раньше в Бонне, на основе которой тот предсказал, что де Голль не пробудет долго на посту главы государства. По словам Кизингера, во время одной из их регулярных консультаций де Голль так охарактеризовал франко-германские отношения: «Мы и немцы вместе прошли через многое. Мы проходили через леса, окруженные дикими животными. Мы пересекали пустыни, испепеленные солнцем. Мы поднимались высоко в горы на покрытые снегом вершины, всегда выискивая запрятанные сокровища, – обычно соревнуясь друг с другом, а в последнее время сотрудничая. И теперь мы поняли, что нет спрятанного сокровища, а нам осталась только дружба».

Похороны были также поводом для обсуждения фундаментального вопроса в области обороны, поднятого старым другом Денисом Хили, в то время бывшим министром обороны Соединенного Королевства. Мы с Хили были знакомы с середины 1950-х годов, когда оба писали о стратегических проблемах. Он был выдающимся общительным человеком, чрезвычайно начитанным и непримиримым в дебатах. Его беспокойный ум временами заставлял его менять свои позиции намного быстрее, чем его почитатели могли к этому приспособиться. Но поскольку, как большинство политиков, он хорошо приспосабливался к настроениям момента, то всегда был конструктивным и несущим стимулирующий заряд.

Хили написал мне частное письмо, в котором спрашивал о нашем отношении к созданию группировки западноевропейских стран внутри НАТО для согласования своих позиций по оборонным делам. Перспектива фракционности по обороне поднимала интересный вопрос. «Интеграционисты» в рядах нашей бюрократии, как и за ее пределами, страстно ратовали за европейское экономическое единство; одновременно они всеми силами выступали против европейской индивидуальности в области обороны, которая, как представлялось, могла бы разделить Североатлантический альянс. Я считал, что наиболее вероятным было бы противоположное. В экономических делах Европа и Америка были до некоторой степени соперниками; более того, не было никакого риска или наказания за соперничество. В военной области не было такой непредвиденной ситуации, при которой Европе было бы лучше без поддержки Америки. Наши жизненно важные интересы взаимно дополнялись; наказание за независимые действия было огромнейшим. По моему убеждению, европейская самостоятельность в области обороны была бы менее антагонистичной, чем европейское экономическое единство, которое все ведущие американцы, включая меня самого, горячо приветствовали. Только придя к независимым заключениям, Европа смогла бы увидеть необходимость укрепления своих усилий в области обороны.

Я считал этот вопрос достаточно важным, чтобы получить рекомендации президента относительно вероятного ответа Хили:

«Некоторые американские официальные лица… отметили, что европейская фракция может вырасти в третью силу, группирующуюся вокруг Франции, черпая свой главный импульс к единству из антиамериканизма…

Я полагаю, что усилия по созданию более согласованного европейского голоса в НАТО в наших общих интересах, хотя и не без проблем краткосрочного действия. Более тесное европейское единение будет вполне соответствовать тому, что Вы сказали о желательности в длительной перспективе того, чтобы мы имели дела с Европой как настоящие и более равноправные партнеры».

В силу этого я рекомендовал в моем ответе Хили написать ему о нашей в принципе положительной реакции, при том понимании, что такая группировка не будет использована как инструмент для изоляции Франции. Мы были бы готовы сказать другим европейцам о том, что «более сильный и более объединенный европейский голос будет способствовать более справедливому и, следовательно, более плодотворному атлантическому партнерству». Никсон одобрил такой подход. «Еврогруппа» постепенно сформировалась, но не возникло никакого единогласия по вопросу об обороне. Причина была в недостатке согласованности по вопросу о политической структуре Европы. Франция хотела объединенный европейский голос, но не в рамках НАТО; она была вынуждена рассмотреть британскую инициативу как способ приблизиться к вопросу о британском членстве в Общем рынке. Американская бюрократия, каким бы ни было решение президента, оставалась равнодушной; она поддерживала план слабо и там, где это было возможно, исподтишка саботировала его претворение в жизнь. Другие европейцы занимали двойственные позиции. Они ратовали за единство в абстрактном плане, но опасались, что попытка определить европейскую самостоятельность в рамках НАТО могла бы дать Соединенным Штатам повод для снижения военного присутствия в Европе.

Такого рода подходы оказались в центре внимания вновь во время вашингтонской встречи министров иностранных дел и обороны на праздновании 20-й годовщины Североатлантического альянса. В памятной записке от 9 апреля я настаивал на том, чтобы Никсон сделал акцент на нашу приверженность делу поддержания мощных американских сил в Европе; но ему также следует подчеркнуть тот момент, что поддержка со стороны конгресса в Соединенных Штатах требует пропорционального вклада со стороны наших союзников. Кроме того, ему необходимо противодействовать понятию о том, что разрядка чуть ли не за горами только потому, что советский тон несколько смягчился. Мы должны продемонстрировать общую готовность исследовать конкретные области для сотрудничества, а не просто говорить об атмосфере, с Советским Союзом. В-третьих, в том, что касается внутренних европейских договоренностей, я рекомендовал, чтобы мы поддержали европейских членов НАТО в деле улучшения сотрудничества между ними самими. Но нам следует избегать поддержки каких-то конкретных методов. Нам также не следует ни подключаться к каким-либо усилиям по изоляции Франции, ни высказывать идею о том, что особая награда ожидает тех, кто не уходит из альянса.

Но, прежде всего, я настаивал на том, чтобы президент подчеркнул принцип того, «что безопасность этого альянса в широком плане подразумевала подключение не только физической безопасности от внешнего нападения, но и способность наших стран решать проблемы внутри наших обществ». С тем чтобы развить чувство общей заинтересованности, помимо обороны, я поддержал идею, которую заронил Пэт Мойнихэн, относительно комитета по вызовам современному обществу. Как современные индустриальные общества мы все придерживались единого мнения по проблемам защиты окружающей среды или улучшения транспортной инфраструктуры, и, несомненно, что ресурсы и творческая фантазия западных стран должны, так или иначе, влиять на качество жизни. К тому же, чтобы придать ощутимое выражение его обязательству по расширению консультаций, я рекомендовал, чтобы президент предложил заместителям министров иностранных дел встречаться, по крайней мере, хоть раз за полугодовой период между встречами министров иностранных дел. Они могли бы пытаться заняться более долгосрочным планированием, особенно в отношениях Восток – Запад. Никсон принял эти рекомендации и выдвинул эти положения на Североатлантическом совете в проникновенной речи в апреле 1969 года.

Можно было бы ожидать, что после нескольких лет жалоб на недостаточное внимание со стороны Америки и малое количество консультаций союзники отнесутся к нашим предложениям с энтузиазмом. Но тут не были учтены психологические подводные течения. Страсть альянса к «консультациям» означала на практике желание ограничить свободу действия Америки; не все наши союзники были одинаково готовы сдерживать свою собственную. Механизм политического планирования напоролся на стремление Франции к «независимости» и столкнулся с прохладным отношением со стороны Федеративной Республики Германии, ратующей за необходимость больше учитывать национальную политику. Комитет по вызовам современному обществу вызвал возражения в том плане, что НАТО не замышлялся для решения подобного рода вопросов, – налицо большая разница по сравнению с частными высказываниями всех союзнических руководителей во время поездки Никсона в Европу о том, что общая оборона больше не является достаточным аргументом для вдохновения более молодого поколения.

Итоговое коммюнике апрельской юбилейной конференции было в силу этого крайне сдержанным. В нем содержался призыв «рассмотреть» предложение президента относительно периодических встреч заместителей министров иностранных дел и «изучить» возможности стран в деле «улучшения обмена мнениями и опытом… либо действуя в рамках соответствующих международных организаций, либо иными способами, в целях создания более благоприятной атмосферы для своих обществ». Было ясно, что Европа заняла двойственную позицию в отношении главных американских инициатив; она приветствовала американские обязательства до тех пор, пока они не вели к сдерживанию их собственной свободы действий. В то же самое время новая администрация начала сталкиваться с растущим нежеланием в своей стране выполнять наши обязательства в отношении Европы, не говоря уже о том, чтобы их расширять. Нам придется маневрировать между разными мелями на протяжении всего оставшегося срока Никсона.

Уход де Голля и европейское единство

В 1969 году нам удалось приглушить фактически большую часть напряженности, унаследованной нами в рамках Североатлантического союза. Глубокое почтение Никсона к де Голлю было встречено взаимностью. Де Голль, несомненно, не изменил своим основным принципам, но больше не продвигал их с таким упорством. Прием, оказанный Никсону во Франции, присутствие де Голля на ответном банкете в Американском посольстве, его благородный жест приезда на похороны президента Эйзенхауэра – все это помогало ослабить существовавшую напряженность. Улучшение франко-американских отношений, в свою очередь, привело к тому, что особые англо-американские отношения оказались не таким уж существенным препятствием на пути британского членства в Общем рынке. Эти тенденции усилились, когда президент де Голль неожиданно ушел в отставку 27 апреля 1969 года. Он потерпел поражение на двух референдумах в основном по второстепенным вопросам, один из которых касался структуры местных правительств во Франции, а второй реформ сената. Уход в отставку из-за таких дел вызвал подозрение в том, что референдумы были устроены, по крайней мере, частично, для того, чтобы де Голль мог получить предлог уйти со своего поста. Он совершил великие подвиги, которых требовали критические моменты, приведшие его к власти. Он укрепил новые политические институты. Он добился деколонизации Французской Африки, сохранив уверенность Франции в себе и ее престиж в бывших колониях. Едва преодолев зарождающуюся гражданскую войну, он восстановил французскую гордость, дав ей главную роль в политике Европы и западного альянса. Его вызов Соединенным Штатам преследовал в большей степени цель укрепить уверенность Франции в своих силах.

Но студенческие беспорядки 1968 года потрясли де Голля. А проблемы, вставшие перед ним после этого, не были такого масштаба, который он считал бы соответствующим его представлениям о себе самом. Для обеспечения роста экономики, распределения ограниченных ресурсов между соперничающими заявителями, организации и управления бюрократическим государством – то были задачи для тех, кого он полупрезрительно называл завхозами-интендантами, а не для героических фигур. Референдум 17 апреля предоставил возможность для решительного ухода вместо медленного разрушения авторитета, чего он так боялся. После этого наступило одиночество, так как де Голль удалился в свое имение в Коломбэ. Он не встречался с политическими деятелями, не делал никаких заявлений, работал над своими мемуарами и ждал смерть.

После отставки де Голля я написал президенту кое-какие наработки того, что я представлял себе возможными последствиями. Я предполагал, что Жорж Помпиду проявится как преемник де Голля в более сложной политической обстановке. Де Голлю удавалось стоять над партиями, апеллируя к правым с умеренной внутренней программой, а к левым со своей независимой внешней политикой. Я считал наиболее вероятным, что в будущем французская политическая жизнь будет отличаться наличием «крупной хорошо организованной Коммунистической партии на крайне левом фланге и постоянно меняющимся сочетанием левых, центристских и правых партий, правящих на основе узкого консенсуса, который мало что дает в плане позитивных программ». Я предвидел мало перемен в существе внешней политики Франции, хотя ее стиль мог стать более покладистым. В долгосрочном плане, однако, я считал, что «французская внешняя политика может стать такой, с какой нам будет трудно ужиться. При менее решительно настроенном правительстве левые вполне смогут занять положение, – что так присуще западноевропейским демократиям, – позволяющее им осуществлять вето на инициативы во внешней политике, которые им не будут нравиться». Эти предсказания оказались, если не совершенно ошибочными, то, в лучшем случае, преждевременными. Помпиду, как оказалось, был сильным, решительным и властным президентом, по крайней мере, до последнего года пребывания у власти, когда он страдал от страшной болезни (он умер в 1974 году).

Во время ухода де Голля было проведено межведомственное исследование под председательством Государственного департамента, и был подготовлен вдумчивый аналитический документ, в котором предсказывалось, что Помпиду отойдет неспешно и тихо от оппозиции британскому членству в Общем рынке; он ускорит улучшение отношений с Соединенными Штатами, которое началось уже при де Голле. Я рекомендовал, чтобы мы не предпринимали никаких конкретных инициатив во время французской президентской избирательной кампании. Предпочтительнее было продолжать расширять, «в соответствии с недавними усилиями со стороны США по наполнению практическим содержанием более тесного сближения с Францией», и поощрять «осмотрительно любое изменение в направлении подхода Франции на более активное сотрудничество с НАТО».

Вскоре после второго раунда президентских выборов, которые принесли Помпиду победу над Аленом Поэром, я встретился с нашим послом в Париже Сарджентом Шрайвером для того, чтобы обсудить возможный визит Помпиду в Соединенные Штаты. Я предположил, что самым простым решением было бы заменить де Голля, который согласился посетить Соединенные Штаты в январе или феврале 1970 года, на Помпиду. Шрайвер должен был прозондировать мнение Помпиду, после чего было бы направлено официальное приглашение. Я сказал Шрайверу, что президент хорошо расположен к изучению возможности военного сотрудничества с Францией. Президент не позволит «натовской теологии» встать на пути усиления французского военного сотрудничества с Соединенными Штатами. Не исключалась даже возможность ограниченного сотрудничества в ядерной области.

До его официального визита, однако, я получил возможность встретиться с Помпиду на пути с визита Никсона в Азию и Румынию в августе 1969 года. Президент остановился на аэродроме в Великобритании для того, чтобы проинформировать премьер-министра Вильсона, а я покинул команду для того, чтобы проинформировать Помпиду и Североатлантический совет (а также встретиться с Суан Тхюи). Канцлер Кизингер направлялся в Вашингтон через несколько дней и получил бы информацию о поездке там.

Помпиду выразил признательность за жест Никсона, направившего меня в Париж. Как и во всех моих последующих контактах, я нашел его неизменно вежливым и чрезвычайно проницательным, со слегка язвительной манерой выпускника привилегированных Высших школ – высших учебных заведений, которые подготовили такое большое число французских руководителей. Он выразил поддержку Гуамской доктрине Никсона о том, что азиаты должны брать на себя больше ответственности за свое будущее; он считал, что это должно быть применимо также и к Европе. Он принял в принципе приглашение посетить Соединенные Штаты в начале 1970 года. Он изъявил желание оказывать помощь по Вьетнаму, если мы попросим, и дал ясно понять, что не будет искать случаев для того, чтобы доставлять нам неприятности.

В любом случае с приходом правительства Брандта в Западной Германии в результате выборов в сентябре 1969 года исчезала предпосылка политики де Голля, направленной на то, чтобы держаться подальше от Соединенных Штатов или Великобритании. Брандт открыто выступал за вступление Британии в Общий рынок; его новая политика в отношении Востока («восточная политика») привела к более независимому и более национально направленному курсу Германии. Таким образом, участие Британии в Европе стало представляться французам весьма привлекательным. В силу этого на встрече глав правительств Европейского экономического сообщества 2 декабря 1969 года было объявлено по согласованию с Францией о том, что Сообщество готово провести переговоры с Великобританией и рассмотреть вопрос о политическом сотрудничестве в «контексте расширения состава».

Таким образом, к концу года Соединенные Штаты оказались лицом к лицу с достижением одной из своих долгосрочных целей – расширением европейского единства. На протяжении двух десятилетий считалось, что единая Европа облегчит атлантические отношения, что она непременно будет проводить сходную политику, взяв на себя большую часть нашего бремени. Я никогда не считал, что результаты европейской интеграции будут до такой степени автоматическими. Расхождения в финансово-денежной и торговой политике были уже все более и более очевидными. Политически объединенная Европа с большей вероятностью могла формулировать собственные концепции также и в других областях. На межведомственном заседании 11 декабря я отметил, что мы столкнемся с более напористой европейской позицией по таким проблемам, как переговоры Восток – Запад и протекционистский подтекст укрепления Общего рынка.

Но это было большое удовольствие рассматривать такие проблемы, потому что они были результатом успеха. Наша «сдержанность» по вопросу о европейском единстве в большей степени улучшила перспективы для Британии; наш отказ от участия во внутриевропейских спорах укрепил и европейские, и атлантические отношения. Несомненно, приверженцы предыдущей политики провозглашаемого американского «лидерства» были огорчены нашей сдержанностью[140]. В ответ на соответствующий запрос со стороны Никсона я написал президенту 29 декабря следующее:

«Имела место некоторая критика нашей «сдержанности» в Европе со стороны тех, кто считает, что нам следует продолжать политику предыдущей администрации активного участия во внутриевропейских делах в соответствии с концептуальными рамками, которые мы посчитали наиболее подходящими для Европы. Остается группа ученых, бывших официальных лиц и журналистов по обе стороны Атлантики, которые полагают, что до тех пор, пока США не будут придавать импульс, движение за европейское единство умрет, особенно с учетом того, что стимулы, вызванные страхом перед русскими, по большей части исчезли.

Фактически наши отношения с Европой улучшились безмерно. Пересмотренный подход, которому Вы дали старт во время Вашей европейской поездки и который основывается на возросшей озабоченности тем, что хотят сами европейцы для себя, а также на значительном повышении качества процесса консультаций по крупным вопросам, оказывающим воздействие на Европу, был исключительно успешным. Наглядный пример, разумеется, Ваш пересмотр прежде ухудшавшихся отношений с Францией. Я лично убежден в том, что Вы на верном пути, и это было подтверждено моими многочисленными европейскими контактами различных политических убеждений».

В течение 1969 года страны Атлантического региона были во многом поглощены своими внутренними проблемами; мы – Вьетнамом, европейцы – сменой правительств, своей экономикой или европейской интеграцией. И перед всеми членами Североатлантического альянса замаячил совершенно новый вызов: как обеспечить безопасность, стремясь при этом улучшить – впервые на систематической основе – отношения с Востоком; как примирить нашу солидарность с политикой разрядки.

Совместная оборона: американская точка зрения

Три вопроса доминировали на дискуссиях по обороне НАТО. Первый заключался в действенности стратегической доктрины «гибкого реагирования», которая была официально принята НАТО в 1967 году под американским давлением. Второй касался распределения «бремени» общей обороны между Европой и Соединенными Штатами; в особенности речь шла о возможности боˊльших усилий со стороны Европы. Третий затрагивал масштабы американских вооруженных сил, которые должны были быть размещены в Европе.

Официальная стратегия гибкого реагирования была проведена через НАТО министром обороны Робертом Макнамарой после выхода Франции из объединенного командования НАТО. В 1950-е годы военная стратегия альянса опиралась на угрозу массированного возмездия – на любое нападение на Европу будет дан ответ немедленным американским ударом всех наличествующих ядерных сил. С ростом советских ядерных запасов Соединенные Штаты – неизбежно – изыскивали другие варианты и искали более широкий спектр выбора. При доктрине гибкого реагирования мы по-прежнему прибегли бы к тотальной войне в случае необходимости, но пришли бы к этому только после постепенного наращивания, начиная с обычных вооружений и двигаясь к ядерному оружию отдельными этапами в зависимости от масштабов угрозы. Эта стратегия была принята нашими европейскими союзниками с крайней тревогой и только после споров, продлившихся более пяти лет. Они расценили ее – совершенно правильно – как признак растущего нежелания Соединенных Штатов применять ядерные силы. Они опасались, что демонстрируемое нежелание прибегнуть к ядерной войне могло бы побудить Советы попытаться использовать к своей выгоде дисбаланс в обычных силах. Они были озабочены тем, что стратегия, которая снижала опасность ядерной войны, делала более вероятной агрессию обычными вооруженными силами.

Установки Макнамары все еще господствовали в нашем правительстве. 17 июня 1969 года я предупреждал президента:

«Как представляется, существует сильное мнение в нашем правительстве о том, что осталось совсем мало связи между нашей стратегической позицией (и нашим потенциалом тактического ядерного оружия) и предотвращением или решением вопроса об обычной войне. Это мнение, как представляется, основано на двух выводах: а) наши стратегические войска могут внести вклад в дело предотвращения обычной войны только в том случае, если у нас будет надежный потенциал для первого удара, что не представляется возможным достичь, и б) война с применением тактического ядерного оружия в Европе, вероятно, закончится нашим поражением, поэтому у нас нет стимула опираться на тактическое ядерное оружие как на меру, уравновешивающую нашу слабость в области потенциала обычных войск и вооружений».

Но если эти рассуждения были верны, мы оказывались перед лицом почти неразрешимой дилеммы. Если использование наших стратегических сил оказывалось слишком рискованным делом и если война с применением тактического ядерного оружия, возможно, закончится нашим поражением, мы фактически отказываемся от серьезной обороны Европы. Разумеется, кто-то может заявить, – и многие это делают, – что страны, объединенное население и валовой национальный продукт которых, по меньшей мере, в три раза превышает показатели Советского Союза, должны быть в состоянии построить оборону обычными вооружениями и войсками против Варшавского пакта. Трудность состояла в том, что ни один член альянса, включая сами Соединенные Штаты, не был готов предпринять это усилие. (В ходе подготовки к заседанию СНБ 10 сентября мои сотрудники подсчитали, что дополнительная стоимость по обороне Европы обычными силами составит 12 млрд долларов в год только для одних Соединенных Штатов, именно тогда, когда конгресс настаивал на значительных сокращениях нашего оборонного бюджета.) Не было также никаких перспектив в плане того, что европейцы станут наращивать свои собственные усилия сверх необходимых для обеспечения устойчивой обычной обороны. Они находились под внутренним давлением и должны были демонстрировать прогресс в деле разрядки напряженности. Крупное наращивание оборонных расходов было невозможно с политической точки зрения. И европейцы были убеждены в том, что любой рост их обычных сил только приведет к дальнейшему сокращению американских войск. Результатом, по их ощущениям, стал бы снизившийся уровень ядерной защиты при замораживании потенциала обычной обороны.

Такая цепочка рассуждений привела премьер-министра Вильсона к утверждению во время европейского визита Никсона о том, что он полностью за новую стратегическую доктрину, при том условии, что она не приведет к крупному увеличению расходов на оборону. Сомнения де Голля по поводу того, что Советы промаршируют «на запад», отражали по существу те же самые взгляды. Он был убежден в том, что, даже если Советы на первом этапе добьются успеха, Соединенные Штаты не будут иметь иного выбора, кроме как использовать всю свою мощь, – включая стратегические вооружения, – для того, чтобы не допустить утраты Западной Европы. Следовательно, де Голль был больше заинтересован в собственных небольших стратегических силах в качестве страховки на случай мало вероятной американской неудачи в деле осознания интересов США, чем в наращивании обычных сил и вооружений. Грубо говоря, преобладающим в Европе было мнение о том, что дисбаланс в обычных силах на суше вполне терпим и даже желателен, так как оборона Европы опирается полностью на американский стратегический ядерный сдерживающий фактор.

Правительство Соединенных Штатов решило заняться в 1969 году пересмотром стратегии НАТО. По существу мы увидели четыре альтернативы:

• Символические американские войска в Европе, действующие как «первая линия заграждения».

• Тактика обороны с применением обычных вооружений, способной на краткосрочную оборону (90 дней) без применения ядерных вооружений в Европе. (Это была действовавшая на тот момент стратегия НАТО.)

Ниже следует полный текст послания:

• Долговременная оборона при помощи обычных сил, достаточная для защиты Европы на неопределенный срок без применения ядерных вооружений против противостоящих постоянных сил Варшавского договора.

• Всеобщая оборона с применением обычных вооружений, которая позволила бы нам отразить нападение со стороны Варшавского договора в условиях полной мобилизации.

При анализе этих четырех видов стратегии стали резко заметны все наши ограничители. Концепция первой линии заграждения была отвергнута. Она противоречила нашему требованию выиграть время для обдуманного решения по такому судьбоносному вопросу, как начинать или нет ядерную войну, а значительное сокращение войск, которое она подразумевает, деморализовало бы наших европейских союзников. Долговременная оборона Европы при помощи обычных сил также была отвергнута. До заседания СНБ 10 сентября я обратил внимание президента на то, что все наши ведомства, за исключением объединенного командования начальников штабов, полагали, что наши союзники по НАТО выступили бы против этой стратегии, потому что она предполагала бы длительный сухопутный конфликт в Европе и тем самым разрушала бы доверие к нашему намерению использовать ядерные силы при обороне Европы. Это было даже еще больше верно для четвертого варианта – всеобщей обороны. Анализ бюджетных расходов этих четырех видов стратегии еще больше ограничивал наши предпочтения. Долговременная оборона при помощи обычных сил заставила бы нас либо отказаться от всех внутренних программ, либо еще и установить дополнительный налог в размере четырех процентов, если президент ограничится внутренними программами, по которым он уже дал обязательства (реформа системы социального обеспечения, регулирование доходов, городской общественный транспорт).

Чувства союзников и их бюджетные ограничения, таким образом, вынудили нас подтвердить существующую стратегию попытки осуществить 90-дневную оборону обычными средствами. Но при любом близком рассмотрении в ней обнаруживались ничем не подкрепленные пробелы. Наши исследования показали, что даже Соединенные Штаты с их декларативной политикой оказания сопротивления в течение 90 дней не имели достаточных запасов в каждой важной категории требуемых поставок. И наша способность оказать сопротивление будет определяться самым малым критическим запасом, а не каким-то теоретическим средним количеством. Попытка получить у Пентагона оценку того, что находится в критическом дефицитном состоянии, вызвала такую запутанную круговерть, что было ясно, что мы израсходуем что-либо существенное задолго до истечения 90 дней. При нестандартизированном вооружении было невозможно использовать резервы одного союзника, чтобы помочь другому. Более того, никто не мог оценить уровни поставок НАТО в целом, потому что каждый союзник вычислял по-своему нормы потребления. Какие бы критерии ни использовались, было ясно, что структура НАТО была далека от выполнения заявленных организацией целей. Ситуация сложилась аховая.

Как и наши предшественники, мы пытались решать проблему путем побуждения наших союзников на повышение их расходов на оборону. Мел Лэйрд в плане подготовки заседания комитета оборонного планирования НАТО, намеченного на 28 мая, запросил полномочия на то, чтобы потребовать от наших союзников увеличивать их вклад в НАТО в среднем ежегодно на 4 процента с 1971 по 1975 год. Я поддержал рекомендацию Лэйрда, а президент одобрил. Союзники, однако, согласились на нефиксированный процент; они ни за что не хотели идти дальше обязательств по «умеренному» приросту, не определив базовой основы, с которой мог бы начинаться расчет. В отсутствие реалистичной стратегии, подкрепленной способностью претворять ее в жизнь, отсутствовало и практическое решение проблемы. Она остается нерешенной и по сей день.

На первый взгляд – а на самом деле, и на второй взгляд тоже – казалось бы, что в новых стратегических обстоятельствах не могло быть много споров относительно важности сохранения обязательств Америки по размещению своих войск в Европе. С приближением ядерного паритета значение сухопутных войск на континенте – американских и европейских – возрастало. Наше обязательство перед Европой по размещению войск подвергалось удару толчков вьетнамского землетрясения. Сенаторы Мэнсфилд и Фулбрайт, а также многие другие ставили его под сомнение и рассматривали как еще один пример нашего чрезмерного глобального расползания, грозившего войной. Вскоре они представят в сенате официальную резолюцию на этот счет. Они тем самым отражали также общее негодование по поводу того, что через 20 лет после Второй мировой войны европейцы, имевшие свою историю военной автономии, по-прежнему не хотят создать силы, необходимые для собственной обороны. Наш крайне неблагоприятный платежный баланс, к тому же, представлялся фактором, требовавшим сокращения издержек по обмену иностранной валюты, что могло бы быть достигнуто частично за счет сокращения войск в Европе. Это создавало заколдованный круг: чем больше было давление внутри Соединенных Штатов за вывод войск, тем больше было нежелание наших союзников увеличивать свои военные хозяйства, и тем меньше они оправдывали дальнейшие сокращения американских войск в Европе.

Фактически Соединенные Штаты начали процесс тонко замаскированного вывода еще во времена администрации Джонсона. В 1967–1968 годах часть дивизии сухопутных войск и некоторые подразделения ВВС вернулись в Соединенные Штаты; в общей сложности почти 60 тысяч военнослужащих были возвращены на родину. Часть вооружения этих выведенных подразделений была оставлена в виде резерва, проводились периодические учения, чтобы продемонстрировать наши возможности по скорейшей переброске войск по воздуху к местам их прежнего дислоцирования. Но у этих шагов недоставало одного существенного момента: европейцы все больше интересовались не возможностями, а самой готовностью Соединенных Штатов выполнять обязательства по их обороне. Они ставили под сомнение не наши возможности переброски войск по воздуху, а нашу политическую волю.

Односторонняя программа сокращения администрации Джонсона – имевшая акроним СОКРАСЕ («Сокращение расходов в Европе») – оправдывалась на том основании, что она представляла собой «срезание жира» с административных накладных расходов. Боеспособность не пострадает. За этим последовала освященная конвенция. Совокупное воздействие от этих «урезаний» могло бы дать повод предположить, что мы обладали одновременно самым раздутым, насколько это можно представить, военным хозяйством, или еще, что его боеспособность настолько низка, что никакое сокращение не сможет повлиять на нее. Проблема администрации Никсона заключалась в том, как быть с давно запланированными сокращениями, проходившими в то самое время, когда мы требовали от наших союзников вносить больший вклад.

На этом этапе мы стали свидетелями великолепного спектакля, устроенного Мелвином Лэйрдом. Он самостоятельно решил произвести собственные «урезания» в рамках НАТО – не прошло и трех месяцев после того, как мы уговаривали наших союзников увеличить свои расходы на 4 процента ежегодно. В начале сентября 1969 года Лэйрд предложил сокращения военно-морских сил, приписанных к НАТО, на один ударный авианосец, шесть противолодочных авианосцев и 48 эсминцев (сейчас находятся на консервации на тихоокеанском побережье). Он также рекомендовал сокращение подразделений стратегического резерва сухопутных войск, приписанных к НАТО, и – что важнее с политической точки зрения – элементов 24-й пехотной дивизии, которые, как предполагалось, вернутся в НАТО на случай кризиса. Лэйрд включил еще одно чреватое последствиями предложение: «Дальнейшие изменения в наших приданных к НАТО войсках могут потребоваться как результат сокращений расходов на оборону, как уже объявленных, так и рассматриваемых». По существу, Лэйрд был твердым сторонником НАТО. Почему же тогда он стремился сократить войска НАТО так резко и так вызывающе?

Главная причина, что довольно странно, состояла в озабоченности Лэйрда сохранением оборонного бюджета и с ним, соответственно, оборонного потенциала НАТО. Он испытывал давление административно-бюджетного управления (представленного помощником директора Джеймсом Р. Шлезингером) и конгресса, настаивавших на урезании оборонного бюджета, по меньшей мере, на 5 млрд долларов из числа первоочередных сокращений, которые Никсон посчитал приемлемыми, вступая в должность президента. Лэйрд подсчитал, что у НАТО была своя аудитория как внутри правительства, так и за его пределами. Если он мог бы продемонстрировать, что общие сокращения в оборонном бюджете немедленно скажутся на НАТО, то он мог бы ослабить давление в пользу сокращений или, по крайней мере, сдержать их. Он решил, что самым лучшим способом умерить пыл в отношении бюджетных сокращений в исполнительной и законодательной ветвях власти было бы сделать их как можно более болезненными. Это оказалось верной оценкой.

Для того чтобы эта стратегия сработала, нужны были стальные нервы, чего Лэйрду было не занимать. И чем более правдоподобно выглядело маневрирование Лэйрда – что было существенно для его успеха, – тем больше паники оно сеяло в отношении нашей позиции в НАТО. Передавая рекомендации Лэйрда Никсону, я написал такую записку:

«Эти факты, как только станут известны, будут трактоваться в НАТО с учетом уже имеющихся свидетельств того, что США фактически сокращают свои обязательства в Европе. Сокращения личного состава за границей и разного рода комментарии министра Лэйрда – все это будет воспринято как часть тенденции. …Тот факт, что эти сокращения по эффективности и боеготовности уже произошли, разумеется, поднимает дальнейший вопрос о консультациях…»

Для того чтобы получить какой-то контроль над ситуацией, 17 сентября я направил директиву в ведомства, запрещающую дальнейшие обсуждения сокращений в открытой форме или внутри НАТО, вплоть до «памятной записки президенту с описанием того, что произошло», и направления рекомендаций к консультациям по линии НАТО.

Но Лэйрд оказался слишком шустрым по сравнению со мной. Через 10 дней после его первых рекомендаций он направил еще одну памятную записку президенту, напоминавшую нам зашифрованное предупреждение в его более ранней переписке о том, что дальнейшие сокращения были возможны: «Все это сейчас подтверждается. …Должно произойти больше изменений в наших военно-морских силах, связанных с НАТО, как только завершится наш подробный анализ. …По всей вероятности, сокращения будут трактоваться как несоответствующие Вашим заявлениям европейцам о том, что мы считаем, что войска НАТО должны сохраняться на нынешнем уровне». Лэйрд фактически говорил президенту, что надо или увеличить оборонный бюджет, или нарушить его слово, данное европейским руководителям.

Лэйрд не объяснял, что могло бы вероятнее всего случиться через 10 дней, чтобы возникла потребность в еще одном сокращении, или почему он, прежде всего, не проинформировал Белый дом о масштабах своих намерений. Было ясно, что он использует сокращения европейских войск для того, чтобы заставить президента увеличить оборонный бюджет. Для того чтобы добавить некий причудливый штришок, Лэйрд признал, что объединенный комитет начальников штабов считает, что эти сокращения будут представлять дополнительные риски для Соединенных Штатов: «Я согласен с начальниками штабов, но считаю, что эти сокращения должны быть осуществлены с учетом наших обязательств в ЮВА и текущей финансовой ситуации». Не было сомнения в том, что главнокомандующего шантажировали либо с целью увеличения его оборонного бюджета (что он не очень-то хотел делать из-за оппозиции со стороны конгресса), либо с целью перевода денег с Юго-Восточной Азии, тем самым сокращая его гибкость на переговорах по Вьетнаму.

Коль скоро Лэйрд был в выигрышной позиции, то продолжение схватки только высветило бы чьи-то потери. Лэйрд продолжил претворение в жизнь своего плана. Но я попытался как-то обеспечить, чтобы односторонние сокращения не случились вновь. 19 сентября я написал президенту, обобщив решения Лэйрда и возражения ОКНШ. Я порекомендовал создать комитет по рассмотрению оборонной программы (КРОП) в рамках СНБ, чтобы у Белого дома и других ведомств был какой-то голос по решениям Лэйрда. Никсон одобрил. Комитет действительно был создан и проделал какую-то полезную работу. Как бы то ни было, Белый дом никогда не имел такого контроля над оборонной политикой, какой у него был над внешней политикой. Лэйрд был очень изворотливым. Начальники штабов были очень подозрительны к внешним решениям в сфере их приоритетов. А мы были весьма заняты планами и проведением всеобъемлющей геополитической стратегии. Но если КРОП не мог формировать оборонную политику по всем направлениям, он мог действовать в качестве тормоза для односторонних шагов. Это стало очевидно, когда Лэйрд возобновил свой заход в октябре. Он предложил сокращения в резервных подразделениях и посоветовал, чтобы упоминание мимоходом было сделано нашим союзникам по НАТО. Я настоял на том, чтобы президент положил конец такому поэтапному решению вопроса, пока мы не создали впечатления о наличии у нас бесконечного процесса вывода. Никсон согласился. С тех пор нам удавалось предотвращать односторонние сокращения наших войск в НАТО.

Наши союзники, не искушенные в тонкостях наших политических процессов, сразу и не поняли, что все это по существу было им на пользу. На первом заседании КРОП 21 октября генерал Уилер, председатель ОКНШ, предсказал, что нам предстоят тяжкие времена с нашими союзниками – справедливое обвинение в адрес тех, кто сокращал бюджет, а не Лэйрда. Его догадка получила подтверждение. Генеральный секретарь НАТО Манлио Брозио посетил Вашингтон 14 ноября и с пессимизмом говорил о перспективах наращивания уровня европейских войск на фоне сокращения США своих войск. Он также докладывал о растущем интересе в альянсе к переговорам с Советами о взаимном сокращении войск. Поскольку так или иначе Соединенные Штаты уходят, согласно его утверждениям, НАТО могло бы с успехом выменять наши запланированные сокращения на какие-то советские уступки.

По правде говоря, следует констатировать, что Лэйрд достиг главной цели. Он так напугал разные структуры, что его бюджет был сокращен по абсолютному минимуму. В долгосрочном плане это все сыграло на пользу НАТО и положение в области обороны Соединенных Штатов. Но в 1969 году это, несомненно, осложнило перспективы согласованной новой стратегии НАТО и доставило нам массу беспокойства в отношениях с нашими союзниками.

По большому счету, Лэйрд привлек внимание к фундаментальному вопросу. Мало кто сомневался в том, что бюджетные ограничения угрожают подорвать нашу внешнюю политику. К июню 1970 года бюджетное планирование на 1972 финансовый год набирало свои обороты. Бюджетное управление (сейчас переименовано в Административно-бюджетное управление, или АБУ) предусматривало оборонный бюджет в размере 76 млрд долларов. Мел Лэйрд при моей поддержке начал набирать мощные силы для маневра. Он посчитал 79 млрд долларов не поддающимся сокращению минимумом. Если ему необходимо было сократить три миллиарда долларов, как писал он президенту, результат будет зловещим. Гений Лэйрда в представлении ужасных последствий, если его запрос по бюджету не будет выполнен, не пострадал. Пожалуй, он был отточен его успехами в течение прошлого года. Он представил поразительный перечень сокращений, включавший утрату четырех авианосцев, прекращение деятельности двух армейских дивизий, списание от 130 до 140 наших самых старых бомбардировщиков В-52 и отмену других программ крупных закупок. (Если сокращение на три миллиарда долларов имело такое воздействие, то было удивительно, что по полному бюджету закупалось так мало новых вооружений.)

Для того чтобы сосредоточить внимание и изучить имеющиеся выборы и их последствия, я созвал встречу комитета по рассмотрению оборонной программы. Пол Маккрэкен, председатель совета экономических консультантов, беспокоился о том, что планируемый федеральный бюджет в размере 237 млрд. долларов «к черту, напугает финансовое сообщество» и деморализует Федеральное резервное управление США до такой степени, что подорвет надежды на экономическое восстановление. Мы тогда подвели итог самому худшему из всех возможных исходов – слабая экономика и вновь возникшие опасения инфляции. Маккрэкен хотел сокращения на шесть млрд. долларов, в два раза больше рекомендации АБУ. С другой стороны этого перетягивания каната заместитель министра обороны Дэвид Паккард утверждал, что любые сокращения в обороне будут катастрофическими для нашей безопасности.

Решения осложнялись неспособностью военных служб представить согласованное обоснование своих запросов. В годы сравнительно больших оборонных бюджетов каждая служба просто продвигала свои любимые проекты, которые обычно основывались на том, что технически было выполнимо. «Согласованные» заявки объединенного комитета начальников штабов представляли собой, как правило, договора о ненападении между различными службами, не привязанными к какой-то единой стратегии. Я сказал моим коллегам: «Я хочу видеть документ, который скажет президенту: «Если Вы сделаете это, последствия будут такими-то». Если мы больше не сможем уничтожить советскую военную мощь, то каков нужный уровень наших стратегических войск? Каковым будет воздействие новой ситуации на оборону стран, расположенных по периметру советских границ, включая Европу? Можно ли строить оборону этих периферийных районов неопределенное время на стратегии уничтожения гражданского населения? В то время когда американская угроза начать общую ядерную войну утрачивает к себе доверие, мы оказались под одновременным давлением, направленным на сокращение всех других сил. «Мы сокращаем наши силы общего назначения и уходим из таких мест, как Корея[141]. Как мы собираемся защищать эти районы? Этот вопрос должен быть поставлен перед президентом. Он должен знать, куда мы идем».

Оказалось не так-то просто довести вопрос до сведения президента в согласованном виде. Ни у кого не было никакого интереса в очень тщательном исследовании доктрины НАТО и вооруженных сил. Такое расследование могло бы вполне высветить неуместность размещения, которое было компромиссом между европейским желанием гарантировать американский ядерный ответ и нашей попыткой добиться того, что мы к этому прибегнем только как к крайнему средству. Серьезное исследование стратегии НАТО относительно обычных вооружений и войны обычными средствами было еще больше затруднено из опасения, что такое исследование выявит недостатки в снабжении основными материалами, которые не могут быть исправлены при существующих настроениях в парламентах и средствах массовой информации, и, таким образом, оно могло бы создать предлог для односторонних сокращений.

Из заседания в заседание я продолжал обращать внимание на несоответствие между нашей стратегией и положением наших войск. Никто не отрицал эту реальность, и все же никто не желал что-либо предпринимать в этом плане. На одном из заседаний я не смог найти определение термину «малоэффективный», который был применен для описания категории вооружений в наших плановых документах. Для того чтобы довести дело до конца, я запланировал встречу объединенного комитета начальников штабов с Никсоном на 18 августа 1970 года. Она шла по образцу, привычному для таких встреч. Каждый начальник штаба объяснял, почему приходящаяся на него доля рекомендуемого бюджета представляла собой минимум, необходимый для выполнения его «миссии». Каждый относился к конкретному характеру этой миссии как само собой очевидному и предпочитал его не объяснять. Сбитый с толку этими лелеянными двусмысленностями, подавленный обилием технических деталей, президент не смог сказать, были ли доводы своекорыстными или оправданными.

На следующий день – 19 августа – проходило заседание СНБ с целью рассмотрения оборонного бюджета. Пустая дискуссия ни к чему не привела. Никсон сделал заявления, которые выглядели жесткими с философской точки зрения, но не изменили бюджетный потолок. Наши потенциальные возможности будут, в конечном счете, определяться этим потолком, а не его увещеваниями. Никсон считал обязательным представить «скромный» бюджет с тем, чтобы предупредить даже еще более резкие сокращения со стороны конгресса. По итогам дискуссии, предложенное сокращение следовало уменьшить с 6 млрд. долларов до 4,5. Конгресс потом урезал 3 млрд доллара. Я высказал свои предупреждения Никсону в служебной записке:

«Мы стоим перед опасностью сползания в период опоры на массированное возмездие, даже несмотря на то, что это абсурдно. Следует обратить внимание на наши силы общего назначения. Нам необходимо иметь силы, в которые мы можем верить. Мы должны быть в состоянии проецировать надежную мощь за границей в ситуации, при которой общая ядерная война больше не является вероятной или разумной альтернативой. Силы общего назначения – это то, какими нас привыкли видеть наши союзники, это контакт и реальность».

Мел Лэйрд в очередной памятной записке в ноябре подчеркивал свою озабоченность опасным падением потенциальных возможностей обычных сил.

Лэйрд, Паккард и я утешали друг друга решимостью сделать все от нас зависящее, чтобы устранить нехватку в последующие годы, – годы, которые не охвачены текущим бюджетом. К сожалению, на то время все давление шло в противоположном направлении. Решение двигаться к комплектуемой по вербовке добровольной армии еще больше сократило закупки вооружений. Оно привело к увеличению платежной шкалы, так что почти 60 процентов нашего военного бюджета шло на выплату содержания (по сравнению примерно с 30 процентами в Советском Союзе), оставляя гораздо меньшую часть на закупки новых вооружений. И, несмотря на существовавшие материальные стимулы, возникала нехватка личного состава. К ноябрю 1970 года в войсках США в Европе был недокомплект в 17 тысяч человек по сравнению с установленным числом; почти две трети этого сокращения произошли в период с июля.

А обеспечение даже существующих войск сталкивалось со все возрастающими политическими препятствиями. Сенатор Майк Мэнсфилд, лидер сенатского большинства, теперь использовал восточную политику Брандта для оправдания значительных сокращений наших войск в Европе[142]. С каждым ослаблением напряженности возрастало давление в пользу сокращений войск, которые как раз и делали такое ослабление возможным. Некоторые ратовали за сокращение американского военного присутствия в Европе, потому что они полагали, что оно больше не требуется. Другие считали размещение наших войск за рубежом экономически невыносимым. Сенатор Стюарт Саймингтон именно это подчеркивал помощнику Государственного секретаря Мартину Хилленбранду:

«Народ Соединенных Штатов хочет видеть сокращение издержек, которые мы несем в Европе, и он думает и все экономисты, с которыми я разговаривал до этого, за исключением вас, считают, что это значительно и благоприятно скажется на экономике США»[143].

В конгрессе сторонники НАТО утверждали ради совместного распределения бремени о том, что, если Европа не предпримет большего, мы должны сделать меньше (из-за наших трудностей с отрицательным платежным балансом). «Совместное распределение бремени» имело фактически те же самые объективные последствия, что и бюджетный гнет: это была промежуточная станция на направлении сокращения наших войск в Европе и нашего вклада в европейскую безопасность.

Наши европейские союзники, осознавая свою военную уязвимость, будучи в равной степени обеспокоены по поводу опасений относительно американского отхода и политических рисков у себя дома из-за расширения своей обороны, наблюдали за нашими дебатами с плохими предчувствиями. Они одинаково страшились нашего ухода и боялись нашего давления на них в связи со строительством собственной обороны. Они выискивали пути выхода из создавшейся дилеммы, и нашли два, – по крайней мере, промежуточных – средства.

Оба были предложены в одной фразе президентского послания по вопросам внешней политики от 18 февраля 1970 года:

«Отказ от общего понимания по основополагающим вопросам безопасности улучшит в материальном плане нашу способность действовать разумно и реалистично с возможностями и давлениями в пользу перемен, с которыми мы сталкиваемся, включая предложения в нашей стране по значительному сокращению уровня войск США в Европе и возможности того, что сбалансированные сокращения войск могли бы стать предметом осуждений между Востоком и Западом».

Энергичный, способный и совершенно бесхитростный Генеральный секретарь НАТО Манлио Брозио интерпретировал фразу, составленную помощниками в аппарате как президентский сигнал к действию. Он предложил провести обзор оборонной политики НАТО как средство замедления выводов американских войск. И он был также локомотивом растущего интереса НАТО к переговорам с Востоком о взаимном сокращении войск в Центральной Европе – что в итоге стало известно как взаимные сбалансированные сокращения вооруженных сил и вооружений, или ВССВС. И оба были предназначены, – как Брозио откровенно признался Никсону, когда они встретились в частном порядке в Неаполе в сентябре 1970 года, – в качестве средств, нацеленных на то, чтобы притормозить односторонние американские решения. Предполагалось, что конгресс США не предпримет никаких бесповоротных мер до тех пор, пока эти две инициативы не будут изучены и выполнены. Возрождение идеи взаимных сокращений не было пристрастным обязательством в отношении этой неоднозначной цели, а было попыткой, – которой администрация совершенно не препятствовала, – предупредить односторонние американские сокращения.

Обзор вопросов обороны, предложенный Брозио, занял большую часть 1970 года. «Еврогруппа» (европейское отделение, созданное по инициативе Хили за год до этого), выступающая как его часть, должна была разработать программу новых мер по укреплению обороны. Это должно было нейтрализовать критику в конгрессе США по поводу того, что европейцы действуют недостаточно активно. Никсон придал проекту дополнительный импульс, когда на встрече с командующими НАТО в Неаполе в ходе средиземноморской поездки в сентябре 1970 года подчеркнул, что мы в своем подходе к разделению бремени предпочли бы, чтобы были предприняты дополнительные европейские расходы для их же собственной обороны, а не финансовые трюки, предназначенные для оплаты Соединенным Штатам за размещение американских войск. Его заявление о том, что мы не хотим, чтобы американцы действовали как наемники за европейцев, было благородно и теоретически верно, но не помогло отчаянным попыткам Мела Лэйрда получить хоть какое-то бюджетное облегчение в какой бы то ни было форме (такой, как согласие Западной Германии заплатить за наши казармы и закупить американские вооружения для возмещения некоторых из наших бюджетных расходов). Мел Лэйрд совершал чудеса в деле поддержания наших войск в НАТО в основном на существующем уровне и создании основы для модернизации стратегического арсенала. Но модернизация НАТО не могла быть проведена, когда все наши усилия были направлены на то, чтобы конгресс не оформил в законодательном порядке сокращения войск. Корреспондент «Вашингтон пост» в Бонне в большой статье 5 октября отмечал, что сильные заявления, сделанные президентом, не сняли страхи Европы на этот счет: «После длительного периода игнорирования проблемы в надежде, что она рассосется каким-то образом, европейские члены НАТО начинают осознавать, что у них осталось мало времени, чтобы противостоять давлению со стороны конгресса, направленному на массовые сокращения американских финансовых обязательств в отношении НАТО».

Запланированный военный бюджет не оставлял сомнений в том, в каком направлении давление со стороны конгресса и общественности толкало нас. Хотя в долларовом исчислении сумма бюджета была несколько выше по сравнению с предыдущим бюджетом, инфляция и издержки добровольной армии дали значительное сокращение в пересчете на неизменные цены. Наши союзники не желали заполнять брешь; они предпочитали заполнять обзор оборонной политики НАТО за 1970 год мерами, которые исключали серьезные финансовые обязательства. Этот обзор был завершен к декабрю 1970 года и представлен Североатлантическому совету. Бюджет сводился к коллективному вкладу в инфраструктуру НАТО (укрытия для самолетов, казармы и другие стационарные установки) в размере 420 млн долларов на пять лет, совершенствование национальных вооруженных сил составило от 450 до 500 млн долларов на такой же период, а также некоторые финансовые меры, сводившиеся к сумме 79 млн долларов. Общая сумма составила 1 млрд долларов, или 200 млн долларов ежегодно в течение пяти лет. Не было возможности сказать, сколько из всего этого было поистине новым, а сколько представляло собой просто изменения в бухгалтерском учете. В лучшем случае, это был рост, сравнимый с почти половиной процентного пункта нашего оборонного бюджета. Сумма была настолько мелкой, чтобы вдаваться в суть проблемы. Самое лучшее, что можно было бы о ней сказать, так это то, что она меняла тенденцию и вела к сокращениям.

В целом наши союзники со всей очевидностью рассчитывали на «бога из машины», или на счастливый случай, вызванный взаимными сокращениями с Варшавским пактом. Они призывали нас сохранять американские войска в Европе в зависимости от результатов переговоров и будут стараться избегать дополнительных расходов, приводя в качестве аргумента довод о том, что те могут не понадобиться в результате новых соглашений по контролю над вооружениями. Это привело к появлению новой серии проблем. У меня не было возражений против использования ВССВС в качестве тормоза односторонних сокращений, навязываемых конгрессом. Но мои сомнения относительно сложности этих сокращений и присущих им невыгодных условий не стали меньше по сравнению с прошлым годом. Я написал президенту:

«Мы не смогли выработать подход к ВССВС, который сохранил бы или улучшил военное положение НАТО, хотя небольшие взаимные сокращения могли бы дать минимальный отрицательный эффект. Мы оказались не в состоянии определить «дополнительные ограничения», которые помешали бы мобилизации и укреплению Пактом своих сил, не навредив одновременно НАТО. Мы всего лишь слегка коснулись вопроса, когда задумались над проблемой контроля над выполнением».

При таких обстоятельствах совещание СНБ 10 ноября 1970 года с целью рассмотрения стратегии НАТО мало что могло сделать, за исключением фиксирования нашей дилеммы. Я так подвел итог стратегической проблемы в служебной записке по этому вопросу на имя президента:

«…мы и наши союзники должны сохранять достаточно сильные обычные вооруженные силы с тем, чтобы иметь возможность дать отпор советской агрессии или ее угрозе, скрытой в их значительных силах. До тех пор пока мы и наши союзники не переработаем нашу натовскую стратегию и силы так, что они смогут обеспечить нас такой возможностью, мы вскоре столкнемся с постепенной «нейтрализацией» Западной Европы. Для того чтобы избежать этой ситуации, мы должны действовать со всей активностью с целью сохранения потенциала НАТО в обычных силах, развивая одновременно стратегию его использования, что приобретает смысл в этой фундаментально новой стратегической ситуации».

Нападки на расходы на оборону, причиной которых была Вьетнамская война, мешали этим усилиям вплоть до 1974 года.

Заседание СНБ 19 ноября было необычно серьезным и преисполнено значительного содержания. На этот раз отсутствовало бюрократическое маневрирование по той причине, что все старшие советники президента были едины во мнении по главным вопросам. Встреча привела к двум значительным решениям: еще одно сильное подтверждение нашего обязательства по войскам в Европе и решение пересмотреть весь комплекс вопросов о взаимных сокращениях вооруженных сил. Европейская программа улучшения обороны, какой бы она ни была слабой и мало значимой по существу, тем не менее, достигла своей непосредственной цели. На декабрьском заседании министров иностранных дел Североатлантического альянса Госсекретарь Роджерс зачитал письмо Никсона, в котором сообщалось, что в свете возросших усилий со стороны Европы в области обороны Соединенные Штаты сохранят и улучшат свои войска в Европе и не станут сокращать их, за исключением сокращений в рамках взаимных сокращений, которые будут обговорены на переговорах с Востоком.

Совершенно естественно, что это были временные меры, достаточные для предотвращения немедленной катастрофы, но недостаточные для решения проблемы в долгосрочном плане. Альянс, единственным средством которого в деле сохранения своей мощи являлось предложение провести переговоры о сокращении вооруженных сил (при том, что противнику известно огромное давление в направлении односторонних сокращений), был не в самой своей активной фазе развития, особенно когда структура его основных сил оказалась не отвечающей требованиям. Фундаментальный пересмотр должен был ждать восстановления нашего единства после окончания Вьетнамской войны.

Отношения между Востоком и Западом в Европе

В 1969 году на Западе широкое распространение получила нетерпимость в связи с тяготами, вызванными «холодной войной». Все руководители оказались под властью давления, требовавшего демонстрации их приверженности миру. Советский Союз играл на этих чувствах очень умно. В течение нескольких месяцев после вторжения в Чехословакию западные правительства были подведены к такому положению, что они чувствовали себя обязанными доказывать свою добрую волю в рамках отношений между Востоком и Западом.

Во время каждой остановки в свою первую поездку по Европе в начале 1969 года Никсон оказывался втянутым в дискуссию о том, как реагировать на советские инициативы. Каждый руководитель уговаривал его начать переговоры по ОСВ как можно скорее и проводить консультации по мере их продвижения. Сомнению не подвергалась аксиома о том, что Советы готовы к настоящей разрядке в силу внутренних потребностей в товарах народного потребления и внешнего давления со стороны Китая. Налицо было также и стремление к расширению обменов и торговли. Де Голль настоятельно требовал идти навстречу Советскому Союзу. Когда Вальтер Шеель, лидер Свободной демократической партии Западной Германии и будущий министр иностранных дел нанес визит Никсону в июне, он особое внимание обратил на тот факт, что европейцы больше не опасаются американо-советского кондоминиума; большинство европейского общественного мнения не только одобряет детант, но и стремится стать частью этого процесса.

Хотя Никсон был настроен скептически, и я разделял его точку зрения, эти почти единодушные призывы бросали нам серьезный вызов. В предыдущие десятилетия американская неуступчивость и негибкость становились мишенью критики слева в Европе, превращая НАТО в противоречивый объект в каждой европейской стране, заставляя европейских руководителей сдвигаться к линии разрядки и заявлять о готовности действовать в качестве «моста» между Востоком и Западом. Факт оставался фактом, что, если Америка не пойдет на компромисс, то мы рискуем остаться в изоляции в рамках альянса и подтолкнем Европу к нейтрализму. Аналогичным образом внутри Америки на нас обрушатся удары за нашу воинственность, а истерия по поводу Вьетнама распространится на другие области политики.

В силу всех этих причин мы пришли к выводу о том, что мы лучше всего сможем удержать альянс вместе, приняв принцип разрядки, но установив четкий критерий по определению ее курса. Во время своей поездки по Европе Никсон никогда не пытался читать проповеди своей администрации: мы готовы к эре переговоров, но останутся значительные элементы конфронтации; переговоры должны быть серьезными и конкретными, а не просто создающими определенную атмосферу. С этой целью жизненно важно сохранять атлантическое единство и мощь. Советы не должны даже и мечтать о расколе альянса выборочной разрядкой только с некоторыми союзниками, а не со всеми. Мы полны решимости создать такую основу, какая не позволит Советам решать только нужные им вопросы, навязывать свои определения разрядке или усыпить бдительность Запада.

Первой каверзной проблемой были переговоры по ОСВ. Когда Никсон стал президентом, одним из наиболее настойчиво используемых аргументов приверженцев ограничения стратегических вооружений было то, что этого очень хотят европейцы. И действительно, когда мы отложили переговоры в 1969 году для того, чтобы изучить варианты и увязать переговоры по ОСВ с другими вопросами, многие европейские руководители подчеркивали их настоятельность. Им это было легко делать, потому что это не требовало каких-либо решений за их счет. Как писал мне один из моих помощников после поездки в Европу: «Можно ожидать роста интереса к разрядке, хотя бы только по той причине, что думать о ней намного приятнее, чем о военных проблемах». Но неизбежная двойственность европейцев возникла тогда, когда переговоры, на которых так настойчиво настаивалось, стали на самом деле приближаться. Как только мы определили дату начала переговоров по ОСВ и стали информировать об этом наших союзников, они начали улавливать стратегические последствия этого шага. Соглашение между Советским Союзом и Соединенными Штатами по ограничению стратегических вооружений неизбежно закрепит стратегическое равновесие. Не будет никакой иной основы для переговоров. И действительно, наши разъяснения показали им, что приближается паритет даже без соглашения как результат постоянного наращивания советских сил. Йозеф Лунс, нидерландский министр иностранных дел, сказал президенту, что понятие паритета является одним из шокирующих заявлений, которое он когда-либо слышал. Аналогичным образом канцлер Кизингер комментировал, что он не изучал в последние годы так внимательно стратегическую ситуацию; все стало выглядеть как «заставляющий задуматься» сюрприз, когда начинаешь понимать, как близко обе стороны оказались к паритету. У наших союзников не было никаких причин удивляться, но имелось множество поводов для озабоченности: стратегический паритет неизбежно увеличит опасности превосходства в обычных силах и вооружениях, которое издавна существовало у Советского Союза на европейском континенте.

Британский представитель на брифинге Совета НАТО 30 июня задал вопрос: с учетом тенденции в деле развития вооружений обеих сторон является ли данный момент подходящим для переговоров. Западногерманский посол Рольф Паульс в беседе со мной 4 июля попал не в бровь, а в глаз: переговоры по ОСВ ознаменовали конец американского стратегического превосходства; Советский Союз разрушит наше преимущество либо путем собственного наращивания, либо путем переговоров. Я ответил, что не хотелось бы думать, что величайшая индустриальная держава в мире обречена на поражение в гонке вооружений. Однако из-за решений о военных закупках, приятых в 1960-е годы, тенденций в технологии, расколов из-за Вьетнама и крупнейших трудностей в получении одобрения со стороны конгресса на какие-то новые стратегические программы я знал, что Паульс был прав.

Я так подытожил европейскую реакцию в записке Никсону от 10 июля:

«Правильно считать, что изначальный энтузиазм в отношении переговоров по ОСВ идет на убыль. Одна причина этого заключается в подспудной озабоченности из-за результатов соглашения по ОСВ. Некоторые страны со всей очевидностью опасаются того, что соглашение, основанное на паритете, приведет к тому, что Советский Союз окажется со значительным перевесом в обычных вооруженных силах в Европе, а общий чистый итог окажется таким, что общий сдерживающий фактор применительно к советским нападениям будет ослаблен. Существует также некоторая озабоченность, в основном среди немцев, что не будет поддерживаться увязка между переговорами по ОСВ и политическими делами».

К счастью для всех озабоченных, Советский Союз оттягивал с принятием даты, предложенной для начала переговоров. Это дало нам возможность завершить собственные внутренние исследования и достичь удовлетворительного понимания с нашими европейскими союзниками.

Мы не могли полностью преодолеть беспокойство среди наших союзников, хотя оно было вызвано по большей части их же собственным подталкиванием нас к разрядке, а затем их же откатом из опасений последствий. 4 июля я предупредил посла Паульса, – хотя и в полушутливой форме, – о том, что наши союзники впредь должны быть более осторожными в отношении того, что они сами нам предлагают, потому что мы вполне можем принять их рекомендации. Угроза Европе, однако, возникла не из-за односторонних американских уступок в результате разрядки. Она возникла в результате того факта, что в условиях стратегического паритета дисбаланс в силах на континенте Европы рано или поздно стал бы иметь значение. Правительства стран Североатлантического альянса в силу различных причин, по большей части внутренних, не желали или были не в состоянии принять необходимые оздоровительные меры. В их отсутствие они оказались вынуждены жить в условиях возрастающей опасности. И никакие заверения не могли изменить это положение. Но для того чтобы синхронизировать сплоченность союзников и переговоры между Востоком и Западом по многим темам, требовалось до некоторой степени согласованное мнение в отношении мира, в котором мы живем, целей, которых мы стремимся достичь вместе, и требований совместной обороны.

Берлин и «восточная политика» Брандта

Взаимоотношения коммунистического мира и Запада никогда не смогут иметь однородную текстуру. Переговоры по ОСВ касались Соединенных Штатов и Советского Союза, хотя наши натовские союзники проявляли явный интерес к ним. Берлин включал всех союзников военного времени, несших юридическую ответственность за город: Великобританию, Францию, Соединенные Штаты и Советский Союз. В силу того что Берлин был формально под военной оккупацией, Западная Германия не имела никаких юридических оснований участвовать в переговорах. Почти постоянный кризис на протяжении двух десятилетий дал ясно понять, что свобода Берлина, как ни парадоксально, зависела от сохранения его статуса города, находящегося по-прежнему под оккупацией. Это было единственной правовой основой, на которой Соединенные Штаты и их западные союзники могли оказывать сопротивление советскому и восточногерманскому давлению, как ни казалось это аномальным поколение спустя после окончания Второй мировой войны. В 1959 году и вновь в 1961–1962 годах стойкость Запада в деле отстаивания оккупационных прав и неспособность Хрущева придерживаться одной линии в политике сохранили свободу Берлина. Но ничто не могло изменить географические реалии города, изолированного на сотни километров в глубине коммунистической территории, подвергавшегося домогательствам и новым проявлениям шантажа. Его уязвимость символизировала нестабильный характер отношений между Востоком и Западом. Он был живым доказательством важности нашей концепции увязок. Мы могли отстоять Берлин только в увязке его свободы с другими советскими озабоченностями. Любая политика, имевшая дело с Берлином как с отдельным вопросом, неизбежно вела бы к тому, что западные союзники оказывались бы в значительной степени невыгодной позиции на переговорах в силу военной уязвимости Берлина.

Проблема Берлина возникла вновь почти случайно в начальный период президентства Никсона, по большей части как результат причуд конституционного цикла в Германии, приведшего к тому, что 1969 год стал годом президентских выборов. Как я уже упоминал, федеральные выборщики, состоящие из депутатов бундестага и выборщиков, выдвинутых парламентами федеральных земель, намеревались, как и ранее, провести специальную сессию для избрания президента в Западном Берлине в здании старого Рейхстага. В декабре 1968 года советское министерство иностранных дел официально выступило с протестом по поводу проведения предстоящей сессии в Берлине послу США Льюэллину Томпсону. Администрация Джонсона решила оставить ответ своей преемнице. 22 января 1969 года Государственный секретарь Роджерс направил президенту Никсону проект, в котором отвергается советский протест. Я согласился с предложенным Роджерсом ответом. Однако рекомендовал, – по согласованию с Германией, – чтобы мы не отправляли его до самой крайней даты германских президентских выборов, которая выпадала на 5 марта. Мне казалось, что это совершенно не было в наших интересах втягиваться в то, что неизбежно должно было бы стать непродуктивным и потенциально ядовитым обменом. Ответ попридержали.

После этого восточные немцы начали устраивать незначительные помехи гражданскому транспорту в Берлине. В памятных записках от 28 января и 11 февраля я сказал президенту, что нам следует сохранять хладнокровие. Это время, как представлялось, не совсем подходило для того, чтобы Советский Союз пошел на конфронтацию с нами. Я также проинформировал его о наших планах на случай чрезвычайной ситуации, если помехи будут продолжены или возрастут. В моем справочном материале для первой встречи президента с советским послом Добрыниным 17 февраля я рекомендовал: «Я считаю особенно важным, чтобы Вы сделали так, чтобы он и думать забыл о том, что советско-восточногерманское вмешательство в доступ в Берлин в связи с сессией федерального собрания там 5 марта является делом, которое не затрагивает напрямую Соединенные Штаты». Никсон высказал в резкой форме свое мнение Добрынину на встрече 17 февраля. Добрынин, доказывая, что Советский Союз не намерен испытывать нового президента на такой начальной стадии пребывания на своем посту, поспешил заверить президента в том, что Москва не ищет конфронтации.

22 февраля, за день до намеченного отъезда президента в Европу, Добрынин передал послание мне, в котором нас просили вмешаться и призвать правительство Кизингера отменить проведение выборов в Берлине. Это позволит нам «избежать ненужной напряженности и пресечет тенденцию нагнетания напряженности», – говорилось в советской ноте. Я отклонил это предложение. Мы не станем обращаться с такой просьбой к Кизингеру. Я строго предупредил Добрынина против односторонних действий. Для того чтобы усилить мое предупреждение, президент по моей рекомендации отдал приказ об активизации передвижения военных США по маршруту доступа в Берлин.

Как я уже описывал, посещая Берлин 27 февраля, Никсон в речи на заводе Сименса твердо подтвердил американское обязательство по отношению к свободе этого города: «Пусть никто не заблуждается: никакой односторонний шаг, никакое незаконное действие, никакая форма давления из какого бы то ни было источника не поколеблет решимость западных стран отстоять свой справедливый статус защитников народа свободного Берлина». После нашего возвращения и незадолго до выборов Добрынин в мягкой форме пожаловался на риторику президента. Я ответил, что президент всего лишь подтвердил существующие обязательства; мы будем рассматривать любые помехи в доступе в Берлин с крайней серьезностью. Ничто так не поможет ослаблению напряженности, как упорядочение процедуры доступа в Берлин. Добрынин впервые предположил, что существуют «позитивные возможности» обсудить эту тему на переговорах. Выборы нового президента Густава Хайнемана состоялись 5 марта в Берлине без дополнительных инцидентов. Мы выдержали наше первое, хотя и небольшое, столкновение с Советами.

Этот мини-кризис запустил серию маневров, завершившихся официальными переговорами по Берлину. Ни одна западная держава и, возможно, даже Советский Союз не планировали их в 1969 году. (Процесс набирал ход очень и очень медленно. Но после множества фальстартов они завершились в конце лета 1971 года новым соглашением между четырьмя державами, которое положило, наконец, временный конец двадцатипятилетним напряженностям вокруг Берлина.)

В свете намеков Добрынина Никсон в письме Косыгину от 26 марта повторил свое предложение обсудить Берлин. Косыгин ответил 27 мая в том смысле, что Советский Союз не имеет «возражений» против обсуждения Берлина, но что виновата в напряженности там Федеративная Республика Германия. Я рекомендовал не рассматривать вопрос дальше в двустороннем ключе: «Я сомневаюсь, что сейчас подходящее время спешить и соглашаться на любые полномасштабные переговоры. После немецких выборов[144] мы могли бы поднять вопрос с новым правительством в Бонне, а затем рассмотреть, стоит ли и как нам вести себя с Москвой».

Не получив дальнейшей реакции со стороны Соединенных Штатов, Советы обратились к общественности. 10 июля советский министр иностранных дел Громыко выступил с речью, подтверждавшей советскую готовность «обменяться мнениями о том, каким образом сложности, касающиеся Западного Берлина, могли бы быть преодолены в настоящее время и в будущем». Брандт, остававшийся еще министром иностранных дел, настаивал с министерской встречи в апреле, чтобы его союзники пошли на переговоры по «улучшению» доступа гражданских лиц, не говоря нам, как этого добиться. А теперь он настаивал на скорейшем принятии предложения Громыко. Его спешка, на мой взгляд, явно имела причиной надвигающиеся немецкие выборы. В любом случае, «скорейшее» в громоздкой машине консультаций между союзниками превратилось в четырехнедельную отсрочку. 7 августа вместе с англичанами и французами мы проинформировали Советский Союз о нашей готовности провести предварительные переговоры.

Советы, однако, выжидали больше месяца, чтобы дать в основном разочаровывающий ответ. Они приняли четырехсторонний формат переговоров, но выступили против любого обсуждения улучшенного доступа в Берлин. Они хотели, чтобы обсуждения сконцентрировались на недопущении активности Федеративной Республики Германии в Западном Берлине.

20 октября, когда Добрынин встретился с Никсоном, он пошел на второй круг на двусторонних американо-советских переговорах, предложив официальный обмен мнениями. Как уже упоминалось в Главе V, я предостерег президента против этого: «Я считаю, что нам не следует поддерживать такое понимание двусторонних американо-советских переговоров по Берлину на этой стадии. Советы станут использовать их для того, чтобы вызвать подозрения среди союзников и настраивать нас друг против друга. Я полагаю, что нам лучше всего обсуждать этот вопрос на четырехстороннем форуме на данной стадии и не слишком продавливать его самим».

На самом деле к тому времени советская политика по Берлину склонялась к упору на Бонн после прихода нового правительства Вилли Брандта.

В результате общих выборов в Германии 28 сентября 1969 года пришла к власти новая коалиция социал-демократов и свободных демократов на обещании новых заходов в отношении Востока[145]. Лидер свободных демократов Вальтер Шеель предвидел такой подход во время разговора с Никсоном 13 июня. Он утверждал, что доктрина Хальштейна, – которая запрещала дипломатические отношения с некоммунистическими странами, признавшими Восточную Германию, – изолировала бы Федеративную Республику Германию от «третьего мира». Более тесные отношения между двумя Германиями имели большое значение либо на основании нового договорного соглашения, либо на основе какой-либо иной правовой формулы.

Но такая политика была сопряжена с некоторой опасностью. Государственный департамент в весьма содержательном документе от 6 октября указывал на то, что новая коалиция не могла одновременно проводить активную политику в отношении Восточной Германии и осуществлять интеграцию Федеративной Республики Германии в Западную Европу. Государственный департамент пришел к выводу – и с этим согласился – что «в коалиции СДПГ и СвДП активная общенемецкая и восточная политика окажется в числе главного приоритета».

Я разделял эти озабоченности, что продемонстрировал в памятной записке на имя президента:

«Следует подчеркнуть, что люди типа Брандта, Венера и министра обороны [Гельмута] Шмидта, несомненно, рассматривают себя как проводящих ответственную политику примирения и нормализации с Востоком и намереваются сделать так, чтобы эта политика не вступала в противоречие с западной ассоциацией Германии. Не может быть никаких сомнений относительно их базовой западной ориентации. Но их проблема заключается в установлении контроля над этим процессом, который, если закончится провалом, может подвергнуть риску их политические жизни, а если он достигнет цели, то может создать такой импульс силы, который сможет потрясти внутреннюю стабильность Германии и нарушить ее международное положение».

Мне казалось, что новая «остполитик», восточная политика Брандта, которая представлялась многим прогрессивной, направленной на поиск разрядки, могла бы в менее добросовестных руках превратиться в новую форму классического немецкого национализма. От Бисмарка до Рапалло суть националистической внешней политики Германии заключалась в свободном маневрировании между Востоком и Западом. По контрасту, американская (и немецкая) политика с 1940-х годов состояла в том, чтобы закрепить Федеративную Республику Германию на Западе, в Североатлантическом альянсе, а затем в Европейском сообществе.

Избрание Брандта фактически резко высветило центральный вопрос внешней политики Германии. Немецкая нация была разделена на два государства в течение двух десятилетий. Грубое отстаивание советской мощи навязало коммунистический режим в восточной трети страны против воли ее населения – так называемую Германскую Демократическую Республику. Конечно, было нелепо, что в самом центре Европы, где зародился национализм, мировое сообщество должно было молчаливо признать, если не позитивно одобрить, принятие режима, искусственно навязанного иностранными войсками, режима, который никогда бы не победил на свободных выборах. Такого рода «империализм» в Азии или в Африке вызвал бы крики возмущения и демонстрации; в Центральной Европе признание статус-кво стало проверкой на разумность.

Любое западногерманское правительство обязано было объявлять своей целью воссоединение. Но в превалировавшей на тот момент обстановке она была недостижима без массового развала советской мощи. Западные союзники были готовы ждать; они не были готовы идти на значительные риски во имя воссоединения – частично и потому, что объединенная Германия вызывала в умах многих западноевропейцев и некоторых американцев призрак нового немецкого гегемонизма.

Но ФРГ не могла просто ждать; ей необходима была какая-то внушающая доверие концепция работы с разделенной Германией. На протяжении 1950-х и 1960-х годов германские правительства пытались разрешить эту дилемму, подвергая остракизму восточногерманский режим. Но к 1970 году все больше стран признало Восточную Германию, несмотря на угрозы Бонна разорвать отношения (доктрина Хальштейна). Политика во все большей степени несла риск того, что могла привести к обратным результатам; она грозила скорее изоляцией Бонна, а не Восточной Германии. К середине 1960-х годов Федеративная Республика Германии почувствовала себя обязанной сделать «исключение» для стран Восточной Европы на основе слабого оправдания, что они не свободны в своих решениях.

Я сильно восхищался Аденауэром и его мудрым наставлением подчинять все другие соображения необходимости приобретения его страной репутации надежности и постоянства. Но к 1970-м годам нацеленная на объединение политика Аденауэра была обречена привести ФРГ к нараставшему конфликту как с союзниками, так и неприсоединившимися. Бонн оставался бы практически в одиночку перед лицом возможного кризиса с Востоком, если бы продолжал придерживаться прежнего курса. Исторической заслугой Брандта стало то, что он возложил на Германию бремя и страдания, навязанные необходимостью.

Я не могу утверждать, что пришел к этому пониманию сразу же. Но как только осознал неизбежное, то попытался направить это в конструктивное русло, установив тесное сотрудничество с Брандтом и его коллегами. Возрождающийся национализм представлял собой опасность, какой бы курс ни стала проводить ФРГ. Лучше всего его можно было бы избежать отношениями доверия, которые делали бы сепаратистский курс не приносящим ничего хорошего и несущим одни только риски. Мы были полны решимости неустанно подавлять скрытую несовместимость между национальными целями Германии и ее атлантическими и европейскими связями.

В силу того, что глубинными мотивациями советских заходов как к ФРГ, так и к другим союзникам стала практика избирательной разрядки – ослабление напряженности с некоторыми союзниками при сохранении непримиримой позиции по отношению к нам. Цель могла бы быть достигнута разработкой предполагаемых конфликтов интересов между нами и нашими союзниками или подведением нас к такому положению, при котором мы выглядели бы как препятствие ослаблению напряженности. Какой бы ни была стратегия, ее цель состояла в том, чтобы разделить альянс и изолировать нас. Но мы не оказались изолированными. ФРГ не имела инструментов для ведения переговоров, чтобы проводить свою восточную политику на сугубо национальной основе, – а наши другие союзники не могли обойтись без нашего зонтика безопасности. По Берлину переговорные силы обеих сторон были слишком неравными; при том, что город был изолирован, а Восточная Германия оккупирована, ФРГ нуждалась в поддержке со стороны своих союзников. Увязка была необходима. Если восточная политика должна была добиться успеха, ее следовало соотнести с другими вопросами, включая Североатлантический альянс как целый механизм. Только таким образом Советский Союз получал бы стимулы для компромисса.

Таким был наш подход, когда Брандт попросил принять его политического наперсника Эгона Бара 13 октября, даже еще до официального начала работы нового правительства. Я знавал Эгона Бара с тех времен, когда Брандт был правящим бургомистром Берлина, а Бар был руководителем пресс-службы. Мы возобновили наше знакомство, когда он возглавил аппарат политического планирования во время пребывания Брандта на посту министра иностранных дел. Бар был человеком блестящего ума и внушал чрезвычайное доверие к своим способностям разрабатывать формулировки, призванные преодолевать дипломатические тупики. Он был приверженцем улучшения отношений Западной Германии с Востоком; он считал, что хорошие личные отношения с отдельными советскими и восточногерманскими официальными личностями будут содействовать этим усилиям. Его тщеславие заставляло щеголять этими контактами, и это, несомненно, временами использовалось его партнерами. Его противники – а их было много – обвиняли его в просоветских симпатиях; многие не доверяли тому, что толковали как его коварство. Хотя Бар был из числа левых, я рассматривал его, прежде всего, как немецкого националиста, который хотел использовать центральную роль Германии для торговли с обеими сторонами. Он принадлежал к типу тех людей, которые всегда считали, что Германия воплотит в жизнь свою судьбу только при помощи дружбы с Востоком или, по крайней мере, избегая вражды с ним. Бар был вполне очевидно не беспрекословно преданным западному единству, как люди, которых мы знали в предыдущем правительстве. Он также не страдал сентиментальной привязанностью к Соединенным Штатам. Для него Америка была весом, который должен быть добавлен на весы Западной Германии в правильном направлении и в нужное время, но его приоритет заключался в том, чтобы в первую очередь восстановить отношения между двумя Германиями. Что касается его некоего коварства, я склонен согласиться с мнением Меттерниха о том, что на переговорах совершенно откровенный человек является самым трудным для ведения дел. В любом случае я не терял уверенности в себе для того, чтобы противостоять тактике Бара.

Итак, я встретился с Баром с желанием установить отношения сотрудничества. А то, что я считал, что восточная политика с большей вероятностью привела бы к постоянному разделению Германии, чем к преодолению раскола, было совершенно неважно. Правительство Брандта просило не нашего совета, а нашего сотрудничества в деле, которому его главные фигуры были привержены с давних пор. Я полагал, что мы должны принять Бара так, чтобы уменьшить недоверие, вызванное несчастным телефонным звонком Никсона Кизингеру в ночь после выборов. Мне казалось важным работать скорее вместе с Брандтом, чем против него; выступление против него вызвало бы осуждение со стороны немцев от обеих сторон, считавших, что Брандту надо дать шанс. Более того, курс Брандта был поддержан всеми союзниками, с возможным исключением в лице Франции, которая, однако, не очень хотела, чтобы ее неприятие курса сделалось очевидным. А в долгосрочном плане цель Брандта на примирение в Центральной Европе была исторически верна, даже если временами он стремился к ней с энтузиазмом и целенаправленностью, фактически ослаблявшими его переговорные позиции.

Первым итогом предложенного Эгоном Баром визита стал процедурный спор с государственным секретарем. Роджерс возражал против этой поездки на вполне законном основании: переговоры следовало проводить в Государственном департаменте. Роджерс и я, имея дела друг с другом как две самостоятельные единицы, в итоге пришли к договоренности: я приму Бара, но не буду с ним вести переговоры, а Мартин Хилленбранд, заместитель Государственного секретаря по европейским делам, будет присутствовать на встречах. Имело место существенное отклонение от моей договоренности с Роджерсом, заключавшееся в том, что Бар, покинув Белый дом через парадный вход, вновь вернулся в него через подвальный для частного разговора со мной, главным образом для того, чтобы установить канал, при помощи которого мы могли бы оставаться на связи, минуя официальные процедуры. Как и с моими каналами с Добрыниным для связи с Москвой, Пакистаном – для связи с Китаем и временами с Израилем и даже с Египтом, мой контакт с Эгоном Баром стал неофициальным каналом Белого дома, при помощи которого Никсон мог проводить дипломатию, минуя Государственный департамент.

Бар проинформировал нас о курсе, которому Брандт намеревался следовать. Он подчеркнул, что хотел проводить его в сотрудничестве и сохранять дружбу с Соединенными Штатами, но оставил мало сомнений в том, что его политика, так или иначе, подлежит обсуждению. Главным результатом стало то, что Брандт поддерживал с нами тесные консультации. 11 ноября Вальтер Шеель, новый министр иностранных дел, объявил, что Бонн скоро начнет переговоры с Советским Союзом по соглашению о взаимном отказе от применения силы. Официальное предложение было сделано 16 ноября[146]. Тем временем, западные союзники решили дать ответ на советское предложение от 24 сентября по Берлину, выдвинув свой детально проработанный набор предложений. Мы хотели получить гарантии для гражданского наземного транспорта, передвигавшегося в и из Западного Берлина, отрегулированной и упрощенной процедуры пересечения контрольных пунктов жителями Западного Берлина в Восточный Берлин, а также облегчения почтовой, телефонной и иной связи между двумя половинами города. Эта нота была отправлена 16 декабря.

К тому времени декабрьское заседание министров иностранных дел стран – членов НАТО по настоянию США установило серию увязок для того, чтобы не допустить «избирательную разрядку» и укрепить переговорные позиции Брандта. Мы обусловили соглашение о европейской конференции по безопасности прогрессом на переговорах по Берлину и на советско-германских переговорах. Восточная политика была вплетена в матрицу переговоров, что усиливало переговорные позиции ФРГ, но также и ставило ограничения, за пределы которого она не могла выйти без общего согласия союзников. Из всех этих потенциальных переговоров, вероятно, самыми сложными были переговоры о совещании по европейской безопасности.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе

Идея совещания по европейской безопасности была главной темой дискуссий между Востоком и Западом на протяжении полутора десятков лет. В 1950-е годы Советский Союз предлагал ее неоднократно. Но эта идея также постоянно и с ходу отвергалась как очевидная попытка не допустить перевооружения Германии и создания НАТО, а фактически как попытка не допустить какую-то американскую роль в Европе, так как предложение всегда исключало Соединенные Штаты как не являющиеся «европейскими». В то же самое время, в 1950-е годы, несколько вдумчивых наблюдателей – самым заметным был Джордж Кеннан – ратовали за разъединение вооруженных сил США и Советского Союза в Центральной Европе. В преобладавшей в то время атмосфере это тоже серьезно не рассматривалось, хотя бы по той причине, что расстояния, на которые должны были бы отводить свои войска Соединенные Штаты и Советский Союз были далеко не равнозначны.

Ко времени прихода к власти Никсона политические условия изменились. В июле 1966 года страны Варшавского договора опубликовали Декларацию об укреплении мира и безопасности в Европе, призывающую к проведению совещания по вопросам европейской безопасности. В апреле 1967 года конференция европейских коммунистических и рабочих партий последовала этому примеру. К декабрю 1967 года западные правительства столкнулись с внутренним давлением, требующим ослабить их прежнюю негативную позицию. В докладе Армеля НАТО в декабре 1967 года, названном так по имени бельгийского министра иностранных дел Пьера Армеля, в силу этого альянс поставил коллективный поиск «прогресса в продвижении к более стабильным отношениям» с Восточной Европой в число своих главных приоритетов, уступив только сдерживанию агрессии. В июне 1968 года на встрече министров иностранных дел в Рейкьявике НАТО обозначила свою готовность обсуждать взаимное и сбалансированное сокращение вооруженных сил (ВССВС) – новый технический термин для разъединения – с Варшавским пактом.

Коммунистическую политику часто описывают как дьявольски умную, сложную, ведущую к хорошо продуманным маршрутам, нацеленным на мировое доминирование. Я не придерживался такого мнения. Напротив, я находил советскую дипломатию, как правило, негибкой; и тонкость не станет качеством, с которым советская дипломатия войдет в историю. Советский Союз фактически же имел умопомрачительно мало успехов в продвижениях своего дела при помощи дипломатии или морального консенсуса. Почти все его продвижения случались в основном благодаря не дипломатическому мастерству, а угрозе или реальности размещения массированной военной мощи.

Но советская дипломатия имела одно ценное качество. Она была чрезвычайно настойчива. Она заменяла настойчивостью отсутствие воображения. У нее нет внутреннего давления, заставляющего ее постоянно выдвигать какие-то новые идеи для преодоления тупиков. Ее не обвиняют в отсутствии гибкости, если она продвигает вариации одних и тех же предложений из года в год. В политбюро не бывает наград за исследования и зондаж каких-то новых схем, что заставляет большую часть нашей дипломатии вступать в переговоры с самими собой. Как капли воды на камень, советская повторяемость имеет тенденцию рано или поздно разрушить сопротивление беспокойных демократий. Возникает давление с целью принять советское предложение «в принципе» или, по крайней мере, провести по нему переговоры. А как только предмет разговора принимается как законный, дискуссия немедленно переключается на условия. Стремление к ослаблению напряженности создает основание для предположения в пользу советской повестки дня. Желание достичь соглашения способствует постоянному давлению с требованием найти хоть что-то в советской позиции, что можно было бы принять.

Так произошло в какой-то степени и с идеей о совещании по безопасности в Европе. К ней отнеслись с пренебрежением в 1950-е годы, ее отвергали в 1960-е годы, она, в конце концов, стала получать признание, по умолчанию, если можно так выразиться. Советская настойчивость была подкреплена внутренними американскими устремлениями к тому, чтобы покончить с «холодной войной», частично в силу утраты иллюзий из-за Вьетнама. По мере того как американскому руководству альянса стали задавать разные вопросы, общественное мнение в союзных странах искало альтернативы для своей безопасности. Поскольку представлялось, что Соединенные Штаты уходят из Европы, идея взаимного сокращения вооруженных сил получила этакую респектабельность. Одни посчитали взаимные сокращения вооруженных сил желательными сами по себе; другие продвигали эту идею как средство либо для отвлекающего маневра, либо для получения какой-то взаимности со стороны Советов в обмен на односторонние американские сокращения в Европе, которые наши внутренние пертурбации представляли как неизбежные.

Советский Союз продолжал давить, частично используя очевидный западный интерес, а частично отвлекая размышления вокруг Чехословакии. 17 марта 1969 года на встрече Варшавского договора в Бухаресте было предложено скорейшее проведение совещания по европейской безопасности. Прозвучал призыв к усилению политических, экономических и культурных контактов, признанию нерушимости границ, включая границу по Одеру – Нейсе (между Восточной Германией и Польшей) и границу между Западной и Восточной Германиями, взаимному признанию Западом и Восточной Германией друг друга как суверенных государств, к отказу ФРГ от своих притязаний представлять весь немецкий народ и признанию статуса Западного Берлина как отдельного от ФРГ образования. Короче, это была максимальная советская программа для Европы, выдвинутая во имя укрепления европейской безопасности.

3 апреля Добрынин внес предложение Варшавского договора в Белый дом по секретному каналу. Он даже препроводил его уступкой. Он впервые сказал мне, что Советский Союз не стал бы возражать против участия Соединенных Штатов в том, что прежде преподносилось как «общеевропейское совещание». Он также привлек мое особенное внимание к тому факту, что Будапештская декларация опустила требование прежних заявлений о том, что системы альянсов должны быть ликвидированы. Другими словами, Москва щедро согласилась с продолжением существования НАТО.

Я не был готов рассматривать отказ от двух абсурдных непременных условий как некую уступку. В записке президенту от 4 апреля я указал на то, что «любой, кто серьезно относится к достижению прогресса по европейским проблемам, знает, что мы должны быть участником всех дел. Мы не должны давать Советам повод думать, что они оказывают нам любезность, соглашаясь на такой совершенно очевидный жизненный факт».

Тем не менее явный примирительный советский тон вызвал огромнейшую готовность внутри самого альянса. Во время посещения Вашингтона для участия на похоронах Эйзенхауэра Мариано Румор, тогдашний итальянский премьер-министр, сказал Никсону, что, несмотря на пропагандистский оттенок советского предложения, итальянская политическая обстановка требует благоприятную реакцию. Оказывать положительное внимание пропагандистскому маневру отнюдь не означает совершить подвиг. Еще труднее не допустить скатывания на опасный путь. Брандт ратовал за совещание по европейской безопасности по одной очень странной причине – что оно узаконит американское присутствие в Европе. Помпиду принял его как средство избежать сепаратистских немецких заходов по отношению к Востоку и включения их в многосторонние рамки. Британские руководители выступали за его проведение как средство для преодоления «холодной войны».

Я рекомендовал президенту, что в таких обстоятельствах полностью отклонить советский заход приведет к нашей изоляции внутри НАТО. Но нам следует сделать так, чтобы наше согласие было обусловлено в принципе прогрессом по конкретным европейским вопросам, особенно по Берлину. В памятной записке от 8 апреля я написал:

«Без такого прогресса совещание, вероятнее всего, приведет к тому, что восточноевропейские страны объединятся вокруг жесткой советской позиции, в то время как западные участники будут соревноваться друг с другом в поисках путей «выхода из тупика». В итоге… будет иметь место тенденция к отсрочке перспектив окончательного решения европейских проблем. Исходя из этого, наш акцент должен быть сделан на необходимости переговоров по конкретным вопросам и на консультациях внутри НАТО, нацеленных на разработку согласованных западных позиций по таким вопросам».

Именно такой подход стал позицией Соединенных Штатов. Он был принят за основу на министерской встрече НАТО в апреле 1969 года.

Европейская безопасность, таким образом, была преднамеренно задвинута на медленную дорожку. До следующей министерской встречи в декабре никаких определенных шагов не могло быть принято; вопрос о совещании был увязан с конкретными вопросами. Обязательность американского участия была четко обозначена. Совещанию должно предшествовать продвижение по германскому вопросу.

Но будучи запущенным, дипломатический процесс не может контролироваться формальными декларациями – особенно из кабинета советника по национальной безопасности, расположенного в цокольном этаже Белого дома. Хорошая политика зависит от терпеливого накопления нюансов; следует позаботиться о том, чтобы индивидуальные шаги были распределены в логически последовательную стратегию. Только в редких случаях политические вопросы представляются в виде однозначных оценок. Чаще они зависят от оттенков разных толкований, что более традиционно; значительные политические расхождения начинаются как незначительные отступления, эффект чего становится очевидным только тогда, когда они спроецированы в будущее. Неизбежно, таким образом, чтобы совещание по безопасности в Европе подняло те же самые вопросы относительно увязки и философии отношений Восток – Запад, которые разделяли наше правительство все время. Подход Белого дома заключался в том, чтобы обусловить наше участие в совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе советскими уступками по Берлину и внутринемецких переговоров. Государственный департамент видел в совещании по безопасности желательный форум, который должен был бы дать какие-то результаты, возможно, по вопросу о сбалансированном сокращении вооруженных сил, а, возможно, по вопросу о принципах сосуществования. Госдеп выступал против увязки и, как правило, самоустранялся при сопротивлении Белого дома.

Добрынин, тем временем, выдвинул предложение стран Варшавского договора о том, что совещание по безопасности в Европе было созвано в первой половине 1970 года с повесткой дня из двух пунктов: отказ от использования угрозы силой в отношениях между европейскими государствами и расширение торговых, экономических, технических и научных связей между европейскими государствами. Я выступил против как сроков проведения, так и повестки дня. Мы не могли согласиться с датой проведения до тех пор, пока не будет продвижения на наших переговорах, особенно по Берлину. Мы также не могли позволить Советам сосредоточить внимание на признании статус-кво в Европе до тех пор, пока не станут очевидными какие-то результаты восточной политики Бонна. Бонн, а не мы, должен взять на себя ответственность за признание разделения Германии. А расширение торговых и технических связей не имело никакого смысла, пока существовала напряженность. Президент издал указания в соответствии с этими принципами.

Роджерс мог доложить президенту с некоторым удовлетворением о заседании НАТО на уровне министров:

«По вопросу о совещании по безопасности в Европе и отношениям Восток-Запад мы добились реалистичной и осторожной позиции НАТО, в которой подчеркивается необходимость дальнейшего изучения и наилучших перспектив для получения значительных результатов до нашего согласия пойти на совещание. Мы также получили согласие союзников по инициативам НАТО в отношении Восточной Европы, включая подготовку переговорных позиций по взаимным и сбалансированным сокращениям вооруженных сил, поддержку инициатив по Германии и Берлину…»

Мы фактически свели на нет советскую стратегию избирательной разрядки, увязав ключевые вопросы друг с другом. Советы хотели совещание по общеевропейской безопасности, но они могли получить таковое, кроме как добившись прогресса по Берлину, где у нас было вето как у оккупировавшей державы. Восточная политика Брандта имела тенденцию подтвердить европейское статус-кво, независимо от того, что предпринимали мы, но Брандт не смог бы добиться ратификации парламентом соглашения с Советским Союзом или Восточной Германией в отсутствие соглашения об улучшении доступа в Берлин. Если мы сохраняли присутствие духа, то в силу этого мы были в положении, позволявшем нам поощрять разрядку и контролировать ее ход, реагировать на призывы наших союзников к ослаблению напряженности и проводить переговоры, четко осознавая и сочетая эти вопросы с нашей безопасностью.

Визиты европейских руководителей в Вашингтон: 1970 год

Таким образом, было много чего, о чем можно стоило бы поговорить, когда западноевропейские руководители стали приземляться в Вашингтоне с месячным интервалом, начиная с января 1970 года, в ответ на визит Никсона год тому назад. Первым гостем был Гарольд Вильсон, за ним последовали Жорж Помпиду в конце февраля и Вилли Брандт в начале апреля.

Вильсон, как он всегда поступал с Никсоном, продемонстрировал свою покровительственную манеру этакого доброго дядюшки-банкира небольшого городка, решившего, что лучше всего действовать с его самым расточительным клиентом тем, что дать ему репутацию скряги. Он убеждал Никсона в преимуществах политики Брандта, как будто иные подходы были вообще немыслимы. Никсон, подозрение которого в отношении Брандта не улеглось, не пошел дальше того, чтобы продемонстрировать, что мы ничего не предпримем против него. В то же самое время Вильсон не погнушался использовать восточную политику для дальнейшего проталкивания своей цели вступления Великобритании в Европейское сообщество, утверждая, что британское членство могло бы послужить сдерживанию националистических амбиций Германии.

Большая часть обсуждений велась вокруг Биафры, провинции Нигерии, населенной племенами игбо, «лесные жители», которые пытались отколоться от центрального правительства. Границы африканских стран были грубо скроены имперскими державами на основе принципа того, что было удобнее всего правительствам, часто перерезая племенные или языковые связи. Национальное единство внутри существующих границ как постоянно подвергалось риску, так и страстно отстаивалось. Отделение – особенно на племенной основе – угрожало разрушить всякий установленный порядок. Как только возникал прецедент, ни одно государство не оставалось в безопасности. Организация африканского единства всеми силами поддержала войну федерального правительства Нигерии за сохранение единства страны. Так поступила и Великобритания, убежденная также и в том, что ее колониальная традиция давала особое знание африканских проблем.

По какой-то причине Биафра превратилась в проблему в американской президентской кампании 1968 года. Никсон утверждал, что Соединенные Штаты делают недостаточно для облегчения страданий гражданского населения в осажденной провинции. Наш Государственный департамент разделял британское мнение о том, что подвергать сомнению суверенитет Нигерии будет означать для нас вызвать враждебное отношение со стороны самой населенной страны Африки и подозрение всех других. Я склонен считать, что Никсон занял противоположную позицию отчасти из-за того, что не испытывал никакого удовольствия от изобличения тех, кто по обыкновению нападал на него за его якобы моральные недостатки, в том, что они тоже способны на беспринципность по вопросам о правах человека.

Во время визита Вильсона в январе 1970 года гражданская война в Нигерии приближалась к кровавому завершению. Центральное правительство должно было вскоре подавить отколовшуюся провинцию. Независимые исследования показывали, что, если крупные поставки прдовольственной помощи не достигнут Биафры, полтора миллиона человек умрут от голода. Нигерийское правительство настаивало на том, что все поставки должны осуществляться через него. Белый дом – Роджер Моррис, из числа моих сотрудников, играл очень активную роль, – пытался ускорить прямые поставки. Я поддерживал Морриса. Это же относилось и к Никсону, который был счастлив на этот раз оказаться на стороне гуманности по этому вопросу. Британское помутнение рассудка и затягивание дела Государственным департаментом вскоре превратили этот вопрос в спорный. Нам так и не удалось в итоге создать независимую программу помощи. Федеральные войска установили контроль над провинцией и подавили на корню «независимость» Биафры. Опустился занавес молчания. В итоге нигерийское федеральное правительство успешно провело политику примирения с потерпевшими поражение людьми из племени игбо. Вильсон до какой-то степени влиял на политику Никсона и сдерживал наши интервенционистские импульсы. С точки зрения наших долгосрочных интересов он и Государственный департамент были, несомненно, правы.

Еще одним заслуживающим внимания событием во время визита Вильсона стало его присутствие на регулярном заседании СНБ. То был способ Никсона ответить на его в равной степени историческое присутствие на заседании британского кабинета, когда он посетил Лондон в феврале 1969 года. Оба события были частью спектакля, поскольку со всей очевидностью никаких серьезных дебатов не должно было бы проводиться в присутствии иностранных руководителей, – тем более что Никсон чувствовал себя, как правило, не в своей тарелке во время любых дискуссий, исход которых он не мог предвидеть. Избранная тема, вполне к месту, представляла собой американскую политику в отношении Европы. Бюрократические манипуляции, предшествовавшие встрече, оказались намного интереснее, чем сама по себе эта встреча. В течение года моя служба пыталась заполучить документ с вариантами на эту тему от европейского бюро Государственного департамента. Сопротивление было ужасным. Государственный департамент считал европейскую политику своим специальным заказником и не хотел признавать того, что, к сожалению, было присуще презентациям вариантов: возможность изменения политики.

После месяца проволочек по поводу второстепенных вопросов наконец-то появился правительственный документ с вариантами. Варианты на выбор были предложены еще до того, как президент приступил к знакомству со сверкающими новыми перспективами. Они включали: 1) сохранение «нынешнего курса»; 2) поддержку «расширенной Европы» (имея в виду вступление Великобритании и ее более тесную интеграцию); или 3) прекращение связей Америки с Европой. Тут заключался стандартный бюрократический прием предоставления принимающему решение лицу единственного реального варианта, которое для более легкого распознавания размещается в середине. Классическим случаем, как я шутил, было бы поставить это принимающее решение лицо перед выбором ядерной войны, нынешней политики или капитуляции. В этом случае бюрократы ничем не рисковали. Варианты 1 и 2 были одинаковыми; наш нынешний курс состоял в «расширенной Европе». Вариант «прекращения связей Америки с Европой» приобретал негативную окраску и не имел поддержки в нашем правительстве или в правительстве любого союзного государства. Таким образом, предопределенный консенсус быстрым образом принимал политику поддержки «расширенной Европы». Никсон сформулировал свое кредо:

«Я никогда не был в числе тех, кто считал, что США следует контролировать действия Европы. В интересах Соединенных Штатов видеть Европейское сообщество мощным в экономическом, политическом и военном плане, с участием Соединенного Королевства в таком сообществе. Я предпочел бы, чтобы Европа развивалась независимо, идя параллельно с Соединенными Штатами. Сильная, здоровая и независимая Европа полезна для баланса в мире. Деспотичная роль для США была бы контрпродуктивна. Мы хотим дружественного соревнования с Соединенными Штатами».

Вильсон благородно сообщил заседанию СНБ о том, что оно «вызывает восхищение как форма рабочего процесса правительства». Это было или символом личного восхищения Вильсоном в отношении всего американского, или всего лишь классической британской сдержанностью. «Восхищение» было, несомненно, самым последним, что можно было бы сказать о процедуре, выдвинувшей альтернативы, которые никто даже не стал рассматривать, и которая после месяцев изучения оказалась направленной на курс – британского членства во все более интегрирующейся Европе, – уже проводимый к тому времени.

Через несколько месяцев стало ясно, что все было не так просто. «Расширенная Европа» несла определенные политические надежды, но она также и была со всей очевидностью чревата жесточайшей экономической конкуренцией с нами, создавая напряженность, непредвиденную великими планами 1960-х годов. Но к тому времени Гарольд Вильсон уже был не у власти. В июне он назначил выборы, которые рассчитывал уверенно выиграть, – такое мнение разделялось также и всеми нашими ключевыми фигурами, за исключением Никсона, предсказание которого о победе Эдварда Хита никогда не менялось и который никогда не давал своим коллегам забыть об этом пророческом предсказании.

Отношения с нашим следующим гостем, французским президентом Жоржем Помпиду, оказались более сложными. Он был наследником голлистских традиций, проработав премьер-министром при де Голле в течение почти десятилетия. Де Голль уволил его после студенческих бунтов 1968 года. Если бы де Голль не ушел в отставку весной 1969 года, Помпиду, почти несомненно, отошел бы на периферию французской политики. Он редко ссылался на де Голля, но когда он это делал, высвечивалась глубокая рана. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда он упомянул бы позитивные качества своего предшественника, но было несколько случаев, когда говорил о его холодности и разрушительной подозрительности. И, тем не менее, Помпиду явно был президентом в стиле де Голля. Он демонстрировал собственную холодность. Он держал себя по-королевски, в соответствии с выборной монархией, которой конституция Пятой французской республики наделила президента, избранного на семилетний срок (повторяемый). Он четко осознавал прерогативы своих полномочий, видя в них, не без основания, символ восстановленного единства, уверенности в себе и влияния Франции.

Помпиду был человеком необыкновенного ума, достоинства и характера. Настороженные глаза, смотрящие из-под кустистых бровей, выдавали скептицизм сына Оверни, этого закаленного региона, в котором французские крестьяне выживали в исторические шторма потому, что не доверяли чрезмерно бескорыстию своих соседей. Помпиду был чрезвычайно образованным, одним из немногих государственных деятелей, с которым было большое удовольствие обсуждать темы, выходящие за рамки политики. У него была присущая скептикам способность доходить до сути дела и тенденция французского интеллектуала наделять вопросы разными замысловатыми подтекстами, больше отражавшими его собственную умудренность, чем грубыми критериями, используемыми менее сложными личностями. И у него было этакое сардоническое, язвительное чувство юмора.

В том, что касается Соединенных Штатов, то соображения национального интереса были в неоднозначном конфликте с предрассудками французского интеллектуала. Он понимал, что продолжение линии на конфронтацию периода де Голля неизбежно привело бы к изоляции Франции; бросать вызов Соединенным Штатам было полезным инструментом для утверждения французской самоидентификации, но только до тех пор, пока Соединенные Штаты не заходят в выражении своего недовольства дальше слов. В окончательном испытании относительная слабость Франции непременно должна проявиться. Будучи вынужденными выбирать между Францией и Соединенными Штатами, большинство европейских стран – и особенно Федеративная Республика Германия – будут вынуждены отказаться от своих французских связей. В силу этого Помпиду был полон решимости идти путем, уже начатым в ходе бесед между Никсоном и де Голлем, прекращения враждебности между двумя странами. Подобно де Голлю, он настаивал на том, что это должно быть сделано на двусторонней основе. Он не доверял многосторонним организациям или решениям как размывающим французскую идентичность.

В то же самое время Помпиду обладал внутренним подозрением, присущим многим французам по поводу того, что ничего хорошего в итоге из Соединенных Штатов не будет. За исключением нетипичных представителей – подобно Никсону и, на крайний случай, меня самого, – Помпиду на самом деле скептически относился и мало верил в то, что американцы понимают международные дела, не говоря уже о таких сакральных предметах, как политическая философия. У него были сильные опасения, что наше характерное сочетание доброй воли, огромной мощи и энергетики могло бы подтолкнуть Соединенные Штаты на то, чтобы разрушить такие более хрупкие структуры, как Европейское сообщество, или подвергнуть риску безопасность Европы впадением в крайности в виде либо враждебности, либо примирительности с Москвой. Подобно многим своим соотечественникам, он не сомневался в том, что мы могли бы извлечь выгоду и поучиться французским тонкостям. Он старался построить противовесы нашей предполагаемой импульсивности, даже сотрудничая до беспрецедентной степени в общих разработках.

При всех его сомнениях и внутренне присущей ему подозрительности при Помпиду отношения с Францией значительно улучшились. Как представляется, ему нравился Никсон за его понимание международных дел, а также за его многие жесты выражения внимания по отношению к Франции. Последнее включало присутствие Никсона на обеде в честь Помпиду в Нью-Йорке после враждебно настроенной демонстрации в Чикаго (которую я опишу), а позже его полет в Париж для участия в заупокойной службе по де Голлю в соборе Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари). (Никсон фактически был первым главой государства, объявившим о своем участии, тем самым побудив толпу других последовать его примеру.) В ответ, как я позже опишу, Помпиду оказал чрезвычайную помощь в организации моих секретных контактов с северными вьетнамцами, при этом он пошел так далеко, что предоставлял собственный самолет для моих полетов в пределах Франции. Я регулярно информировал его о моих переговорах с северными вьетнамцами – даже больше, чем делал в отношении многих наших официальных лиц руководящего звена. Он сохранял полную осторожность и никогда не использовал эти любезности для получения чего-либо взамен.

В отношениях, несомненно, была снята напряженность, потому что президентство Помпиду было первым «нормальным» президентством Пятой республики в том плане, что он пришел к власти путем выборов, а не из-за начинавшейся гражданской войны. Он был первым президентом, который мог проводить системную внешнюю политику, решавшую иные проблемы, чем преодоление колониальных войн или попытки установления автономии для Франции. По ходу дела стало ясно, что де Голль строил лучше, чем его американские хулители были готовы признать. Его мнение о том, что Франция могла бы играть эффективную международную роль только в том случае, если бы могла отстаивать интересы, которые рассматривала как свои собственные, оказалось верным. Предположение о том, что независимая Франция оказалась бы выгодной для Запада, подверглось насмешкам, когда оно было сделано. А все оказалось именно так. При Помпиду, а позднее при его выдающемся и способном преемнике Валери Жискар д’Эстене французская внешняя политика часто бывала ершистой, но она была серьезной и последовательной. По своим основным принципам она совпадала с нашими целями, даже если по тактике иногда пробуксовывала. Временами она была более уравновешенной и восприимчивой, чем наша собственная (как в Африке в конце 1970-х годов).

В своей настойчивой тяге к проведению глобальной политики собственными силами Франция выступала в растущем контрасте по отношению к другим европейским союзникам, включая даже Великобританию. Британия по-прежнему обладала опытом и интеллектуальными ресурсами великой державы, ею правили руководители, настроенные весьма благожелательно по отношению к Соединенным Штатам. Но с каждым годом они действовали все меньше таким образом, как будто от их решения многое зависело. Они предлагали советы, как правило, глубокомысленные, но редко пытались осуществить их в собственной политике. Британские государственные деятели довольствовались деятельностью в качестве консультантов в нашей работе. А Брандт в мемуарах гордился именно тем фактом, что его страна очистилась от каких бы то ни было поползновений на глобальную роль[147]. Из союзников по НАТО в таком случае только Франция стремилась осуществлять глобальную политику и пыталась скомпоновать средства для ее проведения. И совершенно вопреки тому, что предсказывалось в 1960-е годы, по истечении времени независимая политика Франции оказалась значительным подспорьем на обширных просторах мира. Особенно это было очевидно в Африке, где она никогда не подпадала под искушение сентиментальных иллюзий относительно того, что континент мог бы быть огражден от физических и идеологических реальностей современного мира, благодаря энергичному проявлению доброй воли.

Разумеется, французская история и картезианская система образования временами выдавали сложные теории о мотивациях других, особенно американцев, подчас приводивших к тому, что французская политика пыталась найти уверенность в миражах. Но французские руководители выиграли от традиции, которая не считала необходимым извиняться за учет национального интереса. Их страна утратила больше всего, когда она включилась в идеологические крестовые походы или слишком сильно опиралась на других. И она процветала, когда понимала требования баланса сил. Французский президент и Никсон оказались на одной волне, когда рассматривали международные дела.

Помпиду воспользовался как поводом, – моей первой секретной встречей с Ле Дык Тхо в феврале 1970 года, – чтобы пригласить меня на завтрак в своей очаровательной квартире на острове Сен-Луи, Святого Людовика, старинном центре Парижа, с которого был виден собор Парижской Богоматери. Он явно нервничал в связи с тем, что станет с его первым визитом в Соединенные Штаты в качестве президента Франции. Имели место сообщения о планируемых протестах против французских продаж современных самолетов Ливии. Он чувствовал себя не в своей тарелке в связи с предстоящими встречами с печально известной прессой. Я попытался успокоить его по этим двум поводам. (Как оказалось, я мог не тратить лишних слов в отношении средств массовой информации; он общался с прессой с естественной уверенностью в себе. Протестующие были совсем другим делом; тут был полный провал.) Мы обсудили повестку дня его предстоящей встречи с Никсоном. Я подчеркнул, что мы не станем ставить его в неловкое положение. Мы поставим во главу угла скорее наше практическое сотрудничество, чем теорию, при помощи которой оно будет подкрепляться. Я сказал ему, что Никсон планировал посетить обед во Французском посольстве, это было первое принятое им такое приглашение со времени прихода в Белый дом. Помпиду подчеркнул, что готов обсуждать все темы, представляющие взаимный интерес, если его избавят от проповеди относительно интеграции НАТО. Хотя он не станет пересматривать политику де Голля в отношении национальной обороны, он выступает за практическое сотрудничество в военной области.

Никсона не нужно было подгонять, чтобы сосредоточиться на практических вопросах сотрудничества; они отражали его собственную склонность. Во время его первой встречи с Помпиду он детально развивал свою любимую тему баланса сил: в американских интересах видеть экономически сильную Европу, а также Японию. Помпиду перешел сразу к сути его озабоченности, которой оказалась восточная политика. Подобно всем его коллегам, он утверждал, что доверяет Брандту, но опасается, что политика Брандта может дать волю националистическим тенденциям, которые окажется сложно сдерживать. Его беспокоила такая черта немецкого характера, как нетерпеливость. Поражения в двух мировых войнах не были безусловными, так как понадобилась объединенная мощь остального мира для того, чтобы добиться этого. Немецкий национализм мог возродиться вновь, и если беды приучили его к терпению, то он может оказаться даже еще более опасным. Как доказывал Помпиду, страх возрождения Германии заставлял его пересмотреть возражения де Голля по поводу вступления Великобритании в Европу. Таким образом, доводы Помпиду фактически не очень сильно отличались от аргументов Вильсона, высказанных двумя неделями ранее. Все хотели вступления Великобритании в Общий рынок для того, чтобы помочь сдерживанию Германии. Помпиду даже пошел намного дальше и стал размышлять об оси Лондон – Париж как противовесе неконтролируемому национализму Германии. Даже Брандт выступал за вступление Британии, хотя, несомненно, совершенно по иным соображениям. Он пытался ответить тем критикам, которые обвиняли его в одностороннем уклоне в сторону Востока. Это стало поводом для его конструктивного выступления в Гааге в начале декабря, в котором содержался призыв к британскому вступлению в Общий рынок. Короче, открытие Брандта Востоку получило непредвиденное последствие в виде подстегивания западноевропейской интеграции. Из трех самых важных европейских руководителей двое не доверяли тенденциям, запущенным третьим, а ему было необходимо сделать жест, с помощью которого можно было бы снять эти подозрения. Британское вступление в Общий рынок обеспечивало такой механизм.

Помпиду следовал голлистскому подходу в отношении Советского Союза. Глубоко не доверяя советским целям и опасаясь растущей советской мощи, он выступал за политику разрядки напряженности. Советы, по мнению Помпиду, обеспокоены из-за Китая и нуждаются в примирении с Западом. В силу этого их желание добиться разрядки базируется не на эмоциях, а на экономической, политической и военной необходимости. Они также хотели бы получить экономическую поддержку, особенно для Восточной Европы. Они подвергнутся искушению заполучить все это у Германии. Однако Германия как советский партнер была слишком опасна как для Советского Союза, так и для Запада. Именно по этой причине Франция была полна решимости не позволить Германии опередить всех в политике разрядки (тем самым непреднамеренно создавая предварительные условия для сближения с Москвой). Более тесные связи между Западом и Советами желательны сами по себе, по мнению Помпиду; в конечном счете, они ослабят Москву тем, что будут содействовать более либеральным и настроенным на реформы элементам в советском обществе. Помпиду не объяснял, почему Кремль примет такую политику, которая, судя по его анализу, привела бы к трансформации его системы. Возможно, он имел в виду, что политика конкурирующих стран – особенно сверхдержав – часто влечет за собой конкурирующие оценки будущего, и он ставил на нас. Не исключено, Помпиду был более всего озабочен наследием Ришелье. Недопущение появления возрожденной Германии на границах Франции для него имело гораздо большее значение, чем опасения более удаленной России, с которой, судя по окончательному анализу, должны были бы заниматься мы.

Визитом Помпиду добился всего, что было возможно, с учетом отсутствия конкретных вопросов, требовавших решения. Переговоры были сердечными, и оба руководителя имели одинаковые оценки европейских и союзнических проблем, может быть, кроме вопроса о разрядке. Были сделаны практические приготовления для близких консультаций на основе установления прямой связи «горячей линии» и назначения помощника Помпиду Мишеля Жобера и меня в качестве связников.

Оба руководителя согласились начать двусторонние военные обсуждения на уровне штабистов. Единственная фальшивая нотка прозвучала в Чикаго, где Помпиду с супругой подверглись нападкам со стороны демонстрантов, протестовавших в связи с продажей Францией самолетов Ливии. Помпиду почти отменил оставшуюся часть поездки. Его с трудом уговорили этого не делать, кроме того Никсон объявил, что будет присутствовать на обеде у Помпиду в Нью-Йорке.

История временами составляется из мелких фрагментов. Инцидент усилил присущую Помпиду двойственность в отношении Соединенных Штатов. Он оставался интеллектуально приверженным тесным отношениям, но эмоционально он никогда не прекращал рассматривать этот инцидент как оскорбление Франции и демонстрацию серьезного неуважения к его супруге. Во время агонии своего последнего года (когда он умирал от рака) этот эмоциональный сдвиг должен был усилить любые существенные разногласия, имевшиеся у него в связи с Годом Европы и придать страсти спорам, которая была придана им дополнительной резкостью со стороны Жобера, к тому времени уже превратившегося из помощника в министра иностранных дел и ораторский страх союзнической дипломатии.

Вилли Брандт посетил Вашингтон в апреле 1970 года. Необычайным знаком уважения со стороны Никсона стало предоставление ему коттеджа «Аспен» в президентской резиденции в Кэмп-Дэвиде на несколько дней отдыха перед началом официальных переговоров. Как стало традицией перед важными президентскими беседами, я встретился с Брандтом за завтраком, чтобы прозондировать его собственные идеи.

Брандт встретил меня в морской куртке с его именем и президентской печатью, выдаваемой гостям, как принято здесь. Ему очень польстило приглашение в Кэмп-Дэвид (обычно закрытый для иностранных гостей) и гостеприимство президентского коттеджа. Он стремился продемонстрировать доверие и добродушие. Но было совершенно ясно, что он был обеспокоен в связи с нашей реакцией на его восточную политику.

Я успокоил его. Не будет никаких попыток изменить его главный курс. Мы не станем поддерживать никакой конкретной переговорной стратегии. И мы не станем высказываться о конкретных условиях его переговоров. За это он будет полностью отвечать сам. Мы не станем участвовать во внутригерманских дебатах ни на чьей стороне. Мы поддержим цели Брандта, не будем высказываться относительно его методов, настаивать на тесных консультациях с союзниками, предупреждать о выдвижении слишком завышенных ожиданий. И мы дадим ему чувство партнерства, которое было бы лучшей гарантией от скрытых опасностей чисто националистической политики. Брандт почувствовал значительное облегчение.

Встреча между Брандтом и Никсоном была на удивление сердечной, особенно с учетом того, что никто из них и не искал компании другого, если бы судьба не возложила на них руководство великими странами. У Никсона всегда были подлинные сомнения в отношении тех, кого он считал представителями левых, а привычка Брандта к длительному молчанию заставляла его нервничать. Никсон сделал несколько попыток загладить неловкость в ночь выборов в своей изящной речи на банкете, пообещав впредь осуществлять все свои телефонные звонки через операторов Белого дома, после того как номер телефона, который он сам набрал в ночь немецких выборов, оказался ошибочным. Важнее всего тот факт, что Брандт покинул Вашингтон с открытой поддержкой его общего курса.

В своих мемуарах Брандт напишет, что Никсон и я не поняли смысл одного из его важных комментариев. Речь шла о том, что советское предложение о созыве совещания по безопасности представляло собой «новую связь с Европой, которая не вытекала из законных прав, полученных в результате последней войны, как и не опиралась только на Североатлантический договор»[148]. Он был не прав. Мы все поняли. Просто нас не убедили его доводы, но мы посчитали более тактичным не заострять внимание на этом. «Новой» чертой совещания по европейской безопасности было советское участие в обсуждении этого вопроса. Мы были в достаточной степени готовы вести переговоры с Советами о неразрешенных вопросах; подразумеваемый вывод, говорящий о том, что советское одобрение необходимо для узаконивания нашей роли в Европе, мы считали опасным. Для нас совещание о европейской безопасности должно быть оправданно совершенно на иных основаниях.

Как ни странно, но Вьетнам играл незначительную роль во время визитов европейских руководителей. Европейское общественное мнение, по крайней мере, представленное в средствах массовой информации, выступало против войны. Но европейские руководители не делали никаких заявлений против. На протяжении всего периода этой войны я не припомню ни одного проявления критики со стороны какого-либо европейского руководителя во время даже самого приватного разговора. Казалось, их парализовала та же самая дилемма, что и нас. Они хотели, чтобы война прекратилась скорейшим образом, потому что они прослеживали некоторую долю политического неспокойствия в своих странах, распространяемого как зараза из американских университетов и интеллектуальных кругов, и потому что они опасались, что со временем конфликт мог бы истощить наши возможности справляться с угрозами их собственной безопасности. Но они также хотели, чтобы репутация Америки не пострадала. Брандт и Вильсон не высказывали своего мнения и выражали симпатию звуками, когда Никсон обрисовывал нашу вьетнамскую стратегию. Помпиду подчеркнул, что до тех пор, пока Америка демонстрирует стремление покончить с войной, – что, по его мнению, мы и делаем, – он не стал бы подвергать критике нашу тактику. Он знал, каким трудным и отнимающим много времени был процесс развода между Францией и Алжиром. Когда Эдвард Хит стал британским премьер-министром, он весьма активно утверждал, что американский уход из Вьетнама в условиях, которые трактуются как крах американской воли, мог бы вызвать новую волну советской агрессии в Европе. Невозможно определить, были ли эти мнения искренними или они были тактичной реакцией руководителей, неспособных оказать влияние на принятие решений и не желающих подвергать опасности их отношения с их главным союзником. Но от этого мало что меняется. Скрытые мотивы могут становиться материалом для мемуаров. Фактическое проявление мнений – вот, что влияет на политику.

Визиты в Вашингтон трех европейских руководителей, таким образом, показали, что традиционные образцы европейской политики начали собственную переоценку. Англичане сказали Никсону, что могли бы возобновить свою историческую роль балансира европейских держав. Французы говорили о необходимости поддержания линии связи с Москвой с целью наблюдения за германо-советскими отношениями. И немцы, и французы после их переговоров в Вашингтоне со всей очевидностью пошли навстречу Британии, каждые по своим сугубо национальным причинам. А результатом стал консенсус, несмотря на разницу их мотивации, относительно вступления Великобритании в Общий рынок. Но при неизбежности вступления Британии в Общий рынок мы впервые оказывались лицом к лицу со всеми последствиями того, что проделали.

Некоторые сомнения относительно Общего рынка

По мере перехода идеи укрупнения Европейского сообщества из стадии теории в практику становилось ясно, что очень много сентиментальных теорий первых десятилетий рисовали слишком упрощенную картину. Экономически мощная Европа могла бы больше опираться на собственные силы; но за это также пришлось бы заплатить свою цену. Как только таможенный союз, что и было самым наглядным воплощением Сообщества, стал влиять на американский экспорт, а Европа стала конкурировать с нами в других районах мира, наше бизнес-сообщество забеспокоилось, а его громкое ворчание вскоре стало влиять на правительственные решения. Впервые атлантические отношения приобрели противоречивый характер. Весной 1970 года я распорядился провести межведомственное рассмотрение вопроса о североатлантических отношениях.

К осени 1970 года страхи относительно воздействия укрупненного Европейского сообщества, особенно в наших экономических ведомствах, сделались весьма ощутимыми. Министерства финансов, торговли и сельского хозяйства, следуя испытанному и проверенному способу действий Пентагона, подготовили анализ «на наихудший случай» последствий укрупнения Общего рынка, включающего Великобританию и (так в то время считали) Норвегию[149]. Фактически они представляли его в виде экономического монстра, доминирующего в мировой торговле и денежных отношениях, вытесняющего американскую сельскохозяйственную продукцию и промышленные товары и постепенно распространяющего свои щупальца на третий мир. Это последнее подозрение возникло в результате приоритетных мер, которые страны Общего рынка предоставили, и получили в ответ специальные и исключительные торговые отношения от своих средиземноморских соседей и бывших колоний. Если все британские бывшие колонии теперь вступали в эту сеть исключительных торговых мер, то эти опасности намного бы возросли. В одном аналитическом документе, подготовленном для СНБ, отмечалось:

«В отдаленной перспективе мы могли бы столкнуться с «расширенной Европой», представляющей Общий рынок почти десяти полноправных членов, ассоциированным членством нейтральных стран – членов ЕЗСТ (Европейской зоны свободной торговли), соглашениями о внешнеторговых преференциях, по крайней мере, со всем Средиземноморьем и большей частью Африки. На этот блок придется почти половина мировой торговли, по сравнению с нашими 15 процентами; у него окажутся валютные резервы, которые приблизятся примерно к половине суммы наших собственных резервов, и он даже сможет получать в международных экономических организациях больше голосов, чем мы».

Раздражение экономических ведомств было подогрето абзацем во внешнеполитическом докладе президента в феврале 1970 года, который в прочтении тех, кто не принимал участия в его составлении, сводился к выдаче карт-бланша европейскому экономическому национализму:

«Наша поддержка укрепления и расширения Европейского сообщества не стала меньше. Мы признаем, что наши интересы неизбежно пострадают от эволюции Европы, и нам потребуется пойти на жертвы в общих интересах. Мы считаем, что возможная экономическая цена подлинно объединенной Европы будет превышена достижением в политической жизненности Запада в целом».

Министерство финансов и другие ведомства посчитали, что этот абзац провоцировал европейское экономическое давление на нас. Только неосторожное правительство могло бы основывать на одном изолированном и неоднозначном предложении свою политику, так очевидно способную вызвать американские ответные меры. Но этот абзац предоставил полезный центр внимания на межведомственных дебатах. Экономические ведомства хотели и серьезно предлагали на межведомственном совещании 13 мая объявить официальную «новую трактовку» доклада президента – фактически же объявление войны системе преференций и, возможно, концепции Европейского сообщества. Экономические ведомства настаивали, чтобы мы использовали предстоящие переговоры по вступлению Великобритании в Сообщество для проведения сражения.

Государственный департамент (не потому, что чувствовал довлеющую над ним обязанность отстоять доклад, составленный мной и моим аппаратом), так или иначе, был в ужасе от такого обвинения в адрес того, что являлось одним из постоянных качеств американской внешней политики. Расширение и дальнейшая интеграция Европейского сообщества проводились нами самими, особенно в 1960-е годы, подчас даже с большей энергией, чем самими европейцами. Европейская политика была непререкаемой вотчиной европейского бюро Государственного департамента. Оно исключало иную альтернативу для Великобритании, чем вступление в Европу. А теперь, когда этот проект оказался близок к кульминации, был брошен вызов, и не каким-то высокомерным французом, а из менее всего ожидаемого направления, – внутри правительства Соединенных Штатов, – угрожая не только его содержательному, но и бюрократическому преобладанию. Европейское бюро оказало сопротивление с использованием проверенной временем тактикой затягивания и запутывания. Были потрачены часы на дебаты о том, должен ли межведомственный документ о вступлении Великобритании говорить, что европейская интеграция «составила бы» или что она «могла» бы принести проблемы. Госдеп доблестно воевал против любой всесторонней оценки негативных экономических последствий увеличения состава Сообщества. Он опасался, что американское противодействие станет удобным козлом отпущения, если по каким-то причинам переговоры о британском вступлении сорвутся.

Но если государственный департамент был прав чисто абстрактно, он не учел политические реалии, особенно в год выборов в конгресс. Он подвергался врожденному риску оказаться загнанным в позицию некоей «беззубости» в деле отстаивания американских интересов. Настроения в конгрессе вскоре нашли выход в весьма дискриминационном законопроекте о торговле, направленном непосредственно против Европы и Японии. Он пробивался чрезвычайно влиятельным в то время председателем постоянного бюджетного комитета палаты представителей Уилбуром Миллсом. Этот законопроект установил бы высокие протекционистские барьеры в отношении импорта некоторых товаров, особенно текстильной продукции и обуви. Летом и осенью 1970 года явно грозила начаться торговая война. Страны Общего рынка, по всей вероятности, ответили бы мерами против нашего сельскохозяйственного экспорта. 2 июля Пол Маккрэкен предупредил президента об опасности и просил его вмешаться в случае с Миллсом.

Я по существу согласился с Маккрэкеном и государственным департаментом. Я никогда не разделял такое понятие, что объединенная Европа автоматически поспешит взять на себя всю нашу ношу. На мой взгляд, мы сделали слишком односторонний стратегический выбор в 1950-е и 1960-е годы. Подчеркивая экономическое объединение Европы, мы акцентировали внимание на параметры, в которых конкуренция более всего вероятна и по которым наши интересы, вероятнее всего, разойдутся. Не поддержав Европейское сообщество в области обороны, – по крайней мере, после провала изначального проекта в 1954 году, – мы понизили район, в котором атлантические интересы вероятнее всего могли бы наложиться друг на друга. Но я предпочитал европейское единство в какой-то форме сумбуру конфликтующих национальностей, слабость которых рано или поздно вынудила бы их отказаться от серьезной озабоченности внешней политикой и, таким образом, стать функциональными, если не фактическими, нейтралистами. И мы не могли рисковать разрушением европейского единства, не разбив политическое влияние тех самых групп в Европе, которые поддерживали Североатлантический альянс. Ассоциация большей части Африки, таких средиземноморских стран, как Испания, Марокко и Тунис, не говоря уже об Израиле, с Западной Европой была в геополитических интересах Запада. Разрушить отношения этих ключевых стран с Европой означало бы предел политического безумия.

30 июня в памятной записке президенту я твердо и решительно встал на сторону целей нашей внешней политики. Накладывание санкций за текстиль и обувь нанесло бы удар по странам с хрупкой внутренней ситуацией: Испания, где это могло бы подорвать наши переговоры о базах и подвергло бы риску наши связи с послефранкистской Испанией; Италия, где коммунизм побеждал; и Япония. Но для того, чтобы повлиять на президентское решение, недостаточно выступить против рекомендаций; нужно предлагать альтернативу. В международном плане я предложил переговоры с выкладыванием наших озабоченностей перед Европейским сообществом. Во внутриполитическом плане я предложил механизм, дающий возможность экономическим ведомствам изложить свое мнение президенту. Комитет заместителей министров СНБ будет дополнен представителями экономических ведомств и наделен полномочиями отслеживать экономическое воздействие со стороны Европейского сообщества. Этот план на деле стал инструментом, позволившим экономическим ведомствам «выиграть» в вопросе новой интерпретации президентского доклада, но в то же самое время относиться к нему скорее как к внешней политике, чем как к экономическому вопросу, – через председательство Государственного департамента в комитете при рассмотрении этой темы. А требование относительно того, что дебатируемые вопросы отсылаются президенту – такое приятное для сердца экономических ведомств, боящихся доминирования Государственного департамента, – гарантировало, что у меня была бы возможность вмешиваться в спор (если не сказать в нем последнее слово), если сугубо коммерческие соображения угрожали возобладать над внешнеполитическими требованиями.

Соединенные Штаты начали переговоры с Европейским сообществом 10 октября. Европейскую делегацию возглавлял Ральф Дарендорф, западногерманский либерал (что по европейским меркам означало представителя партии, охватывающей центр спектра и выступающей за свободное предпринимательство). На встрече со мной 15 октября Дарендорф подчеркнул свою «глубокую озабоченность» тенденциями в американской внешнеторговой политике. Его анализ перспектив сообщества, однако, не был слишком оптимистичным. Дарендорф ожидал вступления Великобритании, но считал, что Сообщество больше не оперирует в терминах политического единства. Экономическая интеграция будет достигаться ради себя самой. Это я описал на межведомственной встрече 13 мая как самый худший исход для нас. Без параллельно развивающегося политического прогресса экономическая интеграция, ведущая к грубой конкуренции и американским ответным мерам, неизбежно должна была подорвать позиции сторонников альянса по обе стороны Атлантики.

Нестабильные и все более напряженные отношения между Соединенными Штатами и Европой нашли свое отражение в записи, накорябанной президентом. На памятной записке от 13 ноября, в которой я ознакомил его с ситуацией на переговорах с Европейским сообществом, он написал: «К. – Как мне кажется, мы «протестуем» и продолжаем оказываться в проигрыше в делах с Сообществом. Сельское хозяйство – главный тому пример. Конгресс просто не собирается терпеть этот слишком пассивный подход со стороны наших представителей на таких переговорах». Никсон был большим сторонником атлантизма, чтобы пережидать в сторонке разрушительную битву. Он обратился к Уилбуру Миллсу, но безрезультатно. Протекционистское настроение было слишком сильным. Миллса не смогли переубедить, и ограничительное торговое законодательство оставалось на рассмотрении в конгрессе в течение всего лета и осени 1970 года. До некоторой степени молчаливое большинство так вымещало свое разочарование в связи с тем, что с Америкой «грубо обращаются» во всем мире. Наши торговые переговоры с Европой тянулись безрезультатно в течение примерно одного года, до тех пор, пока Никсон в августе 1971 года не превратил этот вопрос в несущественный, по крайней мере временно, своим важным решением от 15 августа установить добавочную пошлину в размере 10 процентов на все импортные товары, ввозимые в США, покончить с привязкой доллара к золоту и установить контроль за заработной платой и ценами.

Первые контакты в то время показали двойственное отношение в западном альянсе к общей обороне, неопределенность в связи с отношениями с Востоком и сплоченность только в вопросе о расширении Европейского сообщества, что, в свою очередь, подстегнуло экономические противоречия с Соединенными Штатами. Но процесс консультаций привел ко все более возросшей четкости в деле определения общих целей. Западные руководители начали понимать важность урегулирования основополагающих проблем. Стали задаваться нужные вопросы, даже если это требовало несколько больше времени для выработки принятых сообща ответов. Консенсус среди демократий по своей природе более сложен, чем переговоры с авторитарными государствами. Эволюция от опекунства к партнерству никогда не бывает простой. А западный альянс вступал в период именно такой эволюции, чтобы доказать, что ассоциация свободных народов может процветать и в новом поколении.

Часть третья

1970–1971 годы: От смятений к надежде

XII. Война расширяется

Мы по-прежнему живем с потрясениями, а также и с мифами 1970 года в Индокитае. Война поглотила как Лаос, так и Камбоджу. В начале 1970 года все еще новая администрация ничего так сильно не хотела, как постепенно свернуть эту войну. А ей ответили преднамеренной эскалацией со стороны северных вьетнамцев, гениально организующих передвижения армий и управляющих американским общественным мнением, в то время как мы были заняты секретными мирными переговорами. В феврале прошло северовьетнамское наступление через Долину Кувшинов в Лаосе. В марте северные вьетнамцы начали выбираться из схронов, расположенных вдоль границы Камбоджи с Южным Вьетнамом, которые они занимали с 1965 года, не имея на то ни малейших юридических оснований. Они приступили к перерезанию коммуникаций и доставляли проблемы Пномпеню, намереваясь свергнуть правительство Лон Нола, которое сменило правительство Сианука без нашего ведома или участия. (Лон Нол был признан как ООН, так и Советским Союзом.)

И, тем не менее, разгоревшееся осуждение за случившиеся трагедии пало не на Ханой, а на Соединенные Штаты. На моих переговорах в Париже с северовьетнамским эмиссаром Ле Дык Тхо последний отвергал нейтральный статус как Камбоджи, так и Лаоса, и подчеркивал, что его народу предназначено судьбой не просто захватить Южный Вьетнам, но и доминировать над всем Индокитаем. Такого рода похвальба делалась втайне, но военные действия, отражавшие такие амбиции, были налицо. Из неисчерпаемого национального мазохизма проистекал фольклор о том, что американские решения подстегнули камбоджийский кошмар, и этот миф существует до сих пор, когда вьетнамцы, в качестве оправдания не будучи даже спровоцированными американцами, а лишь при наличии повизгивания мирового протеста, в конечном счете, осуществили свою амбицию захвата всего Индокитая. В Камбодже действительно появилась уйма идеологов с убийственными наклонностями, которые были вытеснены организованным коммунистическим государством, но это было проделано той же самой силой чужеземного оружия, пытавшейся это осуществить впервые в 1970 году. Ненасытная устремленность Ханоя к гегемонизму – а не нерешительный и двусмысленный ответ Америки – является главной причиной тяжких испытаний Камбоджи.

Военные ответы, которые мы предпринимали, принимались с большими муками и, на наш взгляд, были самым минимальным, что мы могли бы сделать, если собирались осуществить отступление, которое не должно было бы превратиться в паническое бегство. Конечно, имели место ошибки, но живучесть образа американских официальных лиц, замышляющих свергнуть нейтралистского принца Сианука в Камбодже и утопающих все глубже в войне в Лаосе, как, впрочем, и в Камбодже, демонстрирует преобладание эмоций над реалиями. Тот Ричард Никсон, который 30 апреля отдал приказ о нападении на камбоджийские схроны, был тем же самым президентом, который объявил 20 апреля о выводе 150 тысяч военных. Администрация, сделавшая все, чтобы не допустить полного захвата власти коммунистами в Камбодже, оставалась тем же самым правительством, которое 4 апреля предложило нейтральный статус Камбоджи, – и ее предложение было с презрением отвергнуто. В Индокитае существовало много парадоксов, и все болезненные. Непримиримым был как раз Ханой, но именно Америка пожинала бурю, расшатав нервы главы исполнительной власти. Каждое из этих взаимосвязанных событий требует отдельного изложения в этой главе, но следует начинать с реалий правительства того времени, состоявших в том, что в конце 1969 и в начале 1970 годов мы оказались заняты важной попыткой понять, что происходит на месте, во Вьетнаме, – и еще раз провести секретные переговоры с Ханоем.

Исследовательская работа началась осенью 1969 года, когда мы с Элиотом Ричардсоном создали межведомственный комитет, группу специальных исследований по Вьетнаму, цель которой была в обобщенном виде представлена в моей служебной записке президенту, датированной 5 сентября 1969 года:

«Оценивая наш опыт последних нескольких лет, удивляешься тому, как часто официальные лица позволяли своим предвзятым мнениям о Вьетнаме сбивать их с пути, даже несмотря на то, что тщательный и объективный анализ легкодоступных фактов говорил совершенно иное».

Группа в первый раз собралась 20 октября. Присутствовали Элиот Ричардсон, Дэйв Паккард, Ричард Хелмс и представители объединенного комитета начальников штабов и разведывательного управления министерства обороны. Рабочая группа во главе с Ларри Линном и Бобом Сенсомом из числа моих сотрудников провела напряженные исследования 12 из 44 провинций в Южном Вьетнаме для того, чтобы решить извечную проблему получения точной оценки ситуации в сельской местности, то есть соревнования за контроль над сельским населением.

Я прочитал документ размером более 100 страниц, пометив его от руки вопросами. Почему так случилось, например, в 1965, 1966 и 1967 годах, что меня информировали о том, что южные вьетнамцы делают успехи? Что изменилось? Знали ли советники из США о том, за чем именно они присматривают? «Я обнаружил, – писал я, – что самые некомпетентные это те, кто легче всего оказывается доволен всем. … Если у вас низкий уровень происшествий, означает ли это, что вы успешно работаете, или это заранее обдуманное намерение противника? А если верно последнее, о чем это свидетельствует? Откуда нам знать, что за инфраструктуру мы разрушили? …Все говорят о важности земельной реформы. Она не была проведена, и, тем не менее, мы добиваемся прогресса в деле умиротворения населения. Как все это возможно?» После включения в новый проект ответов на эти вопросы 22 января я обобщил выводы этого документа для президента. 38 процентов населения Южного Вьетнама проживало в городах, сравнительно безопасно под властью и защитой правительства (особенно после неудачи Тетского наступления 1968 года, подкосившего кадровый состав вьетконговцев). Но главная цель стратегии противника состояла в том, чтобы установить контроль над 62 процентами населения, которое проживало в сельской местности, тем самым окружить города так, чтобы они «пали, как созревший плод». В заключение в документе говорилось о том, что с сентября 1968 года контроль сайгонского правительства над сельской местностью вырос с 22 до 55 процентов и что контроль со стороны коммунистов, соответственно, упал с 35 до 7 процентов. Примерно четыре миллиона сельских жителей Южного Вьетнама проживало в районах, за которые велась борьба и которые днем контролировались Сайгоном, а ночью – Вьетконгом. Мы не были, однако, уверены в том, что это процентное соотношение могло сохраниться, поскольку продолжали вывод наших войск.

Статистика была умеренно обнадеживающей, но мы также знали, что уверенность Северного Вьетнама в своих силах не сломлена. В промежуток между 14 и 20 декабря 1969 года Ханой опубликовал серию из семи статей министра обороны генерала Во Нгуен Зиапа, главным посылом в них было то, что затяжная борьба может привести к победе над превосходящей техникой Америки. Я предсказал президенту в резюме по этим статьям, которое я ему отправил 7 января 1970 года, что Ханой будет тянуть время до тех пор, пока достаточно американских войск не отправится домой, чтобы позволить ему бросить вызов вооруженным силам Сайгона, когда их силы будут более равноценными. Я, таким образом, подвел итог моих сомнений относительно оптимистичных сообщений в середине января.

«1) Северные вьетнамцы не могут, провоевав 25 лет, все прекратить, не сделав еще одного важного усилия. Это усилие может проявиться разными способами – посредством атак на американские войска, вооруженные силы АЮВ[150] или местные войска. Но если бы они решили не предпринимать этих усилий, то, предположительно, были бы более благорасположенными в плане переговоров. (Здесь президент написал своей рукой: «логично».)

2) У нас не было доказательств того, что АЮВ на самом деле повысила свой уровень. Вполне возможно, что скорее вражеские войска понесли урон, а не АЮВ стала значительно лучше, чем была в прошлом. Могло бы быть так, что, когда противник отозвал свои главные силы и прекратил активность в августе и сентябре, вероятно, из-за нашей угрозы в Париже в начале августа, они недооценили то воздействие, которое было бы оказано на партизанские войска.

3) Следовало ожидать очень сильное давление сверху в плане оптимистических отчетов…»

По этим причинам я рекомендовал президенту направить моего помощника по военным вопросам Александра Хэйга и команду аналитиков в поездку по Южному Вьетнаму. С 19 по 29 января 1970 года они обследовали девять ключевых провинций и подтвердили результаты наших вашингтонских исследований. Как бы то ни было, они также предупреждали, что темпы улучшения положения определенно замедлились в последние месяцы 1969 года: «Нет признаков того, что противник капитулирует. …Давление на ПВ[151] в результате выводов американских войск может привести к… ухудшению работы территориальных сил безопасности и утрате поддержки населением ПВ». Аналогичные заключения были сделаны независимым исследованием ЦРУ, в котором раскрывался растущий пессимизм среди южновьетнамского руководства, вытекавший из страха по поводу излишне поспешного ухода американцев. Когда я отправил этот доклад ЦРУ Никсону, он написал на нем: «К. – психология страшно важна. Они должны брать на себя ответственность, если они хотят когда-либо обрести доверие. Мы должны рискнуть в этом плане».

Разумеется, были и противоположные взгляды. Сэр Роберт Томпсон, британский эксперт по партизанской войне, на счету которого разработка стратегии, приведшей к поражению коммунистических партизан в Малайе, сообщал после поездки во Вьетнам в ноябре 1969 года о том, что Сайгон занимает «выигрышную позицию» и сможет сохранять ее, если Соединенные Штаты не будут уходить слишком быстро и сокращать свою помощь. Этот доклад был разослан во все министерства и ведомства и, – в какой-то мере в противовес их мнению, выраженному в группе специальных исследований по Вьетнаму, – они одобрили его.

Однако сколько бы ни занимались исследованиями, как бы объективно или с упованием на Господа их ни проводили, мы все равно не могли разрешить нашу основную дилемму. Противник, сделавший ставку на затяжную борьбу, может быть вынужден пойти на компромисс, только столкнувшись с непреодолимыми препятствиями на земле. Мы могли попытаться испробовать это только путем укрепления южных вьетнамцев и ослабления всех усилий Ханоя, предпринятых с целью нарушения этого укрепления. Несомненно, наша стратегия окажется под ударами резкой критики со стороны убежденного, громкоголосого и растущего меньшинства нашего народа. Речь 3 ноября помогла выиграть время для процесса вьетнамизации. Но время – это ветреная любовница. Нам нужно было использовать передышку для усиления позиций на местах. Одновременно я был полон решимости зондировать перспективы переговорного процесса, – при помощи которого две стороны проверяли свои соответствующие оценки друг друга, а мы пытались выработать урегулирование по выходу из, казалось бы, неразрешимого тупика.

Возвращение к секретным переговорам

Я всегда считал, что оптимальным моментом для переговоров является тот, когда дела, как представляется, идут хорошо. Поддаваться давлению – это значит напроситься на него. Получить репутацию не обладающей выдержкой стороны – это значит дать другой стороне мощный стимул для затягивания переговоров. Когда делается уступка по собственной воле, она дает огромный стимул для взаимности. Она также дает самую лучшую гарантию для терпеливой стороны. В своих переговорах я всегда пытался определить наиболее разумный исход, а затем прийти к нему быстро в один-два хода. Эти действия высмеивали как стратегию «превентивных уступок» те, кому нравится действовать мелкими шажками и делать все в последний момент. Но я рассматриваю такую стратегию применимой преимущественно в деле ублажения бюрократии и для собственного успокоения при угрызениях совести. Она впечатляет новичков как демонстрация твердости. Обычно же она оказывается обреченной на провал. Собирание с бора по сосенке обычно побуждает противную сторону приостановиться, чтобы посмотреть, какими могли бы быть, по всей вероятности, следующие уступки, никогда не будучи уверенными в том, что она поистине дошла до крайности. Таким образом, на многих проведенных мной переговорах – с вьетнамцами и другими – я предпочитал крупные шаги, предпринимаемые тогда, когда их меньше всего ожидали, когда было минимальное давление, создавая впечатление того, что мы будем твердо стоять на этой позиции. Почти всегда я выступал против внесения по принуждению поправок в нашу переговорную позицию.

В ноябре 1969 года наша позиция казалась самой сильной со времени начала работы администрации Никсона. Мы выстояли против военного наступления Ханоя. Президент вынес это дело на народный суд и получил существенную поддержку. Генри Кэбот Лодж в ноябре ушел в отставку с поста посла на парижских переговорах по личным соображениям. Никсон отказался вернуть его на этот пост, чтобы продемонстрировать свое недовольство медленным ходом переговоров. Ханой отнесся к этому как к сигналу того, что мы, возможно, откажемся от прекращения бомбардировок, что было привязано к началу переговоров. Просаботировав парижские переговоры в течение года, Ханой теперь шумно и настойчиво требовал назначения нового главного переговорщика. Я предложил Никсону использовать этот период для еще одной попытки на секретных переговорах. Северные вьетнамцы не могли применять секретный парижский канал в пропагандистских целях; если бы они отказались от переговоров, то это могло бы быть использовано против них, объяви мы о них открыто. А если бы Ханой был готов к урегулированию, – в чем я сомневался, – мы узнали бы об этом только на секретных переговорах. В любом случае, будь мы настроены серьезно, то могли бы сделать запись, при помощи которой продемонстрировали бы тот факт, что именно Ханой является препятствием на переговорах.

Никсон скептически отнесся к переговорам по целому комплексу разнообразных причин. С одной стороны, он не считал, что Ханой будет готов согласиться на какие-то условия, приемлемые для нас, не пойдя на крупные военные отступления. В этом он оказался прав. Никсон в целом был обеспокоен в связи с процессом переговоров; он терпеть не мог оказываться в положении, при котором ему могли бы давать отпор. И именно по этой причине он всегда тщательно конструировал оправдание на случай провала. Я никогда не приступал к переговорам без письменного или устного приказа, что отстаивать, и некоторого впечатления того, что Никсон на самом деле не рассчитывает на успех. Но в силу того, что Никсон, несмотря на всю браваду, действительно хотел мира, он неизбежно соглашался с моим доводом о том, что мы обязаны нашему народу и должны выявить любую возможность для достойного урегулирования, какими бы невероятными ни были эти шансы на успех, и вписать в историю как достижение в этом деле.

Соответственно, к концу ноября 1969 года мы попросили генерала Вернона Уолтерса, нашего военного атташе в Париже, запросить частную встречу с Суан Тхюи. Согласие было быстро получено. Это было впервые для Администрации Никсона, когда мы обратились к северным вьетнамцам напрямую без иностранного посредничества. Уолтерс предложил новую секретную встречу для меня. Но в то время северные вьетнамцы еще не были готовы. Отличные стратеги, они пока еще не определились относительно всех последствий речи Никсона 3 ноября. Или, возможно, в силу того, что Суан Тхюи не был политиком, они не видели смысла в еще одной встрече на его уровне. Ханой считал, что им, прежде всего, следует восстановить психологическое равновесие демонстрацией своей незаинтересованности.

Какими бы ни были причины, 12 декабря генерал Уолтерс был приглашен на северовьетнамскую территорию в Париже. Май Ван Бо, вьетнамский генеральный представитель в Париже, объявил о недовольстве Ханоя в связи с «воинственной» речью 3 ноября и отказом президента назначить замену Генри Кэботу Лоджу на посту главы делегации. Он привлек внимание к предложению Ханоя на августовской встрече, которое охарактеризовал как «логичное, так и разумное». Поскольку мы уже отвергли это «логичное и разумное» предложение раньше, то не было смысла, как сказали в Ханое, в новой секретной встрече, пока у нас не появится что-нибудь новенькое.

Ровно через месяц после отказа Ханоя я убедил Никсона – с большими усилиями – дать согласие на еще один заход. Соответственно, генерал Уолтерс встретился с Суан Тхюи 14 января и предложил встречу в любые субботу и воскресенье после 8 февраля, «при условии, что обе стороны готовы выйти за существующие рамки». Никсон сохранял свой скептицизм. «Не знаю, о чем эти клоуны хотят вести переговоры, – сказал он мне, – но мы придерживаемся такой линии: или они идут на переговоры, или мы собираемся отсидеться и выждать. Я не считаю, что настало время для уступок».

Ханой не отвечал несколько недель. Однако 5 января мы получили первый сигнал о том, что переговоры могли бы вскоре начаться снова. Было объявлено, что Ле Дык Тхо, член северовьетнамского политбюро (фактически пятый человек в иерархии) и главный переговорщик Ханоя с Авереллом Гарриманом, примет участие в предстоящем съезде Французской коммунистической партии. После этого Уолтерса пригласили 16 февраля на территорию северовьетнамского представительства и проинформировали, что наши высокомерные собеседники принимают встречу 20 или 21 февраля, и, заставив нас ждать целый месяц, они потребовали от нас ответ в течение 12 часов. Я с тех самых пор сожалею, что мы приняли дату 21 февраля, в предложенные сроки. Задним числом у меня нет сомнений в том, что согласие на эту ничем не оправданную дату создавало ненужное впечатление нетерпеливой готовности с нашей стороны. Это давало Ханою возможность заработать психологические очки, так дорогие их сердцу. Это решение не принесло большого вреда, но оно с самого начала придало нам неудачный старт.

Так начинались секретные переговоры между Ле Дык Тхо и мной. В период с 20 февраля по 4 апреля 1970 года состоялись три встречи.

Неутомимый Уолтерс был в своей стихии. Если и было что-то, что нравилось ему больше всего, кроме имитации людей, которым он переводил, так это организация тайных встреч. По выходным или праздникам, чтобы было обеспечено лучшее прикрытие, я покидал авиабазу Эндрюс недалеко от Вашингтона на одном из президентских самолетов из флота «Боингов 707-х» в сопровождении секретаря и двух или трех членов моего аппарата. Перевозочный манифест гласил, что это один из периодических тренировочных полетов с целью проверки маршрутов президентских путешествий. Он останавливался на авиабазе французских ВВС Авор, что недалеко от города Бурж в Центральной Франции, на которой французы размещали как истребители «Мираж», так и самолеты-заправщики КС-135 «Стратотанкер», немного похожие на президентский «Боинг». Мой самолет приземлялся только для того, чтобы высадить меня. Его исчезновение из радиолокационного сопровождения не превышало бы 25 минут, а потом он продолжил бы полет в аэропорт Франкфурта-на-Майне с моим секретарем. Мои коллеги и я пересаживались тем временем на один из реактивных самолетов представительского класса «Мистери-20» («Тайна-20»), принадлежащих президенту Помпиду для полетов в аэропорт Виллакубле, аэродром для частных самолетов под Парижем.

Генерал Уолтерс там заходил на борт самолета, чтобы поприветствовать меня, оправданно светясь от гордости за проделаннцю им подготовку[152]. Он, как правило, сопровождал меня и моих коллег в неприметный арендованный «ситроен». Для Уолтерса это было щекотливым делом, так как вначале не выделялось никаких официальных средств для компенсации его расходов на такую поездку, которую нельзя было представить к оплате в наше посольство в Париже, куда он был формально откомандирован. Уолтер обычно напоминал мне об этом, пока вез нас в свои апартаменты в районе Парижа Нейи, куда он тайком провожал нас на лифте из подземного гаража. Что касается его хозяина квартиры, то для него я был приехавшим погостить американским генералом Гарольдом А. Киршманом. Мы ночь проводили там (он отдавал мне свою спальню) и на следующий день продолжали поездку с Уолтерсом за рулем в дом номер 11 на рю Дарте в Шуази-ле-Руа, мелкобуржуазный квартал в 30 минутах езды в пригороде Парижа, где тайные встречи проводились в течение полутора лет.

Такой порядок продолжался вполне гладко во время двух или трех поездок, однако 16 марта встреча почти сорвалась из-за технических неполадок во время моего полета в Париж. Пилоты неожиданно обнаружили, что гидравлическая система в шасси не работает, самолет следовало посадить, управляя вручную. Это, однако, не позволит потом поднять самолет вновь до тех пор, пока не будет долита гидравлическая жидкость. Посадка в Аворе не обсуждалась, поскольку пилоты не знали, было ли на французской военной базе оборудование для этого существенного, хотя и не настолько, ремонта; а если бы и было доступно такое оборудование, возникли бы вопросы относительно исчезновения президентского испытательного самолета на значительный промежуток времени со всех радаров, отслеживающих этот полет.

Самолет вынужден был лететь в Рейн-Майнский аэропорт в Германии, где, однако, никто не знал о нашем предстоящем прибытии, и уж тем более о нашей миссии или затруднениях. Поскольку аппарат Государственного департамента не был проинформирован о моей поездке, не было никакой возможности предупредить немецкие власти о том, что французский самолет прилетит, чтобы захватить меня.

К счастью, президентские самолеты имеют превосходную связь. Тони Лэйк, бывший в то время моим специальным помощником, установил контакт с самолета с генералом Уолтерсом в Париже – по радиосвязи через Вашингтон. Уолтерс отправился в Елисейский дворец – резиденцию французского президента – где Мишель Жобер, в то время генеральный секретарь президента Франции, и сам президент Помпиду отдали распоряжение, чтобы французский президентский самолет встретил мой самолет, на этот раз во Франкфурте.

Я приземлился в темном углу Рейн-Майнского аэропорта; самолет Помпиду уже поджидал меня. Я до сего дня не знаю, под каким предлогом Уолтерс достал трап для «Боинга 707» в таком невероятном месте. Мои сотрудники и я быстро перебрались и были уже в воздухе в течение 10 минут после приземления. Уолтерс утверждал, что сотрудничество со стороны Западной Германии было так быстро обеспечено тем, что они поверили, а он только поддержал их уверенность в том, будто пассажиром была тайная подруга Помпиду[153]. Склонность Уолтерса к драматизму делала возможными многие экстраординарные вещи, но я всегда задавался вопросом, почему он считал, что ожидавший внизу наземный персонал мог заблуждаться по поводу половой принадлежности пассажира.

В любом случае, Уолтерс спас нашу поездку 16 марта при помощи воображения и настойчивости, отличавших все его великолепные усилия, и еще раз мы оказались в долгу перед Жобером и Помпиду. Когда Жобер был министром иностранных дел, мы часто скрещивали шпаги, но во время вьетнамских переговоров он верно и безотказно помогал, сохраняя нашу тайну. Что касается Помпиду, он никогда не нарушал наши доверительные отношения и не стремился извлечь какую-то особую выгоду из того, что было ему известно; и он никогда не просил ничего взамен за неоднократное проявление дружественного отношения.

Дом в Шуази-ле-Руа, в котором мы встречались с северными вьетнамцами, принадлежал мастеру одной из местных фабрик. На первом этаже была небольшая гостиная, соединенная с еще меньшей столовой, из которой открывался выход в сад. В гостиной два ряда кресел, мрачно обитых красной тканью, стояли друг против друга. Американская группа – я, Ричард Смайсер (мой эксперт по Вьетнаму), Тони Лэйк и генерал Уолтерс – обычно садились вдоль стены слева от входной двери; северовьетнамская делегация в составе шести человек сидела вдоль противоположной стены. Нас разделяли примерно полтора метров пола и целая вечность.

На первой встрече 21 февраля 1970 года Суан Тхюи приветствовал меня и провел в гостиную, чтобы познакомить с человеком, который соблаговолил взять себе титул специального советника Суан Тхюи, хотя, будучи членом правящего политбюро, он был выше него на несколько порядков.

Специальный советник Ле Дык Тхо и первый раунд переговоров

Ле Дык Тхо, седовласый, полный достоинства человек, неизменно носил черный или коричневый френч в стиле Мао Цзэдуна. Его большие, как бы светящиеся глаза только в редких случаях раскрывали фанатизм, который охватил его, когда, будучи подростком лет 16, он присоединился к антифранцузским коммунистическим повстанцам. Он всегда был бесстрастным и сдержанным. Его манеры, за исключением одного-двух случаев, были безупречными. Он всегда знал, чего хочет, и служил своему делу самоотверженно и со знанием этого дела.

На нашу беду его дело заключалось в том, чтобы сломить волю Соединенных Штатов и установить контроль Ханоя над страной, которую мы старались защитить. Частная болтовня по мере продвижения наших встреч становилась длиннее, и стал устанавливаться какой-то хоть и ограниченный, но контакт. И он показал, что Ле Дык Тхо своей профессией считал революцию, а призванием – военные действия. Он мог красиво говорить о мире, но то была абстракция, чуждая какому-либо личному опыту. Он провел 10 лет своей жизни в тюрьме при французах. В 1973 году он провел меня по историческому музею в Ханое, который, как он заметил смущенно, раньше никогда не посещал. Материальные свидетельства вьетнамской истории, – собранные, как ни парадоксально, французской колониальной администрацией, – напоминали Ле Дык Тхо не о славе вьетнамской культуры, а о тюрьмах в городах или городках, где они были раскопаны. Пока мы шли по залам, я узнал много об относительных преимуществах одиночного заключения в различных тюрьмах, о том, как полиция может обнаружить, что человек переодет крестьянином, и еще много чего, что могло бы оказаться полезным, если бы я захотел когда-нибудь возглавить партизанскую борьбу в Индокитае.

Ле Дык Тхо был последователен в своих поразительно смелых действиях, в основе которых лежала страстная вера в ленинскую дисциплину и преданность вьетнамской нации. Это помогло трансформировать его чрезвычайную личную уверенность в своих силах в убежденность в том, что Вьетнаму предопределено судьбой господствовать не только в Индокитае, но и во всей Юго-Восточной Азии. Его чувство национального превосходства сделало его личную ненависть к Соединенным Штатам не имеющей никакого значения. Мы были всего лишь ордами иностранцев, врожденное невежество которых веками заставляло их идти в Индокитай, в то время как миссией Вьетнама было изгонять их (не без того, как я временами думал, чтобы сперва довести их до сумасшествия).

Ленинизм, которого придерживался Ле Дык Тхо, убедил его в том, что он понимал мои мотивации лучше, чем я сам. Его вьетнамское наследие выражалось в излишней подозрительности в том, что его могут каким-то образом одурачить. Я подчас подозревал, что вероятность быть обведенным вокруг пальца беспокоила его гораздо больше, чем реальное положение дел. Когда после четырех лет переговоры, в конечном счете, стали приобретать серьезный характер, это заставляло его искать ловушки в наших самых невинных предложениях. А с самого начала это побуждало его читать нотации, которые со временем стали просто невыносимыми, о его невосприимчивости к капиталистическим уловкам.

Я стал понимать, что Ле Дык Тхо рассматривал эти переговоры, как еще одно сражение. Любое урегулирование, лишавшее Ханой итоговой победы, было, по определению, в его глазах, хитрой уловкой. Он присутствовал там, чтобы взять меня измором. Будучи представителем истины, он не имел понятия «компромисс». Предложения выдвигались Ханоем как единственно «логичные и рациональные» рамки для переговоров. Северные вьетнамцы были «угнетенным народом»; несмотря на многие исторические свидетельства противного, он считал их, по определению, не способными на угнетение других. Америка несла полную ответственность за эту войну. Наши предложения по снижению враждебности при помощи деэскалации или прекращения огня – так популярные среди наших критиков – Ле Дык Тхо считал либо уловками, либо попытками посеять неуверенность и сомнения. По его мнению, единственно «рациональным» способом покончить с боевыми действиями было принятие Америкой условий Ханоя, которые состояли в безоговорочном уходе к установленному сроку и в свержении южновьетнамского правительства. Как глашатай «истины» Ле Дык Тхо никак не мог классифицировать наш метод переговоров. Обмен уступками казался ему аморальным, если не было предначертания свыше, а пока этого не было, он был готов пережидать нас бесконечно долго. Он казался озабоченным тем, чтобы занять подобающее место в эпическом пантеоне вьетнамских сражений; он не мог рассматривать как равного себе этого варвара, прибывшего из-за океана, который полагал, что красноречивые слова были средством прервать неумолимый ход истории. Ле Дык Тхо, несомненно, был выкован из материала, из которого делают героев. Мы с большим трудом пришли к пониманию, – многие у нас дома так никогда и не поняли, – что герои являются таковыми из-за мономаниакальной предрасположенности, то есть зацикленности на какой-то одной идее. Они редко бывают приятными людьми. Их непреклонность приближается к фанатизму. Они не отличаются качествами, требуемыми для достижения мира в результате переговоров.

К счастью для моего психического здоровья, то, с чем мне пришлось столкнуться, не сказалось в полной мере на мне на первой встрече в мрачноватой гостиной на рю Дарте, иначе я бы отказался от этого занятия. В крайнем случае, я сдерживал бы чувство нетерпения – почти душевного подъема – в связи с тем, что, как я себе представлял, станет первым шагом к диалогу о мире.

Ле Дык Тхо поздоровался со мной в отчужденной вежливой манере человека, чье превосходство настолько очевидно, что не может умалять его достоинств от проявления вежливости на грани снисходительности. Он смеялся над моими шутками, иногда довольно громогласно, иногда с нетерпением человека, занимающегося важным делом, от которого его оторвали по пустякам. Он знал, чего хотел. Не для того он страдал в тюрьме 10 лет и вел войны 20 лет, чтобы его мог соблазнить капиталист, вообразивший себя обаяшкой. Встреча 21 февраля проходила в два заседания. Мы беседовали три часа в первой половине дня; затем сделали перерыв, чтобы генерал Уолтерс и я смогли получить возможность принять участие в завтраке с Помпиду в его апартаментах на острове Святого Людовика, в Иль-Сен-Луи, чтобы обсудить его приближающуюся поездку в Соединенные Штаты. Мы возобновили работу в конце дня. Примечательно, что наши собеседники из Ханоя не считали возможным отойти даже на йоту от процедурных формальностей. Они не соглашались на встречу во второй половине дня почти до самого момента моего отъезда на встречу с Помпиду.

По-прежнему, будучи наполовину во власти бытовавшей среди моих бывших ученых коллег догмы о том, что недостаток доверия у Ханоя в отношении наших намерений был главным препятствием на пути к компромиссному миру, я начал утреннюю сессию готовым заявлением о нашей приверженности серьезным переговорам. Я подчеркнул, что мы стремимся достичь урегулирования, которое решало бы все вопросы раз и навсегда. У нас нет желания повторять опыт предыдущих соглашений, которые представляли собой перемирия в бесконечной войне. Я отмечал, что позиция Ханоя не изменилась в лучшую сторону со времени моей встречи с Суан Тхюи в августе. Президент Никсон продемонстрировал поддержку со стороны общественности; баланс сил на суше никак не оправдывает упорство Ханоя в плане политического превосходства. И в итоге мы приходили к заключению о том, что в международном положении есть сложности, из-за которых Вьетнам больше не может представлять безраздельную озабоченность других стран и которые могут означать, что Вьетнам не будет получать безраздельную поддержку стран, сейчас его поддерживающих – далекая от тонкости отсылка к советско-китайскому спору.

После этого я высказал две мысли: что Соединенные Штаты готовы вывести все свои вооруженные силы и не сохранять базы во Вьетнаме и что при организации взаимного вывода мы не настаиваем на том, чтобы северовьетнамские войска были поставлены на те же правовые основы, что и американские войска. Мы стремимся к практическому, а не чисто теоретическому окончанию войны, как сказал я. Мы не настаивали, чтобы Ханой официально объявлял о своем уходе в случае, если таковой будет действительно иметь место. На этой основе я предложил, чтобы мы отложили в сторону пропаганду и выработали некоторые согласованные принципы. Их можно было бы конкретизировать на пленарном заседании на авеню Клебер; мы готовы направить нового главу делегации в Париж для завершения работы над соглашением.

Поскольку Ле Дык Тхо числился только «специальным советником» парижской делегации Ханоя, Суан Тхюи как официальный глава делегации выступил первым с ответным словом. Он не мог отказать себе в удовольствии и не воспользоваться данной возможностью для того, чтобы поразить своего начальника риторическим мастерством (содержание, со всей очевидностью, было проработано заранее). Он настаивал на том, что до начала каких бы то ни было переговоров Соединенные Штаты должны были установить срок одностороннего ухода. Переговоры касались бы в таком случае средств и способов нашего отступления; они не должны повлиять на сроки. Единственным ответным обязательством со стороны Северного Вьетнама было бы не открывать огонь по нашим военнослужащим, когда они будут подниматься на борт кораблей и самолетов для отправки домой. Борьба против Южного Вьетнама будет продолжена до тех пор, пока сайгонское правительство не будет свергнуто. Не было сделано никаких упоминаний об освобождении военнопленных. Продолжая настойчиво отвергать значение любого американского жеста, Суан Тхюи отверг объявленный вывод свыше 100 тысяч войск как «вывод по частям». Наши сокращения вылетов бомбардировщиков В-52 на 25 процентов и смена военных приказов, в результате которых резко сокращались наступательные операции американских войск, не помогли избежать абсурдного утверждения о том, что мы занимаемся эскалацией военных действий.

После обеда настала очередь Ле Дык Тхо. Он начал, поставив под сомнение мое утверждение о том, что с августа дела пошли в нашу пользу. «Только в случае правильной оценки баланса сил, – сказал Ле Дык Тхо в роли ленинского наставника, – мы сможем получить верное решение». Он продемонстрировал то значение, которое Ханой придает нашему общественному мнению, поставив эту тему на почетное место в своем выступлении. Он отрицал факт улучшения мнения общественности о Никсоне, сославшись на опросы Гэллапа, показавших, что число американцев, выступающих за немедленный вывод, выросло с 21 до 35 процентов. Это, однако, было «всего лишь» мнением общественности. «Кроме того, я видел множество заявлений сенатского комитета по международным отношениям, демократической партии, г-на Клиффорда, в которых содержалось требование полного вывода американских войск, смену троицы Тхиеу-Ки-Кхием[154] и назначение преемника послу Лоджу». Я ответил резко, что больше не буду слушать предложений из Ханоя относительно американского общественного мнения; Ле Дык Тхо присутствовал, чтобы вести переговоры с вьетнамской стороны и говорить о вьетнамской позиции. Какими бы болезненными мне ни казались наши внутренние расхождения, я не считал совместимым с нашим достоинством обсуждать этот вопрос с противником. Понадобилось несколько встреч, чтобы разъяснить суть этого вопроса, но мне так и не удалось добиться полного успеха в этом деле.

Следующим шагом Ле Дык Тхо сделал нападки на наши военные оценки. Коснувшись сути проблемы вьетнамизации, весьма остро он указал на то, что наша стратегия состояла в выводе достаточного количества войск, чтобы война была по силам американскому народу, одновременно укрепляя сайгонские войска так, чтобы они могли действовать самостоятельно. Потом он задал вопрос, который мучил и меня: «Раньше был миллион американских и марионеточных войск, но вы потерпели поражение. Теперь вы сможете добиться успеха, позволив марионеточным войскам самостоятельно вести боевые действия? Так как же вы сможете победить?»

Ле Дык Тхо твердо придерживался этой оценки в своих выводах. Он настаивал на том, чтобы военные и политические проблемы решались синхронно – позиция, с которой он не сходил вплоть до октября 1972 года. Согласно воззрениям Ле Дык Тхо, единственной военной темой, подлежащей обсуждению, было безоговорочное прекращение нашего участия в войне. Окончательный срок для вывода через полгода, предложенный НФО, был зафиксирован и должен соблюдаться, независимо от других соглашений. Однако даже если мы уйдем, Ханой прекратит борьбу только при наличии политического урегулирования. А это, по мнению Ле Дык Тхо, предусматривало устранение «воинственно настроенного» президента Нгуен Ван Тхиеу, вице-президента Нгуен Као Ки и премьер-министра Чан Тхиен Кхиема и создание коалиционного правительства, состоящего из трех групп: тех членов «сайгонской администрации» (без Тхиеу, Ки и Кхиема), которые искренне выступали за «мир, независимость и нейтралитет», нейтральных сил, отвечавших некоторым критериям, и коммунистического НФО. Он определял бы тех, кто выступает за «мир, независимость и нейтралитет». Это коалиционное правительство, настроенное на самом деле проханойски, не было, однако, последним словом. При том, что одну треть его составляли коммунисты, а остальные получали одобрение со стороны коммунистов, при том, что антикоммунистическим руководителям путь туда возбранялся, потом оно еще должно было провести переговоры с полностью вооруженным НФО для достижения окончательного решения. Ле Дык Тхо утешил меня тем, что этот щедрый план открывает обнадеживающие перспективы: «Если вы проявите добрую волю и серьезные намерения, урегулирование наступит быстро».

На встрече 16 марта я попробовал иной подход. Я предложил Ле Дык Тхо, чтобы ни одна сторона не оказывала военное давление во Вьетнаме или в «соответствующих» странах во время переговоров – другими словами взаимная деэскалация военных операций по всему Индокитаю. Это предложение с презрением было отвергнуто в ходе школярской лекции о том, что каждая война имеет свои взлеты, в которые невозможно вмешиваться. На встрече 4 апреля я повторил свое предложение. И вновь Ле Дык Тхо отверг его с презрением, даже не став вдаваться в какие-то зондажные изыскания. 16 марта я также выложил на стол переговоров точный помесячный график полного вывода американских войск в течение 16 месяцев. Ле Дык Тхо сказал, что это неприемлемо, так как отличается от предложения относительно 12 месяцев, изложенного в речи президента от 3 ноября. (Я использовал 16 месяцев, потому что это был единственный точный график, который существовал в Пентагоне и отражал технические оценки того, сколько времени займет вывод 400 000 оставшихся людей и их вооружений.) Когда я объяснил, что график был всего лишь примерным и что будет, разумеется, установлен окончательный срок, совпадающий с заявленными президентом датами, это было отвергнуто, потому что Ханой поддерживает «правильный и логичный» срок в шесть месяцев, выдвинутый НФО. Наш график был плохим, по мнению Ле Дык Тхо, потому что он начнет выполняться только после того, как будет завершено соглашение, в то время как Ханой хочет, чтобы мы ушли безоговорочно в соответствии с графиком, не связанным ни с одним из других вопросов. Более того, Ле Дык Тхо отказался обсуждать любое политическое решение, которое сохраняло бы любого руководящего члена южновьетнамского правительства. Он высмеял наше предложение о смешанных избирательных комиссиях, включающих членов Вьетконга, которые мы предлагали в качестве объективного средства для наблюдения за выборами. Нам предлагались условия капитуляции, а не переговоры в нормальном смысле этого слова.

На встрече 4 апреля Суан Тхюи обобщил возражения Ханоя в ответ на нашу позицию. Окончательный срок был «неправильным», потому что он был дольше, чем требуемые шесть месяцев, и зависел от урегулирования других вопросов; взаимный уход неприемлем; урегулирование невозможно до тех пор, пока Тхиеу, Ки, Кхием и другие руководители, «не выступающие за мир, независимость и нейтралитет», остаются у власти; наша делегация в Париже по-прежнему остается без замены Лоджа на посту главы делегации. Мои предложения, чтобы мы изучили методы организации справедливого политического соперничества, получили в ответ отрицательную реакцию, суть которой состояла в том, что только свержение сайгонского правительства смогло бы решить данную политическую проблему.

Самые саркастические комментарии были, однако, припасены для Лаоса, где только что началось северовьетнамское наступление, и для Камбоджи. Ле Дык Тхо обвинил нас в эскалации войны в Лаосе. Когда я ответил, что для лучшей проверки того, кто, что делает и кому, надо бы посмотреть, какая сторона наступает, Ле Дык Тхо убеждал, что мы «спровоцировали» северовьетнамское наступление и что сражение в любом случае ведется лаосскими войсками. (Это вынудило меня высказаться в том духе, что удивительно, как хорошо бойцы Патет Лао говорят по-вьетнамски.) Что касается Камбоджи, то Ле Дык Тхо был возбужден и непримирим, насмехаясь над моим предложением о нейтральном статусе для нее. Он утверждал, что война в Индокитае уже не подразделяется по странам, и поэтому ее надо доводить до конца именно на этой основе. Я затрону Лаос и Камбоджу позже в этой главе.

Короче говоря, позиция Ханоя, как она проявилась во время трех встреч с Ле Дык Тхо, была безапелляционной и неуступчивой. Северные вьетнамцы отвергли график взаимного вывода войск, деэскалацию, нейтрализацию Камбоджи или смешанные избирательные комиссии для Южного Вьетнама. Идея Ле Дык Тхо относительно переговоров сводилась к выдвижению односторонних требований. Их суть состояла в том, чтобы Соединенные Штаты ушли к установленному сроку, настолько короткому, что крах Сайгона был бы неизбежен. Нас просили во время ухода распустить союзническое правительство и установить альтернативное, состав его был бы определен Ханоем, и единственная роль состояла бы даже тогда в переговорах по окончательным условиям с ханойским фронтом. Когда я спросил Ле Дык Тхо, представляет ли его политическая программа собой предпочтение или условие, он категорично ответил: «Это условия». Именно этих условий придерживался Ханой вплоть до осени 1972 года.

Первые серии секретных переговоров с Ле Дык Тхо закончились его заявлением о том, что до тех пор, пока мы не изменим нашу позицию, нам обсуждать нечего 3.

Просматривая записи по прошествии времени, я удивился моему чрезвычайно оптимистичному сообщению. Это частично можно было бы объяснить моим желанием сохранить этот канал действующим. Зная о скептицизме Никсона, я попал в ловушку многих участников переговоров, становящихся защитниками собственных переговоров. Не было нанесено никакого ущерба, потому что Ханой никогда не давал нам возможности принять какое-то конкретное решение. Другой причиной нашего оптимизма было то, что мы все еще были относительно невинными младенцами в плане понимания теологических тонкостей неослабевающей психологической войны Ханоя. К примеру, я докладывал Никсону после встречи 16 марта о том, что Ханой намекал на готовность обсудить взаимный вывод войск. На самом деле, как стало очевидно на следующей встрече, Ле Дык Тхо фактически настаивал на том, что Ханой стал бы обсуждать роль своих вооруженных сил только после нашего вывода и исключительно с коалиционным правительством в Сайгоне, чей состав контролировали бы северные вьетнамцы.

Запись переговоров не оставляет сомнений в том, что мы выискивали оправдания для того, чтобы эти переговоры могли закончиться успехом, а не потерпели крах. Далеко не зацикленные на военном решении, как не уставали повторять наши критики, мы из всех сил старались поверить в то, что можно добиться урегулирования путем переговоров. Никсон разделял такой позитивный подход, несмотря на свой колоссальный пессимизм. Он был готов идти на риски. В плане подготовки к своей мартовской встрече я написал ему 27 февраля:

«Позиции, которые мы вырабатываем, должны быть достаточно разумными, чтобы быть привлекательными, но и достаточно сильными, чтобы мы не могли сойти с них по другому несекретному каналу, если этот вдруг окажется перекрытым. …Отсутствие согласованной позиции с ПЮВ (правительством Южного Вьетнама) потребует от Вас принятия решения по нашей позиции, которая могла бы, будь она позже раскрыта, вовлечь нас в сложную ситуацию с Сайгоном. Это рискованно, но я не вижу иного пути следовать дальше, если мы хотим сохранить темп и секретность».

Никсон написал на полях рядом с последней фразой: «ОК – пойдет».

Нгуен Ван Тхиеу тоже нельзя справедливо обвинять в том, что он был неким препятствием, – кроме как исключительно в особом смысле, а именно: что Ханой возражал против его существования. Я телеграммой отправлял полные отчеты о каждой встрече по закрытым каналам послу Эллсуорту Банкеру в Сайгон для информирования президента Тхиеу.

Нгуен Ван Тхиеу не выказывал никаких возражений ни по поводу процедурных вопросов, ни по содержанию. И только со временем, ближе к самому концу этого процесса, мы пришли к пониманию, что Тхиеу фактически не был согласен с нашими позициями. Вначале он считал, что они никогда не будут приняты и что молчаливое согласие является его способом сохранить нашу поддержку проведения войны.

Одним нерадостным последствием секретных переговоров была задача сохранения секретности наших знаний, что было такой бедой для администрации Никсона. Роджерсу о них ничего не говорили вплоть до почти конца 1971 года. Поскольку Дэвида Брюса информировали после того, как он стал главой нашей делегации в Париже в июле 1970 года, а Банкера всегда держали в курсе дела, получился довольно любопытный результат: эти послы знали больше, чем их номинальный шеф. Лэйрда официально никогда не информировали, хотя я уверен, что у него была достаточная информация о том, кто использует самолеты, находящиеся под его контролем, и о вероятных причинах. То была плохая система, и хотя я ею оперировал, считаю, что ее не следует никогда брать на вооружение. Недоверие Никсона к членам своего кабинета усиливало их и без того сильное упрямство. Частично благодаря незнанию дел, а частично в силу того, что они не чувствовали себя приверженцами той политики, к формированию которой они не были причастны, они постоянно действовали вопреки нашим инициативам или нашей четко изложенной стратегии.

Первый раунд переговоров с Ле Дык Тхо потерпел крах потому, что дипломатия всегда отражает какой-то баланс сил, а оценка Ле Дык Тхо не была такой уж неправильной. Его понимание общественного мнения в Америке – и особенно руководящих групп, которые он определил, – было вполне правильным. Дилеммы вьетнамизации были реальными. Отсутствие дисциплины в американской бюрократии означало, что философские разногласия в рамках исполнительной ветви власти проявлялись наружу. При таких обстоятельствах Ле Дык Тхо мог не видеть никаких причин для корректировки своих требований безоговорочного вывода американских войск и свержения сайгонского правительства. Он не видел таковых два с половиной года. Потом военная ситуация не оставила ему другого выбора.

Лаос как промежуточный эпизод

В северо-западном углу Индокитая зажатые между горными хребтами и долиной реки Меконг племена и народности Лаоса, которыми правил буддийский король, вели мирное существование на протяжении нескольких веков, не подвергаясь в основном войнам и сражениям, характерным для их более воинственных соседей. В XIX веке Лаос был завоеван французами без зафиксированного сопротивления и управлялся ими с тех пор из Ханоя, наряду с остальным Индокитаем.

По иронии судьбы, те, кто сражается за независимость, подчас наследуют имперские претензии своих бывших колониальных правителей. Так, ленинские хозяева Ханоя возомнили себя естественными преемниками в плане власти над всем тем, что управлялось Францией из тех самых штаб-квартир, которые они сейчас сами занимали. И раньше прилагались усилия со стороны Вьетнама по доминированию в Лаосе и Камбодже в XVIII и в начале XIX веков[155]. А теперь добавилась склонность к тому, чтобы посостязаться в масштабах с французским колониальным правлением. После Женевского соглашения 1954 года, прекратившим французское присутствие, миролюбивые народы Лаоса имели несчастье оказаться на удобных путях, при помощи которых Северный Вьетнам мог вторгаться в Южный, обойдя демилитаризованную зону, установленную тем же соглашением[156].

С самого начала Патет Лао (лаосские коммунисты, над которыми доминировал Ханой) сохранял контроль над двумя северо-восточными провинциями, на которые никогда не распространялась власть правительства во Вьентьяне. К 1961 году развернулась трехсторонняя гражданская война между Патет Лао на северо-востоке, нейтралистскими силами в центре в легендарной Долине Кувшинов и правыми группировками, расположившимися вдоль реки Меконг, на границе с Таиландом. К 1961 году были задействованы более чем шеститысячные северовьетнамские войска. Конфликт стал довольно серьезным, что вынудило президента Кеннеди предупредить на пресс-конференции 23 марта 1961 года: «Лаос далеко от Америки, но мир такой маленький. …Безопасность всей Юго-Восточной Азии окажется под угрозой, если Лаос утратит свой нейтральный статус». В мае 1961 года в Женеве начались переговоры о будущем Лаоса. Как все переговоры с Ханоем, они оказались затянувшимися. Следуя своей обычной тактике, Ханой сохранял военное давление, пока президент Кеннеди не направил 5 тысяч морских пехотинцев в соседний Таиланд в мае 1962 года. В течение двух месяцев такой демонстрации силы новое Женевское соглашение было подписано 14 государствами, включая Северный Вьетнам и Советский Союз, обусловив нейтральный статус Лаоса. Приняв советское и северовьетнамское предложение, Соединенные Штаты согласились на вывод всего иностранного персонала и на коалиционное правительство во главе с нейтралистски настроенным принцем Суванна Фумой, в котором должны были бы присутствовать все три фракции.

Северный Вьетнам стал попирать эти соглашения с самого момента их подписания. Все 666 американских военных сотрудников в Лаосе покинули страну через международные пункты пропуска; из находившихся в стране 6 тысяч северных вьетнамцев только 40 (да, 40) покинуло ее через пункты пропуска, тысячи остались в стране.

В апреле 1963 года шаткая коалиция рассыпалась. Вскоре возобновились столкновения. Южный Лао был фактически аннексирован северовьетнамской армией, создавшей там замысловатую систему инфильтрационных маршрутов в Южный Вьетнам – тропу Хо Ши Мина. К 1970 году более половины миллиона северовьетнамских войск двинулись на юг по этим тропам. Число северовьетнамских войск, размещенных в Лаосе, выросло до 67 тысяч – в десять раз больше, чем то число, из-за которого в 1961–1962 годах возник крупный кризис при президенте Кеннеди.

Оказалось так, что начиная с середины 1960-х годов Соединенные Штаты стали увеличивать помощь премьеру Суванна Фуме, нейтралистскому руководителю, против которого мы изначально выступали, но которого признали как лидера все стороны Женевских соглашений 1962 года. Наша цель состояла в том, чтобы сохранить нейтралистское правительство и также обеспечить согласие Суванна Фумы на наши усилия по перекрытию тропы Хо Ши Мина. Мы оказали финансовую помощь королевской лаосской армии, некоторым нерегулярным войскам племени мяо (хмонгов) во главе с генералом Ванг Пао, а также временами тайским добровольцам, действующим на территории Лаоса. О большей части этих действий периодически сообщалась в прессе. К 1970 году все это было известно сенатскому комитету по международным отношениям в результате ряда секретных слушаний, проведенных сенатором Стюартом Саймингтоном. Но правительство США не делало официального подтверждения с тем, чтобы избежать предоставления Ханою повода усугубить свои массовые нарушения Женевских соглашений захватом всего Лаоса.

Этот исторический экскурс представляется важным, потому что в начале 1970 года Лаос на короткое время оказался в центре внимания и нашей озабоченности в Индокитае и внутренних дебатов. Северовьетнамское наступление угрожало захватом Северного Лаоса. Критики у нас в стране использовали этот случай, чтобы поднять шум по поводу опасности того, что мы могли бы скатиться в еще одно «ничем не ограниченное» обязательство в Индокитае, даже не заметив этого.

Ханой фактически провел две войны в Лаосе, хотя они обе велись ради одной цели завоевания гегемонии в Индокитае. На юге тропа Хо Ши Мина становилась связью Ханоя с полем боя в Южном Вьетнаме. В Северном Лаосе Ханой поддерживал Патет Лао, но он сдерживался, как мы полагаем, из-за опасений американской или тайской реакции. Он стремился оказывать достаточно давления на лаосскую армию, чтобы не допустить ее усиления и превращения в инструмент власти; с ней справятся после победы в Южном Вьетнаме. Мы, со своей стороны, старались не нарушить это непростое равновесие. Ни одна американская администрация не пожелала бы иметь войну в стране, подобной Лаосу. Не было никакого смысла распространять конфликт и на Лаос, за исключением того минимума, который требовался для нашей собственной защиты, когда мы были заняты выводом войск из Южного Вьетнама. Именно это положение нарушили северные вьетнамцы в конце января 1970 года, когда неожиданно направили 13-тысячное подкрепление и огромное количество дополнительной техники в Долину Кувшинов, где нейтралисты сдерживали Патет Лао. Это угрожало Суванна Фуме и нашим отношениям с ним. Отойди он от молчаливого согласия с бомбардировками тропы Хо Ши Мина, проблемы со снабжением для Ханоя станут намного легче, что поставит нас под растущую угрозу в Южном Вьетнаме. Хуже того, если северовьетнамские войска достигли бы Меконга, война потеряла бы смысл для Таиланда. Бангкок тогда бы оказался под давлением на протяжении нескольких сотен километров реки, разделяющей долину, где не было никаких препятствий. Нам бы со всей определенностью отказали в использовании тайских воздушных баз, весьма необходимых для наших В-52-х и тактических воздушных операций во Вьетнаме.

23 января с учетом неизбежности наступления противника наш посол в Лаосе Джордж Макмертри Годли запросил удары бомбардировщиков В-52 по крупной концентрации северных вьетнамцев, как представлялось, группировки из 4 тысяч военных. Это было бы первое применение В-52-х в Северном Лаосе. Это вызвало государственно-бюрократический менуэт в Вашингтоне, который многое порассказал о состоянии умов в нашем правительстве. Мы оказались между официальными лицами, стремившимися защитить американские войска, за что они чувствовали себя ответственными, и безжалостными нападками со стороны конгресса, обрушившимися на этих официальных лиц во время своих обсуждений.

Я запланировал встречу вашингтонской группы специальных действий (ВГСД) на 26 января для рассмотрения просьбы Годли. За два часа до встречи Мел Лэйрд сказал мне, что он выступает за применение В-52-х против той цели. С другой стороны, он не хотел обсуждения этого вопроса на межведомственном форуме из-за опасений утечки информации. Лэйрд настаивал на одобрении по тем же каналам, как и секретные удары в Камбодже. Именно по этой причине, как он сказал мне, он поручил своим представителям в ВГСД рекомендовать выступить против использования В-52-х в Северном Лаосе, хотя он позитивно отнесся к этому. В протоколе о встрече будет отмечено негативное отношение Пентагона, каким бы ни было личное мнение Лэйрда. Президент взял на себя ответственность и не побоялся критики. За час до встречи Билл Роджерс позвонил, чтобы сказать мне, что он против использования В-52-х в Северном Лаосе и что Лэйрд придерживается такой же точки зрения. Я пробормотал о каких-то сомнениях по поводу этого утверждения, но предложил провести встречи нас троих с президентом. К сожалению, президент в этот момент скрылся в Кэмп-Дэвиде для подготовки своего послания, содержащего вето, отвергающего законопроект о финансировании на социальные нужды. Как повелось в таких случаях, он не принимал никаких телефонных звонков, даже от меня. К тому времени, когда он снова оказался доступным, все начальники отметились в протоколе записи о встрече некоторыми заявлениями, защищающими их от всевозможного развития событий в будущем.

В силу этого мне пришлось все начинать сначала – на этот раз с генерала Эрла Уилера. Я спросил его, может ли цель, о которой говорил Лэйрд, быть атакована тактической авиацией, а не бомбардировщиками В-52. (По некоторым причинам, удары тактической авиации вызывали меньше шумихи, чем бомбардировщики В-52.) Уилер сообщил мне, что эта цель была атакована тактической авиацией, но удары нельзя сравнить по эффективности с ударами В-52-х. Когда я снова связался с Лэйрдом, тот подчеркнул, что концентрация группировки в 4 тысячи военнослужащих противника скоро рассеется. Она была бы самой лучшей целью для В-52-х с тех пор, как он стал министром обороны. С другой стороны, по его словам, он не обидится, если бы ее отклонили. Я пришел к выводу, что было уже слишком поздно получать общее согласие по этой конкретной цели, но пообещал получить четко выраженное решение президента в принципе.

12 февраля северовьетнамское наступление, которого так долго опасались, в итоге разразилось в Долине Кувшинов. На следующий день премьер Суванна Фума сделал официальный запрос относительно ударов бомбардировщиков В-52 – первый из серии. К 16 февраля северные вьетнамцы и Патет Лао вытеснили правительственные войска с большинства высот, доминирующих над подступами к долине. Президент созвал встречу на вторую половину дня 16 февраля с участием Лэйрда, исполняющего обязанности Государственного секретаря Ричардсона, Хелмса, адмирала Мурера и меня. Я рекомендовал, чтобы президент разрешил удары В-52-х, если противник продвинется за пределы Муонг-Суи, самой дальней точки проникновения коммунистов до правительственного наступления прошлым летом. Президент согласился. Коммунисты оказались за пределами Муонг-Суи в течение 24 часов. Налет тремя бомбардировщиками В-52 состоялся вечером 17–18 февраля. Потребовался месяц дискуссий, крупное северовьетнамское наступление и практический крах лаосского фронта, чтобы осуществить ровно один удар В-52. Я до сего времени не знаю, поддержал ли Лэйрд или выступил против этой акции. Его позиция сочеталась с обеими позициями. Уилер постоянно был за эту операцию. Роджерс двигался от оппозиции к равнодушию.

Но одного удара В-52-го оказалось достаточно для того, чтобы вызвать вопли протеста в стране. 19 февраля «Нью-Йорк таймс» сообщила, что В-52-е были перенаправлены из Южного Вьетнама для нападения на войска северных вьетнамцев и Патет Лао в Северном Лаосе. Сенаторы Юджин Маккарти и Фрэнк Черч незамедлительно расследовали участие американских самолетов и пилотов в Лаосе; они не сделали ссылок на северовьетнамское наступление. Сенатор Майк Мэнсфилд, тоже не упомянув продолжающееся нападение северных вьетнамцев, обругал американскую «эскалацию» 21 февраля. Появились сообщения о «вооруженных американцах в гражданском», поддерживающих лаосские войска[157]. 25 февраля сенаторы Матиас, Гор, Саймингтон, Купер и Перси выступили с нападками на администрацию за «секретность» по поводу того, что они назвали «расширяющимся участием США». 25 февраля сенаторы Гор и Мэнсфилд потребовали опубликовать секретные показания, взятые их подкомитетом в октябре по участию США. Сенатор Саймингтон направил письмо Госсекретарю Роджерсу, потребовав, чтобы посол Годли был отозван из Лаоса для дачи показаний. 27 февраля «Уолл-стрит джорнэл» без особого энтузиазма поддержал применение В-52-х, но предупредил о недопустимости дальнейшей эскалации. «Вашингтон пост» 2 марта вышла с язвительным заголовком передовой «Лаос: Та же старая афера».

Это была кульминация растянувшейся на несколько месяцев кампании в сенате и средствах массовой информации с тем, чтобы добиться «истины» в Лаосе. Вопрос заключался не в том, чтобы получить факты, – они были широко известны, – а в том, чтобы заставить правительство подтвердить их публично, что было совершенно иным делом. Сенатский комитет по международным отношениям имел совершенно полную информацию по результатам расследований своих сотрудников, как и своих закрытых слушаний. Точно так же СМИ давали общественности обоснованно точную картинку. Проблемой для нас было понять, в какой степени официальное подтверждение наших операций в Лаосе повредило бы тому, что оставалось от соглашений 1962 года, давало бы Ханою повод для дальнейшей активизации его агрессии в Северном Лаосе и еще более подогревало бы страстные споры внутри страны.

Наша роль в Лаосе была «секретной» в трех администрациях от двух партий как раз именно по той причине, что каждый президент хотел, чтобы она была ограниченной. Разъяснить открыто пределы этих ограничений было так же опасно для этой стратегии, как и раскрытие масштабов нашей вовлеченности. Нас вынуждали сделать и то, и другое. С точки зрения критиков, вопрос был полезен для того, чтобы бросить вызов всему вьетнамскому предприятию. Некоторые даже посчитали бы это дополнительным бонусом, если бы крах в Лаосе привел к краху во Вьетнаме. Им нужны не факты, а боеприпасы.

Несмотря на все эти опасности, мы пришли к выводу о том, что все-таки требуется какое-то формальное заявление о нашей политике и намерениях в Лаосе. Обоснование, приведшее к такому выводу, было до чрезвычайности запутанным. Лэйрд хотел открытое заявление, чтобы опередить утечки из Государственного департамента, которые делали из него козла отпущения; для реализации этой цели объяснение должно было исходить откуда угодно, но только не из министерства обороны. Роджерс выступал против брифингов в Государственном департаменте по той же причине; у него не было желания строить баррикады из-за Лаоса. Он предложил снять секретность с показаний Государственного департамента, которые были уже сделаны перед подкомитетом Саймингтона. Тот повел себя достойно. В те далекие годы сообщенные секреты были по-прежнему неприкосновенными во многих комитетах конгресса. Саймингтон ни за что не опубликовал бы засекреченную информацию без согласия администрации. Но если бы администрация дала согласие, это подорвало бы практику и принцип закрытых слушаний. В будущем все, что понадобится для того, чтобы сделать секретные показания достоянием общественности, так это поколение общественной полемики; при постоянном желании недружественного комитета секретные выступления будут организованы так, чтобы вызвать максимум негативной реакции, а затем можно потребовать разоблачения.

Я объяснил проблему в служебной записке президенту:

«Реальная проблема в Лаосе полностью связана с Вьетнамом:

– Нет сомнений в том, что северные вьетнамцы могут перейти границы Лаоса в любой момент времени, когда им заблагорассудится, при условии, что они могут оплатить политические и психологические издержки нарушения соглашений 1962 года.

– Если Северный Вьетнам захватит Лаос, все наши переговорные позиции в плане вьетнамского конфликта окажутся подорванными. Фактически, если военные операции северных вьетнамцев в Лаосе достигли бы такого успеха, что даже Суванна Фума считал бы, что он должен уступить их влиянию ради выживания, мы можем в таком случае предвидеть, что он не позволит нам продолжать перекрывать тропу Хо Ши Мина. Таким образом, наши военные операции в Южном Вьетнаме пострадают катастрофическим образом.

– Фундаментальные соображения по поводу всего остального сводятся к элементарной галиматье…

– Госдеп рассматривает публикацию слушаний в подкомитете Саймингтона как простейший способ так поступить. Мы могли бы одним камнем убить двух зайцев: успокоить Саймингтона, Фулбрайта и пр., а также показать обществу, что на самом деле делаем.

– С другой стороны, сомнительно, что публикация чувствительных частей слушаний успокоит сенаторов. Они знают, что происходит в Лаосе и почему. Закрытые заседания предоставили им всю информацию…

– Публикация материалов со свидетельскими показаниями помогла бы Северному Вьетнаму подтвердить документально свои обвинения в нарушении нами Женевских соглашений, самому не признавая тот факт, что он нарушает их, и тем самым серьезно подорвать реальную основу наших действий.

Это также затруднит сохранение Советами их нынешней сравнительно дружественной позиции относительно КЛП (королевского лаосского правительства) …

– Более того, отступив в Лаосе, администрация разрушила бы свою позицию нежелания публиковать чувствительные части показаний на слушаниях, когда речь пойдет о других странах. Мы могли бы открыть настоящий ящик Пандоры с кучей проблем – и не только во внутреннем плане, но и в наших отношениях с другими странами. Наша вера в сохранение неприкосновенности международных соглашений стала подвергаться сомнению, а статус дипломатов, которые вели по ним переговоры, был бы поставлен под сомнение. Я особенно озабочен реакцией тайцев, которые уже ставят под сомнение наши обязательства по отношению к ним».

Заседание СНБ 27 февраля было посвящено нашей открытой позиции по Лаосу. Было принято решение – к большому облегчению членов кабинета – о том, что будет подготовлено аппаратом СНБ и опубликовано Белым домом соответствующее заявление. Почему я согласился с действиями, ставившими Белый дом под прямой огонь по любому фактическому спору, – будь то бюрократическая неопытность или просто усталость от бесконечных попыток переложить ответственность, – невозможно определить сейчас с истечением времени. Какой бы ни была причина, аппарат СНБ быстро приступил к выработке открытого заявления, объясняющего наше участие в Лаосе. Чтобы не допустить излишне оборонительного характера этого заявления, я облек его в форму нового предложения двум сопредседателям Женевской конференции, Великобритании и Советскому Союзу, созвать конференцию стран, подписавших соглашения 1962 года для выработки новых гарантий нейтралитета Лаоса. Я не питал иллюзий по поводу того, что это случится. Ни Лондон, ни Москва не горели желанием раскрываться по этому вопросу.

Заявление, опубликованное 6 марта, было полным и откровенным отчетом об американском участии и причинах секретности со времен администрации Кеннеди. Однако оно вызвало главное противостояние из-за одной неточности, сделанной частично из-за недостаточной дотошности ведомств, направлявших в мой аппарат все детали (поскольку ответственность падает не на них), а частично из-за непредумышленной бюрократической путаницы. Никсон полагал, что лучше всего доказать, что ни один американец не участвует в наземных сражениях в Лаосе, тем, что подчеркнуть, что никто не был убит в такого рода действиях. «Никого не трогают удары В-52-х в Лаосе. Но народ беспокоится о наших парнях там», – сказал мне Никсон после заседания СНБ. Уинстон Лорд, мой новый специальный помощник, – который станет моим самым близким другом, – отвечал за выработку проекта этого заявления. Он и другие тщательно сверялись с ведомствами. Им показалось, что единственное колебание относительно утверждения о том, что ни один человек из личного состава США не погиб в Лаосе, было вызвано тем, что имели место некоторые потери среди американских разведкоманд, которые периодически проникали в Южный Лаос из Вьетнама с целью наблюдения и, в случае необходимости, пресечения проникновения по тропе Хо Ши Мина (кодовое название операции «Огонь в прерии»). Поскольку такого рода действия были явно связаны с войной во Вьетнаме, мы считали, что можем использовать предложение со словами о том, что «ни один американец, размещенный в Лаосе, не был убит в сухопутных боевых операциях».

Такая категорическая констатация факта по делам, которые тянутся почти десятилетие, является определенным симптомом некомпетентности. Никто не может быть уверен в том, какого рода факты накапливаются в тайниках бюрократии и могут неожиданно выплеснуться наружу. Мне вскоре преподнесли урок по вопросу об опасности быть слишком категоричным.

После публикации заявления 6 марта бюрократия стала неожиданно давать утечку в прессу того, о чем она была не в состоянии заставить себя проинформировать президента, – что не очень много американцев, расквартированных в Лаосе, из числа гражданского и военного персонала было убито фактически случайным огнем, не в боевых действиях, за предшествующие девять лет. Белый дом был вынужден подтвердить 8 марта, что у него сейчас есть информация из Министерства обороны о том, что начиная с 1969 года шесть гражданских лиц и один капитан, который «не был задействован в боевых операциях», были убиты в Лаосе. В среднем около четырех американских гражданских лиц были убиты в Лаосе каждые предшествующие пять лет. 10 марта Министерство обороны услужливо объявило, что американские военные, служившие в Лаосе, причислены к лицам, которые подлежат выплатам денежной надбавки за пребывание в зоне огня противника с 1 я????? 1966?????нваря 1966 года. Последовавшие расследования того, кто ответственен за ошибки, привели к совершенно не удивительному заключению о том, что это был результат недопонимания в ряде случаев и сбоев в связи. Лорд провел заключительное расследование, затянув процесс выработки проекта и дискуссий между сотрудниками минобороны и СНБ. Оно не отражает муки, которые пережил этот блестящий и благородный человек на протяжении первых нескольких недель своего пребывания на неблагодарном посту моего специального помощника.

Никсон был в ярости из-за того, что он посчитал оплошностью моего хваленого аппарата; в течение недели я не мог добиться определения времени моей встречи с ним. Я взял на себя всю вину за случившееся. 9 марта я написал Лэйрду, копию письма направил президенту.

«Дорогой Мел,

С тем чтобы исключить любое недопонимание, я хотел бы, чтобы ты знал, что твои воспоминания тебе не изменяют. Твои сотрудники дважды вычеркивали фразу относительно того, что не было американских жертв в боевых сражениях. Я превратно истолковал этот факт и решил, что смерти были результатом «Огня в прерии», и поэтому отредактировал заявление так, чтобы учесть этот факт. Так или иначе, но в обязанность моих сотрудников входит недопущение подобных ошибок, и я хотел бы, чтобы ты знал, что ты не причастен к этому.

С наилучшими пожеланиями,

Генри А. Киссинджер».

Естественно, пресса и конгресс негодовали из-за того, что они назвали – на основе 4–5 небоевых смертей в год – подтвержденным американским военным участием в Лаосе. Общественные дебаты сконцентрировались больше на новой «пропасти доверия», чем на лежащей в основе реальности, – что американское участие в Лаосе было со всей очевидностью минимальным и что Северный Вьетнам был задействован в наступлении.

Ситуация в Лаосе вскоре получила еще один серьезный поворот. Коммунистическое продвижение достигло района Лонг-Тьенг, последнего оплота перед столицей Вьентьяном. Оно также стало угрожать ставке Ванг Пао, лидера ополченцев из племени хмонгов, которые оказывали сопротивление коммунистическому доминированию. С учетом неизбежности коммунистического продвижения к реке Меконг Таиланд предложил направить добровольцев в долину Лонг-Тьенг, если лаосское правительство попросит таковых. Это предложение было энергично отклонено Государственным департаментом и получило всего лишь вялую поддержку со стороны других ведомств на двух заседаниях ВГСД. После получения нами официальных запросов со стороны как лаосского, так и тайского правительств президент отменил решение ведомств. Он был убежден, и я с ним согласен, что отказ удовлетворить просьбу вызовет сомнения в Таиланде относительно наших обязательств по его защите и мог бы привести к панике Суванна Фумы. 26 марта я сообщил вашингтонской группе специальных действий о решении президента.

Лаосское правительство начало контрнаступление 27 марта при поддержке тайских добровольцев. Их вмешательство было решающим. 31 марта лаосские правительственные войска вернули себе соседний Сам Тхонг. Его взлетная полоса вскоре снова стала использоваться, и наши самолеты начали осуществлять перевозки припасов. Северовьетнамские войска ушли из района Лонг-Тьенга на следующий день.

Лаосский кризис, таким образом, утих в течение оставшейся части года; военно-политическое равновесие в Северном Лаосе было сохранено. Но раскол внутри нашего правительства заметно усилился; и настолько въедливо недоверчивым было наше неприятие, что нас обвинили в провоцировании того, чему мы стремились противостоять, и стали подозревать в организации последующего развития событий – переворота в соседней Камбодже. Но на самом деле все было совершенно не так.

Свержение Сианука

На протяжении почти 30 лет политическая жизнь в Камбодже слыла синонимом бурной карьеры и личности принца Нородома Сианука. Будучи коронованным королем в 1941 году в возрасте 18 лет, он отказался от трона в 1955 году, чтобы играть активную политическую роль в качестве премьер-министра. В июне 1960 года единогласным голосованием камбоджийской национальной ассамблеи он был возведен в ранг главы государства. Именно Сианук привел Королевство Камбоджа к независимости от Франции в 1953 году, сформировал политические институты и доминировал в политике.

Руководя своей страной, Сианук умело шагал по туго натянутому канату между Востоком и Западом в глобальной политике, между Советским Союзом и Китаем в условиях раскола в коммунистическом мире, между противостоящими сторонами в битве за Вьетнам и между правыми и левыми в своей собственной стране. Многоречивый, непостоянный, любящий повеселиться и пошутить – «подвижный как ртуть» это слово, обычно использовавшееся про него, – он умело сохранял свою страну как прибежище мира посреди кровавых войн, раздиравших остальной Индокитай. Наконец – неожиданно – в 1970 году проворный канатоходец поскользнулся и упал и в результате обрек свой народ на ад, гораздо страшнее, чем пережили его соседи.

7 января 1970 года принц Сианук со своей супругой Моник и свитой из 11 человек покинули столицу Пномпень на двухмесячные каникулы в клинику в городе Грасс во Французской Ривьере. Это было его обычаем «проходить курс лечения» там каждые два года, чтобы облегчить недомогание в связи с тем, что он называл своим «ожирением, болезнью крови и альбуминурией». В его отсутствие правительство оставалось в руках им самим избранных руководителей: председателя Национальной ассамблеи Ченг Хенга (который стал исполняющим обязанности главы государства), премьер-министра Лон Нола (которого Сианук назначил в августе 1969 года и расхваливал в сентябре как «единственного человека, которому я могу доверять в силу его преданности трону и нации»[158]) и Сирик Матака, первого заместителя премьер-министра.

Отношения между Сиануком и его собственным правительством не всегда были гладкими. Левацкие элементы были дискредитированы и изгнаны Сиануком в предыдущие годы (лидеры коммунистических красных кхмеров были фактически осуждены заочно к смерти). Имели место некоторые разногласия с кабинетом Лон Нола – Сирик Матака по поводу экономической политики Сианука, его неспособности избавить страну от северовьетнамских и вьетконговских сил, оккупировавших восточные районы Камбоджи, коррупции его окружения и непопулярного решения открыть государственное казино в Пномпене. Но ни одна из этих ссор не казалась достаточно критической в январе 1970 года, чтобы помешать его отъезду на юг Франции.

У Соединенных Штатов было даже еще меньше поводов, предвещавших беспокойство. Мы восстановили дипломатические отношения в июле 1969 года, как было описано ранее, и имели небольшое представительство, возглавляемое поверенным в делах Ллойдом Райвсом. Не было никакой программы военной или экономической помощи США в Камбодже после ее отмены Сиануком в 1963 году. И, в основном по настоянию сенатора Мэнсфилда, никакого персонала ЦРУ не было направлено в Пномпень после восстановления дипломатических отношений. В январе, феврале и в первой половине марта 1970 года самые высшие круги правительства Соединенных Штатов были заняты нараставшим кризисом в Лаосе и связанной с этим острой ситуацией дома. 17 марта я завтракал с Маршаллом Грином и Уильямом Салливаном из восточноазиатского бюро Государственного департамента. Наши дискуссии были сосредоточены на Китае, Вьетнаме и Лаосе; в записи предполагается, что Камбоджа даже не затрагивалась при этом.

С американской точки зрения шаткий политический баланс в нейтральной Камбодже под опекунством умелого, хотя и непредсказуемого Сианука был наилучшей реально достижимой ситуацией. Разумеется, использование Ханоем камбоджийской территории для проведения военных операций против наших войск при полном игнорировании международного права всегда представляло опасность. Но и здесь тоже было установлено определенное равновесие. Сианук молча согласился, хотя и не поддерживал открыто, с нашими воздушными операциями против этих схронов; мы отказались от сухопутных операций через границу. Ханой продолжал использовать свои укрытия, хотя и более высокой ценой. И у нас было представление о ненадежности внутреннего равновесия в Камбодже. Когда президент Никсон встречался с президентом Нгуен Ван Тхиеу в Сайгоне 30 июля 1969 года, последний пророчески предупреждал о том, что, если равновесие в Камбодже будет нарушено свержением Сианука, коммунисты, в конечном счете, победят.

«Президент [Никсон] спросил о его мнении относительно Сианука. Президент Тхиеу ответил, что, хотя Сианук и нехороший, мы не хотим, чтобы был кто-то еще хуже. Он добавил, что в Камбодже существует только две группы, которые могут свергнуть Сианука: военные или коммунисты. Военные слабы и лишены сил, больше похоже на то, что успеха могут добиться коммунисты. Даже если военные поднимутся против Сианука, он считал, что коммунисты, в конечном счете, возьмут власть в свои руки. То, что делает или может делать Сианук, зависит в большой степени от того, что произойдет во Вьетнаме. Камбоджа – слабая страна, и, если Сианук будет свергнут или если мы поддержим его свержение, то вероятнее всего, что власть захватят коммунисты».

Мы согласились с этой оценкой. Трагедия Камбоджи заключалась в том, что ее внутренние напряженности в итоге сломали шаткое равновесие, которое Сианук изо всех сил старался сохранять, выпустив именно те силы, появление которых предвидел Нгуен Ван Тхиеу. Катализатором стал вопрос о коммунистических схронах, из которых северные вьетнамцы наносили удары по нашим войскам. Это во всевозрастающей степени вызывало националистическое негодование камбоджийцев, которые на протяжении веков видели одних за другими вьетнамских правителей, колонизирующих земли их предков. И действительно, район вокруг Сайгона был захвачен вьетнамцами у камбоджийцев в начале XIX века. Если бы не случилась французская оккупация, то вполне возможно, что всю Камбоджу постигла бы та же судьба. Антипатия камбоджийцев ко всем вьетнамцам имеет древние корни. Неспособность Сианука выбить страшных северных вьетнамцев с камбоджийской земли подрывала его позиции с каждым проходящим месяцем.

Открытые заявления Сианука того времени не оставляют сомнений в том, кого он считал угрозой независимости своей страны. Постоянно и открыто он выступал против северовьетнамской «агрессии» и посягательств на суверенитет Камбоджи. В июне 1969 года – через три месяца после начала секретных бомбардировок – он пожаловался на пресс-конференции, что камбоджийская провинция Ратанакири «стала практически северовьетнамской территорией» и что войска Вьетминя (северные вьетнамцы) и Вьетконга активно проникли в провинцию Свайриенг. В номере журнала «Сангкум» за октябрь 1969 года, который издавал Сианук, статья под заголовком «Насаждение вьетконговцев и северных вьетнамцев вдоль наших границ» выступала против северовьетнамской оккупации со всеми подробностями. Карта демонстрировала размещение от 35 до 40 тысяч войск северных вьетнамцев и вьетконговцев, оккупировавших камбоджийскую территорию (что сыграло на руку нашей разведке). В подписанной статье в декабре 1969 года Сианук пошел так далеко, что отдал должное американской роли во Вьетнаме. Он утверждал, что если говорить «со всей честностью и объективностью», то присутствие американских войск в Юго-Восточной Азии создало региональный баланс сил, позволивший таким малым странам, как Камбоджа, «заслужить уважение, если не расположение, со стороны европейских и даже азиатских социалистических лагерей». Азиатские союзники Америки не могли компенсировать вывод американской мощи обращением к коммунистам, потому что, как писал Сианук, подобно птичке и удаву, «пташка, кроткая или не очень, всегда заканчивает тем, что ее проглатывают». Сианук закончил свою статью горячим одобрением доктрины Никсона:

«Возможно и даже вполне вероятно, что новая доктрина Никсона, которая предвидит, что американские войска не будут вмешиваться… может начать действовать. … Но они (американцы) будут обязаны в собственных интересах поддерживать народных националистов в их борьбе сопротивления против нового империализма, а именно от азиатского коммунизма. …Если США окажут помощь без всяких условий и без физического вмешательства… у них, безусловно, будет больше надежд увидеть, что поток коммунизма будет сдержан, чем, если бы они стали выполнять эту задачу своими солдатами. В сущности, они, таким образом, внесли бы вклад в подрезание крылышек подрывной пропаганде коммунизма, призывающей страну к восстанию и к «освобождению страны», когда регион «оккупирован» иностранными войсками…»

12 февраля 1970 года я послал Никсону отрывки из этой статьи. По его указанию 23 февраля также направил полный текст сенатору Мэнсфилду.

У Сианука не было сомнений относительно того, какая сторона совершила принципиальную агрессию в Индокитае. Например, в ноябре 1969 года Вьетконг обстрелял лагерь спецназа США во Вьетнаме с камбоджийской территории; в ответ – и это было предано гласности – американские воздушные налеты, как утверждалось, привели к гибели около 25 камбоджийцев. Сианук выразил протест по этому поводу Соединенным Штатам. Наша политика заключалась в выплате компенсации. Тем не менее в речи 15 декабря Сианук возложил ответственность за инцидент на северных вьетнамцев:

«Кто развязал инцидент в Дак Даме? То был Вьетконг, стрелявший по американцам с нашей территории. Когда в американцев попали, они рассердились и стали бомбить нас. Тогда солдаты Вьетконга и Вьетминя сбежали, и только кхмерские жители остались, чтобы оказаться жертвами. Вот и вся история…

Большие красные державы, заявляющие о том, что они наши друзья, европейские красные в Организации Объединенных Наций запретили нам жаловаться в Организацию Объединенных Наций…»

Сианук сказал своим слушателям, что не будет разрывать дипломатических отношений с Соединенными Штатами снова, как на этом настаивали некоторые, потому что, если бы он это сделал, «нам пришлось бы сделать то же самое с Вьетминем и Вьетконгом, потому что они продолжают совершать агрессию против нашей территории даже после того, как мы установили дипломатические отношения с ними».

22 февраля 1970 года ближе к концу своего отпуска во Франции Сианук объявил, что по пути домой в марте он намерен посетить Советский Союз и Китай, «эти великие дружественные страны», чтобы заручиться их поддержкой в деле уменьшения или прекращения северовьетнамского присутствия в его стране.

Но впервые за свою карьеру Сианук утратил свою способность понимать суть дел. 8 марта жители сел в провинции Свайриенг в Камбодже выступили с демонстрацией против северовьетнамской оккупации. 11 марта 20 тысяч молодых камбоджийцев разграбили посольства Северного Вьетнама и Вьетконга в Пномпене. (Камбоджийское правительство явно приложило руку к организации этих демонстраций.) Обе палаты камбоджийского парламента провели специальное заседание и потребовали от правительства подтвердить нейтральный статус Камбоджи и защитить национальную территорию. Парламент потребовал увеличения камбоджийской армии, которую Сианук преднамеренно держал слабой, поскольку опасался, что она может пойти против него.

Из Парижа Сианук направил открытую телеграмму своей матери, вдовствующей королеве, в Пномпень, осудив «некоторые личности» в правительстве, которые пытались «бросить нашу страну в руки некоей империалистической капиталистической державы». Он объявил о своем намерении немедленно вернуться в Пномпень, чтобы «обратиться к нации и армии и попросить их сделать свой выбор». В интервью, еще будучи в Париже, Сианук предупредил северных вьетнамцев и Вьетконг о том, что перед ними есть выбор между уважением нейтралитета Камбоджи и ситуацией, когда проамериканская фракция возьмет власть в его правительстве[159]. По причинам, которые никогда не были полностью объяснены, он стал, однако, колебаться в Париже, и ситуация в Пномпене накалялась. 12 марта заместитель премьер-министра Сирик Матак объявил о приостановке действия торгового соглашения с Вьетконгом и об увеличении камбоджийской армии на 10 тысяч человек. Новые антивьетнамские бунты произошли в Пномпене с нападениями на магазины и церкви вьетнамского землячества. 13 марта камбоджийское министерство иностранных дел объявило о том, что все вьетнамские коммунистические вооруженные силы обязаны покинуть камбоджийскую территорию к рассвету 15 марта 1970 года – то есть через два дня.

В тот же день 13 марта Сианук принял свое единственное самое судьбоносное решение. Он покинул Париж, но не для того, чтобы вернуться в Пномпень, как он объявил два дня тому назад, но для того, чтобы осуществить свой запланированный визит в Москву. Пытаясь восстановить инициативу по вопросу главной озабоченности для его общественности, он объявил в Париже: «Я собираюсь в Москву и Пекин, чтобы попросить их сдержать активность Вьетконга и Вьетминя в моей стране». Он отпечатал письмо, которое написал в информационное агентство Ажанс Кхмер де Пресс о том, что будет сражаться против коммунистических вьетнамцев, которые, воспользовавшись сложившейся военной ситуацией, «проникают и оседают на нашей территории». Несмотря на свое первоначальное решение быстро возвратиться в Пномпень, несмотря на совет советского «президента» Подгорного вылететь на родину на следующий день, Сианук провел пять решающих дней в Москве, выторговывая военную помощь, – в отчаянной попытке ублажить своих военных, раздраженных из-за отсутствия всякой новой техники. Даже потом он отправился не в Пномпень, а в Пекин. Говоря о своих действиях, Сианук заявляет не без раздражения, что ему «нужно было больше времени, чтобы понаблюдать за развитием событий в Пномпене»[160]. В нескольких местах он утверждает, что Лон Нол и Сирик Матак заблокировали бы любую его попытку вернуться. Но его собственная законодательная власть сняла его с постов только 18 марта и только тогда аэропорты были закрыты для него. Сианук узнал, что был свергнут от премьер-министра Косыгина во время поездки в аэропорт Внуково в Москве. Он был в шоке. Поскольку ни один из его помощников не осмелился сказать ему, что раньше в этот же день камбоджийская национальная ассамблея в составе 92 депутатов и королевский совет на еще одной специальной совместной сессии единогласно проголосовали за снятие его с поста главы государства.

Сианук прибыл в Пекин, где его обнимал Чжоу Эньлай и чествовали китайцы так, как будто ничего не произошло. Чжоу Эньлай заверил его, что Китай по-прежнему рассматривает его как главу государства. В Пномпене, тем временем, камбоджийский парламент назначил Ченг Хенга, которого Сианук оставил вместо себя, временным – вместо исполняющим обязанности – главой государства. Это не был военный «переворот» в классическом смысле слова; это было собственное правительство Сианука, но без Сианука.

Одно мнение о поведении Сианука пришло ко мне несколько месяцев спустя от Жана Сентени. Я встретился с Сентени в его парижской квартире 27 сентября 1970 года перед встречей с северными вьетнамцами. Он признался, что завтракал с Сиануком в Париже в тот самый день, когда произошли нападения на северовьетнамское и вьетконговское посольства в Пномпене (11 марта). В то время Сианук планировал вернуться немедленно – в таком случае, по убеждению Сентени, его бы не скинули. Сентени был убежден в том, что Сианук передумал частично из-за желания принцессы Моник навестить своих детей, которые были студентами в Праге и Пекине. Другая причина, как я полагаю, состояла в том, что Сианук был излишне самоуверенным; он не мог даже и подумать, что его власть находится под угрозой со стороны людей, которые, в конце концов, обязаны были ему своими постами. Он также надеялся, что Москва поможет ему усмирить военных, как при помощи военной помощи, так и давления на Ханой с тем, чтобы тот покинул Камбоджу. В итоге (как позже сказал мне сам Сианук) он получил телеграмму от своей матери в Пномпене, предупреждавшую его о том, что возвращаться опасно.

Любая попытка оценить обвинение в том, что Камбоджа оказалась ввергнутой в водоворот кровавого конфликта, должна начинаться здесь. Для Лон Нола и Сирик Матака решающим шагом стал их смелый поступок воспользоваться народной борьбой против ненавистных – и намного превосходящих силой – войск северных вьетнамцев и Вьетконга. Для Сианука решающим шагом стала неделя колебаний, потому что то, чего опасались Лон Нол и Сирик Матак, и что советовал сделать Подгорный, а Соединенные Штаты также считали и предпочли бы: что смелое возвращение Сианука в Пномпень для встречи лицом к лицу со своими оппонентами повернула бы вспять течение событий и оказалось бы в самых насущных интересах всех без исключения. Вернувшись к власти, Сианук смог бы возобновить свою балансирующую роль, оказавшись на традиционной позиции, которую я описывал Никсону 21 апреля как роль «находящегося преднамеренно на крайне левом крыле правого фланга». Мы почти непременно смогли бы совместить наши усилия с его собственными. К 20 марта события стали выходить из-под контроля.

Роль Соединенных Штатов на протяжении всех этих событий едва ли можно было бы назвать целенаправленно преднамеренной, как некоторые себе это представляют, или действенной, как другие делают вид. Будучи весьма занятыми с Лаосом в течение первых трех месяцев года, не имея представителей разведывательных служб в Пномпене, мы нашли, что наши восприятия намного отставали от хода событий. Мы не поддерживали свержение Сианука и не знали об этом заранее. Мы даже не осознавали его значения в течение нескольких недель. Мое личное незнание происходящего было отражено в двух памятных записках Никсону. Хотя он получал ежедневные отчеты о ключевых событиях, я не направлял ему более обстоятельный анализ первых (11 марта) выступлений против Сианука вплоть до 17 марта, с недельной задержкой, означавшей, что Камбоджа едва ли была в числе вопросов первостепенной озабоченности. Даже более поразительным было мое предложение в том анализе, что все это могло бы быть тщательно продуманным трюком со стороны самого Сианука:

«При наличии острой конкуренции между Сирик Матаком и Сиануком вполне возможно, что Сирик захочет поставить Сианука перед свершившимся фактом или бросить ему вызов в тех областях, в которых положение Сирик Матака будет пользоваться большей поддержкой. С другой стороны, никто ранее не бросал вызов Сиануку напрямую, и вполне возможно, что это тщательно продуманный маневр, который позволил бы Сиануку обратиться за советским или китайским сотрудничеством с целью заставить ВК/СВА[161] уйти на том основании, что он падет и будет заменен «правым» лидером, если ВК/СВА останется в Камбодже.

Недавнее поведение Сианука и ККП (королевского кхмерского правительства) соответствует обоим предположениям – н-р, что это уловка, основанная на сговоре; или что Сианук фактически столкнулся с вызовом со стороны Сирик Матака и Лон Нола».

Мотивация главных игроков в Пномпене была совершенно не ясна мне, не в последнюю очередь потому, что Лон Нол был среди тех, кто получал выгоду от контрабандной торговли с теми самыми коммунистическими войсками, которым его правительство сейчас бросало вызов. 19 марта в другой памятной записке президенту я все еще полагал, что Сианук мог бы попытаться вернуться в Пномпень и расставить все на свои места:

«Лон Нол до этого времени был согласен оставаться вторым номером, но это оказывается самой обыкновенной попыткой силовой борьбы. В народном возмущении вторжениями вьетнамских коммунистов он увидел хороший повод бросить вызов Сиануку (а армия раздула этот гнев), но делишки Лон Нола с коммунистами не предполагают того, что он является ярым антикоммунистом или антивьетнамским патриотом.

Перспективы. Эта ситуация, вероятно, будет развиваться по одному из трех направлений:

– Поддержанное армией новое правительство, в котором будут доминировать Лон Нол/Сирик Матак, с минимальной народной поддержкой и вынужденное зарабатывать популярность антивьетнамскими лозунгами и экономическим прогрессом.

– Шаткий компромисс сродни перемирию баронов с королем Джоном в 1215 году, позволивший Сиануку вернуться в качестве главы государства, но с весьма ограниченными полномочиями. Это привело бы к нестабильной ситуации, когда Сианук будет маневрировать, возможно, успешно, чтобы обойти и устранить все свои проблемы.

– Победа Сианука путем перенацеливания армии против Лон Нола.

Последствия для внешней политики и для нас. Кхмерский национализм поднялся (поднимается) против вьетнамской коммунистической оккупации. Любое будущее правительство, возможно, должно быть более осмотрительным и сдержанным в отношении своего сотрудничества с вьетнамцами. Лон Нол выбрал этот вопрос, и ему потребуется суметь объяснить открыто, что он предпринимает действия против вьетнамской оккупации. Точно так же и Сианук в течение какого-то времени постарается не допустить обвинений в свой адрес в том, что он слишком «мягок по отношению к вьетнамцам».

Это создаст серьезные проблемы для ВК/СВА, у которых будут значительные основания занять более враждебную позицию по отношению к Камбодже».

Ни в одном из моих докладов президенту не затрагивался вопрос о каком-либо участии разведки США или выражалось какое-либо конкретное удовлетворение в связи с переворотом. Да и доклады ЦРУ не были более провидческими, несомненно, частично в силу того, что управление не имело доступа в Пномпень. Доклад ЦРУ был распространен в Вашингтоне не ранее 18 марта – в день снятия Сианука с должности. Его основная мысль: поддержанные Лон Нолом бесчинства стали предвестниками переворота против Сианука, если бы Сианук отказался поддержать антиханойскую политику. Информация была получена за неделю до этого от одного непоименованного азиатского бизнесмена. Задержка с распространением этого сообщения и провал ЦРУ с предсказанием относительно свержения Сианука позже стали предметом расследования консультативного совета по внешней разведке при президенте. Я не припоминаю ни одного документа с предсказанием переворота, на который я бы обратил внимание до случившегося, и я не раскопал ничего в своих архивах. Что касается обвинений в неудаче разведслужб, то следует помнить, что руководитель, против которого переворот направлен, имел более мощный стимул узнать правду в своей стране, а ему не удалось предусмотреть заговор.

20 марта Никсон и я обсудили его предстоящую пресс-конференцию. Я рекомендовал ему не высказывать ничего по Камбодже, кроме требования уважать камбоджийский нейтралитет. Никсон согласился, добавив, что Сианук «может вернуться и снова прийти к власти». На пресс-конференции, которая прошла 21 марта, Никсон назвал ситуацию в Камбодже «непредсказуемой» и «неустойчивой» и выразил надежду на то, что северные вьетнамцы будут уважать нейтралитет Камбоджи. Он открыто повторил сказанное мне в личном порядке о том, что он по-прежнему рассчитывает на возвращение Сианука в Пномпень:

«…мы установили, как вы можете видеть, отношения на временной основе с правительством, которое было избрано парламентом, и будем продолжать иметь дела с тем правительством до тех пор, пока оно будет являться правительством этой страны. Я считаю, что любые рассуждения на тему о пути, по которому собирается пойти это правительство, что может произойти с принцем Сиануком, когда он вернется, были бы преждевременными и бесполезными (курсив мой)».

Наши приоритеты были отражены на встрече ВГСК, созванной 19 марта для обсуждения Лаоса и Камбоджи. Большая часть дискуссий была посвящена Лаосу. Справочные материалы, подготовленные моими сотрудниками для меня, демонстрировали столько же озабоченности в связи с «Коламбиа Игл», американским транспортным судном, захваченным камбоджийцами после того, как два матроса подняли мятеж и направили его в Сиануквиль, сколько и в связи с долгосрочными последствиями переворота. С точки зрения политической ситуации они рассматривали исход как неопределенный и по-прежнему оставляли открытой возможность возвращения Сианука. В моем информационно-справочном материале ставился ключевой вопрос: «Сможет ли предположительно более прозападная ориентация Лон Нола восполнить утверждение о том, что уход Сианука может привести к возросшей нестабильности?»

Тем не менее, заблуждения не защищали нас от необходимости принимать решения. Неудивительно, что исполнительная ветвь власти была даже больше расколота по поводу Камбоджи, чем это имело место в связи с Лаосом. Никсон с самого начала был за более активную политику. Рядом с абзацем в моей служебной записке от 17 марта, информирующей его о планах Лон Нола увеличить камбоджийскую армию на 10 тысяч человек, Никсон приписал: «Давайте составим план оказания помощи новому правительству по этой их цели». Я еще ничего не успел сделать в плане реализации этого замечания, как Никсон вернул мне мою памятную записку от 19 марта с информацией о свержении Сианука со следующей припиской: «Я хочу, чтобы Хелмс разработал и осуществил план оказания максимума помощи проамериканским элементам в Камбодже. Не отдавайте это в Комитет-303[162] или в госаппарат. Поступайте, как с воздушными налетами (по схеме «меню»)». Хэйг передал просьбу президента непосредственно Хелмсу 22 марта, а я назначил встречу с Хелмсом на 23 марта.

Ответ Хелмса носил преимущественно процедурный характер. Он утверждал, что ЦРУ может сделать не так уж много реалистичных рекомендаций, пока ему не будет позволено открыть резидентуру (термин ЦРУ для представительства) в Пномпене. Он наметил в общих чертах возможные действия, начиная с нелегальных воздушных перевозок и кончая обеспечением международной поддержки Лон Нола, но намекнул на то, что управление не может выдвигать конкретных предложений до получения более полной информации. Президент в силу этого решил разрешить ЦРУ открыть резидентуру в Пномпене. Это оказалось не таким уж простым делом, поскольку Государственный департамент резко выступил против, частично из опасений, что Мэнсфилд сделает это в конгрессе. 1 апреля пока я был в отпуску – еще одно явное подтверждение того, что я не считал ситуацию критической, – президент пригласил Роджерса и Хелмса в Овальный кабинет и передал свой приказ о том, что представительство ЦРУ должно быть открыто в Пномпене немедленно.

Но, тем не менее, потому ли, что Никсон был не до конца тверд, как это часто бывало с ним на встрече лицом к лицу с Роджерсом, или потому, что госдеп чувствовал себя достаточно сильным, чтобы проигнорировать прямой приказ, пожелания президента не были выполнены. 2 апреля, на следующий день, ЦРУ назначило офицера и специалиста по связи для отправки в Пномпень. Но Роджерс позвонил Хелмсу и сказал, что не считает, что это разумное решение, но согласился заняться проблемами связи. Имела место дальнейшая отсрочка, пока государственный департамент решал, делать ли официальный запрос камбоджийскому правительству. 7 апреля поверенный в делах Ллойд Райвс отправился на встречу с камбоджийским чиновником невысокого уровня. Это довело до максимума вероятность отказа или, по крайней мере, затягивания вопроса. К явному ужасу восточноазиатского бюро временное разрешение было выдано прямо сразу с обещанием официального уведомления в кратчайшее время. Госдеп настаивал на ожидании официального ответа и в соответствии с очередной тактикой затягивания рекомендовал, чтобы оборудование связи было отправлено коммерческим, а не военным самолетом.

К 16 апреля, через 15 дней после прямого указания президента, ни офицер ЦРУ, ни специалист по связи, ни оборудование еще не двинулись с места. Хотя Никсон страшно не любил отдавать прямые приказы, он мог быть очень грубым, если был достаточно раздражен. Он вызвал Хелмса, его заместителя генерала Кашмэна, Хэйга и меня (из отпуска) для того, чтобы продемонстрировать свой гнев в связи с проволочками и невыполнением его указаний. Как признак его недовольства, ни один представитель Государственного департамента не был приглашен на встречу. Никсон дал 24 часа на то, чтобы внести на рассмотрение кандидатуру офицера ЦРУ и представителя по вопросам связи. Он добавил злонамеренную пощечину в адрес Госдепа. Поскольку Госдеп протестовал в связи с тем, что небольшие размеры нашего посольства являются одним из препятствий, Никсон приказал одному сотруднику Государственного департамента покинуть Пномпень, чтобы освободить место.

И вновь мы увидели одно из чудес современного государства, относительную неспособность руководителей командовать своим бюрократическим аппаратом или обрезать его полномочия в возможности бесконечных различных трактовок. 24-часовой период прошел в дальнейшей сумятице. Прошла целая неделя перед тем, как очередной президентский взрыв не дал в итоге свои результаты. Сокращение личного состава посольства так никогда и не произошло, поскольку события обогнали президентскую директиву.

В силу этого вплоть до середины апреля наши возможности отслеживать или оказывать воздействие на ситуацию в Камбодже были жестко ограниченными. К тому времени, однако, вопрос уже не был больше ссорой между камбоджийскими фракциями, успех каждой из них уже имел отношение к нашим собственным интересам. Поскольку в последние дни марта Сианук принял второе судьбоносное решение. Укрывшись в Пекине (с которым у нас на той стадии не было контактов какого бы то ни было рода), Сианук решил связать свою судьбу с Ханоем и стал жестко выступать против Соединенных Штатов. 20 марта – через два дня после свержения – он фактически объявил войну новому правительству. Он опубликовал заявление с призывом к общенациональному референдуму и осуждением своего устранения как «абсолютно незаконного». Он возложил ответственность за «турбулентность» в Камбодже на сговор между ЦРУ и «предательской группой», которая свергла его. Он защищал северных вьетнамцев в Камбодже на том основании, что они «сопротивлялись американскому империализму». На следующий день Сианук дал клятву вести борьбу «вплоть до победы или смерти» против нового правительства, которое он осудил как «марионеток американского империализма». Отсюда, возвращение Сианука означало бы не восстановление нейтралистского статуса, а победу его новых коммунистических хозяев, все возможности контроля над которыми у него были утрачены.

Ответным ударом камбоджийская Национальная ассамблея 21 марта проголосовала за арест Сианука и обвинение его в измене в случае его возвращения. Газеты и радиопередачи в Пномпене были полны сенсационными отчетами о его коррумпированной личной жизни и нападками на те годы, когда он стоял у руководства страной. 22 марта после трех дней уклонения от прямых комментариев по камбоджийским событиям Северный Вьетнам назвал новое руководство Камбоджи «проамериканской ультраправой группировкой». Влиятельная ханойская партийная газета «Нян зан» («Народ») заявила, что свержение Сианука было устроено Соединенными Штатами, и подтвердила, что «наш народ полностью поддерживает борьбу камбоджийского народа» против нового руководства. 23 марта Сианук в заявлении из пяти пунктов обещал сформировать «освободительную армию» и «Национальный единый фронт», превознося антиамериканскую борьбу коммунистических вьетнамцев, лаосцев и камбоджийцев.

В начале апреля северовьетнамские и вьетконговские войска выполнили свои обещания относительно «поддержки». Коммунистические войска покинули районы своего базирования и начали внедряться в глубь Камбоджи с целью свержения нового правительства. К 3 апреля северные вьетнамцы начали атаку на камбоджийские войска в провинции Свей-Риенг. К 10 апреля камбоджийские войска были вынуждены покинуть свои приграничные позиции в районе «Клюв попугая». Коммунисты начали нарушать передвижение по реке Меконг. К 16 апреля северовьетнамские и вьетконговские войска осуществили рейды на столицу провинции Такео южнее Пномпеня. Так началась война в Камбодже, за недели до каких-либо американских действий.

В то же самое время, 2 апреля, Сианук осудил Соединенные Штаты как «главного и единственного преступника, виновного в развязывании войны и создании политической нестабильности в трех странах Индокитая». 3 апреля он обратился к своим соотечественникам с призывом уйти в джунгли и присоединиться к «уже существующим там зонам сопротивления». 4 апреля премьер Чжоу Эньлай, находясь с визитом в Северной Корее, официально одобрил движение сопротивления Сианука. 14 апреля радио Пекина сообщило об официальном учреждении 6 апреля временного комитета «национального единого фронта» Сианука в камбоджийской провинции Свей-Риенг. Короче говоря, к середине апреля до принятия нами каких-либо значимых действий Сианук окончательно объединился с коммунистами. Они посвятили себя делу свержения пномпеньского правительства, а северовьетнамские подразделения стали совершать атаки глубоко внутри Камбоджи.

Поведение Ле Дык Тхо на секретных переговорах снимало всякие сомнения в том, что Ханой официально увязывал Камбоджу со своей войной во Вьетнаме. Ле Дык Тхо подчеркивал намерение Ханоя свергнуть пномпеньское правительство, заменить его приемлемыми для Ханоя лицами и использовать Камбоджу в качестве базы для операций во Вьетнаме. На секретной встрече 16 марта – за два дня до свержения Сианука – Ле Дык Тхо обвинял нас в организации бунтов в Пномпене пятью днями ранее, это обвинение я решительно отрицал. Я посчитал раздраженные утверждения Ле Дык Тхо заслуживающими серьезного внимания и доложил об этом президенту: «Их замечания по Камбодже вызывают беспокойство и могут означать возросшее давление там».

Опасения относительно общих намерений Ханоя могли только возрасти из-за неожиданного военного «всплеска активности» в Южном Вьетнаме, который сломал затишье, длившееся с сентября. 31 марта, когда переговоры с Ле Дык Тхо все еще продолжались и было получено наше предложение о деэскалации, северные вьетнамцы развернули серию атак по всему Южному Вьетнаму. За неделю погибло 138 американцев, почти вдвое больше, чем за предыдущую неделю.

На таком фоне 4 апреля проходила наша кульминационная парижская встреча. Ле Дык Тхо обвинил нас вновь в беспорядках в Камбодже и фактически объявил войну новому камбоджийскому правительству:

«Вы полагали, что сможете использовать группку военных реакционеров для свержения Нородома Сианука, и все закончится. Но это слишком упрощенный подход в мышлении. Именно ваши действия там заставляют весь народ Камбоджи выступить против агентов США. Они откликнулись на призыв принца Сианука и Национального фронта Камбоджи. Кхмерский народ поднялся со всей своей мощью в защиту свободы и нейтралитета».

Я отвел все его обвинения категорически, но безрезультатно:

«Я отчаянно пытаюсь убедить специального советника в том, что мы не имеем никакого отношения к тому, что случилось в Пномпене, хотя я польщен тем высоким мнением, которое у него сложилось в отношении наших разведывательных служб. Если они узнают о том, что я здесь, я расскажу им об этом высоком мнении.

С другой стороны, все можно легко проверить. У кого есть войска в Камбодже? Не у США. И я вновь поражен лингвистическими способностями народа Индокитайского полуострова. Мы обнаружили, что Патет Лао говорит по-вьетнамски, а теперь мы находим такой же феномен и в Камбодже.

Мы продемонстрировали огромную выдержку в отношении баз, которые вы держите в Камбодже и которые вы используете для атак на наши войска во Вьетнаме…»

Я подчеркнул Ле Дык Тхо, что Соединенные Штаты не пытаются расширять войну. Для того чтобы добиться этой цели, я предложил обсудить немедленно конкретные шаги по гарантиям нейтралитета Камбоджи:

«Мы готовы обсудить немедленно конкретные и специфические меры для гарантии нейтралитета Камбоджи и сделать абсолютно все необходимое, чтобы она не стала пешкой в любом международном конфликте. Мы готовы это сделать на двусторонней основе с вами или в международных рамках. …Мы будем готовы рассмотреть рациональные предложения, направленные на гарантию того, чтобы Лаос и Камбоджа – особенно Камбоджа, поскольку это новая проблема, – оставались нейтральными».

Но Ле Дык Тхо отклонил любое предложение о нейтрализации или о международной конференции. Конфликты в Индокитае сейчас превратились в один, как утверждал он, и даже не захотел обсуждать ограничение войны Вьетнамом. Камбоджа стала театром военных действий, и Ханой не потерпит никаких обсуждений вопроса о сохранении ее нейтралитета. За более чем три недели до наших действий Ле Дык Тхо сказал:

«У трех народов Индокитая – вьетнамского, лаосского и кхмерского – сложилось традиционное единство в борьбе против колониализма. И вам его не сломить. А теперь, столкнувшись с расширением войны Соединенными Штатами и распространением ее на Камбоджу, эти три народа продолжат бороться до самой победы, независимо от того, какие жертвы придется понести».

Согласно Ле Дык Тхо, не может быть никаких официальных соглашений по нейтралитету Камбоджи. Вместо этого режим, который захватил власть в Пномпене, должен быть свергнут: «Мы не признаем правительство Лон Нола – Матака. Мы поддерживаем пять пунктов Нородома Сианука. Мы убеждены в том, что до тех пор, пока правительство Лон Нола – Матака остается в Камбодже, камбоджийская проблема не может быть разрешена».

В Камбодже, как и во Вьетнаме, мы теперь столкнулись с предложением о том, что единственным ключом к миру является свержение установившегося правительства (которое многие государства, включая Советский Союз, продолжали признавать). Представитель Генерального секретаря Организации Объединенных Наций У Тана объявил 6 апреля о том, что Организация Объединенных Наций будет «иметь дело с властями, осуществляющими эффективный контроль над ситуацией в Камбодже», фактически признав правительство Лон Нола.

В Камбодже, как и во Вьетнаме, имел место отказ от переговоров и преднамеренное расширение войны со стороны Ханоя. В Камбодже, как и во Вьетнаме, Ханой готов обсуждать только захват полной власти. Следовательно, ситуация в Камбодже поменялась коренным образом. Тремя неделями ранее мы в целом предпочли бы, чтобы Сианук оставался у власти. Теперь же, если бы он вернулся, благодаря военному давлению со стороны Ханоя и как его орудие, вся Камбоджа превратилась бы в прибежище противника. Маршрут снабжения через Сиануквиль стал бы угрожающим вдвое больше. Нашим кошмаром, как указывалось в штабном документе планирования от 1 апреля, было правительство Сианука, в котором доминировали коммунисты, обеспечивающее безопасные убежища и базы снабжения для ВК/СВА».

Первый официальный камбоджийский запрос об американской военной помощи поступил, когда мы постепенно и с неохотой восприняли невозможность сохранения нейтралитета Камбоджи, благодаря настойчивому требованию Ханоя о коммунистическом доминировании над всей Камбоджой. Вечером 9 апреля комендант Лон Нон, младший брат Лон Нола и командующий пномпеньской жандармерией, запросил встречу с представителем посольства. Лон Нон говорил об увеличении камбоджийской армии с 35 тысяч до более чем 60 тысяч человек. Существовала немедленная потребность в 100–150 тысячах единиц боевого оружия, а в перспективе от 200 до 250 тысяч единиц, включая боеприпасы.

Наш поверенный Ллойд Райвс посчитал это количество преувеличенным, а потребности не подлежащими оценке, поскольку не было дано разбивки по требуемым видам и типам вооружений. Райвс рекомендовал Вашингтону «серьезно рассмотреть поставки вооружения через третью сторону или третьи стороны, если таковые могут быть найдены». Просьба Лон Нона была рассмотрена вначале по разведывательным каналам, потому что мы по-прежнему очень хотели избежать прямого вмешательства. Поставки оружия скрытным подпольным путем помогли бы избежать получения Ханоем предлога для тотального нападения, кроме того, возникали бы неизбежные ограничения по количеству, которое мы могли бы поставить. Общее мнение установилось такое: американские вооруженные силы и американское оружие должны быть вне Камбоджи. Наш главный интерес, как согласились все, состоял в том, чтобы не допустить превращения Камбоджи в базу снабжения для Вьетнама. Мы даже были готовы принять некоторую степень взаимодействия между Лон Нолом и Вьетконгом, если это окажется важным для выживания камбоджийского правительства. Мы старались организовать военную помощь через третью сторону, как это рекомендовал Райвс. Было решено дать Райвсу инструкции по установлению конфиденциального частного канала связи с камбоджийским правительством, обратиться к Франции с тем, чтобы поддержала оказание больше французской помощи Камбодже, изучить других возможных посредников и добиться того, чтобы Министерство обороны установило, какое захваченное коммунистическое оружие и боеприпасы имеются в Южном Вьетнаме для передачи камбоджийской армии (до сего времени вооруженной коммунистами). Не было дано согласия на оказание какой-либо американской помощи.

Райвс выполнил эти указания с избирательным изобилием, в соответствии со страстной убежденностью восточноазиатского бюро в версии камбоджийского нейтралитета, более строгом, чем убежденность самого камбоджийского правительства (и полностью отвергнутого Ханоем). Он превратил предложение об оказании помощи через третьи страны в подробное обсуждение американского нежелания участвовать в этом деле напрямую. Он предложил камбоджийскому министру иностранных дел, чтобы Франция стала логичным источником военных поставок, и доложил с одобрением ответ министра иностранных дел о том, что в свете нежелания Соединенных Штатов оказаться вовлеченными, камбоджийское правительство будет поддерживать минимальные контакты с посольством Соединенных Штатов.

Коммунисты не показывали аналогичной сдержанности. 13 апреля был захвачен камбоджийский военный сторожевой пост в провинции Кампот недалеко от границы с Южным Вьетнамом. 13 и 14 апреля были захвачены некоторые камбоджийские военные позиции в провинции Такео южнее Пномпеня. Камбоджийское правительство сообщало 14 апреля об атаке «несколькими сотнями» вьетконговцев в провинциях Кох Рокар и Прей Венг, что примерно в 40 километрах северо-восточнее Пномпеня. 15 апреля камбоджийский гарнизон в Сре Кхтум в провинции Мондолкири пал под натиском северных вьетнамцев, оставив отрезанным город О Ранг, дальше к востоку по трассе 131. Также 15 апреля военный сторожевой пост в районе Крек в провинции Компонг Чам был взят коммунистами, прервав доступ камбоджийцев в провинциальную столицу Мимот, расположившуюся по обе стороны дороги № 7. 16 апреля провинциальная столица Такео была атакована вьетнамскими коммунистическими войсками, которые были отбиты. Но 16 же апреля они заняли город Тук Меас в провинции Кампот. В тот же самый день небольшое подразделение противника атаковало сторожевой пост в районе Кратие, а также напало на городок Чхлонг, южнее провинциальной столицы. Стратегия явно заключалась в том, чтобы отрезать Пномпень от провинций и добиться краха Лон Нола.

Премьер Лон Нол объявил в радиопередаче 14 апреля о том, что «в силу серьезности ситуации считается необходимым принять с этого момента всю не ограниченную условиями иностранную помощь из всех источников». Он обвинил коммунистов в усилении «эскалации систематических актов агрессии». Когда я привлек внимание президента к этому, Никсон сказал, что полон решимости не допустить, чтобы новое камбоджийское правительство потерпело крах из-за коммунистического давления. Я назначил совещание ВГСД на 14 апреля. Состав группы был по существу таким же, что и на предыдущей встрече, но было разрешено принять участие большему числу сотрудников аппаратов, а подготовленные документы были вручены по официальным каналам. Сдвиг отражал тот факт, что проблема Камбоджи вышла за рамки компетенции разведслужб. По всей вероятности, требовалось важное политическое решение в самом ближайшем будущем.

Комитет, возможно, и был новым, но участники не изменили свое негативное отношение к участию Америки в этих делах. Я попросил ВГСД дать рекомендации относительно уровня и типа военной помощи, которая обеспечила бы психологические заверения Лон Нолу, не давая повода для более мощного наступления со стороны Ханоя. Все согласились направить до 3 тысяч захваченных у коммунистов автоматов АК-47 из южновьетнамских запасов, и с целью поддержания впечатления о нашей отстраненности от этого дела сделать так, чтобы поставки были осуществлены по южновьетнамским каналам. Все, включая и меня самого, согласились, что «пока преждевременно» предоставлять американские М-1. По этой же причине я сообщил ВГСД о том, что президент еще не готов одобрить отправку тысячи комплектов американского снаряжения (комплекты ЦРУ ручного оружия, которые периодически направлялись дружественным армиям на тайной основе). Не было принято решение и по тяжелым вооружениям. Государственный департамент колебался в плане открытых поставок даже медицинского оборудования. В итоге было решено, что выбор форм поставок будет оставлен за камбоджийцами. Короче, через три недели после того как северные вьетнамцы покинули свои убежища и стремились изолировать Пномпень, Соединенные Штаты предоставили ровно 3 тысячи захваченных автоматов, которые были доставлены подпольным путем. Мы не оказали никакой иной помощи.

На следующий день камбоджийское правительство передало просьбу о военной и экономической помощи с целью увеличения своей армии до 200 тысяч человек. Эта просьба со всей очевидностью выходила за рамки действовавшей на то время политики. Она также намного превышала, как нам казалось, потребности Камбоджи. 15 апреля состоялось еще одно заседание ВГСД. Было решено, что прежде чем открыть официальную линию поставок вооружения США, нам следует перевести 5 млн долларов Камбодже через дружественное правительство (которые мы бы потом ей возместили). В таком случае у Камбоджи были бы средства на закупку собственного вооружения на открытом рынке. Сумма, конечно, была чисто символической. Она никоим образом не согласовывалась с реальными потребностями Камбоджи, и уж тем более с ее просьбами. Ее вряд ли можно было бы назвать героическим или срочным откликом на просьбы правительства, на территории которого тысячи северных вьетнамцев систематически подрывали его власть, убивали его граждан и аннексировали его территорию.

Так сформировался новый образчик агрессии извне. Северовьетнамские войска наносили удары по всей Камбодже, особенно сосредоточиваясь на провинциальных столицах и путях связи с Пномпенем и из Пномпеня.

На таком фоне нарастающей северовьетнамской угрозы и нарастающего собственного разочарования президент лично занялся ускорением оказания помощи Камбодже. На встрече с Хелмсом и Кашмэном 16 апреля, созванной в первую очередь для учреждения резидентуры ЦРУ в Пномпене, Никсон распорядился о поставке комплектов на одну тысячу человек, что я отверг по его же указанию 48 часов назад. Через несколько дней он удвоил одобренный ВГСД резервный фонд до 10 млн долларов. Фактически же ни одно из этих указаний не могло быть выполнено, поскольку все перевесили активизация действий Ханоя и решение Никсона двумя неделями позже предпринять шаги против схронов.

Вначале промелькнул краткий проблеск надежды. Яков Малик, советский постоянный представитель в ООН, предположил на пресс-конференции 16 апреля, что «только новая Женевская конференция может принести новое решение и ослабить напряженность на Индокитайском полуострове». Советский призыв к новой Женевской конференции явился сенсационным событием. Неизбежно возникали параллели с Корейской войной. Он серьезно был изучен правительством США, и в СМИ к нему было повсеместно привлечено внимание. Мы с большой охотой были готовы его изучить. Я считал практически невероятным, чтобы Малик говорил без предварительного ознакомления Ханоя, – особенно потому, что Ле Дык Тхо в этот момент находился в Москве. Я дал президенту следующие возможные объяснения ситуации:

– Северовьетнамская позиция слабее, чем докладывает наша разведка, и Ханой в особенности озабочен еще одной затяжной войной в Камбодже. Ему нужна передышка. Он потом сможет попытаться приостановить конференцию на какое-то время после некоторой передышки. (Обе конференции 1954 и 1961–1962 годов прерывались на периоды различной длины).

– После разрыва всех имеющих силу контактов в Париже Ханой посчитал, что ему нужен какой-то форум, чтобы вести с нами серьезные дела. Он также может хотеть вступить в серьезные отношения с ПВ, что ему легче делать в более широких рамках.

– Любые переговоры на Женевской конференции (даже если никакой конференции не предвидится в обозримом будущем) будут сдерживать наши ответные меры на любые новые военные меры, которые Ханой мог бы предпринять. (Но мы сомневаемся, что Советы позволили бы, чтобы их использовали таким образом, когда у них наладились серьезные дела с нами в Вене (т. е. переговоры по ОСВ).)

Но мы еще не успели дать ответ, как Малик 18 апреля отозвал свое «предложение». Он проделал это с хладнокровием советских дипломатов, имеющих опыт неожиданных обратных ходов, которые потом представляются как логическая суть ортодоксии. Малик неожиданно и без объяснений стал утверждать, что Женевская конференция нереальна и что «американцы должны уйти из Вьетнама, прежде чем что-нибудь существенное должно произойти». Переговорный путь был вновь с треском закрыт. Не будет никакой конференции. Предварительным условием для переговоров оставался односторонний американский уход из Вьетнама.

Негодование Никсона в связи с нашими медленными ответными действиями продолжало нарастать. Прочитав некое сообщение об одной вьетконговской базе где-то в горном районе в глубине территории Камбоджи, он приказал совершить удар В-52 в пределах двух часов. Это оказалось в какой-то степени малополезным, потому что потребовалось больше двух часов для того, чтобы В-52 долетел туда и потому что не было подтверждения этого сообщения, а также потому, что нежелательный символизм удара В-52 в глубине Камбоджи шел вразрез с нашими иными фундаментальными решениями. Никсон настаивал на развертывании кампании психологической войны, чтобы привязать Сианука к коммунистам и акцентировать поддержку Лон Нола со стороны США. У него было преувеличенное мнение относительно возможностей ЦРУ в плане «черной пропаганды» и даже больше о ее результативности. И этот подход тоже вскоре опередили последовавшие события.

К середине апреля, то есть почти через месяц после камбоджийского переворота, Соединенные Штаты едва только начали что-то предпринимать. Мы пока еще не предоставили никакой военной помощи, никакой поддержки разведывательными данными, и только поддерживали формальные контакты с новым правительством. Сам переворот прошел без какого-то предупреждения. Его последствия угрожали не только свободе Камбоджи, но нашим общим позициям во Вьетнаме. Вместо полосы изолированных схронов, расположенных близко к вьетнамской границе, мы, после краха правительства Лон Нола, сталкивались бы со всей Камбоджой, ставшей коммунистической базой, распростершейся почти на тысячу километров вдоль границы с Южным Вьетнамом и короткими путями снабжения с моря. Вьетнамизация и американский уход оказались бы под угрозой. Итак, нас медленно, постепенно подталкивали к поддержке Лон Нола в ответ на развивающиеся события в Камбодже, которые мы не могли ни предвидеть заранее, ни контролировать, и ограничивались рядом полумер, которые всегда отставали на шаг от быстро ухудшающейся ситуации. Из всех сторон, принимавших критически важные решения в тот период, – Ханой, Лон Нол, Сианук и Соединенные Штаты – у нас было меньше всего свободы выбора. Документально подтверждено и не остается никаких сомнений в том, что северные вьетнамцы, тоже застигнутые врасплох мартовским переворотом, несут самую большую ответственность за события в Камбодже. Их незаконная и наглая оккупация камбоджийской территории расколола хрупкое единство нейтралистской страны Сианука. Они создали красных кхмеров как силу против Сианука задолго до его свержения. Они использовали его, чтобы люди поверили этой небольшой банде, когда он отправился в ссылку. 4 апреля Ле Дык Тхо отказался от обсуждения не только прекращения огня где-либо в Индокитае, но и от любых планов нейтрализации Камбоджи. Именно они, а не мы, решили вести борьбу до конца на истекающем кровью теле небольшого нейтрального королевства, которое хотело только, чтобы его оставили в покое.

Агония Камбоджи в такой ситуации развернулась с неизбежностью греческой трагедии. Коммунисты были полны решимости довести дело до полной победы; уязвленная гордость Сианука заставила его иметь дела с его извечными смертельными врагами. А мы к тому времени были готовы уйти из Индокитая и теряли нашу власть и контроль над событиями.

Но перед тем как был брошен окончательный жребий, случилось небольшое событие, во время которого нам, для того чтобы сохранить наши позиции во Вьетнаме, необходимо было предпринять еще один односторонний шаг в направлении ее ослабления. Настало время для нового решения о выводе войск.

Объявление 20 апреля о выводе войск

На первый взгляд, вопрос был очень прост. Самый последний по срокам вывод войск (объявлен 15 декабря 1969 года) составил 50 тысяч человек за период в четыре месяца, который закончился 15 апреля 1970 года. После того как уже было выведено 115 тысяч человек, было ясно, что следующий шаг будет начинаться с резкого сокращения нашей боевой мощи. Дилемма была вполне очевидна. Сокращение войск лечило раны дома, но оно делало менее насущной для Ханоя необходимость договариваться о прекращении нашего участия. Но если вьетнамизация не компенсировала пробелы в обороне, создаваемые в результате нашего ухода, то мы подвергали опасности не только наши рычаги воздействия на переговорах, но и независимость Южного Вьетнама, и всю основу наших жертв.

Хотя каждое ведомство только на словах признавало и расхваливало процесс вьетнамизации, по крайней мере, три научные школы образовались к середине 1970-х годов. Опыт Госсекретаря Роджерса касался внутренней политики. Он был до чрезвычайности восприимчив к мнению общественности и конгресса. У него не было понимания геополитических последствий американского поражения или того, как решения, вызванные внутренними соображениями, могли бы сказаться на наших переговорных позициях. Он ратовал за самый большой вывод войск, по возможности, в самые кратчайшие сроки. Военный эффект он рассматривал как не входящий в компетенцию его ведомства. Его департамент наводнял Сайгон потоком предложений относительно политических реформ, более отвечающих давлению со стороны конгресса, чем реалиям раздираемой войной страны, имеющей ограниченные демократические традиции, захваченной несколькими сотнями тысяч войск и партизан противника.

Министр обороны Лэйрд был самым искусным в политическом плане из всех высокопоставленных советников президента. Он понимал двойственный характер общественности, который показывал любой опрос общественного мнения. Она выступала против одностороннего вывода, и, тем не менее, хотела, чтобы война кончилась, и видела в уменьшении мощи наших войск знак прогресса. Лэйрд стремился идти в ногу с этими настроениями. Он был готов дать реальную возможность для осуществления вьетнамизации. В течение долгого времени он выступал за то, чтобы остающиеся войска США насчитывали несколько сот тысяч человек. Но он хотел достичь этого количества остающихся войск с большой скоростью, и в целях сохранения доверия со стороны общественности полагал важным, чтобы наш вывод выглядел как можно более неотвратимым. Он также видел во Вьетнаме препятствие его планам модернизации наших вооруженных сил; давление со стороны конгресса в плане сокращения бюджетных ассигнований могло бы снизиться, как считал он, если его будут ассоциировать с выводами войск. Он надеялся обеспечить предпочитаемый им курс за счет увязки темпов вывода с оборонным бюджетом так, что любая задержка с выводом вела бы к сокращению военных закупок, – таким образом, мобилизуя поддержку со стороны родов войск быстрого вывода тем, что дорогие их сердцу новые проекты подвергаются-де угрозе.

С самого начала я был самым большим скептиком из всех высокопоставленных советников президента, но коль скоро я выступал за вьетнамизацию, то делал все от меня зависящее, чтобы дать ей шанс на успех. Более того, мне было ясно, – хотя не всем моим коллегам, – что наша приверженность вьетнамизации в возрастающей степени уменьшает другие варианты. Будь мы готовы принять крах Сайгона, то мы могли бы принять и любое из многих предложений по установке окончательного срока, ставшего главной темой дебатов общественности и конгресса и имевшего некоторую поддержку среди среднего звена в администрации. Но если мы имели в виду именно то, что было сказано нами о глобальных последствиях американского краха, то должны были бы дать южным вьетнамцам время на замену американских войск, не устраивая катастрофы. А если мы хотели сберечь переговорные козыри, наша стратегия вывода войск должна была бы дать президенту право ускорить или замедлить его ход в зависимости от действий противника. Никсон придерживался такого же мнения.

Эти различия в точках зрения, одни в нюансировке, другие по существу, получили дополнительную остроту потому, что каждый главный игрок был очень чувствителен по отношению к общественному мнению. Каждый хотел пожать хоть какие-то лавры за программу вывода. Никто не хотел брать на себя вину за провалы и поражения, которые она могла бы принести. Распространялись меморандумы, дабы на них можно было ссылаться в дальнейшем; авторы полагали, что история по-доброму отнесется к тем, кто выступал за вывод крупных партий войск. Президент, желающий заручиться любой благоприятной реакцией со стороны общественности, чтобы можно было идти по желательному для него пути, с настороженностью держал свои намерения при себе. Он опасался, что, если будет более доверчивым, его коллеги дадут утечку более высоких цифр вывода, чем те, на которые он согласен, и тем самым поставили бы его в невыгодную позицию в глазах общественности.

Это была игра, в которой Лэйрда было нелегко победить. Патриот, он фибрами всей своей души хотел выиграть эту войну. Он также был реалистом, понимавшим, что перспективы достижения победы являлись в лучшем случае проблематичными. Политик до мозга костей, он был отлично подготовлен для поддержки сильной политики до тех пор, пока его не отождествляли с ее главным автором. Он вызывал восхищение во времена кризисов. На их начальной стадии он выдавал залпы меморандумов, которые делали практически невозможным определить ни его истинные намерения, ни – что было важнее всего для него – его точные рекомендации.

Каждое решение о выводе войск готовило почву для его новых проявлений изобретательности. В 1970 году Лэйрд начал рано. 27 февраля он написал президенту объяснение о том, что его бюджетные предпочтения в плане расходования «все более ограниченных средств» на американские военные операции во Вьетнаме в финансовом 1970/71 году будут все более и более трудными. Бюджетная ситуация была «трудной по любым рациональным стандартам»; изменение боевых требований могло бы также привести к новым «ресурсным проблемам», для чего перепрограммирование фондов стало бы «нелегким выбором». Лэйрд напомнил президенту, что бюджетное планирование на финансовый 1971 год основывалось на предположении о сокращении боевых и вспомогательных усилий США, а эти сдерживающие факторы «ограничивают в значительной степени наши возможности проводить дополнительные операции». Другими словами, Лэйрд выступал против новых или расширенных военных операций, но при этом пытался возложить вину за провалы на бюджетные ограничения, которые не давали возможности проводить новые операции.

11 марта я пытался разузнать мнение генерала Уилера об относительных преимуществах проведения одного сокращения за каждые четыре месяца (самый большой период, который рассматривался в то время) или двух выводов через каждые два месяца. Уилер ответил 22 марта в неподписанной служебной записке, которую он направил президенту через Хэйга, тем самым избегая затруднений использования каналов министерства обороны и, конечно, гнева Лэйрда. Уилер рекомендовал подход, выражавшийся в словах «делать все одним махом», потому что более длинный период обеспечивал гибкость тем, что позволял оставлять ключевые подразделения до конца этого периода. Однако Уилер добавил, что он предпочитает больше не делать «никаких дальнейших передислокаций» из-за неопределенности «общей ситуации». Он очень настаивал на принятии решения о следующем выводе не ранее, чем через 90 дней.

Лэйрд включился в драку 4 апреля большой памятной запиской, направленной как напоминание всем о том, что наши усилия во Вьетнаме были «большими и дорогостоящими». Он рекомендовал фиксированную ежемесячную квоту для вывода войск и сокращения количества бомбардировщиков В-52, а также тактических воздушных операций в соотношении с числом наших выведенных войск. Вторгнувшись в епархию Государственного департамента, Лэйрд рекомендовал, чтобы мы занялись поисками дипломатического решения нашей дилеммы. Он настаивал на том, чтобы мы предложили прекращение огня Вьетнаму и сделали новые крупные предложения в плане деэскалации в Лаосе и Камбодже, назначили нового старшего посла на переговоры в Париже или изучили французское предложение о конференции по Индокитаю. Кроме всего прочего, Лэйрд заявил о полной приверженности политике и программам президента.

Лэйрда нельзя обвинять в незнании того, что все эти планы были отвергнуты Ле Дык Тхо. В этом фактически была слабость нашего метода управления, когда министр обороны действует в таком вакууме. Но в его памятной записке были подняты вопросы выше пределов его знания тактики. А военные предложения Лэйрда, как я указал в сопроводительной служебной записке президенту, исходили из предположения о том, что угроза со стороны противника уменьшится параллельно нашему уходу. Более вероятным было противоположное.

На протяжении всей войны было очень много разных предупреждений, как изнутри, так и извне правительства, воздержаться от военного решения и искать дипломатическое. Но голая правда состояла в том, что эта характеристика была не только неприемлема для нашего противника, она была для него непостижима. Каждый раз, когда я встречался с Ле Дык Тхо, он большую часть времени тратил на описание безнадежности нашего военного положения. Это был «объективный» фактор, который, по его убеждению, заставит нас, в конечном счете, принять требования Северного Вьетнама. Не было чисто дипломатической альтернативы. До тех пор пока военные и политические усилия не предпринимаются в тандеме, они будут тщетными. До 1972 года Ханой никогда не давал нам политического варианта решения вопроса. Его переговорная позиция заключалась в требовании нашего одностороннего вывода войск за весьма короткий предельный срок и свержении сайгонского правительства. Он так поступал потому, что верил в свою победу. Он предпочел компромисс только тогда, когда стал очевиден тупик в военной области.

Я был привержен политическому решению и даже более готов к выработке переговорных формулировок, чем остальные старшие советники, но как раз именно по этой причине я настаивал на военной стратегии, которая побудила бы Ханой пойти на компромисс и на переговоры. Фиксированные окончательные сроки выводов и их автоматическое осуществление не содействовало поискам политического решения. Все это размывало наши переговорные козыри. Мы были в опасности, как я считал, поскольку программа вывода войск была очень медленной для удовлетворения наших критиков, но излишне радикальной для военной или политической эффективности. Это была не политика, а отказ; путем одной только попытки оттянуть его она делала крах неизбежным.

К 8 апреля оценка генерала Абрамса попала в Белый дом. (На самом деле она была направлена почти за три недели до этого, но с учетом того, что ее рекомендации не встретили позитивного отклика, застряла в Пентагоне для «наполнения содержанием»). В ней содержалась поддержка рекомендации Уилера о 90-дневном моратории на вывод войск. И она бросала серьезный вызов предложенному Лэйрдом сокращению тактических воздушных операций и вылетов бомбардировщиков В-52. Абрамс подчеркивал, что наши выводы войск заставляли его использовать южновьетнамские войска в позиционной оборонной роли. В-52-е, таким образом, превратились в его единственный стратегический резерв. 15 апреля я направил президенту памятную записку, утверждавшую, что, поскольку достижения вьетнамизации были довольно «хрупкими» и союзнические войска были «напряжены почти до пределов своих возможностей», резкое сокращение воздушных операций, заложенное оборонным бюджетом, имеет негативные последствия. Я рекомендовал президенту отдать приказ провести изучение того, что воздушные операции должны были сделать в плане поддержки вьетнамизации. Такой приказ был издан 17 апреля. Был положен конец сокращениям во время непосредственного кризиса, но сокращения воздушных операций должны были возобновиться – почти незаметно – осенью, вынудив нас направить значительные подкрепления, когда развернулось наступление противника в 1972 году.

Я отнесся серьезно к мольбам Абрамса и Уилера сохранять численность воинских контингентов, особенно в свете северовьетнамских наступлений в Лаосе и Камбодже. Но я также знал, что решение остановить выводы на 90 дней вызовет такие же протесты со стороны общественности, что и случившиеся предыдущим летом, представит неизбежные предстоящие выводы войск в виде некоего поражения. Я пришел к выводу о том, что главное слабое место лежит в явно неизменяемом графике вывода. Объявление ожидалось через каждые несколько месяцев, всякий раз вызывая дебаты в рядах как исполнительной ветви власти, так и общественности. Эти установленные нами самими сроки подрывали нашу выносливость и вызывали сомнения относительно наших целей.

В силу всех этих причин я предложил, чтобы Никсон объявил масштабный вывод войск и растянул его на один год. После консультаций с генералом Уилером я порекомендовал общее сокращение на 150 тысяч человек. Это несколько превысило месячную норму выводимых войск. Но для компенсации этого я предложил, чтобы только небольшое число было выведено на протяжении следующих 90 дней, а основная часть выводимых войск была запланирована на 1971 год. Никсон понял, какую это давало ему стратегическую выдержку и благоприятное воздействие на общественность. Но он также был убежден в том, что, если раскроет свои намерения коллегам, то быстро запутается в противоречиях, по крайней мере, на трех направлениях: они попытаются преобразовать его план в фиксированные ежемесячные квоты по выводу, будут настаивать на том, чтобы эти квоты были увеличены, а в итоге неизбежна утечка информации, устроенная таким образом, чтобы создать впечатление того, что другие рекомендовали цифры гораздо выше.

Результатом стала сложная бюрократическая шахматная партия, в которой Никсон с моей поддержкой пошел на ранее определенное решение, приведя в смятение кабинет своими планами. Нам в первую очередь была нужна реакция Банкера и Абрамса. 6 апреля я направил послание им обоим по закрытым каналам:

«…любое объявление, которое существенно ниже нормы, установленной ранее, может стать источником главных проблем с критиками внутри страны. Он в силу этого рассматривает объявление о решении вывести, по меньшей мере, 150 тысяч человек войск в течение следующего года с символическим, если вообще каким-либо, выводом за следующие несколько месяцев. Был бы признателен за ваши мнения по поводу последствий этой формулировки».

Абрамс и Банкер проинформировали меня 8 апреля о том, что они и, по их мнению, президент Нгуен Ван Тхиеу тоже, могут принять вывод 150 тысяч в течение года, при условии, что большая часть войск останется неприкосновенной в течение 1970 года. В дополнение к этому Банкер и Абрамс настаивали на том, чтобы вылеты В-52-х сохранялись на самом высоком уровне, особенно в первой половине 1971 года, когда сокращения войск станут проводиться быстро и в больших количествах.

В это время бюрократические игры в Вашингтоне достигли новой степени запутанности. Составители речей президента начали работу над речью, объявляющей о новых выводах войск, но оставлявшей незаполненными места о количестве и сроках. 11 апреля я уведомил Банкера и Абрамса, что президенту сейчас необходимо согласие Нгуен Ван Тхиеу. Я подчеркнул необходимость соблюдения «абсолютной секретности», поскольку никто в Вашингтоне, за исключением Никсона и меня, не знал о намерениях президента. Банкер должен был подчеркнуть для Тхиеу важность недопущения никаких утечек. Одновременно ведомства направляли Банкеру указания, основанные на их собственных исследованиях и приоритетах, используя цифры, существенно отличающиеся от тех, которые обсуждались по закрытым каналам. Банкер и Абрамс проделали удивительную работу, четко соблюдая имеющиеся у них два комплекта инструкций. Тхиеу согласился с теми же положениями о графике и количестве воздушных вылетов, о которых ранее докладывали Абрамс и Банкер.

17 апреля Никсон направился на Гавайи, чтобы приветствовать вернувшихся астронавтов с пилотируемого космического корабля «Аполлон-13». Для того чтобы отслеживать ситуацию в Камбодже, а также маневры вокруг выводов войск, я не сопровождал его. Адмирал Джон Маккейн, наш командующий Тихоокеанским флотом, подробно проинформировал Никсона в Гонолулу. Этот смелый и резкий офицер мог бы по поведению, внешнему виду, драчливости и манере говорить сойти за моряка Попайя. Его сын был военнопленным в Ханое в течение нескольких лет; эта трагедия не лишила его присутствия духа. Он сражался за победу, которой требовали его инстинкты и воспитание, а мешала достичь политическая реальность. Маккейн довел до сознания Никсона опасности в Лаосе и Камбодже; он подкрепил убежденность Никсона в том, что график вывода войск должен быть гибким.

Никсон и я объединили наши усилия в Сан-Клементе вечером 19 апреля. Находясь вдали от своего кабинета министров на расстоянии почти в 5 тысяч километров, Никсон объявил прессе, что выступит с речью следующим вечером и будет говорить о переброске войск из Вьетнама, но он отказался дать какую-то информацию о ее содержании. Нас одолели звонки из Вашингтона, особенно от Лэйрда. Никсон отказывался брать трубку. Он дал мне указание сказать Лэйрду и Роджерсу на следующее утро, что он размышляет над объявлением только месячной нормы, а не об общей цифре выводимых войск – в действительности все было с точностью до наоборот. Его цель была в том, чтобы избежать утечки общей цифры, по поводу которой он уже принял решение, или о какой-либо иной цифре.

Позднее во второй половине дня 20 апреля, в Сан-Клементе, – когда уже было слишком поздно, чтобы информация могла попасть в вечерние газеты, – я позвонил Лэйрду и Роджерсу относительно решения президента: вывод 150 тысяч к концу весны 1971 года, 60 тысяч будут выведены в 1970 году, а оставшиеся 90 тысяч – в 1971 году. В течение 1970 года большая часть выводов будет осуществлена после 1 августа. Никсон сделал неожиданное объявление 20 апреля. Это было проявлением настоящей изобретательности, при помощи которой мы подкрепили наши усилия во Вьетнаме. Оно отвечало политическим потребностям в плане графика выводов, а также военным потребностям в плане сохранения как можно большой группировки войск во время следующих решающих трех месяцев, в то время как ханойские войска атаковали Камбоджу и шли вперед в Лаосе. Какими бы ни были аппаратные игры или месячные колебания в квотах на вывод, факт остается фактом, что мы задумали в течение одного года общее сокращение в размере 265 с половиной тысяч человек, что ниже потолка войск в размере 549 с половиной тысяч человек, который мы застали, когда пришли к власти.

Роджерс поддержал решение президента, выразив только сожаление по поводу того, что предыдущими частыми объявлениями президент лишил себя периодических передышек в плане давления со стороны общественности. Лэйрд хотел распределить выводы ровнее по времени; он настаивал на встрече с Никсоном. Я организовал ее на следующий день в Вашингтоне. Никсон улетел обратно в Вашингтон немедленно после своего объявления. Когда они встретились 21 апреля, Никсон объяснил Лэйрду, что «мы должны играть в жесткую игру» в течение следующих двух-трех месяцев, а посему должны отложить всякие выводы. Лэйрд возражал: «Я хотел бы, чтобы вы знали о том, что у нас есть финансовая проблема. Вы же знаете об этом, не так ли?» (любимая фраза Лэйрда, использовавшаяся независимо от того, знал ли кто-то о том, что он только что сказал, – особенно, когда тот не знал ничего). Президент заверил его в том, что он знает. Лэйрд сказал президенту, что ему необходимо вывести 60 тысяч человек к ноябрьским выборам в конгресс, или «вы можете просто забыть об этих выборах». Никсон ответил, что о нем будут судить не по тому, сколько человек покинуло Вьетнам в определенный период, а по тому, как мы покинули Вьетнам в конце. Никсон сказал, что «подумает» над предупреждением Лэйрда.

Когда Никсон говорил члену кабинета министров о том, что он «подумает» о чем-то, это почти однозначно означало, что он хочет избежать конфронтации один на один и что он подтвердит свое изначальное решение либо через Холдемана или памятной запиской. Так и было. На следующий день 21 апреля президент завизировал короткую записку Лэйрду:

«Памятная записка министру обороны:

После нашего обсуждения во второй половине вчерашнего дня хочу подтвердить свое решение о том, что в этом году будет передислоцировано не более 60 тысяч человек. План по этому вопросу должен быть представлен мне к 1 мая.

До тех пор пока я не просмотрю этот план, не следует планировать никаких следующих этапов вывода войск».

Лэйрд принял решение с явной охотой. Но он знал своего начальника очень хорошо и собирался вновь ринуться в драку в более подходящий момент. В августе он убедил президента в том, что он мог бы лучше всего усилить успех камбоджийской операции выводом 90 тысяч человек к концу 1970 года и 60 тысяч в 1971 году – точно противоположно изначальным намерениям президента. Лэйрд добился своего. Никсон смирился частично из-за того, что ненавидел постоянные противоречия, а частично из-за неминуемо надвигавшихся выборов в конгресс.

Я обсудил вывод войск в таком соотношении из-за того понимания, которое возникает в связи с двумя взаимосвязанными вопросами: дилемма выхода из войны, которая нам досталась в наследство, ситуация между молотом и наковальней – непримиримой внутренней оппозицией и непримиримым Ханоем; и стиль управления администрации Никсона.

Дилемма американской вьетнамской политики нашла свое отражение в пропасти между нашим восприятием реальности и природой политических дебатов. Наша реальность состояла в наступлении противника в Лаосе и Камбодже, что угрожало американским военным позициям в Южном Вьетнаме. И все-таки, несмотря на рост объективных угроз, от нас требуют продолжать программу односторонних выводов войск. Дебаты общественности сфокусировались на опасности того, что мы могли бы скатиться к новым «обязательствам» в двух других далеких от нас странах. Реальность же была такова, что, только не допустив краха этих стран, мы смогли бы укрепить южных вьетнамцев и подготовить их к тому, чтобы они взяли на себя выправление слабины, образуемой в связи с нашим уходом, чтобы не превратить его в бегство. Общественные дебаты подвергали нападкам все военные расчеты под предлогом того, что военные усилия были напрасными и либо не были увязаны, либо не соответствовали с нашими дипломатическими перспективами. (Это было бы новостью для генерала Во Нгуен Зиапа.) Мы много встречались с Ле Дык Тхо и знаем, что без разумной военной стратегии у нас не было бы эффективной дипломатии.

Что же касается никсоновского стиля управления, то можно сказать, что он был готов принимать решения, не питая никаких иллюзий. Если его убедить в чем-либо, то он добирается смело и без колебаний до сути проблемы. Но каждое противоречивое решение затягивало его глубже в полное одиночество. Он почти в физическом плане был не в состоянии идти на конфронтацию с людьми, не согласных с ним. И он избегал задачи убеждения или вдохновения своих подчиненных. Он шел к принятию решения из глубины им самим созданного кокона, но никак не хотел общаться с теми, кто с ним не соглашался. То был парадокс для президента, который был сильным в решениях, но нерешительным в руководстве. Принятие и реализация решений оставило так много шрамов на нем и на других людях, что вело к принесению административного согласия в жертву компетенции и свободы действия исполнительной власти. Оно ошибочно создавало максимум стимулов для волевых подчиненных обходить указания президента. А поскольку Никсон пренебрегал любыми попытками внедрить командный дух и обычно держал свои планы и намерения при себе, его кабинет министров поддавался искушению в плане преувеличения своей автономии. Это, в свою очередь, подкрепляло убежденность Никсона в том, что бюрократический аппарат не поддерживает его; правительство, конечно, очень редко разбивалось в лепешку, чтобы выполнить дух его приказов. Все это превратилось в порочный круг, в котором президент все больше уходил в самоизоляцию и делал так, что главные решения стали принимать только в Белом доме, что, в свою очередь, усиливало настроения сопротивления и неповиновения среди его выдвиженцев.

И вскоре этот алгоритм подвергнется испытанию еще одним кризисом, а Белый дом будет при этом вновь в водовороте событий. Решение о том, что делать с Камбоджой, стало неизбежным.

Нападение на северовьетнамские схроны

Историки редко отдают должное психологическому стрессу, охватившему политического деятеля. Им доступны документы, написанные с различными целями, – по современным правилам рассекречивания, все больше для того, чтобы приукрасить историю, – и не всегда все это имеет отношение к моменту принятия решения. Что не раскроет ни один документ, так это совокупное воздействие случайности, нематериальных факторов, страхов и колебаний.

Март и апрель 1970 года были месяцами огромной напряженности. Мои переговоры с Ле Дык Тхо были до сумасшествия неопределенными. Мы столкнулись с тем, что выглядело как значительное наступление в Лаосе; в Камбодже случился переворот, за которым вскоре последуют северовьетнамские атаки по всей стране; советский боевой персонал появился в Египте – это был первый раз, когда Советский Союз шел на риск боевых операций за пределами орбиты своих сателлитов. От всех этих событий президент становился раздражительным. Никсон винил в своих разочарованиях бюрократический аппарат за его медлительность и странную реакцию на его пожелания, что он объяснял результатом наследия 30 лет правления демократов. Холдеман шутил, что президент был в «отличном настроении»; во время обсуждения одной темы по телефону Никсон несколько раз вешал телефонную трубку.

13 апреля, как раз когда Камбоджа приближалась к решающему повороту, произошло из ряда вон выходящее событие, которое отняло у Никсона массу жизненных сил: неудача с «Аполлоном-13». Вскоре после запуска 11 апреля стало очевидно, что произошел сильный сбой в работе корабля и что астронавты должны будут облететь вокруг Луны в тесном и хрупком аппарате, предназначенном для кратковременного прилунения. Я узнал о случившемся около 11 вечера. Я попытался проинформировать президента, но натолкнулся на один из глупых приказов, при помощи которых Холдеман устанавливал свою власть: президента нельзя будить без его специального разрешения. А таковое он отказывался давать на то, что считал технической проблемой, которая не касалась соображений, связанных с внешней политикой. Я предупредил Холдемана, что будет трудно объяснить причину, как президент оказался в неведении по этому случаю. Он настаивал на том, что отношения с общественностью входят в его компетенцию. На следующее утро Рон Циглер[163] был вынужден заниматься словесной эквилибристикой, чтобы внушить, не идя на открытую ложь, что президент осуществлял руководство всю ночь.

Спасение астронавтов потребовало большую часть внимания Никсона на неделе, когда многократно возросло давление на Камбоджу. Более того, «Аполлон-13» заставил его отправиться на Гавайи 17 апреля для того, чтобы приветствовать возвращение домой астронавтов, которые почти чудом выжили в их столкновении с космосом. Военная информация адмирала Маккейна высветила риски, с которыми мы столкнулись в Камбодже, и опасность последней для дела вьетнамизации. Ситуация усилила беспокойство Никсона и помогла ускорить его решения. Но, помимо всего прочего, были веские объективные причины для состояния ума Никсона, которые никто из серьезно относящихся к президентским обязанностям не мог игнорировать. Позже, во время «Уотергейта», сенатор Говард Бейкер задал знаменитый вопрос: «Что он знал и когда он это узнал?» Этот вопрос можно задать и в данном случае.

Первые две недели апреля были свидетелями коммунистических нападений на камбоджийские города и коммуникации. И теперь это продолжалось еще больше. 17 апреля несколько постов камбоджийского правительства недалеко от провинциальной столицы Сенмонором были захвачены северными вьетнамцами. В тот же самый день представитель камбоджийских военных объявил о том, что противник почти вдвое увеличил контролируемый район за прошедшие две недели. 18 апреля батальон камбоджийской армии был разбит на западном берегу Меконга в 40 километрах к югу от Пномпеня. Дальше на юг по Меконгу штаб камбоджийской армии в Хунг Лои в течение недели подвергался осаде крупной группировкой противника. 20 апреля вражеские войска безуспешно атаковали Снуол в провинции Кратье. В провинции Кандаль коммунистические войска временно захватили город Саанг, всего в 32 километрах к югу от Пномпеня. Во вторник 21 апреля, на следующий день после объявления президентом о выводе войск, коммунистические войска ударили по городу Такео и перерезали дорогу между ним и Пномпенем.

Схема военных действий коммунистов становилась ясной. Генерал Уильям Уэстморленд, исполнявший обязанности начальника объединенного комитета начальников штабов в отсутствие генерала Уилера, докладывал о том, что камбоджийские вооруженные силы «малоэффективны» в борьбе с превосходящими силами северных вьетнамцев и Вьетконга. Он писал: «Цель противника вполне может оказаться изоляция города Пномпень, оказание на него военного давления со всех сторон и, вероятно, в конечном счете, возвращение Сианука и восстановление его политического контроля в подходящее время».

Коммунисты также наращивали свое политическое давление. 21 апреля «Национальный единый фронт Камбоджи» Сианука передал по подпольному радио Вьетконга обращение с призывом свергнуть Лон Нола. В тот же самый день Сианук передал послание по радио из Пекина, в котором, согласно радио Ханоя, он убеждал камбоджийцев: «Вы должны немедленно бросить и изолировать реакционную клику Лон Нола – Сирик Матака, вы должны нацелить свои винтовки на этих предателей».

Ревизионистская история обрисовала картинку мирной, нейтральной Камбоджи, бессмысленно атакованной американскими войсками и ввергнутой в гражданскую войну, которой можно было бы избежать, если бы не американская зацикленность на военных решениях. Но факты говорят о другом. Сианук объявил войну новому камбоджийскому правительству уже 20 марта, через два дня после своего свержения, связав свою судьбу с коммунистами, которых он когда-то к себе не подпускал, и оказался в Пекине, который в то время все еще считали самой революционной столицей в мире, с которой, более того, мы не имели совершенно никаких средств коммуникации. Апрель стал свидетелем волны коммунистических атак, предпринятых с целью свержения существующей правительственной структуры в Камбодже. Ле Дык Тхо 16 марта отверг все предложения о деэскалации военной активности, а 4 апреля он отверг все предложения о нейтрализации. Он подчеркивал, что камбоджийский, лаосский и вьетнамский народы были одним целым и что они будут сражаться плечом к плечу во имя победы во всем Индокитае. Ко второй половине апреля северные вьетнамцы стали на постоянной основе расширять свои убежища и объединять их в «свободную зону». Эти зоны окружали Пномпень и отрезали его от любого доступа – использовалась та самая тактика, которая пять лет назад привела к его краху.

Если бы этим шагам не был дан отпор, коммунистические схроны, до этого ограниченные узкими ненаселенными районами вдоль вьетнамской границы, были бы преобразованы в единую огромную базовую зону с большой глубиной охвата и с системой снабжения, которая обеспечивала бы быструю переброску подразделений и поставок. Мы предпочли бы старое правительство Сианука, как я сказал группе сенаторов 21 апреля. Но высказывания Сианука оставили мало сомнений в том, что этот вариант больше для нас не существует. Если бы Лон Нол ушел, вернувшийся Сианук не стал бы больше уравновешивать соперничающие силы для сохранения нейтралитета, а возглавил коммунистическое правительство. Его потребности (равно как и его непомерное тщеславие) вынудили бы его очиститься от умеренных групп, от которых ранее зависела его свобода маневра между соперничающими фракциями. Его статус упал бы до номинального главы. Сиануквиль был бы открыт для коммунистических поставок. Безопасность в южной части Южного Вьетнама ухудшилась бы существенно.

К 21 апреля основной вопрос обнажил агрессивный характер Ханоя. Он состоял в следующем: была ли вьетнамизация всего лишь прикрытием американского краха или серьезной стратегией, нацеленной на достижение почетного мира. Если верно первое, то ни квоты выводимых войск, ни события в соседних странах не имели никакого значения. Фактически все, что ускоряло развал Южного Вьетнама, было бы благим делом, как нет худа без добра. Некоторые из оппозиционеров, например, Джордж Макговерн, заняли такую позицию. Хотя я считал, что это противоречит национальным интересам, она была рациональной и честной. Мои интеллектуальные трудности возникли из-за тех, кто делал вид, что существует средний курс действий, благодаря которому можно избежать краха во Вьетнаме и одновременно проигнорировать коммунистический переворот в Камбодже.

Не было серьезных сомнений в том, что не встретивший сопротивления захват Ханоем Камбоджи стал бы последней каплей для Южного Вьетнама. В разгар войны его главный союзник выводит свои войска ускоренными темпами и сокращает поддержку с воздуха. Сайгон просят выдержать это напряжение как раз тогда, когда Ханой наращивал подкрепление своим силам, которое намного превышало масштабы предыдущего года. Если Камбоджа должна была стать единственным вооруженным лагерем в тот момент, катастрофы было бы не избежать. Сайгону нужно было время для укрепления и совершенствования своих войск; Соединенные Штаты должны представлять собой правдоподобную угрозу на протяжении как можно более длительного срока. А наступательный потенциал Ханоя должен был быть ослаблен путем уменьшения уровня проникновения и за счет разрушения его припасов. То была гонка между вьетнамизацией, американским выводом войск и наступлениями Ханоя.

В стратегическом плане Камбоджа не могла рассматриваться как страна в отрыве от Вьетнама. Собственные камбоджийские коммунистические силы – кровожадные красные кхмеры – представляли собой небольшую группу в 1970 году и полностью зависели от Ханоя в материально-техническом плане. Силы, угрожавшие южным вьетнамцам и американцам из Камбоджи, были все северными вьетнамцами. Базовые районы были частью войны во Вьетнаме. Северовьетнамские войска, которые были заняты перерезанием коммуникаций, уже захватили четверть страны. Опасность оказаться «втянутыми в новую войну в Камбодже» была миражом. Противник в Камбодже и Вьетнаме был одним и тем же. С силами, с какими мы сражались в Камбодже, нам уже не нужно было воевать во Вьетнаме, и наоборот. К тому времени это уже была одна война, как и объявил Ле Дык Тхо. В Камбодже возникли беспорядки как раз по той причине, что Ханой был полон решимости использовать ее как свою базу для вторжения в Южный Вьетнам и установления гегемонии в Индокитае.

К 21 апреля мы оказались перед суровым выбором. Мы могли позволить Северному Вьетнаму захватить всю Камбоджу, чтобы она стала бесспорной частью поля боя, а потом атаковать ее с воздуха и с моря – даже Роджерс сказал мне 21 апреля, что, если коммунисты захватят Камбоджу, то, как он считает, все ограничения на бомбардировки должны закончиться. Либо нам следует оказать сопротивление поглощению Камбоджи, поддержав независимость правительства, признанного Организацией Объединенных Наций и большинством стран, включая Советский Союз 4.

Вопрос о нападениях на убежища не рассматривался до 21 апреля. Окончательное решение было принято 28 апреля. Важно, таким образом, рассмотреть процесс принятия решения подробнее, чтобы выяснить, кто знал, что и когда.

Несомненно, брифинг для Никсона от адмирала Маккейна 18 апреля заставил президента сконцентрировать внимание на его зарождающейся озабоченности относительно Камбоджи. Он был довольно сильно встревожен и пригласил Маккейна приехать в Сан-Клементе и устроить такой же брифинг для меня 20 апреля. Нет вопросов, что накопившееся нервное напряжение предыдущих недель заставило Никсона несколько перевозбудиться. Но это совершенно не меняет того факта, что его анализ был по существу верным. Во время поездки на встречу с ним в Сан-Клементе я пришел к такому же выводу. Я не представлял себе, как мы могли безучастно смотреть на крах Камбоджи, не содействуя тем самым краху всего того, что мы делали во Вьетнаме. Я и сам бы затронул этот вопрос, если бы Маккейн в каком-то смысле не опередил меня. Первым шагом Никсона по возвращении в Вашингтон было запланировать встречу с Хелмсом и мной на 7 часов утра 21 апреля, чтобы получить всю информацию на данный момент. Брифинг Хелмса показал, что северные вьетнамцы наступают по всей стране, и что Пномпень не сможет долго выдержать это нападение. Обсуждая положение с нашей (незначительной) ответной реакцией, Никсон обнаружил, что 5 млн долларов на вооружения для Камбоджи, одобренные ВГСД 15 апреля и удвоенные им вскоре после этого, до сих пор задерживаются из-за бюрократических проволочек. То же самое и с оборудованием связи для ЦРУ, о котором он распорядился 1 апреля и еще раз настаивал 16 апреля, – оно тоже не было доставлено. Никсон был вне себя. Он распорядился немедленно перевести деньги. Он созвал заседание СНБ на следующий день с целью определения общей стратегии.

В ходе подготовки я спросил генерала Уэстморленда о возможности проведения военных операций южновьетнамскими войсками в отношении убежищ. Уэстморленд полагал, что они могут быть эффективными, но не решающими без американской поддержки. Я также направил сообщение по неофициальным каналам Эллсуорту Банкеру с просьбой к нему и Абрамсу высказать «откровенное суждение» по поводу военных, политических и психологических последствий возвращения Сианука или победы коммунистов в Камбодже. Я также попросил их высказать свои предложения о возможных контрмерах.

С февраля южные вьетнамцы рассматривали проведение с нашей материальной поддержкой периодических неглубоких операций через границу, – на расстояние примерно в пять километров, – нацеленных на убежища. Рота или меньше по числу людей должны были бы обнаружить схроны с оружием. Генерал Хэйг докладывал после январской поездки по Южному Вьетнаму, что существовали тайники снабжения противника в нескольких километрах от камбоджийской границы, которые не могли быть спокойно атакованы бомбардировщиками В-52, поскольку были расположены близко от населенных районов. Операция по пересечению границы южновьетнамскими войсками была проведена 27 марта. О ней сообщалось в прессе. Вторая операция прошла на следующий день, и о ней тоже сообщалось в прессе. Пресс-секретарь Белого дома Рон Циглер объявил 28 марта о том, что американские полевые командиры получили право пересекать границу с Камбоджей в ответ на угрозы американским войскам.

Узнав об операциях через границу, я попросил временно их прекратить до тех пор, пока не достигнем обдуманного и скоординированного мнения в свете новой ситуации, и избегать возникновения у Ханоя повода для расширения войны. Я не хотел политики, определяемой тактическими решениями полевых командиров. После передачи этих указаний я отправился в (давно запланированный) отпуск на одну неделю. Поэтому телеграмму с поручением Банкеру 27 марта отправил Хэйг:

«Если эти операции будут продолжаться, нас станут обвинять в том, что южновьетнамское правительство втягивает США в расширение войны.

Понимая, что Вы не являетесь свободно выражающим свое мнение в этом отношении лицом, г-н Киссинджер надеется, что Вы сможете побудить Тхиеу воздержаться от этих операций, за исключением ситуаций, где были бы применимы правила США о вовлеченности. Г-н Киссинджер хотел бы, чтобы Вы были в курсе, что, хотя президент понимает южновьетнамские побуждения, он озабочен тем, что краткосрочные военные выгоды от операций через границу могут перевесить риски, возникающие на пути наших усилий по поддержанию текущего уровня внутренней поддержки нашей общей вьетнамской политики».

30 марта, в соответствии с указаниями, Банкер встретился с Нгуен Ван Тхиеу и объяснил ему, почему операции по пересечению границы следует временно отменить. Как ему сказал Банкер, наша цель состояла в том, чтобы не допустить расширения войны. Тхиеу принял наши рекомендации. 31 марта «Нью-Йорк таймс» предупредила о том, что готовность камбоджийского правительства разрешить рейды союзников через границу против коммунистических убежищ могла бы втянуть Соединенные Штаты глубже в эту войну. Вслед за этим 31 марта камбоджийское правительство, «верное политике строгого нейтралитета», официально опровергло, что Соединенные Штаты и Южный Вьетнам имели право проводить такие рейды.

В тот же самый день, пока я все еще был в отпуске, Лэйрд позвонил президенту и выразил протест по поводу прекращения операций через границу. Я дал указание Хэйгу по телефону, чтобы он попытался отложить ответ на время после моего возвращения из отпуска и ни в коем случае не разрешать продолжения операций по пересечению войсками границы до моей встречи с Ле Дык Тхо, намеченной на 4 апреля. Президент нарушил мои рекомендации. Он приказал Хэйгу дать по закрытым каналам указание Банкеру возобновить операции через границу, при условии, что они будут проводиться на уровне, на котором они проводились до моратория, и координироваться с камбоджийскими вооруженными силами. Насколько я могу судить сейчас, четыре недальние операции по пересечению границы имели место в течение первых трех недель апреля – все они были проведены после моей встречи 4 апреля с Ле Дык Тхо, ни одна из них не длилась больше одного дня.

В последние две недели апреля коммунистические силы усилили нападения на камбоджийские города. 22 апреля был атакован приграничный город Снуол, и камбоджийское правительство обратилось с новым призывом к Организации Объединенных Наций помочь в борьбе с агрессорами. Он был проигнорирован, как и все прочие, хотя трудно было бы найти какой-либо еще более вопиющий случай агрессии. В Вашингтоне 22 апреля состоялось главное заседание СНБ по Камбодже. В этот же день поток отпечатанных посланий в мой адрес поступил от президента, что отражало его взволнованное состояние ума.

В первом послании, надиктованном в 5 часов утра, Никсон подчеркнул необходимость «смелого шага» в Камбодже и выразил решимость «предпринять что-то символическое, чтобы помочь выжить (Лон Нолу)», хотя он опасался, что Лон Нол не будет в состоянии этого сделать. Он считал, что мы «совершили ошибку», выразив озабоченность тем, что американская помощь ликвидирует нейтралитет Лон Нола и даст северным вьетнамцам повод вторгнуться. Коммунисты никогда не ждали «повода», как это показали события в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968 году и в Лаосе и Камбодже. Президент предложил направить посла Роберта Мерфи для того, чтобы успокоить и заверить Лон Нола. «В случае если я решу последовать этому курсу», Никсон хотел, чтобы я подчеркнул «некоторым из наших трусливых послов из числа так называемых друзей в мире», что их позиция по этому вопросу показала бы нам, «кто на самом деле наши друзья». (Текст этого послания смотри в примечаниях в конце книги 5.)

Второе послание позже в этот же день повторяло ту же самую тему: что я должен позвонить в японское, французское, британское и другие дружественные посольства и подчеркнуть, что мы рассчитываем на поддержку со стороны наших союзников. В третьей памятной записке речь шла о недавнем письме от Сианука сенатору Мэнсфилду. Сианук сравнил режим Лон Нола с Гитлером и сказал, что «самая жестокая идеология – до тех пор, пока она основана на социальной справедливости – намного предпочтительнее режима, составленного из сильно коррумпированных людей и антинародных реакционеров…» Сианук сказал, что он полон решимости освободить свою страну даже «ценой идеологических перемен в Камбодже». Никсон предположил, что Сианук «повторяет, как попугай, слова коммунистов во всех отношениях», и попросил меня переслать письмо по закрытым каналам Роджерсу и Хелмсу. Четвертое послание содержало просьбу ко мне связаться с советским поверенным в делах и предупредить его о том, что президент принял «твердое решение» отреагировать в том случае, если коммунисты пойдут на Пномпень.

Ход событий не дал мне возможности выполнить эти указания. На встрече с президентом позже утром 21 апреля я возразил против командирования Мерфи (или Дина Ачесона, как он позже предлагал) в Камбоджу, потому что это стало бы поводом для грандиознейших споров и, по всей вероятности, это решение было бы отменено на заседании СНБ. Президент сказал на это: «Ну, как бы то ни было, я хочу убедиться в том, что что-то предпринимается, чтобы Камбоджа не накрылась медным тазом». Далее он продолжил: «Любой человек всегда входит в мой кабинет с предложением, как проиграть. Никто никогда не входит сюда с предложением о том, как выиграть». Президент предложил заменить нашего поверенного в делах Ллойда Райвса в Пномпене и оказать поддержку США неглубоких операций через границу. Как и со всеми приказами Никсона об увольнении людей, оно было предназначено для демонстрации своего недовольства; не имелось в виду его реальное выполнение. Такого никогда и не было на низком уровне.

Тем временем, мы получили длинный ответ по закрытым каналам от Банкера и Абрамса, в котором были обрисованы страшные последствия возврата Сианука к власти в качестве подставной фигуры коммунистов: Вьетконг и северные вьетнамцы укрепят свой моральный дух; Ханой увеличит свои возможности для ведения затяжной войны; по всему Южному Вьетнаму пройдет ударная волна; вьетнамизация окажется под угрозой. Банкер и Абрамс рекомендовали оба варианта: как немедленное увеличение неглубоких операций через границу, так и совместные американо-южновьетнамские операции против основных коммунистических укрытий.

На заседании СНБ были представлены фактически три тактических варианта: ничего не предпринимать (предпочитаемый курс Государственного департамента и министерства обороны), осуществить нападения на убежища совместно с южновьетнамскими войсками и использовать всевозможные силы для нейтрализации всех районов расположения баз, включая американские боевые силы, что рекомендовали Банкер, Абрамс и объединенное командование начальников штабов.

Два района сосредоточения баз представляли особый интерес. Так называемый район «Клюв попугая» в провинции Свайриенг выпирал в сторону Вьетнама и находился примерно в 50 километрах от Сайгона. В нем находили укрытие северовьетнамские армии, нападавшие на участок вокруг Сайгона и на регион рисопроизводящей дельты на протяжении всех лет Вьетнамской войны. Дальше на север был второй район с кодовым названием «Рыболовный крючок»[164]. Наши аналитики в разведке полагали, что ЦУЮВ[165], штаб-квартира коммунистов, руководившая всеми операциями на Юге, располагалось именно там. Там же был плацдарм седьмой северовьетнамской дивизии, которая периодически угрожала Сайгону и всегда подвергала нападениям соседнюю провинцию Тэйнинь в Южном Вьетнаме. Район «Рыболовный крючок» был хорошо защищен. Мы не считали, что южновьетнамская армия сильна настолько, что сможет осуществить обе операции одновременно. Точно так же рекомендовать, чтобы действия были полностью возложены на южновьетнамские вооруженные силы, было равнозначно попытке провести операции против только одного района сосредоточения баз.

Важные решения редко вырабатываются в результате глубоких дискуссий. К тому времени, когда вопрос доходит до СНБ, его анализирует так много комитетов низкого уровня, что кабинет министров выступает как актеры в хорошо отрепетированной пьесе. Они повторяют именно то, что их подчиненные уже объявили на других встречах. В СНБ при администрации Никсона имелся дополнительный фактор, состоящий в том, что каждый участник подозревал, что существовало почти со всей определенностью нечто большее, чем он знал. Как обычно, наличествовала также двойственность между определением своих позиций, совместимых с планами их сложного шефа, и страхом внутренних последствий. Имело место дурное предчувствие о чем-либо, что могло быть представлено как эскалация во Вьетнаме. Никто за столом не ставил под сомнение последствия захвата коммунистами Камбоджи. Но мы все знали, что каким бы ни было решение, возможен еще один раунд внутренней раздражительности, протестов и, вероятно, даже насилия. Если Камбоджа потерпит крах, на нас будет оказано еще больше давления, направленного на односторонний вывод. Если бы мы приняли любой из этих вариантов, нас бы обвинили в «расширении войны». Компромисса не было.

Изначальное решение атаковать убежища было, таким образом, принято во время не очень-то активного и довольно случайного заседания СНБ. Роджерс выступал против значимых операций через границу даже южными вьетнамцами, но принимал как должное тот факт, что неограниченные бомбардировки Камбоджи последовали бы за свержением правительства в Пномпене. Лэйрд был самым большим сторонником неглубоких операций через границу, но выступал против рекомендации генерала Абрамса полного уничтожения убежищ. Хелмс выступал за любое действие по нейтрализации схронов. Никсон, как правило, объявлял о своем решении после, а не во время заседания СНБ; он рассматривал вопрос, а затем выдавал письменные указания или через посредников. Он делал так, чтобы подчеркнуть, что СНБ был консультативным, а не принимающим решение органом, и чтобы избежать противодействия его приказам. На этот раз Никсон отошел от привычной процедуры. Он сказал коллегам, что одобряет нападения на районы сосредоточия баз южновьетнамскими войсками при поддержке со стороны США. С учетом того, что южные вьетнамцы могли провести только одно наступление, Уилер рекомендовал, чтобы они ударили по «Клюву попугая». Это привело к спорам относительно американского участия; Лэйрд и Роджерс старались свести его к абсолютному минимуму, выступая даже против американских советников или тактической воздушной поддержки.

В это время выступил вице-президент Спиро Агню. Он посчитал все эти споры пустопорожними. Либо схроны представляют собой опасность, либо нет. Если стоило от них очиститься, то ему непонятно все это хождение вокруг да около относительно американской роли, или что мы получим в итоге, напав всего лишь на один. Наша задача добиться успеха вьетнамизации. Он выступал за нападения на оба района «Клюв попугая» и «Рыболовный крючок», включая участие американских войск. Агню был прав. Если Никсон и ненавидел что-то более чем представление плана, который он не рассматривал, так это оказаться в коллективе выглядящим менее жестким, чем его советники. Хотя и проявляя нетерпение, он немедленно оказался между вице-президентом и кабинетом министров. Он распорядился об американской воздушной поддержке операции в районе «Клюва попугая», но только «на основе явной необходимости». Он избегал того, чтобы его как-то ассоциировали с «Рыболовным крючком». Эти решения позже были отправлены в письменном виде. После встречи Никсон горько мне пожаловался на то, что я не предупредил его о мнении Агню, о котором я фактически не был уведомлен. У меня нет сомнений в том, что вмешательство Агню ускорило окончательное решение Никсона отдать распоряжение о нападении на все схроны и использование американских войск.

Следующий день, 23 апреля, различные ведомства стали прилагать различные усилия, чтобы представить себя так, чтобы можно было переложить на кого-то еще негодование общественности, которое, несомненно, должно было возникнуть. Роджерс попросил разрешения сообщить комитетам в конгрессе об очень больших просьбах об оказании поддержки с воздуха со стороны Камбоджи. Как он объяснял, это позволит сделать так, чтобы запланированные операции выглядели сдержанными в сравнении – на самом деле, чтобы они выглядели не как полномасштабные программы военной помощи. Лэйрд хотел сделать так, чтобы никто из американского наземного персонала не вступал на территорию Камбоджи, даже офицеры контроля воздушных операций по тактической воздушной поддержке, одобренной Никсоном только накануне. Я провел два заседания ВГСД 23 апреля, чтобы разобраться с выполнением решений Никсона. Неудивительно, что члены ВГСД повторяли мнение своих начальников. Министерство обороны хотело, чтобы руководство каждым тактическим воздушным ударом осуществлялось из Вашингтона. Трудно было представить, что цели будут оставаться без изменения все то время, пока будет проходить эта сложная процедура. После двух встреч члены ВГСД согласились с некоторой неохотой на то, чтобы дать генералу Абрамсу общие полномочия использовать тактические самолеты США, когда это необходимо, и одобрили участие офицеров контроля в операциях южных вьетнамцев. Никсон одобрил обе рекомендации ВГСД 24 апреля.

Северные вьетнамцы в любом случае не имели такого рода табу. Во вторник 23 апреля северовьетнамские и вьетконговские войска атаковали камбоджийские города Мимот и Антгассом и захватили важный мост на трассе № 13, связывающей город Снуол и столицу провинции Кратье. Камбоджийский военный штаб в Хунг Лое в провинции Кандаль, оказавшийся в осаде в течение нескольких дней, был оставлен 23 апреля, несмотря на воздушные удары южных вьетнамцев. Два моста к западу от Свайриенга по трассе № 1 были захвачены противником. Начав 23 апреля и закончив 24 апреля, коммунистические войска провели рейды на приморский город Кеп.

Коммунисты активизировали свои действия также и в политическом плане. 24 апреля «конференция народов Индокитая на высшем уровне» была проведена в неназванном месте в приграничном районе между Лаосом, Вьетнамом и Китаем, она была созвана по инициативе Сианука для координации стратегии между тремя повстанческими группировками[166]. В ней приняли участие Сианук, принц Суфанувонг от Патет Лао, Нгуен Хыу Тхо от Вьетконга и Фам Ван Донг, премьер Северного Вьетнама. Совместное заявление большого объема было опубликовано Сиануком в Пекине 27 апреля, в нем содержалось обязательство «взаимной поддержки» в «борьбе против общего врага», то есть «американского империализма». Сианук в своем выступлении на закрытии конференции приветствовал рождение «Народной Камбоджи».

В этот период стала нарастать большая напряженность. Я не считал, что и Камбоджа, и Южный Вьетнам смогут выжить, если мы не будем реагировать на наступление коммунистов. Но я остро осознавал политические потрясения, которые непременно последуют за атаками на убежища, равно как и расхождения во взглядах моей команды. Я целенаправленно набирал самых способных молодых людей, которых мог найти. Я считал важным использовать их жизненную силу и идеализм. Мне казалось важным, что озабоченность такого большого числа их современников, выражаемая в виде протестов, находит выход также и в готовности работать над повседневными вопросами, при помощи которых правительство ищет пути к миру. В тройку самых близких мне людей входили Тони Лейк, Роджер Моррис и Уинстон Лорд. Они не очень-то тяготели к Никсону; в эмоциональном плане каждый из них, вероятно, предпочел бы президента-демократа. Я много работал над тем, чтобы они сохраняли свою приверженность потому, что проблемы, стоящие перед нашей страной, не имели партийной окраски, и потому еще, что я был убежден в том, что они должны узнать, что в некоторых ситуациях нравственность лучше всего может быть проявлена не каким-то великим жестом, а готовностью настойчиво двигаться через неблагоприятные этапы к лучшему миру. Лейк и Моррис уже сообщили мне в феврале, что они решили уйти; в свете их неоднозначных позиций они больше не хотели работать те долгие часы, которые требовались. Я продержал их на работе по планированию, которая не так давила, до осени, когда Лейк вернулся в аспирантуру, а Моррис устроился в аппарат сенатора Мондейла. Уинстон Лорд остался; он стал бесценным соратником и дорогим другом.

Незадолго до окончательного решения я провел много времени с Лейком, Моррисом и Лордом. Наиболее обоснованные и аргументированные возражения курсу, который мы планировали, поступили не от ведомств, а были изложены в совместной служебной записке, которую они написали мне. Как ни странно, их аргументация ускорила заключение, к которому я нехотя двигался: о том, что самым реалистичным и единственным вариантом является уничтожение убежищ. Их основополагающий диагноз совпадал с моим. Одной из наших главных целей, по их утверждениям, должны быть максимальные усилия, направленные на то, чтобы не допустить возвращения Сианука:

«Если он вернется, то случится это в результате решения коммунистов позволить сие, что подразумевает значимое заверение в том, что он будет выполнять их приказы… Важнее то, что возвращение Сианука как марионетки коммунистов произведет серьезное психологическое воздействие во Вьетнаме и Лаосе, и, по крайней мере, даст повод для противников Нгуен Ван Тхиеу действовать против него, что особенно опасно среди сторонников жесткой линии в армии».

Тем не менее, их служебная записка выступала против американских военных операций в отношении убежищ. Ратовали они за «нейтральное камбоджийское правительство под нынешним или иным не сиануковским руководством, которое достигло бы частного соглашения с коммунистами о том, что они могут использовать приграничные районы таким же образом, что и прежде. Это означало бы, что камбоджийское правительство смотрело бы сквозь пальцы, но открыто не демонстрировало бы своего согласия. Это подразумевало бы возможность продолжения сезонного «Меню» (тайных бомбежек) и операции через границу оборонительного характера правительства Вьетнама – без активных выступлений со стороны Камбоджи против военной активности любой из вьетнамских сил в ограниченных пределах приграничного района. Хотя это была бы и не очень-то хорошая ситуация, но она была бы лучше, чем правительство Сианука, которое активно выступало бы против ПВ и открыто было бы против операций «Меню».

Другими словами, три моих молодых друга и соратника рассматривали продолжение тайных бомбардировок Камбоджи и неглубоких рейдов через границу на несколько километров важным делом, но глубокие проникновения неоправданными – отличительный признак, моральное значение которого по-прежнему не доходит до моего сознания. Предпочитаемый ими исход, восстановление «ранее существовавшего положения, но без Сианука», был привлекателен, но недостижим. Для его реализации они настаивали на том, чтобы мы поддержали правительство Лон Нола в деле достижения договоренности с Ханоем, предупредив Ханой о том, что мы будем выступать с применением силы против навязывания Сианука. Не было никакой возможности для такого компромисса в свете заявлений Ле Дык Тхо 4 апреля о том, что Ханой никогда не будет иметь дел с Лон Нолом. Более вероятно, что сама попытка организовать такое «решение» привела бы к краху Пномпеня и победе коммунистов. Я также не представлял себе, как меры, предпринятые для того, чтобы убедить Ханой в том, что мы будем выступать против Сианука, были бы совместимы с компромиссом. Камбоджа, к сожалению, уже поляризировалась, в результате сил, над которыми у нас не было контроля, и которые мы были не в состоянии примирить. Предложенные альтернативы, если говорить кратко, включали отход от наших трудных выборов, своего рода подачкой совести, а не руководством к действию.

Я становился все больше обеспокоенным в связи с решением на заседании СНБ, которое на самом деле было рекомендовано мной: ограничить нападения на убежища южновьетнамскими силами. Агню был прав; нам следовало бы или нейтрализовать все убежища, или отказаться от этой затеи вообще. Трудно было представить себе, как ограниченная операция против всего лишь одного убежища, в ходе которой южновьетнамские войска имели всего-навсего ограниченную американскую воздушную поддержку, могла бы внести какую-то существенную разницу. Нам грозила опасность объединения неблагоприятных положений от любого хода действия. Нас бы жестко критиковали за вмешательство в Камбодже без выполнения какой-либо стратегической цели.

Перед тем как я смог представить эти мнения Никсону, случился еще один, из кажущихся тривиальными, эпизод, который ускорил ход истории. Журналист Уильям Бичер сообщил в «Нью-Йорк таймс» содержание очень сверхсекретной телеграммы, информирующей нашего поверенного в Пномпене о том, что мы приняли решение передать захваченные у коммунистов винтовки камбоджийскому правительству. Никсон взорвался. Утечки бесили его даже при самых благоприятных обстоятельствах. А эта казалась ему чистой воды попыткой бюрократического аппарата вызвать давление со стороны конгресса и средств массовой информации против оказания какой-либо помощи Камбодже. Что еще больше осложнило дела, так это то, что примерно в то же самое время Никсон обнаружил, что оборудование связи и представитель ЦРУ, которые были определены в Пномпень приказом от 1 апреля, а затем 16 апреля, до сих пор не были отправлены.

Он впал в необычайную ярость. Вечером 23 апреля он звонил мне, должно быть, по меньшей мере, раз десять – три раза домой к сенатору Фулбрайту, где я неофициально встречался с членами сенатского комитета по международным отношениям. Как обычно привык делать в моменты чрезвычайного возбуждения, он, бывало, рычал, излагая какой-то приказ, а потом немедленно бросал трубку. Он хотел немедленной отставки нашего поверенного в делах Райвса. Он приказал уволить Маршалла Грина. После какого-то размышления его заместитель Билл Салливан должен был бы быть переведен на другую работу тоже. Самолет ВВС с сотрудниками ЦРУ на борту должны были отправить в Пномпень немедленно. Все, кто имел доступ к телеграмме, должны быть проверены на детекторе лжи. Немедленно следовало назначить какого-нибудь генерала ответственным по Камбодже.

При таких обстоятельствах разумнее всего было не спорить и выждать 24 часа, чтобы посмотреть, на каких из этих приказов Никсон станет настаивать, когда успокоится. Как оказалось, он не вернулся ни к одному из них. (Я действительно добился того, чтобы средства связи ЦРУ были отправлены в Пномпень военным самолетом.) Но его взрыв 23 апреля, в конце концов, побудил-таки его принять совет Агню: провести операцию против «Рыболовного крючка» и «Клюва попугая» одновременно, используя американские войска против «Рыболовного крючка». Он утром 24 апреля созвал встречу с адмиралом Мурером, и. о. председателя объединенного командования начальников штабов, а также с Хелмсом и Кушманом от ЦРУ. Никсон хотел обсудить возможность объединенной американо-южновьетнамской операции против «Рыболовного крючка» параллельно с операцией против «Клюва попугая». Отражением его чрезвычайного раздражения по поводу проволочек со стороны бюрократического аппарата был тот факт, что он не пригласил ни Роджерса, ни Лэйрда под предлогом того, что просто хотел получить информацию по военным и разведывательным делам. Хелмс и Мурер оба твердо выступали за нападение на убежище в «Рыболовном крючке». Они полагали, что это заставило бы северных вьетнамцев отказаться от своих попыток окружить и терроризировать Пномпень. Уничтожение поставок дало бы весьма ценное время для осуществления вьетнамизации. Но Никсон пока еще не был готов объявить об этом решении. Вместо этого он на вертолете отправился в Кэмп-Дэвид продолжить свои размышления и придумать способ вывести кабинет министров на курс, к которому сам все больше склонялся. Тем временем, меня он оставил управляться с бюрократическим аппаратом.

Ситуация приобрела какие-то ненормальные формы. Ведомства по-прежнему занимались волокитой по вопросу об обеспечении американской воздушной поддержки южновьетнамской операции против одного убежища, когда президент стал все больше и больше склоняться к совместным южновьетномско-американским операциям против всех убежищ. Не считал я правильным держать в неведении министра обороны относительно встречи исполняющего обязанности председателя объединенного комитета начальников штабов и президента, поэтому я позвонил Лэйрду, охарактеризовав ее как военный брифинг по различным вариантам, включая американское нападение на «Рыболовный крючок». Лэйрд подчеркнул, что было бы очень и очень желательно избежать отдачи приказа о любой американской операции до слушаний Роджерса в сенатском комитете по международным отношениям 27 апреля. Это дало бы возможность Роджерсу правдиво констатировать, что ни один американец не вовлечен в Камбодже. Лэйрд доложил, что обычно воинственно настроенные комитеты отдельных видов вооруженных сил были сдержанными в отношении американского участия в Камбодже. Лэйрд также утверждал, – как ему приходилось делать несколько раз по разным поводам в течение последовавших нескольких дней, – что Абрамс и Уилер на самом деле выступали против операции «Рыболовный крючок». Я проверил это у адмирала Мурера, который заявил (в приблизительном переводе с его более цветистого морского жаргона), что его министр все толкует превратно.

Как только Никсон оказывался на каком-то курсе, его решимость становилась по силе равной тактической находчивости. Он решил принять предложение Роджерса напугать конгресс перспективой необычных запросов о помощи из Камбоджи, но использовать ее для оправдания американских операций в убежищах, что Роджерс никогда не собирался делать.

По желанию Никсона я попросил председателя сенатского комитета по вооруженным силам сенатора Джона Стенниса от Миссисипи встретиться со мной. Стеннис принадлежал к тому поколению сенатских лидеров, которое, достигнув своего положения по праву старшинства и будучи в безопасности в избирательных округах, воплощали в накопленном опыте некое чувство постоянства. По внутренним вопросам, особенно по расовой проблеме, они подчас отставали от нравственных течений времени, но по вопросам национальной безопасности и внешней политики служили надежным оплотом. Многие были выходцами с Юга, дети региона, который знавал свои собственные трагедии. Они понимали, как этого не понимали многие другие регионы страны, что возможны неизбежные катастрофы, что человечеству случается ошибаться, что нельзя продемонстрировать человеческое совершенство, что добродетель без мощи слаба. Вежливый, мудрый и патриотичный, Стеннис, как его выдающийся коллега Ричард Рассел, был одним из тех людей, которые заставляли работать разделение властей, несмотря на их неподатливость.

Президенты могли полагаться на его честность, а члены кабинета министров рассчитывать на его уважение к их усилиям.

Я увиделся со Стеннисом во второй половине дня 24 апреля и объяснил ему нашу мотивацию того, что поддерживаемое США вторжение в Камбоджу является военной необходимостью, если мы хотим продолжения курса на вьетнамизацию. Я показал ему карту с районами баз, ставших неотъемлемой частью войны во Вьетнаме. В середине нашего разговора в мой кабинет позвонил Никсон, как мы с ним заранее договорились. При Стеннисе я обобщил уже сказанное и доложил в целом положительную реакцию Стенниса. Затем трубку взял Стеннис и выразил свою поддержку лично президенту.

И вновь я проанализировал наш план с Уилером и Хелмсом, попросив Хелмса провести исследования на случай нештатной ситуации, если что-либо могло пойти не так. Я подчеркнул, что, если у него есть хоть какие-то колебания, он должен мне сказать об этом. Если у него изменилось мнение, я должен немедленно передать его соображения президенту. Хелмс остался при своих прежних рекомендациях. Он считал, что нам придется заплатить ту же внутреннюю цену за две операции, как за одну, а стратегическая выгода будет несравнимо больше при атаке в двух направлениях.

Затем я провел час с членами высшего состава моего аппарата, возражавшими против предложенной операции – Биллом Уаттсом и Ларри Линном, в дополнение к Лорду, Лейку и Моррису – чтобы дать им одну последнюю возможность изложить свои возражения. Это было неприятное заседание, поскольку они сильно переживали по поводу того, что планировалось нами. Лейк, Моррис и Уаттс подали в отставку.

Со времени заседания СНБ, состоявшегося двумя днями ранее, от Государственного секретаря и министра обороны не поступало никакой информации. Они знали о плане отработки нештатных ситуаций, включающих участие вооруженных сил США; действительно, Лэйрд изначально передал план ОКНШ о нападении на «Рыболовный крючок». Они не могли не заметить нараставшего возбуждения у президента; но они не могли поверить, что Никсон может серьезно решиться и отдать распоряжение на вторжение США. Они действовали так, будто проблема разрешится сама собой, если они не предложат никакой альтернативы или не будут высказывать постоянную критику.

Я настоял на созыве заседания СНБ, чтобы дать всем сторонам возможность высказаться. Как я сказал Хелмсу: «Я лично считаю и активно рекомендую, чтобы любое решение было обсуждено с двумя членами кабинета министров, – даже если решение уже принято и приказ лежит в ящике стола. Нельзя затыкать им глотку, не дав шанс высказать свое мнение». Заседание было назначено на вторую половину воскресенья 26 апреля.

К тому времени Никсон уже был решительно настроен действовать; его главной проблемой было свести неизбежную конфронтацию между Роджерсом и Лэйрдом к минимуму. Когда его прижимали к стенке, его романтическая черта выходила наружу, и он уже видел себя осажденным военным командиром в лучших традициях Паттона. Но отбросив в сторону личные черты характера, Никсон ставил фундаментальный вопрос: можем ли мы, находясь в добром сознании, продолжать вывод из Вьетнама, когда вновь открыт порт Сиануквиля, а вся Камбоджа превращена в одну сплошную зону баз? Те, кто внутри администрации ставил палки в колеса, больше всего были озабочены внутренней реакцией. Никто не дал ответ на дилемму, касающуюся возможности продолжения процесса вьетнамизации, если вся камбоджийская граница была открыта для массовой инфильтрации. Бездействие вряд ли привело бы к снятию внутренней дилеммы. При сопротивлении нас могли бы обвинить в эскалации; но если мы бы смирились с коммунистическим захватом Камбоджи, наши потери стали бы расти, а Вьетнам распадаться, то нас могли бы обвинить в проведении безнадежной стратегии.

В субботу 25 апреля Никсон позвал меня в Кэмп-Дэвид для того, чтобы обсудить вопросы планирования. Я ходил вдоль бортика бассейна, пока президент плескался в воде. Мы обсуждали заседание СНБ, запланированное на вторую половину следующего дня. Никсон был настроен решительно на проведение операции в «Рыболовном крючке». На самом деле ему стала нравиться идея пойти на риск: может быть, нам стоит объединить нападение на камбоджийские убежища с возобновлением бомбардировок Северного Вьетнама, а также минированием порта Хайфон. Оппозиция, так или иначе, будет в одинаковой мере захлебываться от истерики. Я считал, что это было одним из размышлений Никсона, направленных на то, чтобы продемонстрировать его жесткость, но которые он на самом деле не имел намерения претворять в жизнь, хотя мог использовать позже для демонстрации доверенным закадычным друзьям того, что он брошен в беде собственным аппаратом. Я также не представлял себе, что президент мог бы выстоять в кризисе такого масштаба с расколотой командой. В силу всех этих причин я ответил, что нам и так всего досталось с лихвой; мы не можем отказаться от стратегии, объявленной совсем недавно и так настойчиво.

Никсон через 10 минут прекратил эту тему и больше никогда к ней не возвращался. Я не считаю, что он серьезно рассматривал этот вариант. Но по прошествии ряда лет полагаю, что нам следовало отнестись к ней с большей серьезностью. Несчастьем нашей военной деятельности во Вьетнаме была нерешительность действий. Мы все время пытались рассчитать с ювелирной точностью абсолютный минимум сил или времени, не оставляя права на ошибку или неразбериху, тем самым подталкивая нашего противника на жесткое сопротивление до тех пор, пока наши сомнения не возобладают над нашими усилиями.

Вероятно, самым трудным для усвоения уроком любому нашему национальному лидеру является то, что в плане использования военной силы его основной выбор заключается в том, чтобы действовать или воздержаться от действий. Он будет не в состоянии снять моральное проклятие, связанное с применением силы, использовав ее нерешительно или неумело. Не существует наград за демонстрацию сомнений и колебаний. Государственные деятели не получают призов за неудачи при проявлении сдержанности. Взяв обязательства в отношении чего-либо, они должны достичь своей цели и победить. Если они не готовы добиться своего, им не следует привлекать мощь своих стран. Ни несколько подряд администраций, ни критики никогда полностью не понимали этого во время войны во Вьетнаме. И именно в этом лежали семена многих ее трагедий.

Во всяком случае, встреча у бассейна в Кэмп-Дэвиде для обсуждения стратегии не стала окончанием совещаний в тот день. Мы вылетели обратно в столицу, и ближе к вечеру Никсон пригласил Джона Митчелла присоединиться к Бебе Ребосо и ко мне для участия в плавании на президентской яхте «Секвойя» вниз по Потомаку. Напряженность, вызванная мрачным военным планированием, сменилась возбуждением от алкогольных напитков, достигнув какой-то патриотической неловкости при решении, что все должны встать по стойке «смирно», когда «Секвойя» проходила мимо Маунт-Вернона[167] – геройский поступок, не каждому удавшийся с одинаковым успехом. После возвращения в Белый дом Никсон пригласил коллег по пирушке посмотреть фильм «Паттон». Это стало вторым случаем, когда президент оказал мне такую честь. Фильм, несомненно, был очень вдохновляющим, но мне удалось сбежать на час посреди него, чтобы подготовиться к заседанию СНБ на следующий день.

В воскресенье 26 апреля северовьетнамские и вьетконговские войска придали срочность нашим обсуждениям нападением на торговое судоходство по реке Меконг до Пномпеня. Коммунистические войска взяли город Ангтассом. Железнодорожная линия, ведущая к югу от Пномпеня, была перерезана в нескольких местах в провинции Такео. Заявления для печати из Ханоя и Пекина отклонили предложение, выдвинутое Индонезией, провести азиатскую конференцию для восстановления нейтралитета Камбоджи – предложение, которое мы бы поддержали.

Президент в тот вечер встретился со своими главными советниками по СНБ – Роджерсом, Лэйрдом, Уилером, Хелмсом и мной – в его рабочем кабинете в здании исполнительного управления. Агню не входил в их число. Даже несмотря на то, что он теперь стал прислушиваться к советам своего вице-президента, Никсон все еще испытывал неприятные ощущения от неожиданной тирады Агню и был полон решимости казаться сильным человеком этой встречи. С самого начала встреча приняла странный оборот. Хелмс дал оценки разведданных о том, что Ханой расширяет районы своих баз, соединяя их в одно целое и пытаясь создать такую неуверенность в своей безопасности в Пномпене, что тамошнее правительство могло бы потерпеть крах. Уилер описал предложенную операцию США против комплекса укрытий в «Рыболовном крючке», а также возможность ее расширения и включения других районов сосредоточения баз. Никсон старался избегать конфронтации со своими государственным секретарем и министром обороны, сделав вид, что мы просто выслушиваем информацию. Он зачитал письменную директиву позже. К моему удивлению, как Роджерс, так и Лэйрд, – которые к этому времени уже хорошо знали методы своего изворотливого шефа, – поддержали этот фарс, считая, что будто бы проходят занятия по планированию, а потому не занимали никакой позиции. Они не стали задавать вопрос, почему Никсон вдруг созвал своих старших советников вместе в воскресенье вечером, чтобы послушать брифинг о непредвиденных обстоятельствах.

Никсон сильно расслабился. Он посчитал молчание знаком согласия; в любом случае, ему удалось избежать противоречий. Как только встреча закончилась, он позвал меня в жилую часть и дал указание издать директиву, разрешающую нападение американских войск на район «Рыболовного крючка». Я составил ее, а он ее подписал. Чтобы быть просто уверенным, президент вначале завизировал директиву, а затем ниже своих инициалов также подписал свое полное имя:

РН – Ричард Никсон

Такая двойная форма одобрения отнюдь не гарантировала исполнение приказа. Я председательствовал на заседании ВГСД в ситуационной комнате на следующее утро, созванном для того, чтобы обсудить выполнение директивы, когда меня отозвали к телефону, по которому звонил Роджерс. Он хотел знать, означает ли директива, которая только что дошла до него, что президент отдал приказ об американском ударе по одному из камбоджийских убежищ. Я признал, что вряд ли есть какой-то иной способ его интерпретации. Роджерс сказал, что это поставит его в очень трудное положение перед сенатским комитетом по международным отношениям, поскольку после обеда того именно дня он планировал давать показания о том, что нет американского участия в Камбодже. Я предложил ему позвонить президенту.

Я не успел еще вернуться в ситуационную комнату, как позвонил еще один старший представитель кабинета министров. Лэйрд в своем неизменном стиле постановки не относящегося к делу вопроса, в котором кто-то чувствовал свою уязвимость, высказал возражение в отношении фразы в директиве, которая обозначала ВГСД в качестве «исполнительного органа». Лэйрд утверждал, что это нарушало командную цепочку, которая должна проходить через его ведомство. Я сказал ему, чтобы он заменил словом «координирующим» или любой другой фразой по предпочтению. А затем Лэйрд обратился к тому, что его действительно волновало. Он заявил, что объединенные операции в «Клюве попугая» и «Рыболовном крючке» обойдутся в 800 человек убитыми в боевых действиях еженедельно. Он утверждал, что Абрамс и Уилер не считают, что обе операции реально осуществимы. Когда Уилер говорил после обеда в воскресенье о двух операциях против схронов, он имел в виду, как настаивал Лэйрд, «Клюв попугая» плюс район баз 704, убежище далеко на юге (которое, как оказалось, хорошо служило целям Лэйрда, поскольку было затоплено водой в это время года). Я предложил, чтобы и Лэйрд тоже позвонил президенту.

Совещание ВГСД едва только возобновило работу, как меня вновь вызвали к телефону, на этот раз к Холдеману, который сказал мне, что и Роджерс, и Лэйрд оба едут, чтобы встретиться с президентом. Он пригласил меня принять участие в этой встрече, но напомнил, что надо «дать возможность президенту сыграть главную скрипку».

Встреча президента с высшими членами кабинета министров изобиловала неким сюрреалистическим качеством. Роджерс более всего был озабочен своим выступлением перед сенатским комитетом по международным отношениям в тот день после обеда. Он хотел иметь возможность свидетельствовать, что никакие американцы не участвуют в Камбодже; поэтому он попросил президента отозвать свою директиву. Лэйрд был более запутанным и трудным для понимания. Он повторил свои опасения в связи с большими потерями; он имел в виду, что возникло ужасное недопонимание в связи с рекомендациями Абрамса, которое на самом деле относилось к затопленному в болотистой местности южному базовому району. Лэйрд вновь еще раз повторил свои возражения против упомянутой формулировки в директиве, по вопросу (как ему было хорошо известно), по которому я уже уступил.

Никсон говорил мало, а то, что он сказал, было неоднозначным – верный признак для тех, кто хорошо знаком с его методами, что он намерен потянуть со своим решением. Он отложил встречу, сказав членам кабинета министров о том, что они услышат о его решении совсем скоро. Как только Роджерс и Лэйрд ушли, Никсон выместил всю свою досаду на мне. Он не мог понять, почему его старшие советники никогда не давали ему стратегический аргумент и тратили его время на личные политические проблемы. Его ни за что не собьет с пути такого рода поведение. Я рекомендовал отложить исполнение его директивы на 24 часа; он мог бы даже временно отозвать ее, если бы это облегчало проблемы Роджерса. Тем временем я поинтересуюсь у Банкера и Абрамса их мнением, сославшись на его аргументацию относительно их позиции; нам необходимо быть уверенными в том, что нет недопонимания ни в отношении их рекомендаций, ни в отношении ожидаемых ими потерь. Я также попросил бы Лэйрда переслать телеграммы, на основании которых он строил суждения о том, что полевые командиры не приветствовали одновременные операции против «Рыболовного крючка» и «Клюва попугая». Никсон согласился с моими предложениями. Он отозвал директиву, а я проинформировал членов его кабинета о том, что окончательное решение будет принято в течение 24 часов.

Тем временем я отправил телеграмму по своим закрытым каналам послу Банкеру, попросив его и генерала Абрамса в самые кратчайшие сроки высказать мнение по ряду вопросов: целесообразность совместной американо-южновьетнамской атаки на «Рыболовный крючок»; должна ли она совпасть с операцией в «Клюве попугая» или следовать за ней; дадут ли другие районы – район баз 704 – больше результатов; каких потерь следовало бы ожидать. Телеграмм заканчивалась так (от имени президента):

«Меня интересует, действительно ли генерал Абрамс хочет проведения этой операции с учетом ее специфики или он поддерживает ее только из-за того, что она представляет собой мое пожелание. По этой причине, пожалуйста, выскажите мне свои и генерала Абрамса искренние взгляды на упомянутые выше вопросы, и я буду всемерно руководствоваться ими. Пожалуйста, покажите это письмо генералу Абрамсу».

К началу вечера поступила служебная записка от Лэйрда и ответ от Банкера и Абрамса. Лэйрд подтвердил свою прежнюю позицию: он против использования боевых подразделений США в Камбодже; отсюда, он выступает за южновьетнамскую операцию в «Клюве попугая», дополненную в случае необходимости нападением на район баз 704, которая тоже должна осуществляться южновьетнамскими войсками. К чести Лэйрда, следует сказать, что как только Никсон решил с проведением американской операции, он не принял участия в модных тогда усилиях в плане отмежевания от этого плана; не стал этот мастер выдавать банальности открыто раскрывать, что в письменном виде выступал против этой колоссально важной операции в Камбодже.

Что касается Абрамса и Банкера, то они усиленно рекомендовали совместное нападение союзников на «Рыболовный крючок», как «самое желательное», проводимое предпочтительно параллельно с нападением на «Клюв попугая», который был второй самой важной целью. Район баз 704, как подтвердил Абрамс, «не относится к категории важных» в сравнении с другими двумя районами. Банкер и Абрамс не считали, что какая-то операция внутри Южного Вьетнама даст сравнимые результаты. Абрамс осторожно не дал оценок по возможным потерям, но обещал сделать все, что сможет, чтобы сохранить потери на «абсолютном минимуме».

От Роджерса не было новостей, кроме сообщений прессы о его показании на слушаниях в сенатском комитете по международным отношениям о том, что пока не было принято решения об использовании американских войск в Камбодже.

Как при большинстве решений, имеющих важные политические последствия, Никсон решил вызвать Джона Митчелла. Мы втроем почти до полуночи просидели над меморандумом и составлением всех аргументов за и против имеющихся вариантов. В конце Никсон решил подтвердить свое изначальное решение и сказать Лэйрду и Роджерсу утром, в присутствии Митчелла. Никсон попросил меня подготовить новую директиву, изменив предложение, против которого возражал Лэйрд, с тем, чтобы ВГСД был «координирующим», а не «исполнительным» органом. В других отношениях директива должна была остаться без изменений.

На следующее утро вторника 28 апреля Никсон встречался с Митчеллом и мной с 9.30 до 10.20, чтобы рассмотреть операции еще раз. Никсон попросил меня выйти через боковую дверь перед его встречей с Роджерсом и Лэйрдом; он считал желательным, чтобы я не стал мишенью ведомственной критики. В течение 20-минутной встречи с Роджерсом, Лэйрдом и Митчеллом президент именно тогда подтвердил свое решение провести совместную американо-южновьетнамскую операцию в «Рыболовном крючке». Он отметил, что госсекретарь и министр обороны выступают против использования американских войск, и что д-р Киссинджер «склоняется к тому же». (Это больше не соответствовало истине; я изменил свое мнение, по крайней мере, неделю назад. На мой взгляд, Никсон приобщил меня к своим двум членам кабинета из-за его традиционного смешения разных причин и поводов. Он искренне и великодушно хотел защитить меня от мести со стороны ведомств; несомненно, он также хотел соответствовать своему представлению о себе как об одиноком опальном лидере, поддерживающем неуверенных в своих силах коллег.) Никсон заверил их, что надиктует обзор событий, ведущих к принятию решения, из которого будет ясно, что у его старших советников были противоположные рекомендации; их причислят к оппозиции; он берет на себя всю полноту ответственности. (Запись Митчелла о встрече в примечаниях 6.)

Окончательное решение приступить к операции, таким образом, не было маниакальной вспышкой безрассудства, как поднявшийся после этого шум пытался предположить. Оно было принято внимательно, с большими колебаниями, человеком, который должен был тренировать свои нервы почти ежедневно при встречах со своими коллегами и преодолевать частью подсознательные, а частью преднамеренные проволочки его исполнительных ведомств. То была демонстрация определенного благородства, когда он взял на себя полную ответственность. Решение не было принято за спинами его старших советников, как утверждалось, – хотя позже другие решения действительно принимались именно таким образом. Никсон взял верх над членами своего кабинета министров; он не держал их в неведении. В этом суть его президентства, неотвратимое одиночество по должности, осложненное в случае с Никсоном тенденцией его старших коллег по кабинету министров оставлять его с его ношей и дистанцироваться публично от него. Его секретные и окольные методы в принятии решений, несомненно, усиливали их склонность к своеволию. Но его взгляды были хорошо известны; у ведомств было много возможностей отстаивать и аргументировать свое дело. Факт остается фактом: по существу дела, связанного с Камбоджей, Никсон был прав. И он был президентом. Нет сомнения в том, что волокита с выполнением прямых президентских директив, своеобразная интерпретация ясных президентских желаний, с тем чтобы помешать их исполнению, помогли еще больше закрепить и до того имевшую место сильную склонность Никсона к секретному и изолированному способу принятия решений.

Конфронтация с людьми, не согласными с ним, отняла много сил у Никсона. После встречи в Овальном кабинете он укрылся в здании исполнительного управления и не появлялся вплоть до выступления с речью 30 апреля с объявлением о камбоджийском вторжении. Я проводил часы с ним ежедневно, держа его в курсе дел с планированием операции. Пэт Бьюкенен составил основу выступления из наметок, подготовленных моими сотрудниками. Но главную направленность речи придал сам Никсон. Он наполнил ее риторикой и придал ей специфическую тональность. Он работал часами ежедневно со следовавшими друг за другом проектами.

Однажды утром Никсон показал мне линованные стикеры из желтой пачки, на которых написал разные аргументы за и против. Я вытащил такой же желтый стикер из своего кармана. Мы пришли практически к одинаковым выводам, возможно, потому, что их пересказывали друг другу устно так часто. Но в дни перед объявлением этого самого судьбоносного решения начального этапа президентства Ричард Никсон был практически один, сидя в полутемной комнате здания исполнительного управления, из стереосистемы раздавалась мягкая неоклассическая музыка – для расслабления, вызывающая возмущение, уносящая его мысли и его гнев. Ораторское искусство в духе Черчилля, которое в результате возникло, менее всего отражало фактическую важность принятого решения. Оно, скорее всего, отражало несомненное чувство открытого неповиновения и пренебрежения к тому, что, как он знал, станет проявлением колоссального противоречия по поводу решения, которое, по его глубокому убеждению, было верным и в выработке которого он получил мало помощи от своих помощников.

Я был занят, помогая президенту и координируя выполнение его решения. Когда какое-то министерство или ведомство из кабинета министров осознает, что решение не подлежит отмене и его нельзя будет переиначить при помощи какой-то ловкой интерпретации или утечек, оно может превратиться в великолепный инструмент, компетентный, эффективный, вдумчивый. Встречи ВГСД, бывшие в предыдущие недели кошмаром с попытками обхода и проволочек, теперь стали четкими и точными. Закаленный в делах заместитель Государственного секретаря по политическим вопросам Урал Алексис Джонсон выдал один из тех мастерских генеральных планов (названных «сценарием» на бюрократическом жаргоне), которые были его коньком, почасовой график задач для каждой ключевой фигуры и ведомства до и после нулевого часа.

«Операция Камнедробилка», как ее назвали, или «Тоан Тханг 42» («Полная победа») для южных вьетнамцев, была проведена против «Клюва попугая» в течение ночи 28 апреля. Около 50 американских советников сопровождали начальную волну, к которым присоединились еще 22 в течение первых четырех дней.

В судьбоносный день 30 апреля президент произнес свою речь в 9 часов утра, объясняя взволнованной публике, что «действия противника в последние 10 дней со всей очевидностью несут угрозу жизни американцев, находящихся во Вьетнаме сейчас, и будут представлять собой неприемлемый риск для тех, кто останется там после вывода еще 150 тысяч человек». Он начал с объяснения на карте того, что северные вьетнамцы стали угрожать Пномпеню и расширять свои ранее разобщенные районы баз, превращая их в «обширный вражеский плацдарм и трамплин для нападений на Южный Вьетнам вдоль границы протяженностью примерно в тысячу километров». У нас было три варианта: ничего не предпринимать; «предоставить масштабную военную помощь собственно Камбодже»; вычистить убежища. Решение, которое он сейчас объявляет, сводится к совместному американо-южновьетнамскому нападению на «штаб-квартиру всей военной операции коммунистов в Южном Вьетнаме». Операция будет ограниченной, временной, не направленной против каких-либо внешних стран, крайне необходима для процесса вьетнамизации и сведения потерь к минимуму.

Добавив риторики несоразмерно теме выступления, но вполне соразмерно со стрессами недель, предшествовавших выступлению, президент подчеркнул, что Америка не будет «унижена»; мы не поддадимся «анархии»; мы не станем действовать как «жалкий беспомощный гигант». Никсон не собирается идти «легкой политической дорожкой», обвиняя во всем предыдущие администрации. Это был старый выдержанный Никсон. Он «отверг все политические соображения»:

«Ничто, в том числе и победа моей партии в ноябре, не сравнится с жизнями 400 тысяч смелых американцев, сражающихся за нашу страну и за дело мира и свободы во Вьетнаме. Неважно, стану ли я президентом одного срока, в сравнении с тем, что из-за нашей неспособности действовать в период кризиса Соединенные Штаты окажутся недостойными возглавить силы свободы в этот критический период истории. Я предпочел бы быть президентом одного срока и делать то, что считаю правильным, чем быть президентом двух сроков, но ценой того, что стану свидетелем превращения Америки во второсортную державу и смирения нашей страны с первым поражением за ее гордую 190-летнюю историю».

А после пошла критика в том духе, что это была вызывающая рознь речь, пессимистически-апокалиптическая по своим утверждениям, избыточная по своей претенциозности. Ему еще не предстояли другие выборы в течение более двух лет; несомненно, но он излишне персонифицировал этот вопрос. Разумеется, речь была неудовлетворительной для тех, для кого окончание войны во Вьетнаме было единственной целью, и кто отождествлял эту цель с прекращением всех боевых операций как можно быстрее, независимо от последствий. Нет никаких сомнений в том, что Никсон мог бы проявить побольше сострадания к боли тех, кого раздирала двойственность ничем не завершившейся войны, такой чуждой для нашего национального опыта. Он играл на руку своим критикам, представляя, по сути, оборонительную операцию, ограниченную как по времени, так и по пространству, как эпохальное событие, связанное с испытанием на совесть, делая более правдоподобными их утверждения о том, что он превысил президентские полномочия, «пойдя на расширение войны». И он добавил предложение, которое не только не имело никакого отношения к его главному тезису, но и не соответствовало действительности, о том, что до того мы не действовали против убежищ, – упустив из виду секретные бомбардировки.

И все же по всей справедливости, критики не очень-то сильно пытались уйти от риторики к реалиям этого решения. Поскольку за всеми словами, одновременно и вызывающими жалость, и напыщенными, достоинства этого дела преобладали. Мы не поддерживали переворот в Камбодже и даже не знали о нем. Мы ничего не предпринимали, чтобы им воспользоваться в течение четырех недель. Нас подтолкнули к действию, когда Ле Дык Тхо увязал войны во Вьетнаме и Камбодже; когда северовьетнамские войска вылезли из своих убежищ и начали проникать глубоко внутрь Камбоджи с одной очевидной целью свержения правительства и установления объединенной в одно целое области, из которой война в южной части Южного Вьетнама могла бы вестись с территории баз со значительно улучшенной материально-технической базой. При таких обстоятельствах нам следовало прекратить вывод войск, иначе процесс вьетнамизации стал бы предлогом для ликвидации союзной нам страны. Тот факт, что риторика Никсона была чрезмерной, не менял реального положения дел, суть которого состояла в том, что у нас было только три выбора, которые он и обрисовал. Сидеть сложа руки означало бы то же самое, что и допустить крах как Камбоджи, так и Южного Вьетнама. Если мы серьезно подходили к вопросу о сокращении нашего участия во Вьетнаме и не собирались оставить тех, кто рассчитывал на нас в своем будущем развитии, мы должны были расстроить планы Ханоя в Камбодже. Нападения на убежища, если говорить коротко, были единственным путем, который соответствовал контролируемому отходу из Индокитая и любым перспективам предотвращения доминирования Ханоя в регионе.

Неуловимые коммунистические органы управления и другие битвы

Американские и южновьетнамские вооруженные силы продвинулись в район «Рыболовного крючка» 1 мая в 7.30 утра сайгонского времени. В тот же самый день Никсон посетил Национальный военный командный центр в Пентагоне и – под влиянием момента – приказал то, что он так долго рассматривал: совершить вторжение во все остальные районы баз. В результате 12 вражеских районов баз были атакованы в первые три недели. Одни операции были объединенными с союзниками; другие были осуществлены одними только южными вьетнамцами при воздушной и логистической поддержке США. Одни были непродолжительными (от недели до 10 дней); другие осуществлялись на протяжении всей этой кампании.

Два корабля ВМС США и морской патрульный самолет заняли позиции в районе порта Сиануквиль (к тому времени переименован в Компонгсаом) за пределами 12-мильной зоны. Они должны были наблюдать за портом и осуществить блокаду в случае необходимости. Все прекратилось 13 июня. 26 мая секретная серия налетов по программе «Меню» формально завершилась. Удары бомбардировщиков В-52 как открытые операции в поддержку сухопутных войск США в Камбодже продолжались. Дополнительно два дня проводились воздушные удары в Северном Вьетнаме по трем базам снабжения противника сразу к северу от демилитаризированной зоны. Генерал Абрамс привлек внимание к этому центру материально-технического снабжения в конце апреля, считая его центральным перевалочным пунктом в усилиях противника в деле материально-техническому снабжения.

Речь Никсона высветила присутствие Центрального управления Южного Вьетнама в районе «Рыболовный крючок» и назвало его в качестве целей нашего нападения. Лэйрд правильно предупреждал против такой конкретной ссылки в речи, но он не видел проекта речи, кроме как за несколько часов до ее зачтения, и Никсон не хотел менять ее. Результатом стал один из известных кризисов доверия, возникших по собственной вине и не имеющих отношения к центральной проблеме, но чреватой утратой доверия со стороны общественности. Камбоджийские коммунисты подтвердили восемь лет спустя, что некоторые американцы ни за что не хотели верить Никсону, когда он заявил об этом: что ЦУЮВ действительно располагался в «Рыболовном крючке»[168]. В моих брифингах для прессы, устроенных перед выступлением президента, я признавал, что ЦУЮВ был весьма мобильным органом и что мы не рассчитываем захватить его в целости и сохранности. На самом деле, нападение на убежище в «Рыболовном крючке» серьезно разрушило операции ЦУЮВ и привело к захвату или уничтожению многих из личного состава, предметов снабжения и оборудования. 18 мая ЦУЮВ проинформировало подопечные подразделения о том, что оно подверглось серьезной угрозе в связи с нападениями со стороны союзников. Оно дало указание всем своим дежурным радиостанциям внимательно отслеживать ситуацию, поскольку органы управления возобновят связь только на короткое время по мере необходимости. ЦУЮВ оставалось без выходов в эфир на значительный промежуток времени, в то время как подчиненные неоднократно пытались восстановить радиосвязь. Но поскольку мы не могли раскрыть разведывательную информацию, то были беззащитны перед безжалостными насмешками со стороны средств массовой информации над нашими поисками неуловимых коммунистических органов управления.

Если не считать проблемы с ЦУЮВ, не было никаких сомнений в нашем успехе. К концу первого месяца было захвачено пять с половиной тонн документов противника, включая очень важную документацию относительно боевых порядков противника во Вьетнаме, его детальных планов по проведению кампании по свержению пномпеньского правительства и коносаментов на транспортировку грузов через порт Сиануквиль, которая была даже выше самых больших наших оценок важности Сиануквиля. 22 мая министерство обороны подсчитало, что 12 тысяч северовьетнамских военнослужащих были задержаны в инфильтрационном канале в ходе наших операций. Коммунистические средства связи жаловались на утрату этих запасов для войск, запланированных для использования во время дождливого сезона. Число перебежчиков с коммунистической стороны выросло в большой степени. В своем итоговом докладе нации в конце июня Никсон перечислил количество захваченного военного имущества:

«– 22 892 единицы оружия индивидуального пользования – достаточно для вооружения 74 северовьетнамских полноценных пехотных батальонов – и 2509 единиц орудий, обслуживаемых расчетами, – достаточно для вооружения 25 северовьетнамских полноценных пехотных батальонов;

– более 15 миллионов единиц боеприпасов или примерно столько, сколько выстреляно противником в Южном Вьетнаме в течение прошедшего года;

– 6350 тонн риса, что достаточно для того, чтобы накормить все боевые батальоны противника, которые, по некоторым оценкам, действовали в Южном Вьетнаме, в течение примерно четырех месяцев;

– 143 тысячи реактивных, минометных снарядов и снарядов для безоткатных орудий, использовавшихся против городов и баз. Опираясь на недавний опыт, количество снарядов для минометов, больших ракет и безоткатных орудий равнозначно тому количеству, которое противник выстреливает в Южном Вьетнаме примерно за год и два месяца;

– свыше 199 552 зенитных снарядов, 5482 мины, 62 022 гранаты и 37,6 тонны взрывчатки, включая 1002 взрывпакета;

– свыше 435 различных автотранспортных средств, а также уничтожили более 11 688 бункеров и других военных сооружений».

Военное воздействие могло бы быть даже намного больше, если бы мы не вывели наши войска в произвольном порядке через два месяца. Громадный шум в стране был сильно обескураживающим.

Вскоре после речи 30 апреля Никсон стал продавливать вначале символический, а затем и значимый вывод войск из районов убежищ. Дата 30 июня как конечного срока появилась как наскоро определенная и очень приблизительная наметка Никсона продолжительности предпринимаемых усилий, предназначенная для руководства конгресса. Но вскоре она стала священной и неприкосновенной. На еще одном брифинге для членов конгресса Никсон неожиданно преподнес предел в 30 километров для проникновения США (что было по необъяснимой причине переведено Пентагоном в 21 милю). Президент подходил опасно близко к многолетней ошибке нашей военной политики во Вьетнаме: действуя достаточно сильно, чтобы вызвать бури протестов, а потом своими колебаниями лишить наши действия решающего влияния. Ограничения по времени и пространству, налагаемые на операции наших вооруженных сил, только в малой степени помогали успокоить конгресс и СМИ, но, безусловно, мешали нам в полной мере воспользоваться преимуществами проведенных операций. Районы сосредоточения баз к тому времени расширились на сотни квадратных километров, схроны не могли быть обнаружены, кроме как путем постоянного поиска. Кроме того, требовалось какое-то время для ликвидации найденного. Ограничения по времени не позволяли провести тщательный досмотр. А ограничения по площади упрощали планирование противника: он просто выводил свои войска из схронов в районы, объявленные нами безопасными. Я сомневаюсь, что мы вызвали бы намного больше враждебного отношения со стороны общественности, если бы продлили наше пребывание дополнительно еще на два или три месяца, которые требовались для проведения тщательного осмотра местности. Это могло бы помешать сохранению коммунистами некоторых районов размещения баз, из которых они, в конечном счете, действовали по собственно территории Камбоджи. Но запреты, как это ни прискорбно в плане достижения полного успеха, не помешали нам добиться нашей главной цели. Нападение на убежища облегчило наш вывод войск из Вьетнама; оно спасло человеческие жизни; даже после того как убежища частично были вновь захвачены коммунистами, они были лишены запасов, необходимых для длительного наступления.

Системные аналитики из моего собственного аппарата подсчитали, что в результате наших операций уничтожено или захвачено до 40 процентов всех запасов противника в Камбодже. Мои собственные оценки были более осторожными. На пресс-брифингах в начале операций и в разговорах с президентом я предсказывал, что нарушение снабжения и операций противника «подарит нам» от шести до восьми месяцев. После поездки в Индокитай от нашего имени сэр Роберт Томпсон[169] считал, что коммунисты будут не в состоянии восстановить запасы во время сезона дождей в тот год или завершить пополнение запасов во время сухого сезона. Только после следующего сезона дождей они смогли восстановить запасы до существовавшего до операции уровня. Другими словами, он считал, что мы выиграли ни много ни мало, а два года.

Томпсон оказался прав. После 1969 года война во Вьетнаме превратилась в гонку между нашими выводами войск, улучшением состояния южновьетнамской армии и способностью Ханоя нарушать процесс развязыванием наступлений. По мере сокращения американской боевой роли нам было исключительно важно все, что ослабляло боеспособность Ханоя. В силу того, что Ханою приходилось воевать вдали от родных баз, разрыв линий снабжения и уничтожение его запасов ломал его расчеты, а также и его возможности. Какими бы ни были заключения системных аналитиков, примерно в течение двух лет после проведенной операции никаких значимых боевых действий не было в разных районах Южного Вьетнама, которые подвергались атакам из убежищ. Дельта реки Меконг и густонаселенные районы оказались в достаточной безопасности. А когда Ханой начал общенациональное наступление весной 1972 года, его главный удар пришелся вдоль демилитаризованной зоны, к которой его линии снабжения были ближе всего; его нападения с территории Камбоджи были самыми слабыми и легче всего сдерживались.

Для американцев, разумеется, главным критерием служили наши потери. В ходе нападения на схроны они немного выросли, хотя никогда не превышали четверть от 800 еженедельно, как опасался Лэйрд. Позже количество убитых в боях упало до цифры ниже 100 в неделю впервые за четыре года. И оно продолжало сокращаться с каждым месяцем после этого. В течение каждого месяца, начиная с июня 1970 года, количество потерь в среднем составляло менее половины количества за соответствующий месяц предыдущего года. К маю 1971 года, годом позже, оно упало до 35 в неделю; в мае 1972 года – до 10 человек в неделю. Конечно, здесь сказывался фактор вывода американских войск; но у нас было несколько сот тысяч американцев во Вьетнаме в течение 1971 года, и если бы у Ханоя были возможности, он принес бы больше потерь, чем смог. И то, что ему это не удалось, объясняется передышкой, полученной благодаря камбоджийской операции.

И на международной арене осложнения с другими странами, так яростно предсказывавшиеся некоторыми критиками, так и не сбылись. Советский Союз высказывал двусмысленные колкости, но никогда не доходил до конкретных угроз. 4 мая советский премьер Косыгин провел суровую пресс-конференцию, спрашивая, как могут Советы доверять международным акциям Америки в свете нашего «нарушения» камбоджийского нейтралитета. Но он не стал применять эту общую жалобу к переговорам по ОСВ. Он не выразил советскую поддержку декларации конференции «народов Индокитая» на высшем уровне или даже не высказал непризнания правительства Лон Нола. 18 мая советский заместитель министра иностранных дел Николай Фирюбин сказал одному из наших европейских союзников, что Советы планируют сохранять свое посольство в Пномпене, поскольку «ничего другого не остается». Фирюбин описал ситуацию в Камбодже как запутанную, а Сианука назвал пленником Пекина.

Китайцы, хотя и высказывались красноречивее, были точно так же осторожны. В мае правительственное заявление «строго» предупредило Соединенные Штаты о недопущении «грубой провокации». Напоминая всем о цитате председателя Мао о том, что Соединенные Штаты являются «бумажным тигром», Китай утверждал, что «три индокитайских народа», «несомненно», победят, если сохранят единство. «Жэньминь жибао» в передовой на следующий день повторила эти же темы, успокаивая индокитайских революционеров мыслью о том, что «широкие просторы территории Китая являются их надежным тыловым районом». Другими словами, как я сказал президенту, «китайцы сделали заявление, фактически говорящее о том, что они не предпримут ничего». 20 мая необычное заявление было сделано от имени председателя Мао со спокойным заголовком «Народы всего мира, сплачивайтесь и громите американских агрессоров и всех их приспешников!». Мао одобрил новое правительство Сианука в изгнании и «Декларацию конференции на высшем уровне народов Индокитая», он вновь указал, что «американский империализм кажется громадой, но фактически является бумажным тигром и делает предсмертные потуги». Мой анализ, направленный президенту 23 мая, заключался в том, что это мало что давало Ханою, кроме поддержки на словах.

Камбоджийская операция не только не испортила наши отношения с двумя коммунистическими гигантами, но и улучшила наше положение, добавив еще одно яблоко раздора между Москвой и Пекином. При том, что Москва признавала Лон Нола, а Пекин Сианука, китайско-советский раскол переместился на Индокитай. К 10 июня Добрынин и я вновь изучали возможности переговоров по ОСВ, Ближнему Востоку и даже американо-советской встречи в верхах. Напряженность с Москвой, которая случилась позже летом, стала причиной противоречивых интересов в других частях мира. И к концу июня мы получили совершенно очевидные сигналы от китайцев о том, что они готовы возобновить контакты с нами.

Кризис случился не на поле боя и не в дипломатии, а у нас дома.

Внутренние мучения

Ни один из этих успехов не повлиял на волны насилия весной 1970 года, тем самым превращая период камбоджийского вторжения во времена чрезвычайного стресса. Я вошел в правительство в надежде на то, что смогу помочь залечить расколы в моей приемной стране, работая над прекращением войны. Я симпатизировал страданиям студентов, желавших жить американской мечтой о мире, в котором идеи побеждали своей чистотой без двусмысленностей прибегания к силе. Война во Вьетнаме стала первым конфликтом, показанным по телевидению и освещенным преимущественно враждебно настроенной прессой. Нищета, страдания и запутанность, неотделимые от любой войны, стали частью жизненного опыта американцев; очень многие приписывали вызванные войной мучения изъянам их собственных руководителей.

При том, что у меня вызывали отвращение граничащая с лицемерием уверенность в своей правоте и жестокость некоторых протестующих, отношение к студентам носило особый специфический характер. Их воспитывали скептики, релятивисты, то есть лица, отрицавшие существование абсолютной истины, а также психиатры; теперь они оказались без управления в мире, от которого требовали определенности без принесения жертв. Мое поколение подвело их, потакая их желаниям и пренебрегая разговорами о корнях. Я потратил несоизмеримое количество времени в последующие несколько месяцев со студенческими группами – с десятью только в течение одного мая. Я встречался с протестующими в частных домах. Я слушал, объяснял, спорил. Но моя симпатия к их страданиям не могла затмить мой долг перед моей страной, каким я его себе представлял. Они были, на мой взгляд, неправы настолько, насколько были необузданными. Их давление отсрочило окончание войны, а не приблизило его. Их упрощенное восприятие жизни не приблизило наступление мира, в стремлении к которому у них не было монополии. Эмоции не были политикой. Мы должны были прекратить войну, но в условиях, которые не подрывали способность Америки помогать строить новый международный порядок, от которого зависело будущее даже самых разгневанных.

Но и не совсем уж справедливо возлагать вину на беспорядки преимущественно на напыщенную риторику Никсона или даже на события в Кентском университете[170]. Диалог в нашей демократической стране прервался незадолго до этого. Антивоенное движение находилось в спячке с ноября в ожидании новой возможности продолжиться. В середине апреля имели место протесты примерно в 200 городах и городках, и накал был таким, что новости 28 апреля о чисто южновьетнамской операции в «Клюве попугая» вызвали осуждение, как пример большой эскалации войны. Это случилось за два дня до участия американских солдат в операции или речи Никсона. Северные вьетнамцы активно орудовали в Камбодже почти больше месяца, и не было ни слова критики в адрес Ханоя. А действия южных вьетнамцев были осуждены в «Нью-Йорк таймс» («полный отказ от обещания президента относительно ухода из Юго-Восточной Азии»), в «Уолл-стрит джорнэл» («Американцы хотят приемлемого ухода из Индокитая, а не глубокого втягивания в ловушку») и в «Сент-Луис пост-диспетч» («шокирующая эскалация»). Южновьетнамский бросок был предназначен для оказания содействия нашему упорядоченному выводу. Но в конгрессе были почти немедленно возведены барьеры против оказания помощи Камбодже, которая сама страдала от беспощадного вторжения тех же самых противников и фактически идентичных подразделений, которые вели борьбу с нами во Вьетнаме. Сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным отношениям, сказал «Эн-би-си ньюс» 27 апреля после брифинга, который устроил очень сильно начавший уже заранее переживать Роджерс, что комитет оказался почти единодушным в том мнении, что оказание помощи Камбодже в ее сопротивлении захвату северными вьетнамцами «стало бы дополнительным расширением войны».

Все критические темы более позднего взрыва присутствовали еще до речи президента. Мы расширяли войну. Никакая военная акция не могла бы иметь успеха; следовательно, заявления о противном со стороны правительства были ложью. Утверждалось, что мы совершенно не властны в своих решениях, так что самый маленький шаг представился как ведущий к безусловным обязательствам в отношении сотен тысяч американских войск. Кризис доверия возник в связи с любым усилием добиться почетного выхода из войны. Так, пресса приветствовала доводы в речи Никсона 30 апреля простым утверждением от противного: они не верят ему. Это была «Военная галлюцинация – снова», как писала «Нью-Йорк таймс»: «Время и горький опыт исчерпали доверие американского народа и конгресса». Для «Вашингтон пост» это была «самовозобновляемая война», поддержанная «подозрительными свидетельствами, поверхностными аргументами и излишней риторикой». А для «Майами геральд» «сценарий с Камбоджей шокирующим образом схож с историей во Вьетнаме во времена Кеннеди и Джонсона. Мы все это уже слышали прежде – бессчетное количество раз». Массовое увлечение охватило дебаты.

Если до 30 апреля страсти накалялись постепенно, то новый всплеск начался с призывов к забастовкам и маршам студенческими лидерами, которые доказывали свое мастерство созданием конфронтации в предыдущие периоды проявления протеста. Заявления президента, колеблющегося от слезливости до жесткости, не помогали в изменчивой ситуации, в которой все могло быть неверно истолковано. Его неподготовленные ссылки 1 мая на «бомжей… взрывающих студенческие городки», насмешка, подслушанная журналистами во время посещения Пентагона, были ненужным вызовом, хотя они предназначены были всего лишь для одной небольшой группки студентов, которые бросали зажигательные бомбы и сожгли исследование всей жизни профессора Стэнфорда. Когда 4 мая четыре студента Кентского университета штата Огайо были убиты выстрелами военнослужащих Национальной гвардии, отправленных губернатором штата Огайо Джеймсом Родесом для успокоения в течение нескольких дней беспорядков, поднялась мощная волна шока, которая поставила нацию и ее руководство на грань психологического изматывания.

Администрация отреагировала заявлением чрезвычайной бесчувственности. Рону Циглеру было сказано заявить, что убийства «должны напомнить нам всем еще раз, что, когда инакомыслие превращается в насилие, происходит трагедия».

Движущая сила студенческих забастовок и протестов моментально усилилась. Беспорядки в студенческих городках и насилие вышли на первый план по сравнению с камбоджийской операцией как главная проблема для общественности. Вашингтон обрел вид осажденного города. Пик массового общественного протеста пришелся на 9 мая, когда толпа, по некоторым оценкам, достигшая от 75 до 100 тысяч человек, вышла на демонстрацию в жаркий воскресный полдень в Эллипсе, парке к югу от Белого дома. Полиция окружила Белый дом; кольцо из 60 автобусов было использовано как щиты на подступах к дому президента.

9 мая тысячи студентов, часто во главе с факультетским начальством, дошли до столицы, чтобы осудить «эскалацию» и «безумие» своего правительства. Тысячи адвокатов лоббировали в конгрессе прекращение войны, за ними были 33 ректора университетов, архитекторы, доктора, работники здравоохранения, медсестры и сотня членов советов управляющих из Нью-Йорка. Пресса подпитывала настроение. Передовицы выражали сомнения относительно заявлений об успехах в Камбодже, исходящих из Пентагона. Помимо этих мирных демонстраций, настроенные против войны студенты оказались весьма искусными в применении остроумной тактики крушения всего на грани с прямым насилием. Около 2 тысяч студентов Колумбийского университета сели на дорогу в час пик. Несколько студгородков были подожжены как костры мира. В Сиракузском университете огонь уничтожил новое здание, когда 2,5 тысячи студентов проводили рядом демонстрацию. Студенты 7 и 8 мая провели демонстрацию в финансовом районе Нью-Йорка. В отместку строительные рабочие, возводившие Всемирный торговой центр, спустились вниз на улицу Уолл-стрит и побили протестующих битами и другими самодельными подручными средствами. Этот случай потряс некоторых и заставил задуматься над тем, что нарушение гражданского порядка может опасно отразиться на демонстрантах. Но это не привело к замедлению темпов протеста; это только подкрепило Никсона в его уверенности в том, что массы американской общественности были на его стороне.

И действительно, опросы Гэллапа показали значительную поддержку действий президента. Когда народ спрашивали: «Как вы считаете, должны ли США направлять оружие и амуницию, чтобы помочь Камбодже, или нет?», 48 процентов тех, кому задавали этот вопрос, ответили «да», 35 процентов сказали «нет», 11 процентов воздержались от выражения своего мнения, в то время как шесть процентов дали квалифицированный ответ. Когда их спросили: «Одобряете вы или нет то, как президент Никсон решает камбоджийскую ситуацию?», 50 процентов выразили одобрение; 35 процентов выразили неодобрение; 15 процентов не выразили никакого мнения. И 53 процента опрошенных выразили поддержку того, как президент Никсон решает ситуацию во Вьетнаме; 37 процентов выразили недовольство; 10 процентов не высказали своего мнения.

Приливная волна критики со стороны СМИ и студенчества сильно влияла на конгресс. От вполне рациональной критики недостаточных консультаций президента эта волна перешла к усилению попыток узаконить вывод из Камбоджи и запретить повторный ввод американских войск. 13 мая в сенате начались дебаты по законопроекту о продаже военной техники за границу, к которому сенаторы Фрэнк Черч и Джон Шерман Купер внесли поправку, запрещающую распространение американской военной помощи и военную активность в Камбодже после 30 июня. С другой стороны, поправка, предложенная сенатором Робертом Бердом, предоставляла президенту право предпринимать любое действие, которое он посчитает необходимым, для защиты американских войск в Южном Вьетнаме. 11 июня поправка небольшим количеством голосов не была принята (52–47) во время того, что назвали пробным испытанием. Сенатские дебаты и парламентская перебранка продолжались семь недель, вплоть до одобрения сенатом 58 голосами за и 37 – против поправки Купера – Черча в ходе поименного голосования 30 июня. Сенат проголосовал, чтобы дать коммунистом свободу действий в Камбодже, несмотря на то, что, по мнению исполнительной ветви власти, это обрекало на гибель Южный Вьетнам. Законопроект был отправлен затем в согласительный комитет для устранения разногласий между палатой представителей и сенатом. Весь законопроект о продаже военной техники за границу оставался в согласительном комитете в течение оставшейся части 1970 года, заблокированный из-за отказа палаты представителей согласиться с прошедшей через сенат поправкой. К тому времени ущерб уже был в значительной степени нанесен; в середине вопиющего северовьетнамского вторжения противнику сказали через сенат о том, что Камбоджа стала их собственностью.

Если поправка Купера – Черча была сфокусирована на Камбодже, то поправка Макговерна – Хэтфилда к законопроекту о военных закупках преследовала цель прекращения индокитайской войны простым средством завершения всякого финансирования к концу 1970 года, позже продленного до 31 декабря 1971 года. Это предложение потерпело поражение в итоге благодаря действиям сената 1 сентября, проголосовавшего 55 голосами «за» и 39 голосами «против». Но сложился уже четкий трафарет. Противники войны в сенате выдвигали одну поправку за другой, заставляя администрацию вести бесконечные арьергардные бои, чтобы сохранить минимум гибкости для проведения переговоров. Ханою только можно было приостановиться в ожидании сбора урожая от наших внутренних разногласий.

Все это ускорило процесс роста разочарования. Консерваторы были деморализованы из-за войны, которая превратилась в отступление, а либералы парализованы из-за того, что они сами наделали, – поскольку они не могли полностью подавить осознание того, что именно либеральная администрация отправила полмиллиона американцев в Индокитай. Они тоже не очень-то хотели остаться лицом к лицу с последствиями их прежней деятельности или прилагать серьезные усилия по поддержанию порядка. Шло безоглядное бегство от ответственности. Довольно странно, но все группы, диссиденты и другие, сваливали ответственность на высшее руководство. Для выпускников прозвучало большой шуткой высказывание одного старшего преподавателя о том, что «единственным способом выбраться из Вьетнама является корабль». Практическим последствием стало то, что в отсутствие какой-либо серьезной альтернативы правительство оставалось только при своей собственной политике или должно было бы идти на капитуляцию.

Сама структура правительства рассыпалась на части. Исполнительная ветвь власти находилась в шоке. В конце концов, их дети и дети их друзей принимали участие в демонстрациях. Примерно 250 сотрудников государственного департамента, включая 50 дипломатических работников, подписали заявление с протестом против политики администрации. Плохо скрываемые разногласия между членами кабинета министров показывали, что исполнительная власть была точно так же разделена, как и вся страна. Министр внутренних дел Уолтер Хикель выразил свой протест открыто. 9 мая «Нью-Йорк таймс» сообщила, что государственный секретарь запретил высказывать разные домыслы относительно его подхода, – что едва ли можно считать полным одобрением президента. Группа сотрудников захватила здание корпуса мира и вывесила на нем вьетконговский флаг. Роберт Финч, министр здравоохранения, образования и благосостояния, отказался открыто объявить о несогласии со своим президентом и старым другом, – что на самом деле он сделал в частном порядке, – и большое число его сотрудников захватило конференц-зал в его ведомстве в знак протеста[171]. Президент представлял себя в виде скалы посреди этого бурного потока, но все эти пертурбации также сказались на нем. Делая вид, что ему все безразлично, он был глубоко травмирован ненавистью со стороны демонстрантов. Он отдал бы многое за то, чтобы обрести толику любви студентов к клану Кеннеди, которому завидовали и которым восхищались. В своей двойственности Никсон достиг такой точки переутомления, которая вызывала глубокую озабоченность со стороны его советников. Его нелепый визит к мемориалу Линкольна на встречу со студентами в пять часов утра 9 мая оказался только вершиной психологического айсберга.

Переутомление было отличительным признаком нас всех. Мне приходилось передвигаться из моей квартиры в окружении протестующих в цокольный этаж Белого дома, чтобы немного поспать. Несмотря на необходимость координации управления кризисом, большая часть моего времени проходила в компании несчастных, находящихся почти на грани паники коллег. Но еще больше – с демонстрирующими студентами и коллегами из профессуры. Я говорил довольно много и детально с Брайаном МакДоннеллом и Томасом Махони, двумя молодыми пацифистами, объявившими о своей голодовке в парке Лафайет до тех пор, пока все американские войска не будут выведены. Я разговаривал в ситуационной комнате с группами студентов из разных колледжей и аспирантур о первопричинах, какими я их видел, об их отчаянии, которое я считал более глубоким, чем обеспокоенность из-за войны.

Мне казались эти дискуссии со студентами гораздо более полезными, чем с их протестующими преподавателями. Проводя завтрак в ситуационной комнате с группой гарвардской профессуры, большая часть которых занимала высокие правительственные посты, по их просьбе, я предложил откровенно обсудить причины, лежащие в основе решения, но не для протокола. Многие были моими близкими коллегами и друзьями. Они не захотели принять это предложение. Они присутствовали там не как известные ученые, а как политические фигуры, представляющие избирателей у себя дома, кампус, объятый пламенем трагедии Кентского университета, равно как и войной. Прежде всего, они делали заявления как для печати, – но не для меня, – о том, что они присутствуют, чтобы выступить против меня. Они объявили, что отныне будут отказываться проводить какие-либо исследования или поддерживать консультативные отношения с правительством.

Их возражения против камбоджийского решения показали, что эта гипербола не относилась к администрации. Один очень уважаемый профессор представил как свой аргументированный анализ тот факт, что-де «кто-то забыл сказать президенту, что Камбоджа является страной; он действует так, как будто не знает этого. Неужели мы взяли на себя такое большое обязательство по отношению к Камбодже? Если это так, то это отвратительная внешняя политика. Если это не так, то это отвратительная внешняя политика». Он был убежден в том, что эта акция «явно подвергла угрозе вывод американских войск», – хотя на самом деле она проделала совсем противоположное. Этот профессор был готов поверить, на совершенно бездоказательной основе, в то, что министр обороны Лэйрд был не в курсе военных операций, прежде чем президент объявил о них. Он придерживался удивительной точки зрения о том, что «это была игра, в которую не следовало играть, даже если она будет выиграна по ее условиям». Другие говорили, что решение было «непостижимо», «намного ужаснее того, что наделал ЛБД[172]», «катастрофическим», «кошмарным». Один преподаватель выдвинул необычайную гипотезу о том, что операция, продлившаяся восемь недель на глубину примерно в 34 километра, могла привести наших военных начальников к идее о том, что применение ядерного оружия сейчас вполне возможно. Другой объявил, что мы спровоцировали все действия противоположной стороны.

Встреча завершила мой переход из научного мира в мир практических дел. Присутствовавшие были ведущими фигурами в своей области; люди, которые были моими друзьями, научные работники, занятия всей жизни которых должны были бы пробудить в них чувство перспективы. То, что они не были согласны с нашим решением, было вполне понятно. Я сам прошел длинный путь колебаний, прежде чем убедился в том, что иной альтернативы нет. Но отсутствие сочувствия, чрезмерная уверенность в своей правоте, отказ предложить альтернативу подкрепили два моих убеждения. Прежде всего, в том, что для достижения внутреннего мира в нашей стране война должна быть окончена, но также и в том, что в достижении этого на условиях, совместимых с любой международной ответственностью, мы не получим никакой помощи от тех, с кем я провел свою профессионально-научную жизнь. Раны должны быть залечены после завершения войны; в данном случае эти раны не будут залечены.

Камбоджа не была нравственным вопросом; ни Никсон, ни его оппоненты никогда не представляли это дело в таком свете. Мы столкнулись с сугубо тактическим выбором: является ли использование американских войск для нейтрализации убежищ на протяжении восьми недель лучшим способом поддержания установленного темпа и безопасности нашего выхода из Вьетнама и недопущения захвата Ханоем всего Индокитая. Разумные люди могли расходиться в своих мнениях; взамен прекратилась разумная дискуссия. Представление, сделанное президентом, которое возвело его решение до того же критического уровня, как и некоторые из критических вариантов выбора времен Второй мировой войны, было встречено критиками представлением о вышедшем из-под контроля и действующем совершенно иррационально президенте, который спровоцировал противника, и действия которого были аморальными, даже несмотря на то, что они привели к успеху.

Но действительным предметом дебатов было совсем не вторжение в Камбоджу. Это был тот же самый вопрос, расколовший страну на части во время моратория в предыдущем году: имелись ли какие-то условия, на которых Соединенные Штаты должны настаивать ради сохранения чести, мирового положения и понесенных ими жертв, или они должны потерпеть крах в своих усилиях немедленно и безоговорочно. Политическое урегулирование, как того требовал сенатор Фулбрайт, – иное, чем быстрое установление коммунистического правительства в Сайгоне, – было как раз тем, что Ханой всегда отвергал, как Ле Дык Тхо подтверждал мне лично в самых безоговорочных условиях не далее как три недели назад. То, что ни один из умеренных критиков не желал признавать, заключалось в том, что, если бы мы последовали их рекомендациям и отказали в помощи Камбодже, то вскоре у нас не было бы выбора, кроме принятия условий Ханоя, что никто из них не поддерживал. Наши оппоненты продолжали высказывать предположение, для которого не существовало ни одного малейшего подтверждения, – о существовании некоей неконкретной политической альтернативы, некоей магической формулы нейтралитета, сознательно отвергнутой. Паническое решение установить предельный срок 30 июня для вывода наших войск из Камбоджи явилось конкретным результатом давления со стороны общественности.

Отсутствие безопасности даже было боˊльшим на средних уровнях власти. Здесь воздействие публичного протеста было направлено на сдвиг дискуссии от того, как добиться успеха в операции, к выработке разных сдерживающих элементов: по использованию тактических воздушных ударов, о роли американских советников. Двойственный характер правительства в Вашингтоне неизбежно переходил на тех на этом поприще, кто скоро почувствовал, что Вашингтон не выдает призы за творческий и смелый подход к усилиям по преследованию противника в Камбодже. В этом смысле Камбоджа стала микромиром всех наших усилий в Индокитае.

Не бывает победителей, когда диалог в демократическом обществе терпит полную неудачу. Не может быть серьезной национальной политики, когда предпринимается попытка добиться решений за счет вылившихся эмоций и когда занимающие высокие посты вынуждены принимать меры, в которые они на самом деле не верят просто для того, чтобы успокоить протесты на улицах. Возможно, кто-то из критиков мог бы проявить больше понимания, если бы они знали о моих разговорах с Ле Дык Тхо, скрывавшихся из-за убежденности администрации в том, что нужна секретность для достижения успеха на переговорах. И, тем не менее, невозможно избежать впечатления, что большинству критиков президентские ошибки нужны были не более как предлог. (Они, возможно, осудили бы операцию за подрыв всех перспектив моих переговоров, если бы они знали о них.) Мы столкнулись с однообразным чувством, которое отвергало всякие объяснения как повторение избыточных заявлений предыдущих администраций. Критики редко затрагивали нашу коренную дилемму: как мы ответственно могли бы вывести войска и сократить военные операции, – что мы и делали, – позволив противнику открыть новый фронт.

Усилие, направленное на поиск умеренной альтернативы нашей политике, привело к возобновлению давления в плане установки фиксированного срока нашего полного ухода. 7 июня «Лос-Анджелес таймс» призвала к немедленному и полному уходу из Юго-Восточной Азии: «Пришло время для США покинуть Вьетнам и покинуть быстро и совершенно определенно». По словам газеты, не удосужившейся привести доказательства, полтора года «будет менее всего опасно, чем та политика, которую в настоящее время проводит этот президент». В июле журнал «Лайф» последовал примеру.

К сожалению, доводы для установления окончательного срока вывода войск со временем не стали лучше. Либо этот срок соответствовал вьетнамизации, а в таком случае совпадал с нашей собственной политикой, но лишал нас рычагов на переговорах. Либо он был совершенно произвольным, что в таком случае было почти равнозначно краху; и было бы почти совершенно невозможно оправдать риски человеческими жизнями в промежутках между выводом, прежде чем истечет крайний срок. Поэтому мы прекратили камбоджийскую операцию, все еще находясь на долгом пути ухода из Вьетнама, противостоя непримиримому врагу и в такой же степени непримиримой оппозиции внутри страны.

Итоги проделанной работы

Жертвами наших внутренних страданий, в конце концов, оказались кроткие люди Камбоджи. Годы спустя, когда камбоджийское правительство, которое мы поддержали, пало под коммунистическим господством, те, кто требовал годами, чтобы мы оставили Камбоджу, получили законный интерес к стремлению каким бы то ни было способом избежать ответственности за ужасающие последствия того, к чему частично привела их защита. Есть утверждения о том, что напряженность внутри Камбоджи, из-за которой был свергнут Сианук, возникла из-за движения на запад коммунистических сил, которое якобы было вызвано нашим вторжением в мае 1970 года[173] и нашими бомбардировками с 1969 года[174]. На самом деле, бросок на запад северных вьетнамцев стартовал в начале апреля, до нашего вторжения, и был спровоцирован только камбоджийским правительством, набравшимся наглости потребовать от них покинуть камбоджийскую землю.

Без нашего вторжения коммунисты захватили бы Камбоджу на несколько лет раньше. То, что правление этих фанатичных идеологов было бы более милосердным при тех обстоятельствах, вряд ли правдоподобно; когда тираны так далеки от своего народа, так зациклены на ужасные эксперименты социальных преобразований, действуют так слепо и упрямо, по-доктринерски, то никакие нормальные критерии не применимы. То были не непонятые гуманисты, которые от досады за наши действия пятилетней давности были доведены до убийства своего собственного населения. Такой дикий аргумент на самом деле приводился с вопиющим отсутствием доказательств, когда говорили о том, что жестокость красных кхмеров после победы стала результатом пятилетних американских и камбоджийских попыток оказать им сопротивление[175]. Никто не мог принять это как удовлетворительное объяснение, кроме апологетов кровожадных красных кхмеров. Сианук не верит этому. Они были людьми, которых он вышвырнул из Камбоджи в 1967 году, потому что они представляли угрозу его стране. Он сказал мне в апреле 1979 года, что лидеры красных кхмеров были «всегда убийцами» с самого начала[176]. Действия красных кхмеров во время пребывания у власти явились методологическим применением экономических теорий, взлелеянных за десятилетия идеологического фанатизма. Лидер Кхиеу Самфан в своей докторской диссертации в Париже в конце 1950-х годов написал, что камбоджийская экономика и социальная структура должны быть преобразованы путем мобилизации «спящей энергии крестьянских масс» против коррумпированных городов, – теория, которая была два десятилетия спустя применена с захватывающей дух скрупулезностью и зверством на грани геноцида[177].

То, что Ханой стал бы уважать независимость сторонника нейтралитета Сианука, когда он сам позже раздавил братский коммунистический режим как раз за грех независимости, не соответствует действительности. Это опровергается каждым заявлением, когда-либо сделанным нам со стороны Ле Дык Тхо. Мы попытали бы шанс с нейтральным Сиануком. К сожалению, к концу апреля 1970 года события и возмутительные поступки Сианука поставили его в положение, из которого он мог вернуться только как агент коммунистов. Именно Ханой – находясь под воздействием ненасытного стремления доминировать в Индокитае – вторгся в Камбоджу в середине 1960-х годов, создал движение «красных кхмеров» задолго до того, как американские бомбы упали на камбоджийскую землю. Именно северовьетнамские войска пытались удушить Камбоджу за месяц до нашего ограниченного нападения. И именно северовьетнамские войска свергли красных кхмеров в 1978–1979 годах. Если бы мы не вторглись в убежища, то Камбоджа была бы поглощена в 1970 году вместо 1975 года. Если что-то обреченно действовало на свободных камбоджийцев, так это усталость от войны, охватившая Соединенные Штаты.

Бедная Камбоджа позже стала причиной наших огорчений. Наши внутренние критики, потерпевшие неудачу в своих различных планах узаконить окончание войны во Вьетнаме, оказались гораздо успешнее в навязывания отказа от каких-либо действий в Камбодже. Даже несмотря на то, что один и тот же противник использовал Камбоджу в качестве базы, даже несмотря на то, что у Ханоя не было средств для усиления сверх того, что он уже делал, так что любое укрепление камбоджийских сил неизбежно ослабило бы Ханой или заставило его обороняться, американским советникам было запрещено законом находиться в Камбодже, а американская помощь была под жестким контролем. Камбоджийцы оттянули на себя большую часть боевой силы Ханоя на юге, но наши фонды помощи выдавались весьма и весьма скупо, составив в 1970 году около 200 млн долларов, и они были обусловлены ограничениями в плане того, что не могли быть израсходованы на «сохранение правительства Лон Нола» – удивительная политика помощи стране без поддержки ее правительства. Это отражало как опасение по поводу того, что мы могли бы «застрять» в Камбодже, как и в других странах Индокитая, так и до сих пор преобладающий миф о том, что мы оказались скорее заложниками Нгуен Ван Тхиеу, чем Ханоя. Никогда никто не объяснил, как ухудшение положения наших союзников в Камбодже и Лаосе облегчило бы нам достижение развязки во Вьетнаме.

Запрет конгресса на отправку военных советников в Камбоджу был воспринят так буквально нашим послом, что он запретил нашим военным атташе поездки по стране с целью получения информации о действиях камбоджийских военных подразделений. Камбоджа превратилась в болото; южновьетнамские войска действовали в ее приграничном районе; американские самолеты бомбили линии связи противника – и чем слабее были камбоджийские вооруженные силы, по большей части в результате ограничений на нашу помощь, тем больше они должны были полагаться на наши самолеты как на единственный свой стратегический резерв. Ирония не в последнюю очередь состояла в том, что критики выдавали как раз то, что они предавали анафеме: возрастающая опора на воздушную мощь. Ничего решающего не было позволено; северным вьетнамцам давалось время создать вооруженные силы красных кхмеров, когда те испытывали трудности на ранних этапах. Камбоджийская армия должна была действовать по голубиной версии доктрины Никсона, теряя силы до тех пор, пока ее безжалостный коммунистический противник не набрался сил для тотального удара, в то время как педантично-доктринерская Америка постепенно сокращала свои возможности для сопротивления.

Дилемма Камбоджи затронула даже двух сотрудников сенатского комитета по международным отношениям Ричарда М. Муса и Джеймса Дж. Ловенштейна, ежегодные поездки которых в Юго-Восточную Азию стали грозой для наших чиновников, потому что они оба выступали против войны и были большими умельцами в обустройстве бюрократических проволочек. Их доклады были полугодовыми залпами нападок конгресса на нашу вьетнамскую политику. Во время визита в Камбоджу в конце 1970 года Мус и Ловенштейн, однако, пришли к выводам, которые не очень сильно отличались от наших, и имели смелость изложить их. Главный упор их доклада состоял в том, что Соединенные Штаты делают действительно очень мало для Камбоджи, что камбоджийское правительство имеет широкую народную поддержку и что Соединенные Штаты подвели Камбоджу:

«Как нам показалось, существует значительная поддержка правительства генерала Лон Нола среди молодежи и интеллектуалов, что значительно отличается от ситуации в Южном Вьетнаме, а также среди гражданских служащих, членов сената и ассамблеи. … Имеет место очевидное чувство национального самосознания, понимания цели и решимость защитить страну без иностранных войск…

Камбоджийцам трудно понять сложные и запутанные элементы американской дилеммы в Юго-Восточной Азии сегодня. Изучая модель американского поведения в Азии за последние два десятка лет, они, как представляется, озадачены признаками американского колебания в вопросе об их вооружении для защиты от вторгшихся сил, вооруженных Китаем и Советским Союзом».

В то время как прежние доклады Муса-Ловенштейна, поддерживавшие преобладавшую концепцию, были отпечатаны в высококачественных буклетах и широко распространялись, этот отчет задержался на несколько дней внутри комитета. А затем, явно под давлением со стороны некоторых его членов, он был обнародован, – но в совершенно не привлекающей внимания форме. Сенатор Фулбрайт просто вставил его в Бюллетень конгресса США от 16 декабря 1970 года, наряду с несколькими газетными передовицами и без призыва обратить на него внимание и без публичного обсуждения[178].

Вопрос, атаковать или нет убежища, превратился в некоторый опасный рубеж, из-за которого могли возникнуть разногласия между честными и серьезными людьми. Но коль скоро северовьетнамские войска распространились по всей стране, коль скоро была создана «освобожденная зона» под коммунистическим контролем как шаг к свержению некоммунистического правительства в Пномпене (все это предшествовало любой американской реакции), жребий оказался брошенным. Нападение на убежища помешало немедленному краху Камбоджи, но не могло устранить долгосрочную угрозу. Те, кто выступал против изначального решения, сейчас пытались вернуться на круги своя, блокируя дальнейшую помощь камбоджийскому правительству. Но это не вернуло все в прошлое, как и не помешало расширению войны. Все, чего удалось добиться, так это дать Ханою и красным кхмерам передышку для перегруппировки и подготовки к окончательному удару. То, что оставалось от надежды на независимую, свободную и нейтральную Камбоджу, было обречено на гибель. Каковы бы ни были заслуги дебатов 1970 года, есть все основания утверждать, что Камбоджа оказалась в итоге жертвой нарушения нашего демократического политического процесса: как правительство, так и его критики могли создать препятствия на пути к целям друг друга и разрушить политику друг друга, не допустив никакой согласованной стратегии. Из этой смеси северовьетнамской решимости, внутрикамбоджийского соперничества и американских внутренних конфликтов все двигалось с неизбежностью греческой трагедии до тех пор, пока на эту живописную землю не опустился ужас, которого она не заслуживала и который никто из нас не имеет права забыть.

В июне 1970 года мы не считали, что дела непременно закончатся трагически. Мы по-прежнему стремились к балансу между твердостью и примирением, что придало бы максимальный стимул переговорам. Именно по этой причине мы попросили генерала Уолтерса передать послание 8 мая 1970 года с предложением об очередной встрече с Ле Дык Тхо. Я не рассчитывал, что Ханой примет это предложение немедленно. 6 мая Ханой «отложил» запланированную сессию открытых переговоров на авеню Клебер до 14 мая и сделал еще одно заявление в поддержку красных кхмеров. Но даже эта отсрочка была выполнена, как отметили это мои сотрудники, «в несколько осторожной манере», раскрывающей готовность держать переговорный канал открытым, – хотя бы только для того, чтобы не давать нам повода отказаться от прекращения бомбардировок. Ханой не отвечал много недель на предложение возобновить секретные переговоры с Ле Дык Тхо. 5 июня он отверг наше предложение о еще одной встрече, назвав это «временной приостановкой».

Но было ясно, что состоится новый раунд дипломатической активности, когда все утрясется и возникнет новый баланс сил на месте. 25 мая я на этом основании запросил в министерствах и ведомствах анализ дипломатических инициатив, с которыми могли бы выступить Соединенные Штаты в Индокитае. Я также предложил президенту назначить нового главу делегации на переговорах в Париже. Северные вьетнамцы настоятельно требовали этого как на открытых, так и на секретных переговорах. Я никогда не думал, что просто назначение главы делегации сдвинет переговоры с мертвой точки. Главный интерес Ханоя к парижскому форуму заключался в том, чтобы не дать нам повода возобновить бомбардировки Севера на том основании, что не ведутся серьезные переговоры. Как бы то ни было, я считал, что назначение главы лишит Ханой пропагандисткой уловки. Я предложил Дэвида К. Э. Брюса; Никсон с энтузиазмом согласился. Брюс принял предложение с чувством долга, так характерным для этого незаурядного дипломата.

Я никогда не встречал более выдающегося государственного служащего или более прекрасного человека, чем Дэвид Брюс. Отпрыск старинной семьи из Мэриленда, он имел глубокие корни как в Мэриленде, так и в Виргинии, и в разное время был членом законодательных собраний обоих штатов. Он написал о первых президентах, и его поклонники увидели в нем многие из аналогичных сильных качеств. Он посвятил свою жизнь на благо общества. Он доказал свою смелость, работая в УСС[179] во время Второй мировой войны. Красивый, богатый, эмоционально уравновешенный, он не страдал от необходимости настаивать на том, чтобы его взгляды возобладали, при помощи чего менее достойные люди превращали государственную службу в дело реализации своего эго. Его манера держать себя свидетельствовала о том, что он служил делу, которое выходит за рамки продолжительности жизни одного человека. Он источал убежденность в том, что его страна представляла ценности, которые нуждаются в проявлении внимания и заботы и которые стоит защищать. Его достоинство отрицало второсортность; его сдержанное красноречие подтверждало, что в обладающих высокими качествами людях содержание и форма неразрывны. Он видел человека, который в уникальной степени способен совершенствоваться через разум и такт в мире, несовершенства которого уступят – хотя и постепенно – под натиском терпения и доброй воли.

Брюс никогда не отклонял почетные просьбы президентов; но он и не рассматривал их через призму личных выгод. На протяжении 30 лет он служил президентам от обеих партий в качестве посла в Лондоне, Париже и Бонне. Ему пришлось поработать на президентов Никсона и Форда на вьетнамских переговорах, в Пекине и в НАТО – всегда с отличием. Он высказывал свое мнение, если требовалось, то открыто, но он не использовал свою работу как средство личного продвижения. Если можно сказать, у него был свой характер.

Немногие имели на меня больше влияния, чем Дэвид Брюс. В своих самых судьбоносных решениях я инстинктивно обращался к нему. Я не всегда принимал его совет; но мне всегда удавалось извлекать выгоду из его суждений, наслаждаться его чувством юмора и неизменным тактом. Он удерживал меня от слишком серьезного отношения к самому себе; он всегда вдохновлял меня убежденностью в том, что все наши серьезные надежды связаны с будущим нашей страны.

В июле 1970 года Дэвид Брюс, в возрасте 72 лет и обладая хрупким здоровьем, взялся за миссию, в которой он знал, что его визави преследует главную цель измотать его вусмерть. Он понимал, что умение вести дебаты не сможет заменить объективный баланс сил, на который его собеседники делали свою основную ставку. У него в Париже будет не так уж много славы, да он и не стремился к ней. Но он знал, что честь нации не пустой звук; мы на протяжении столетий никогда не предавали никого из тех, кто полагался на наши обещания.

Мы отправились в долгий путь, который, несомненно, будет болезненным. Но тяготы этого пути стали бы более терпимыми, если бы Дэвид Брюс был нашим попутчиком. И каждое его усилие, на которое он был бы готов пойти, носило характер сильной обоснованности делаемого во имя национального интереса.

XIII. Советская загадка: Европа, Договор ОСВ и встреча на высшем уровне

Постоянные колебания

Сверхдержавы зачастую ведут себя как два с ног до головы вооруженных слепца, на ощупь передвигающиеся по комнате, причем каждый считает себя в моральной опасности со стороны другого, который, по его мнению, имеет отличное зрение. Каждой стороне следует знать, что часто неопределенность, компромисс и несогласованность являются сутью определения политического курса. И, тем не менее, каждая сторона имеет тенденцию приписывать другой стороне постоянство, предусмотрительность и последовательность, что опровергается ее собственным опытом. Разумеется, со временем даже два слепых человека в комнате могут нанести друг другу большие увечья, не говоря уже о самой комнате.

Проблема с американо-советскими отношениями заключается не только в том, что существуют две соревнующиеся друг с другом бюрократические системы со своими допущениями и догадками. Существуют также две противоборствующие концепции переговоров. Американцы склонны считать, что каждый вид переговоров имеет свою логику, что их исход в большой степени зависит от умения заключать сделки, доброй воли и способности к компромиссам. Но если одна сторона переговоров имеет смутные полномочия наряду с таким же смутным общим желанием достичь соглашения, то возможность переговоров – изящная фраза, означающая то, что одна сторона знает, что другая примет, – становится самоцелью, а их исход предопределен: переговоры окажутся постоянным отступлением той стороны, которая привержена переговорам. Настойчивость и упорство в переговорной позиции подвергаются хуле в своей стране как «отсутствие гибкости», «проявление упрямства» или «отсутствие творческого подхода». Никакая позиция не может быть окончательной. Критики требуют большей гибкости; вскоре выдвигается предположение о том, что Соединенные Штаты обязаны преодолеть тупик, предложив уступки. Другая сторона, будучи в курсе того, что мы ставим фактически против самих себя, имеет максимальный стимул, чтобы твердо стоять на своем рассчитывая посмотреть, что еще мы сможем предложить.

Эти качества американских переговоров осложняли наши усилия в 1969 году; они были отягощены нашими внутренними дебатами. Внутри самой администрации мы должны были вести кажущуюся бесконечной битву против тех, кто хотел придать импульс переговорам проявлением жестов доброй воли. Многие утверждали, например, что нам следует воздержаться от наших программ ПРО и РГЧИН, иначе мы обречем на неудачу перспективы ограничения стратегических вооружений – хотя фактически именно ПРО и РГЧИН оказались среди наших немногих козырных карт. Точно так же нас предупреждали, что открытие Китаю приведет к ухудшению отношений с Советским Союзом; на деле же открытие привело к ликвидации завалов по нескольким вопросам с СССР.

Наши внутренние расхождения дали советскому руководству хорошую возможность обставить нас. Кремль подчеркивал свою готовность начать переговоры по ОСВ, например. В то время как Белый дом хотел увязать наш ответ с общим советским поведением, другие члены нашего правительства занимались поиском бесчисленных путей, начиная с утечки информации через прессу и кончая неофициальными намеками, делали все, чтобы стало известно, что оно готово, более того, жаждет начать переговоры. Советское посольство под умелым руководством Добрынина распространяло среди журналистов и руководства конгресса словечко о том, что торговля внесла бы главный вклад в ослабление напряженности. Когда Белый дом стремился настаивать на том, что торговля сопутствует, а не предшествует улучшению политических отношений, разные министерства, как и руководящие члены конгресса, настойчиво начинали давить в плане скорейшего ослабления ограничений в области торговли. В силу этого большая часть нашего первого года ушла на убеждение как Советов, так и нашей бюрократии в том, что мы намереваемся базировать наши переговоры на учете нашего национального интереса, а не на абстрактных лозунгах, и вести их на основе строгой взаимности, а не «жестов» или «сигналов». К концу 1969 года ни та, ни другая сторона не достигла ни одной из своих изначальных целей, но также казалось, что осторожный обмен уколами близился к концу. Канал связи – мои беседы с советским послом Анатолием Добрыниным – стал все активнее к концу 1969 года, обычно по советской инициативе. Мы добились успеха в доведении до сведения Советов и с небольшим опозданием до нашей бюрократии, что мнение президента носит решающий характер. Но то, что прошло по этому каналу связи в начале 1970 года, было столь же неубедительно, как и начало шахматной партии, когда жертвуются мелкие фигуры. Каждый игрок был полон решимости избежать непоправимой ошибки; шаги были осторожными; они раскрывали возможный минимум намерений и поэтому заставляли партнера действовать даже еще осторожнее.

Когда мы с Добрынином встретились 22 декабря 1969 года для общего обзора обстановки, он вкрадчиво заметил, что Москва рассчитывает иметь дело с Никсоном еще в течение семи лет. Действительно, это было бы слишком долго для Ханоя. Удивительно, но он высказался в том духе, что у Москвы нет реальных интересов в Юго-Восточной Азии; она оказалась вовлеченной на основе «недопонимания». Он не объяснил, в чем состояла суть этого недопонимания. Китай, по мнению Добрынина, был единственным, кто получал выгоду от продолжения войны.

Добрынин перечислил то, что, по его словам, представляло собой разочарования для Советского Союза: давление администрации в пользу ПРО, застопорившиеся ближневосточные переговоры, отказ от приглашения Громыко в Белый дом, хотя Никсон принимал заместителя министра иностранных дел Румынии, наша попытка обусловить каждые переговоры еще чем-то (увязка). Все это завершалось его вопросом о том, сможем ли мы начать фундаментальные переговоры в рамках этого канала связи, даже если мы решили отложить реализацию любых взаимопониманий до окончания войны во Вьетнаме. Я сказал Добрынину, что считаю возможным позитивный ответ.

Вновь мы встретились 20 января 1970 года. Предлогом была советская нота протеста против заседаний комитетов западногерманского парламента в Западном Берлине. Примечательно, что нота была передана по президентскому каналу связи, по которому она не получала бы публичности; Москва, что совершенно очевидно, не хотела кризиса в Центральной Европе.

Добрынин воспользовался возможностью, чтобы спросить о нашем недавнем раунде варшавских переговоров с китайцами. Он рассчитывал на то, что я понимаю, что этот вопрос представляет собой «болезненную» точку для Москвы. Надо ли было мне его информировать? Это постоянное беспокойство Советов относительно Китая непонятно мне ни сейчас, ни тогда. Подобная неуверенность в безопасности была очевидна спустя почти десять лет в связи с китайско-японским договором. Беспрестанные запросы не могли приносить какого-то позитивного результата. Если у Советского Союза и была реальная причина для беспокойства, то вряд ли он мог бы получить правдивый ответ. Вероятнее всего, это напоминало нам о нашей стратегической возможности – это, несомненно, было одним из результатов, достигнутых в 1969 году. Начальство Добрынина в Москве своим бюрократическим способом полагало, что их нельзя обвинить в игнорировании варшавских переговоров, если они могли показать запись того, что такой вопрос задавался, – и они совсем не думали о том, какими незащищенными они представлялись, задавая такой вопрос.

Я всегда выступал против информирования Москвы о наших переговорах с китайцами, потому что это давало Советам весьма легкую возможность разыгрывать собственную версию игры с Пекином, чтобы вызвать страх у китайцев по поводу реальности советско-американского кондоминиума. В силу этого я ответил, что, если Москва так «болезненно» реагирует, то его начальники не поверят ничему из того, что я рассказал бы ему. Даже без брифинга должно быть ясно, что мы не намерены «использовать» Китай в качестве военной угрозы. В то же время Москва должна была бы понять, что у нас тоже есть своя «болезненная» точка – Вьетнам. Я указал на то, что недавние передачи с американскими военнопленными по московскому радио являются недружественным актом.

Настоящей целью Добрынина на встрече было, однако, желание продолжать начатый 22 декабря обмен мнениями об использовании этого канала. Он вначале сделал нехарактерную для него неуклюжую попытку прозондировать через меня возможность проведения встречи на высшем уровне, спросив о предполагаемом высказывании японского посла о том, что Никсон нацелен на встречу с советскими руководителями в конце лета или в начале осени. Я заверил его в том, что, когда мы будем готовы к встрече на высшем уровне, то не станем делать свои заходы через третьи страны.

И, наконец, Добрынин передал реакцию Москвы на наш предыдущий обмен мнениями. Советское руководство приветствовало серьезные обсуждения по этому каналу. Он предложил, чтобы мы затрагивали одну тему за одну встречу. Он кратко представит советские взгляды на европейскую безопасность; возможно, до возобновления переговоров по ОСВ в апреле я смог бы обрисовать наш основной подход. Я согласился с таким алгоритмом.

Таким образом, к концу января 1970 года мы, как представляется, были в начале серьезного диалога. Но, как часто бывало, Советы меняли свой курс непредсказуемо. Обещанного обсуждения европейской безопасности так и не произошло вообще; Добрынин просто не возвращался к этой теме. Не было и значимых разговоров о переговорах по ОСВ. Вместо этого Добрынин появился в моем кабинете 31 января с предупреждением от премьера Косыгина относительно израильских военных действий вдоль Суэцкого канала. Если израильские воздушные налеты в глубь территории Египта будут продолжаться, говорилось в ноте, Советский Союз «будет вынужден обеспечить, чтобы арабские государства получили в свое распоряжение средства для того, чтобы «дать отпор» Израилю. Прохладное, но вежливое письмо от Никсона отвергало обвинения и не оставляло сомнений в том, что Соединенные Штаты окажут сопротивление советской эскалации на Ближнем Востоке[180]. 10 февраля Добрынин, несколько сдержанный, вернулся к обвинениям, утверждая, что письмо Косыгина было предназначено не для передачи угрозы, а для определения дилеммы.

Неделю спустя Добрынин появился с необычной жалобой, которая вновь продемонстрировала присущее Советам чувство неуверенности в своих силах и в то же самое время умело ставила нас в позу обороняющихся. Он указал, что в недавно опубликованном президентском докладе о внешней политике, эпопее из 40 тысяч слов, единственными иностранными руководителями, упомянутыми по имени, были президенты Нгуен Ван Тхиеу и Чаушеску. Его руководители, по всей видимости, пришли к выводу о том, что мы не принимаем их серьезно. Я вежливо отклонил эту удивительную точку зрения, до какой-то степени изворотливо сообщив ему, что доклад был написан преимущественно для американской аудитории. Добрынин тогда сказал о безобидной фразе в европейском разделе этого же доклада в том смысле, что «единственной постоянной вещью» в мире является «неизбежность перемен». Означает ли это, что мы больше не признаем существующую разграничительную линию в Европе? Я ответил, что странно для марксиста возражать против философской ссылки на неизбежность перемен. Мы не выступаем против существующих национальных границ, но мы не признали восточногерманскую границу как национальную границу. Я знал, что Советы собирались начать деликатные переговоры с канцлером Вилли Брандтом относительно германского урегулирования, и не собирался что-то давать для их рычага.

Добрынин вновь заверил меня в том, что его руководство готово продолжать его конфиденциальные обмены со мной, в частности, по переговорам ОСВ. Он, однако, по-прежнему оставался без указаний относительно конкретной темы обсуждений. Затем 10 марта незадолго до определения даты начала официальных переговоров по ОСВ Добрынин поднял вопрос: стоит ли ему и мне сосредоточиться на «всеобщем» или на «ограниченном» соглашении по ОСВ. Я сказал ему, что главная проблема в том, чтобы получить хоть что-то конкретное. В течение недели после этого разговора мы узнали, что самые передовые советские зенитно-ракетный комплексы (СА-3)[181] поступают в Египет вместе с советским персоналом, который будет управлять ими. Так, в течение 10 дней я встретился вновь с Добрыниным и сказал ему твердо, что это напоминает их поведение во время кубинского ракетного кризиса. Мы непременно проследим, чтобы военный баланс сохранялся. 7 апреля Добрынин вновь зондировал возможность обмена по договору ОСВ: Москва расценит это как знак доброй воли, если я изложу нашу позицию до ее представления на стол переговоров в Вене. Это позволило бы рассмотреть вопрос в Кремле на самом высоком уровне до того, как специалисты в министерствах загонят себя в состояние полной негибкости.

До того как мы приступили к этим темам, Добрынина отозвали в Москву на консультации, а там и вмешался кризис в Камбодже. Но произошло достаточно такого, чтобы можно было понять, что Кремль не имел четкой линии. Он пытался одновременно и давить, и искать примирения. Он поднимал вопросы, которые не решал, и вызывал конфронтацию на Ближнем Востоке, не имея какой-то при этом четкой цели. Что лежало за этой сумятицей в поведении?

Загадка советского поведения

Даже в самые спокойные времена картина советского руководства, действующего на основе глубоких долгосрочных расчетов, как представляется, выглядела бы неким преувеличением. Политбюро, комитет из, как правило, 15 влиятельных руководителей принимает окончательные решения. Несомненно, Генеральный секретарь партии – Леонид Ильич Брежнев с 1964 года – имеет самый важный голос. Он может определять повестку дня заседаний политбюро; контролирует секретариат; имеет решающий голос при отборе новых членов. Как бы то ни было, но со времен Сталина ни у одного генерального секретаря не было неконтролируемого права все решать самому, – хотя Брежнев со всей очевидностью наращивал свое влияние и занимал лидирующие позиции с 1971 года. Он должен добиваться консенсуса; несомненно, существуют соперничающие направления идеологического толка и центры влияния, которые следовало примирять между собой по любому вопросу.

Громоздкий характер этого механизма особенно выделяется на фоне резкого разделения между органом выработки политики, политбюро, и исполнительными органами правительства. Бюрократия уполномочена рассматривать вопросы только в сфере их компетенции; она, как оказывается, не имеет права высказывать мнение по поводу специальных тем, находящихся в компетенции других министерств и ведомств, даже если они взаимосвязаны по существу. Таким образом, министерство иностранных дел может высказывать свое мнение по политическому значению предложений по контролю над вооружениями, но не по военным аспектам. Министерство обороны является единственным уполномоченным органом в военных вопросах, но мало что решает в вопросах дипломатии. Все споры между ведомствами передаются на рассмотрение в политбюро. Вплоть до 1973 года, когда Громыко и маршал Андрей Гречко стали членами политбюро, ни министерство иностранных дел, ни министерство обороны, которые они возглавляли, не были представлены в этом органе в течение десяти лет. До повышения и избрания членом политбюро Громыко у меня временами создавалось впечатление о том, что я лучше информирован о советских военных развертываниях, чем он. Наши члены делегации на переговорах по ОСВ явно ставили в неловкое положение военных офицеров советской делегации, обсуждая советские военные диспозиции в присутствии советских дипломатов. На первых этапах один из их офицеров предложил в приватном порядке нашей делегации, что было бы лучше, если бы технические военные темы не поднимались в присутствии дипломатов.

Процесс принятия политических решений в Советском Союзе очень сложный, даже когда генеральный секретарь занимает безоговорочно лидирующее положение, а политбюро едино. Оно имеет тенденцию наращивать мускулы в периоды смены руководства. В таких обстоятельствах главные линии политики, которые были когда-то выработаны, проводятся с целенаправленной негибкостью, подкрепленной типичным русским упрямством. Во времена борьбы за власть вполне возможно следование разным курсам, не совпадавшими друг с другом, до тех пор, пока какой-либо кризис не приводил к необходимости принятия четкого и однозначного решения. Советский Союз впадал в кризисы, которые в значительной мере были незапланированными и подвергали угрозе добрую волю в силу того, что какое-то событие – такое, как предстоящий съезд партии, – привлекало к себе все внимание высшего руководства или придавало больший вес какой-либо части его огромного, сложного бюрократического механизма.

Таким периодом явилось начало 1970 года. Когда Никсон стал президентом, Алексей Косыгин, премьер, казался главной фигурой по вопросам внешней политики в политбюро. Вся переписка от советского руководства отправлялась от его имени. Он встречался с президентом Джонсоном в Глассборо. Когда шел зондаж возможности проведения встречи на высшем уровне, непременно упоминалось его имя. Но точно так же очевидно было и то, что на протяжении этого периода Брежнев наращивал свое влияние. Он, как представляется, расширил свою роль от управления партийными делами и внутренней экономикой до международной политики. Партийный съезд, обычно проводившийся раз в четыре года, был запланирован на 1970 год. (Он, однако, не был проведен фактически до весны 1971 года.) Это стало причиной установления господства Брежнева; с весны 1971 года почти все обмены на высшем уровне проводились с ним.

Это означало, что 1970 год стал годом переходного периода, в котором советское руководство, вероятно поглощенное своим собственным внутренним маневрированием, реагировало на события с тактической точки зрения. Более того, внутренние беспорядки в Америке из-за войны во Вьетнаме толкали его на использование возможностей для получения определенных выгод.

2 февраля я отправил президенту служебную записку, в которой указал на то, что этот период корректировок был усугублен серьезным хроническим внутренним кризисом в Советском Союзе. Темпы экономического роста падали, по большей части в силу технической отсталости. После падения Хрущева новые руководители настроились на увеличение производства потребительских товаров и одновременно на рост расходов на оборону, включая наращивание сил на китайской границе. Хотя это вело к перенапряжению экономики, советское руководство надеялось, что индустриальная реформа даст новый стимул инвестированию и развитию. Эти надежды кончились разочарованием: «Причина, разумеется, в том, что советские руководители не хотят оказаться перед лицом провала собственных реформ в промышленности. Никто из руководителей не может предложить новую программу реформ, которая ускорила бы экономический прогресс и одновременно сохраняла бы централизованный политический контроль. В этом главная советская дилемма». (На это Никсон добавил свой комментарий на полях записки: «Это главное».)

Я пришел к такому выводу, что борьба за власть наверху, таким образом, вполне вероятна:

«Партийный съезд, который ожидается в этом году, может принести проблемы верхушке. Все высшие руководители хотят обеспечить все так, чтобы их сторонники сохранили ключевые посты. Старшая по возрасту группа во главе с Брежневым может попытаться расширить свои полномочия на съезде, в то время как более молодая группа постарается блокировать эту возможность».

В итоге внутренняя напряженность не дошла до взрывоопасной точки. Но два из тех, кого я посчитал как принадлежащих к «более молодой» группе – Дмитрий Полянский и Александр Шелепин – вскоре были вычищены с высоких постов. Брежнев явно согласился бы с моим анализом относительно того, кто вероятнее всего забрал власть в свои руки.

Неопределенности с политикой Кремля продолжались в течение всей весны. В записке от 5 мая на имя президента я перечислил дальнейшие признаки неясной и противоречивой советской политики. Дело касалось предложений, которые быстро отзывались, и ссылок в речах на решения, которые уже были отменены:

«Сложился консенсус внутри правительства, и с этим соглашались некоторые ведущие научные специалисты, как представляется, суть которого состоит в том, что фактически возникли проблемы в руководстве, но все решается, хотя, может быть, и временно, в пользу Брежнева.

Его образ представляется более ярким – в результате частого появления на общенациональном телевидении; его уверенность со всей очевидностью отражается в речах, затрагивающих широкие аспекты и касающихся важных внутренних тем и внешнеполитических вопросов. А несколько изменений в составе персонала второго уровня… дают предположение о том, что он лидирует».

В июне 1970 года пленум Центрального Комитета и выборы в парламент СССР (Верховный Совет) подтвердили ведущее положение Брежнева. 1 июня я проанализировал для президента вероятные внешнеполитические последствия:

«Лидирующее положение и растущая мощь Брежнева не скажется немедленно с политической точки зрения. На съезде он встал на сторону потребителя, оттеснив на второй план тяжелую и оборонную промышленность и выдвинув свою «мирную программу». Он повторил обе темы в своем заключительном выступлении. Важнее может быть то, что, если он получит больше власти и в силу этого, может быть, несколько больше свободы действий, он, таким образом, может оказаться более склонным к продвижению по некоторым международным проблемам, которыми мы занимаемся, – ОСВ, Берлин и т. п.».

Но прежде чем Советы встали на курс ослабления напряженности, они попытались изолировать нас «избирательной разрядкой» – улучшением отношений с нашими европейскими союзниками, увеличивая давление на нас. Советские руководители увидели возможность для этого лавирования в политике нового канцлера в Западной Германии Вилли Брандта; в течение нескольких месяцев ост-политик, восточная политика, была в центре внимания.

Восточная политика

Через несколько месяцев оказалось гораздо понятнее, почему Добрынин не стал действовать в продолжение своего же сделанного 20 января предложения представить советскую точку зрения на европейскую безопасность. Москва посчитала, что будет лучше выйти напрямую на Бонн, чем задействовать нас. Зимой 1969 года Вилли Брандт проявил инициативу с предложениями как к СССР, так и к Восточной Германии осудить применение силы и принять статус-кво в Центральной Европе. Советские руководители и их восточногерманские подопечные были явно заинтригованы перспективой впервые с 1930-х годов иметь дела с социал-демократическим правительством в Германии. Москва одновременно начала переговоры с Пекином по давно вызревавшему пограничному спору. Как, возможно, представлялось Советам, появился некоторый шанс ослабить давление по обоим фронтам в одно и то же время; если бы они смогли обеспечить признание Брандтом статус-кво в Европе, это представило бы собой изоляцию китайцев. А договоренность напрямую между Бонном и Москвой принесла бы дополнительные дивиденды в виде исключения Соединенных Штатов из решения главной европейской проблемы, создания прецедента, который мог бы побудить других европейцев больше смотреть в сторону Москвы, чем Вашингтона. Со временем это неизбежно привело бы к ослаблению внутринатовских связей.

Поскольку, как уже отмечал, я пришел к выводу о том, что решение Брандта откорректировать политику его предшественников из числа христианских демократов было неизбежным и потенциально приносящим пользу, это могло бы случиться только в том случае, если бы она не давала в руки Советам преимущества над политикой Германии и Европы. Если бы нам не удалось получить некоторый контроль над процессом, Брандт стал бы все более зависимым от Советского Союза и его доброй воли в деле выполнения германских целей в новой политике. 16 февраля я написал президенту о возможных последствиях:

«Более всего беспокоящие аспекты восточной политики, однако, носят более долгосрочный характер. До тех пор пока он ведет переговоры с восточными странами по вопросам, которые сейчас на столе переговоров, – признание ГДР, граница Одер-Нейсе, различные возможные варианты по Берлину, – у Брандта не должно быть каких-либо серьезных трудностей в поддержании его основополагающей прозападной политики. …

Но если предположить, что Брандт добьется какой-то степени нормализации, то он или его преемник могут обнаружить для себя раньше времени, что преимущества, на которые они рассчитывают, и не проявились. …Уже вложив многое в свою восточную политику, немцы могут в данный момент столкнуться с мучительным выбором. Следует помнить, что в 1950-е годы многие немцы не только в СДПГ под руководством Курта Шумахера, но и в консервативных кругах были очарованы Востоком или покорены представлением о Германии как о некоем «мосте» между Востоком и Западом, выступали против включения Бонна в западные организации на том основании, что это навсегда закрепило бы разделение Германии и препятствовало бы восстановлению активной роли Германии на Востоке. Такого рода дебаты относительно основополагающей позиции Германии могли бы вновь возобновиться в вызывающей разногласия форме, не только разжигая немецкие внутренние дела, но и вызывая подозрения среди западных коллег Германии в плане ее надежности как партнера»[182].

И, тем не менее, не было смысла пытаться подорвать политику Брандта; единственный доступный для нас вариант заключался в том, чтобы придать неизбежному конструктивное направление. Коалиция Брандта была избрана на основании программы, которую он сейчас претворял в жизнь. Мы могли бы прервать его «ост-политик» только путем крупного вмешательства во внутреннюю политику Германии, отчужденностью от наших союзников и (как опасался президент Помпиду) переделкой НАТО в германо-американский альянс за освобождение Восточной Европы. И у нас не было никакой альтернативы взамен. Именно опасения «освободительной политики» Германии заставляли Помпиду и Гарольда Вильсона одобрить подход Брандта открыто и давить на нас в приватном порядке, чтобы мы последовали их примеру. Да и наше общественное мнение не поняло бы политику настаивания на немецком объединении против воли германского правительства. Мы не могли бы быть больше немцами, чем сами немцы. Напротив, мы становились бы все больше мишенью для нападок по поводу того, что мы уничтожили благоприятные перспективы ослабления тяжелых последствий разделения Германии.

В силу этого я настаивал на том, чтобы Никсон согласился с политикой Брандта и использовал наше влияние для того, чтобы встроить ее в более широкие рамки, нежели немецкий национализм. Брандт тоже приложил руку в деле снятия тревог, поддерживая тесные связи с нами. Конечно, новое германское правительство скорее информировало, чем консультировалось. Они сообщали о прогрессе и не просили советов. Но это было тоже как раз то, что мы предпочитали. Меньше всего мы бы хотели быть ответственными за переговорные позиции Германии, которые превращались в тяжелую внутреннюю проблему в Западной Германии. Я убеждал Никсона в том, «что любое одобрение, которое мы выскажем Брандту, не должно быть больше общей поддержки улучшения отношений ФРГ с Востоком – без одобрения конкретных шагов ФРГ».

Но у нас были и ресурсы, которые не давали Советскому Союзу использовать восточную политику для отделения нас от наших европейских союзников. Во-первых, ни один западногерманский руководитель не мог позволить себе проводить политику, которую мы бы весьма сильно не одобряли. Его внутреннее положение не позволило бы этого; его собственные убеждения отвергли бы это; ни один разумный расчет всех «за» и «против» не поощрял бы такой шаг. Более того, чем дальше Брандт шел к признанию Восточной Германии, тем более необходимым для него становилось соглашение по Берлину. Берлин стал ключевым вопросом для всей этой головоломки по одной простой причине. Любые договора, достигнутые Брандтом на переговорах с СССР и Восточной Германией, должны были быть ратифицированы западногерманским парламентом, где коалиция имела минимальнейшее большинство. Соглашение, улучшающее безопасность Берлина, было самым ощутимым и убедительным достижением, которое можно было считать неким эквивалентом противоречивым договорам Брандта, в своем лице по существу олицетворявшим признание Германией своего разделения. Стало очевидно, что восточные договора Брандта могли бы быть ратифицированы только с каким-то соглашением по Берлину. Соглашение по Берлину требовало согласия всех четырех военных держав (Соединенных Штатов, Великобритании, Франции и Советского Союза). В силу этого наше активное сотрудничество носило решающий характер; только мы одни имели мощь, которой можно было бы противопоставить реальность изоляции Берлина. Со временем мы получили тем самым главный голос в этом процессе, независимо от того, как он начинался.

В такой обстановке, без какого-то энтузиазма, но и не без доверия, мы оказали нашу поддержку историческому курсу Брандта. Провозглашая свою политику 14 января 1970 года, он заложил шесть принципов для переговоров с Востоком, включая сохранение прав четырех держав на Берлин и улучшение условий в городе. Пять дней спустя руководитель восточногерманской коммунистической партии Вальтер Ульбрихт согласился вести переговоры без предварительных условий о внутригерманских отношениях. Вторым удивительным шагом стало предложение 11 февраля восточногерманского премьера Вилли Штофа о проведении прямых переговоров. После некоторых препирательств по поводу места было решено, что оба руководителя встретятся в Эрфурте в Восточной Германии 19 марта. Параллельно с шагами между двумя Германиями Бонн также начал обсуждения с СССР по договору об отказе от применения силы. Предварительные контакты западногерманского посла в Москве завершились предсказуемым тупиком из-за того, что Советы настаивали на том, чтобы ФРГ прежде признала Восточную Германию. Брандт тогда решил поднять уровень переговоров, назначив Эгона Бара, свое доверенное лицо, возглавить второй раунд. Бар проинформировал меня об этом шаге по закрытому каналу. 20 февраля после его возвращения из Москвы Бар использовал закрытый канал вновь, чтобы передать свои обычно оптимистические оценки проведенных переговоров. Он считал, что Советы были «серьезно заинтересованы» в возможности договора, отвергающего применение силы, и были на грани выдвижения конкретных предложений, одобренных политбюро.

Но переговоры Бара убедили его в том, что увязка с Берлином является нашим козырем в рукаве. Бар заверил меня в том, что он оказал нажим на Громыко с целью достижения согласия на бесперебойное движение гражданских лиц в Берлин, существенный аргумент для немецкого общественного мнения. Громыко не отреагировал, но взял вопрос на заметку. Бар хотел быть уверенным в том, чтобы переговоры по Берлину не отставали от немецких переговоров. У меня было совершенно иное мнение; как только немецкие переговоры будут завершены, наши переговорные позиции по Берлину значительно улучшатся, потому что Советы будут очень хотеть, чтобы восточные договоры были ратифицированы.

После задержки переговоров по Берлину на полгода Советы начали ощущать те же самые реалии. 10 февраля Советы официально пригласили Соединенные Штаты, Великобританию и Францию начать переговоры о Берлине 18 февраля. Такой короткий срок был совершенно нереален, учитывая особые процедуры консультаций с союзниками. Но это свидетельствовало о советской готовности; и это высветило нашу возможность улучшить нашу позицию в Берлине, но только до тех пор, пока мы не позволим себя запугивать. Я рекомендовал президенту, чтобы мы приняли советское предложение, но разбили переговоры на этапы так, чтобы Советы не смогли стравить союзников друг с другом двумя одновременными видами переговоров. Это привело к осторожному обмену любезностями, этакому менуэту, во время которого ни мы, ни наш немецкий союзник не могли раскрыть свои позиции. Брандт хотел ускорить берлинские переговоры, чтобы он смог использовать их в качестве рычага и, если понадобится, сложить ответственность за любой провал своей восточной политики на нас. А мы, наоборот, предпочитали более неспешный шаг, чтобы от нас не потребовали плату за прогресс во внутринемецких переговорах монетой в виде прав четырех держав в Берлине.

Брандт написал Никсону 25 февраля, сообщив официально о визите Бара в Москву и ненавязчиво настаивая на скорейшем начале берлинских переговоров. Мы ждали до 12 марта, чтобы дать ответ. В письме Никсона содержалось согласие выработать единую западную позицию; мы предложили, чтобы берлинские переговоры четырех держав могли начаться 26 марта. Сложность и запутанность берлинского вопроса, необходимость выработки общей западной позиции и резко противоречащие друг другу мнения, сложившиеся на протяжении многих лет, – все это говорило о том, что переговоры по Берлину будут затяжными. Брандт мог бы выбрать более ускоренные темпы в связи со своими двусторонними инициативами. Стиль Бара, его главного переговорщика, делал это неизбежным. Все это усиливало наши рычаги воздействия. Если говорить дипломатическим языком, я не считал медленные темпы берлинских переговоров тактическим недостатком.

Встреча Брандта с Вилли Штофом в Эрфурте стала крупным успехом. Ее приветствовали с огромным энтузиазмом восточногерманские толпы людей, которые начали кричать «Вилли, Вилли», а затем, сообразив, что оба участника имеют одинаковые имена, сменили свои приветствия на «Вилли Брандт». Не было никакого крупного соглашения в итоге; значение события состояло в том, что впервые руководители разделенной Германии встретились и провели переговоры. Классическая западная позиция – о том, что любое европейское урегулирование предполагало объединение Германии – тем самым кануло в Лету.

Так обстояли дела, когда Брандт осуществил свой первый визит в Вашингтон в качестве канцлера тремя неделями позже. До прибытия Брандта я в приватном порядке увиделся с Эгоном Баром 8 апреля в моем кабинете в Белом доме. Он проинформировал меня в деталях относительно своих переговоров в Москве, хотя по каким-то причинам не упомянул о трех «новых документах», которые он передал Советам, но никогда не обсуждал с нами. (Добрынин, никогда не желавший расширять какие-то потенциальные трещины в единстве союзников, упомянул мне о них!) Бар был уверен в том, что Советы будут настаивать на том, чтобы восточные немцы нормализовали отношения между Бонном и Восточной Германией, и что они облегчат доступ в Берлин. Мы же хотели, конечно, не просто советского административного жеста, который мог бы быть отменен произвольно, а какого-то правового режима, подкреплявшего выживаемость Западного Берлина. Встреча Брандта с Никсоном прошла очень хорошо, как я описывал в Главе XI. Брандт покинул Вашингтон, получив общее одобрение своей политики. Западногермано-советские переговоры возобновились с 12 по 22 мая и завершились соглашением о «принципах». На полугодовой встрече министров иностранных дел Североатлантического альянса в Риме 26–27 мая Брандт получил мощную поддержку со стороны всех своих союзников.

Все это время внутри Западной Германии нарастали противоречия. Оппозиционные христианские демократы яростно набросились на политику Брандта. Бывший канцлер Кизингер предупреждал, что скоро наступит «час расплаты»; Райнер Барцель, успешно соперничавший с Кизингером за лидерство в оппозиции, зловеще объявлял: «вернитесь, пока не слишком поздно». Переговорный документ Эгона Бара просочился в немецкую прессу, приведя в последующем к разжиганию страстей. Случившийся фурор четко выявил, что никакой договор с Советским Союзом не будет ратифицирован западногерманским парламентом до тех пор, пока не будет удовлетворительного соглашения по Берлину.

Брандт, получивший поддержку в виде хороших результатов на местных выборах в июне, решил перейти в финальную стадию своих переговоров с СССР, назначив министра иностранных дел Вальтера Шееля главным переговорщиком. Через 12 дней Шеель в Москве парафировал проект договора об отказе от применения силы вместе с министром иностранных дел Громыко, а через пять дней Брандт отправился в Москву, чтобы подписать договор и получить возможность длительной беседы с Брежневым. ФРГ перешла свой Рубикон: она приняла разделение Германии; она формально узаконила статус-кво в Центральной Европе.

Два дня спустя Брандт написал Никсону, говоря, что он подчеркнул обоим – и Косыгину, и Брежневу – важное значение решения берлинской проблемы. Советы были официально и неоднократно проинформированы о том, что договор не вступит в силу до тех пор, пока не будет достигнуто удовлетворительное берлинское урегулирование. 17 августа Бар посетил Вашингтон вновь, чтобы проинформировать меня о пребывании Брандта в Москве. Его главной заботой было подчеркнуть желание Брандта скорейшего продвижения по Берлину. Существует опасность, как я подчеркнул президенту, того, что нас определили в козлы отпущения на случай краха сложной конструкции переговоров. Но я считал, что дела в этом плане зашли уже слишком далеко. Мы стали решающим элементом, хотя ни Москва, ни ФРГ не должны были понимать этого в полной мере еще на протяжении пяти месяцев.

Советы притормаживали берлинские переговоры до заключения своего договора с ФРГ. Несомненно, они посчитали, что западные немцы тогда окажут давление на нас в плане заключения урегулирования по Берлину, – как они в действительности нехотя проделали. Но здесь был сделан огромный просчет. Поле для маневра у Бонна было очень ограниченным; он использовал все свои запасы уступок; он не был в состоянии оказывать на нас давление для получения дополнительных уступок. Для большинства немецкой общественности договор с Советским Союзом представлялся несправедливым. Бонн отрекся от своих национальных интересов в обмен на улучшение атмосферы и облечение внутригерманских контактов, которые, для начала сказать, вообще никогда не должны были бы прерываться. Судьба договора в парламенте теперь зависела от недвусмысленных советских уступок по Берлину. Увязка между договором и Берлином со всей очевидностью работала против, а не в пользу Москвы. Разумеется, переговоры по Берлину будут сложными. Западные союзники хотели получить советские, а не восточногерманские гарантии свободного доступа через территорию Восточной Германии. Это неизбежно вызывало бы сопротивление со стороны Восточной Германии. Но у Советов был еще один мощный стимул преодолеть колебания Восточной Германии: совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе нельзя было созвать без нашего согласия. Мы не оставили никаких сомнений в том, что даже не станем рассматривать этот вопрос до завершения берлинских переговоров. Так мы усмиряли зверя разрядки, поставив совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе и ратификацию восточных договоров Брандта в зависимость от соглашения по Берлину, что отвечало нашим целям.

Нам, тем временем, необходимо было сдерживать наших союзников. Брандт хотел, чтобы альянс согласился с критериями взаимного и сбалансированного сокращения вооруженных сил (ВССВС) в Европе для подготовки к переговорам, а также не допустить односторонние выводы американских войск. Великобритания настаивала на немедленном создании постоянной комиссии по отношениям между Востоком и Западом. Мы отклонили германскую инициативу, поддержав канадский комплект принципов ВССВС воодушевляющей неопределенности. И мы выступили также против британского предложения. Нам не нужны были какие-то институты, которые придавали бы новый стимул и так уже избыточному давлению в пользу ослабления напряженности, основанному на всего лишь сотрясании воздуха.

Время играло на нас; наши позиции были сильны, при условии сохранения нами спокойствия. Советы не сразу это поняли, продолжая рассматривать соглашение с Федеративной Республикой Германией главным шагом в избирательной разрядке и стараясь использовать это для ослабления сплоченности рядов союзников при помощи серии кризисов, направленных против Соединенных Штатов. Потребовалось несколько месяцев проявления твердости, чтобы в Кремле поняли реальное положение дел, с которым ему придется столкнуться.

ОСВ и дебаты по вопросам обороны

Один вид переговоров с Москвой, однако, жил и развивался по своему сценарию, – это переговоры по ОСВ, которые шли попеременно то в Хельсинки, то в Вене. Первая фаза этих переговоров, проведенных в Хельсинки, носила зондажный характер; они должны были возобновиться в Вене в середине апреля 1970 года. Главной проблемой для Советов было ограничить средства ПРО – резкое изменение от комментария Косыгина президенту Джонсону в Глассборо о том, что идея ограничения ракетной обороны была одной из самых абсурдных из того, что он когда-либо слышал. Кто-то может со всеми основаниями сделать вывод о том, что советские представления были изменены под воздействием нашего решения разрабатывать собственную систему ПРО. К сожалению, такое толкование не получило широкого распространения. Фактически, острые дебаты 1969 года по ПРО в значительной мере повторились в 1970 году, на этот раз по поводу масштабов уже одобренной программы. Вопрос состоял в следующем: ограничить ли нашу ПРО так называемой первой фазой, двумя площадками, защищающими базы МБР «Минитмен», которые были одобрены минимальным большинством голосов предыдущего созыва конгресса, или продолжить вторую фазу, продвигаясь к объявленной нами цели защиты нашего населения от случайных запусков и атак со стороны третьих стран?

На заседании СНБ 23 января 1970 года я обобщил все противоречивые точки зрения. То были многолетние дебаты по поводу того, вызван ли советский интерес к компромиссу больше в связи с односторонним американским жестом или в связи с тем, что Кремлю приходится сталкиваться с рисками и программами, которые они хотели бы прекратить. Этот вопрос запутал наши оборонные дебаты от водородной бомбы до бомбардировщика В-1. Я не знаю ни одного примера, когда одностороннее американское сдерживание вызывало бы значительную или длительную советскую реакцию и ответные действия.

Сторонники односторонних жестов настаивали на введении моратория на дальнейшие размещения американских систем ПРО и ссылались на советский интерес к ограничению оборонительных систем. Они полагали, что отсрочка в реализации нашей программы станет сигналом, свидетельствующим о нашей серьезности намерений; критики ПРО в конгрессе были бы удовлетворены сделкой. Мораторий всегда можно было бы снять, если бы Советы стали затягивать переговоры. Этого же мнения придерживались и в Государственном департаменте, и в агентстве по контролю над вооружениями и разоружением (АКВР). Те, кто хотел бы продолжить вторую фазу, включая меня самого, однако, утверждали, что отсрочка нашей программы ПРО обречет на неудачу перспективы заключения соглашения. Отношение Советов к ракетной обороне было изменено именно из-за начала нашей программы; у них не окажется стимула вести серьезные переговоры, как только мы прекратим строительство, и уж тем более это будет так, если наша оппозиция в конгрессе после прекращения второй фазы неизбежно постарается вообще уничтожить систему ПРО. Советы смогли бы добиться своей цели покончить с нашей ПРО просто путем затягивания переговоров. Мне казалось невозможным, чтобы наш мораторий был снят, как бы ни старались Советы затягивать переговоры. Моратории всегда прекращаются в результате яростных обещаний того, что вызвавшие их предпосылки будут непременно претворены в жизнь; они почти никогда не завершаются, пока существует такой вопиющий повод, который нельзя проигнорировать.

Заседание СНБ 23 января не смогло привести к принятию решения; вопрос вышел за рамки переговоров по ОСВ и ПРО и затронул национальные дебаты относительно сути безопасности нашей страны.

Преобладающим лозунгом всех нападок на нашу оборонную программу стала потребность «переупорядочить национальные приоритеты» – эвфемизм сокращения оборонного бюджета. Это было некое дополнение к дебатам по Вьетнаму в области стратегии. Изобилие поправок, направленных на ограничение применения финансов на Вьетнам, было вскоре распространено на конкретные системы вооружений. Сенатор Макговерн предложил сократить бомбардировщик В-1. Сенаторы Уильям Проксмайер и Ричард Швайкер настаивали на том, чтобы отложить работу над транспортным самолетом С-5А вплоть до окончания расследования вопроса о финансировании оказавшейся в затруднительном положении компании «Локхид». Сенатор Эдвард Брук был занят в своей ежегодной кампании против ПРО и РГЧИН. Не было резолюций или речей, говорящих о том, что оборонный бюджет, может быть, недостаточен. Сторонники мощной обороны явно вели арьергардные бои.

Как и с Вьетнамом, мы были втянуты в заколдованный круг. Для того чтобы сохранить хоть какую-то поддержку в плане национального бюджета, как полагал Никсон, ему необходимо выглядеть реагирующим на давление в пользу урезания оборонного бюджета и сокращения доли расходов на военные цели в валовом национальном продукте в процентном отношении. Все высшие члены администрации, за исключением Лэйрда и меня, соглашались с этим. Они опасались, что в противном случае конгресс проведет значительные сокращения, предложенные антивоенными приверженцами в конгрессе, средствах массовой информации и научных кругах. У меня были серьезные дурные предчувствия. Я опасался долгосрочного дипломатического воздействия постоянных сокращений наших вооруженных сил как раз в то самое время, когда мы утрачивали наше сравнительное превосходство, реально сокращая свое присутствие в Юго-Восточной Азии, и как раз тогда, когда советские военные расходы постоянно наращивались.

Оборонный бюджет Никсона, объявленный 2 февраля 1970 года, предусматривал сокращение более чем на пять млрд долларов по сравнению с предыдущим годом. (Цифры, разумеется, не говорят обо всей истории, потому что даже бюджет предшествующего года был недостаточным благодаря тому же самому прессингу, действовавшему в 1969 году.) Оборонный бюджет составлял примерно 7 процентов валового национального продукта в сравнении с 8,7 процента в предыдущем году и 34,6 процента от общего бюджета страны в сравнении с 37,7 процента в 1969 году. (На самом же деле предложенный оборонный бюджет в реальных ценах всего лишь на 7 процентов был выше бюджета мирного времени 1964 года, хотя война во Вьетнаме продолжалась.) В рамках этих сдерживающих факторов Мел Лэйрд совершил чудо управления и планирования, увеличив, хотя и не очень намного, расходы на все стратегические программы: бомбардировщик В-1, подлодки с ракетами «Трайдент», МБР «Минитмен III» и система ПРО «Сейфгард».

Но последствия сокращения были, тем не менее, весьма неблагоприятными. Оно помешало нам подготовить логически последовательный ответ на растущий дисбаланс в обычных вооруженных силах. Это привело к заморозке нашего стратегического планирования на уровне адаптации уже имеющегося. Это заставило Пентагон подсократить программу ПРО, которая обошлась нам так дорого во внутреннем плане и была в основе нашей стратегии на переговорах по ОСВ, потому что ее финансирование неизбежно должно было повлиять на другие приоритеты. Мы, таким образом, вели переговоры по разоружению на трех фронтах: в Вене и Хельсинки с Советами, дома внутри нашего правительства и с конгрессом. И даже резко сокращенный оборонный бюджет подвергался нападкам в конгрессе. Лидер сенатского большинства Майк Мэнсфилд возражал против второй фазы программы ПРО еще до ее официального представления на рассмотрение. 31 января, предвкушая новые дебаты в сенате, он сказал: «Когда, черт подери, все это закончится? Что должно произойти с людьми? …Откуда идут деньги?» Сенатор Джеймс Уильям Фулбрайт назвал вторую фазу ПРО «большой ошибкой». Когда 2 февраля был объявлен новый бюджет, критика началась по-серьезному. Сенатор Мэнсфилд отметил, что новый бюджет, хотя и ниже по сравнению с предыдущим годом по своему объему, по-прежнему остается слишком большим. Он предупредил, что в нем заложен «стартовый капитал» для многих новых проектов. Он был прав, хотя после добровольного прекращения нашего ракетного наращивания в 1960-е годы, стартовый капитал был тем последним, что могла запрашивать новая администрация перед лицом безостановочного наращивания советских стратегических сил.

В мае двухпартийная группа сенаторов, включая Джорджа Макговерна, Филипа Харта, Уильяма Фулбрайта, Уолтера Мондейла, Клиффорда Кейса и Марка Хэтфилда, объявила о планах выдвижения альтернативного бюджета, требовавшего еще более значительных сокращений. 15 июня еще одна группа либерально настроенных сенаторов и конгрессменов рекомендовала дополнительное сокращение на 4,5 млрд долларов, конкретно сокращая средства на программу РГЧИН, вторую фазу системы ПРО «Сейфгард» и на закупки истребителя F-14 «Томкэт» для ВМС США. В докладе Брукингского института, подготовленном высокопоставленными представителями предыдущей администрации, представлен в общих чертах низкозатратный вариант оборонного бюджета на сумму в 59 млрд долларов – на 14 млрд долларов меньше президентского запроса[183]. «Вашингтон пост» 17 августа 1970 года кратко обобщила сложившуюся ситуацию:

«То, что когда-то было почти рутиной в законодательстве – принятие ежегодного законопроекта о военных расходах – сейчас превратилось в затяжную и зачастую острую битву за энное количество военных программ и политических установок. …(Длительные дебаты по ПРО) оттеснили на задний план то, что фактически является самым распространенным наступлением на все виды военной деятельности, когда-либо предпринимавшимся на Капитолийском холме».

Этот призыв к перегруппировке в области обороны был тем более примечательным в свете ускоренного наращивания советских стратегических и обычных вооруженных сил. Советский Союз имел 250 действующих МБР в середине 1960-х годов, 570 – в середине 1970-х годов, 900 – в сентябре 1968 года, и он обошел нас с 1060 ракетами в сентябре 1969 года. К концу 1970 года, как ожидалось, они должны были бы иметь почти 1300 МБР. (Оказалось, что у них есть 1440 ракет.) Никто не знал, каков мог бы быть их потолок. Данные разведки за предыдущие пять лет были постоянно слишком низкими. Ожидалось, что количество ракет, запускаемых с подводных лодок, увеличится с 45 в сентябре 1968 года до более 900 к 1975 году. В то же самое время быстрыми темпами продвигалось расширение и модернизация советских обычных вооруженных сил как в Европе, так и на Дальнем Востоке.

Конгресс и СМИ отвергали эти факты как типично пентагоновскую тактику запугивания, применяемую с целью поддержания раздутого оборонного бюджета. Каждый активный защитник сильной обороны начинал колебаться. Сенатор Генри Джексон, главный сторонник ПРО, который готовился к переизбранию, выступил против размещения любых площадок ПРО в его родном штате Вашингтон. Сенатор Джон Пасторе, влиятельный сопредседатель объединенного комитета по атомной энергии, выступил против какого-либо расширения программы ПРО за пределы двух площадок, уже одобренных конгрессом: «Люди в моем штате задаются вопросом, почему больше денег на образование грозит инфляцией, в то время как больше денег на «Сейфгард» нет»[184]. Член палаты представителей Мендель Риверс, авторитетный председатель комитета палаты представителей по делам вооруженных сил, был сторонником сокращения расходов на ПРО в пользу укрепления ВМС, – демонстрируя, как бюджетные давления формируют пентагоновские приоритеты. Даже спикер палаты представителей Карл Альберт, давний сторонник обороны, жаловался на то, что внутренние программы, особенно по защите окружающей среды, урезались в пользу обороны, критику эхом повторяли такие ключевые члены палаты представителей, как Чет Холифилд и Чарльз Вэник.

Именно в такой вот атмосфере администрация была вынуждена разрабатывать не только жизнеспособную оборонную программу, но также и логически последовательную стратегию переговоров по ОСВ. Современные критики договора ОСВ забыли, как трудно было сохранять даже зачаточные формы стратегических программ в начале 1970-х годов и как некоторые из них даже подключались к нападкам[185]. Администрация была вынуждена направить все свои силы на то, чтобы удержать конгресс от навязывания в одностороннем порядке того, что мы хотели добиться на переговорах на основе взаимности с Советами. Мы сталкивались с постоянными нападками за наши размещения войск за границей, включая ежегодную борьбу по поводу попыток сократить наши войска в Европе. Когда мы договорились на переговорах о взаимных ограничениях ПРО в 1972 году, программа была на грани уничтожения конгрессом или могла бы сократиться до ничего не значащего опытного образца. Программа РГЧИН подвергалась нападкам вплоть до первого соглашения ОСВ, разрешающего модернизацию, которое положило конец дебатам. Администрацию, если она хотела сохранить достаточные оборонные программы, все больше подталкивали к использованию «козыря», обосновывающего отдельные программы вооружений, – то есть к утверждению, что она их разрабатывает не для выполнения стратегических целей, а для того, чтобы отказаться от них на переговорах по контролю над вооружениями. Это, возможно, помогло бы спасти небольшой минимум программ, но вряд ли привело бы к выработке глубокой стратегической доктрины.

Внутренние дебаты по поводу ПРО были хорошей иллюстрацией нашей дилеммы. С одной стороны, споры носили сугубо технический характер, выходящий далеко за пределы понимания обычных людей. В то же самое время они затронули серьезные вопросы стратегической доктрины и дошли до главной сути наших переговоров о контроле над вооружениями с Советским Союзом. У каждого из конфликтующих друг с другом подходов был свой собственный главный представитель в бюрократическом механизме и в конгрессе. Который из них мог возобладать, это зависело от многих факторов, включая случайный, касающийся такого момента, как, представлялся ли вопрос в виде оборонной проблемы или в виде противовеса на переговорах по ОСВ. Это частично объясняет, почему администрация в итоге была вынуждена занять две несовместимые позиции по ПРО. То, что было выдвинуто в оборонном бюджете, в чем доминировал Пентагон, было совершенно несовместимо с позицией, которую мы выдвигали на переговорах по ОСВ, так произошло из-за сложного межведомственного процесса, включавшего Госдеп, минобороны, ОКНШ, АКВР и аппарат СНБ. А разноголосица среди общественности постепенно возобладала над системным анализом как в одном, так и в другом случае.

Логическое обоснование под ПРО, выдвинутое двумя администрациями, заключалось в том, что система ПРО обеспечивает защиту нашего населения от нападения третьих стран и дает некоторую гарантию от каких-то случайностей. Защита МБР «Минитмен» стала второстепенной целью. И, тем не менее, наша фактическая программа все больше склонялась в направлении последнего. 7 февраля я объяснил нашу дилемму президенту. Если ПРО должна была выполнять свои заявленные цели, нам следовало бы начать вторую фазу, защиту нашего населения, по крайней мере, от ударов со стороны третьих стран или случайных запусков. Самым логичным шагом, вытекающим из этого, было бы продолжение создания еще одной ракетной площадки (на авиабазе Уайтмен в Миссури) и одной площадки, подходящей для защиты населения северо-запада тихоокеанского побережья. (Расположенная недалеко от Сент-Луиса база Уайтмен имела дополнительное преимущество в том, что могла также обеспечивать некоторую защиту населения.) Однако северо-западные площадки были исключены в результате кампании сенатора Джексона. Другой неплохой альтернативой была бы база Уайтмен плюс площадка, которая защищала бы Вашингтон, округ Колумбия. (На профессиональном языке это было высшее национальное командование, или ВНК.) Но уже накалившая страсти оппозиция стала бы даже еще более назойливой, если бы мы попытались защитить «политиков и генералов», не говоря уже о трудностях нахождения необходимой недвижимости в пределах 24 километров от Вашингтона. В силу всех этих причин Лэйрд рекомендовал только Уайтмен. У меня были большие сомнения относительно логики выполнения программы, представленной годом ранее в качестве защиты населения от третьих стран, обеспечивая охрану ракетных площадок от Советского Союза.

Никсон, будучи убежденным в том, что больше ничто не пройдет через конгресс, и, предпочитая нелогичное размещение ПРО полному ее отсутствию, ухватился за рекомендацию Лэйрда относительно базы ВВС Уайтмен. Таким образом, в течение одного года давление со стороны общественности и конгресса изменило характер и цели нашей программы ПРО на 180 градусов.

Как почти всегда происходит, отступление администрации скорее подстегнуло, чем приостановило критиков. Те, кто находился внутри правительства и выступал против в целом всей концепции ПРО, получили стимул для дальнейших действий и попыток. Агентство по контролю над вооружениями и разоружению всегда было в лучшем случае равнодушным в плане поддержки ПРО. (Это на самом деле заставило Никсона послать мне записку в апреле о том, что Джерарду Смиту стоило бы или поддержать ПРО, или уйти в отставку с поста директора АКВР. Я передал эту мысль Смиту в несколько более сглаженной форме, потому что, какими бы ни были его личные предпочтения, он всегда верно и честно поддерживал политику администрации. Он, однако, не всегда мог контролировать личные выражения вспыльчивых подчиненных.) 10 марта даже генеральный консультативный комитет по контролю над вооружениями и разоружению при президенте, возглавляемый несгибаемым Джоном Макклоем, отражая превалирующие настроения, рекомендовал полный запрет на программу ПРО, как на временное прекращение испытания РГЧИН. Неделю спустя, 18 марта, во время первой встречи экспертов по проверке с целью рассмотрения вопросов Джерри Смит утверждал, что делегации на переговорах по ОСВ следует дать указание добиваться полного взаимного запрета на системы ПРО.

Недели шли, а Смит, Роджерс, Эллиот Ричардсон и Пол Нитце от делегации на переговорах по ОСВ настаивали на том, чтобы мы на переговорах по ОСВ выдвинули систему ПРО, ограниченную только Вашингтоном, – преимущественно по причине того, что это сделает нашу программу симметричной советскому размещению ПРО вокруг Москвы. Таким образом, бюрократические и дипломатические требования вокруг переговоров ОСВ столкнулись с нашей оборонной программой. Старшие официальные лица, которые одобрили и на самом деле рекомендовали три площадки в центре страны как часть нашего оборонного бюджета, стали неожиданно, ради целей переговоров по ОСВ, настаивать на радикально ином размещении, центром которого был выбран Вашингтон, что никогда не ставилось перед конгрессом. Если бы Советы приняли нашу позицию, мы вынуждены были бы снести то, что мы строили, и начать с самого начала.

Все это требовало хоть какого-то согласования. В ответ на мою просьбу в этом плане межведомственным комитетом экспертов с гордостью был представлен ошеломительный набор из девяти разных вариаций ограничений по ПРО. На заседании группы экспертов по проверке, на котором я председательствовал 25 марта, я пожаловался на то, что процесс становится неуправляемым. Для того чтобы президент принял решение, мы должны предложить ему некоторые общие концепции, имеющие отношение к нашей национальной стратегии. Нам не следовало заставлять его становиться арбитром по невероятно сложным техническим противоречиям.

Совет национальной безопасности собрался в полном составе 25 марта. Как я и опасался, обсуждения превратились в серию не имеющих никакого отношения к делу экскурсов руководителями ведомств по высоконаучным вопросам. Как нам лимитировать сеть радаров обеих сторон? Как мы сможем гарантировать, что предназначенные для поражения самолетов зенитной управляемой ракеты поверхность – воздух (ЗУР) не будут тайно модернизированы и переделаны в противоракеты ПРО?[186] Лэйрд, Паккард и генерал Уилер, будучи не очень расположенными по отношению к ПРО, напротив, яро ратовали за РГЧИН. Они требовали проведения инспекций на местах как цену за ограничения на РГЧИН, хотя они не совсем ясно понимали, что следовало инспектировать и кому. Роджерс и Смит оставались на своих уже укрепившихся позициях, выступая за запрет систем ПРО и отсрочку с установкой РГЧИН. Поскольку вопросы обсуждались абстрактно и не сводились к отдельным вариантам для переговоров, президентское решение было невозможно.

Кто-то проболтался о позиции Пентагона Чалмерсу Робертсу из «Вашингтон пост», о чем тот сообщил 27 марта, вызвав тем самым реакцию общественности. Действительно, в течение двух недель сторонники взглядов Государственного департамента и АКВР 9 апреля внесли резолюцию в духе сената, которая большинством голосов 72 к 6 потребовала от президента предложить, чтобы обе стороны «немедленно отложили размещение всех наступательных и оборонительных ядерных стратегических вооружений». Инициатором резолюции были Эд Брук и Джон Шерман Купер – два республиканца; Генри Джексон поддержал ее. Сенатор Эдмунд Маски выступил за «временную стратегическую паузу», включая прекращение полетных испытаний ракет РГЧИН. Это стало бы «паузой для участников переговоров», поскольку без этого «все шансы на запрет РГЧИН и систем ПРО утрачиваются», как сказал он. Даже лидер сенатского республиканского большинства Хью Скотт назвал эту резолюцию «полезным и ничего не ограничивающим руководством к действию» для президента.

Накануне открытия следующего раунда переговоров по договору ОСВ в Вене, намеченному на 16 апреля, отсутствовал консенсус; звучали несогласные голоса. Поскольку президент оставил за мной указание по подготовке вариантов по договору ОСВ (не сказав об этом другим начальникам), я решил, что было бы важно, во‑первых, собрать разные варианты в отдельный пакет так, чтобы президент смог принять решение по общим целям, а не по абстрактным техническим проблемам. 27 марта я направил директиву в ведомства с просьбой сократить хаос до четырех вариантов на усмотрение президента.

Четыре варианта с увеличенной широтой охвата – образно названные А, Б, В и Г – были представлены на заседании СНБ 8 апреля 1970 года:

• Вариант А ограничивал МБР и БРПЛ для США в общей сложности количеством в 1710 единиц и замораживал количество бомбардировщиков (527 для США и 195 для Советов). Он позволял систему ПРО на уровне «Сейфгард» (12 площадок). Другими словами, он требовал сокращения советских ракетных войск, оставляя нетронутыми наши бомбардировочные силы и программы ПРО неприкосновенными. Ведомствам было совершенно нетрудно согласиться с этим вариантом; они поручали Джерри Смиту убедить Советский Союз.

• Вариант Б предлагал аналогичные наступательные ограничения, что и Вариант А. Но ПРО по этому варианту ограничивалось высшим национальным командованием (ВНК, то есть Вашингтоном и Москвой) или вообще все подлежало запрету.

• Вариант В включал такие же наступательные ограничения, что и Вариант А и Б. Как и Вариант Б, он ограничивал ПРО только ВНК или нулевым решением. Но он добавлял запрет на ракеты РГЧИН (не входящие в первые два варианта), при условии согласия Советов на инспекции на местах.

• Вариант Г в некотором роде отличался. Он предлагал сокращения, начиная с наших 1710 МБР и БРПЛ по 100 ракет ежегодно до тех пор, пока обе стороны не достигнут уровня в 1000 ракет к 1978 году. ПРО запрещалась или ограничивалась только ВНК; запрета на ракеты РГЧИН не было.

Эти варианты демонстрировали трудности, в которых оказалась исполнительная власть. Ведомства могли согласиться только на две позиции в том, что касается ПРО: либо существующая программа «Сейфгард» (которую, как мы уже знали, даже настроенные в пользу системы ПРО сенаторы больше уже не поддерживали), либо защита Вашингтона, округ Колумбия, что противоречило тому, что президент уже рекомендовал конгрессу. Более того, все эксперты по конгрессу согласились, что конгресс никогда не одобрит ПРО вокруг Вашингтона. И все же эта обреченная программа была единственной программой, по которой все ведомства могли объединиться для достижения договора ОСВ.

Если смотреть ретроспективно, то мне трудно объяснить, как этот вариант вообще мог рассматриваться, не говоря уже о том, чтобы быть принятым. Консенсус показывает, насколько сильно могут узко местнические рассуждения бюрократического аппарата возобладать над существом дела. Пентагон опасался полного запрета программ ПРО и поэтому поддержал ВНК, потому что это, по крайней мере, сохранило бы в целости технологии противоракетной обороны и давало бы основу для расширения в будущем. Госдеп и АКВР предпочитали, чтобы ПРО не было вообще, но они принимали вариант с ВНК, потому что была симметрия с программой Советского Союза и поэтому вопрос подлежал «переговорам». Даже более того, они предпочитали опцию с ВНК, потому что она почти неизбежно вела к предпочитаемому ими варианту полного запрета на ПРО с нашей стороны, поскольку конгресс все равно зарубил бы ее. Я, в свою очередь, нехотя признавал, вопреки своим убеждениям и не по очень возвышенным причинам, что по такому вопросу технического характера, как я полагал, президент не очень-то захочет сражаться с ведомствами, отвечающими за его реализацию.

Так или иначе, но предложение относительно варианта с ВНК стало первоклассной ошибкой; оно не имело никакого смысла по существу. Мы предлагали Советам программу, которую, как мы знали, конгресс не одобрит, а конгрессу ту программу, которая была противоположной предложенной Советам. К счастью, никакого долговременного ущерба не было в итоге нанесено. Благодаря ненасытности Советов нам удалось незаметно обойти свою ошибку, прежде чем мы совершили непоправимое.

Обсуждения вопроса об ОСВ на заседании СНБ 8 апреля содержало все признаки некоей неуловимости, присущие театру Кабуки. Каждое ведомство привлекло сложные технические аргументы, в которых одни и те же факты использовались для того, чтобы сделать радикально отличающиеся выводы. Каждый из руководителей ведомств выдвигал две позиции – одну, в которую верил он сам, и вторую, более жесткую, в качестве затравки, которую, по его расчетам, Советский Союз отверг бы. Таким образом, каждый смог бы доказать, что он «упорный переговорщик» и одновременно что у него есть отступная позиция в виде предпочитаемого им варианта. Все такого рода финты и позерство, представленные перед президентом, надоели ему до безумия. Его остекленелое выражение взгляда говорило о том, что он считал большинство аргументов эзотерическим мусором; он пытался определить политическое воздействие и возможность использования разных вариантов, в которых его интересовали только общие черты.

Джерри Смит высказался за Вариант В – запрет на низком уровне систем ПРО и ракет РГЧИН, – но хотел принятия варианта с сокращениями, а именно Г. Представлявшие минобороны и ОКНШ Дэйв Паккард и адмирал Мурер предпочли самое малое сокращение (Вариант А, ограничивающий наступательные вооружения, но разрешающий «Сейфгард») как «хорошую отправную» точку; в качестве отступного Паккард неожиданно выступил в поддержку планов сокращений Варианта Г (который спас бы минобороны от проблем с финансированием). Пол Нитце заявил, что даже с замороженными цифрами Советы со временем получат превосходство в результате имеющегося у них преимущества в забрасываемом весе ракеты. Он выступал за Вариант Г, предусматривавший большие сокращения. Он выступал против запрета на РГЧИН на том основании, что это даст возможность Советам сравняться с нами в одной из немногих областей, в которой мы были впереди. Джон Макклой отмечал, что подход Нитце был «сумасшедшим», но не объяснял, как он пришел к такому недружественному заключению. Роджерс выступал за вариант сокращения, но был бы готов смириться с Вариантом А.

Счастливая задача обработки всех рекомендаций из всей этой сумятицы мыслей пала на меня. С сожалением отмечаю, что в этой работе я оказался под большим влиянием бюрократических и политических рассуждений, чем когда-либо при рассмотрении других серий решений за время моей работы на этом посту. В основном советник по национальной безопасности не должен был бы играть в такую игру, а должен был передать президенту свое собственное суждение с учетом достоинств всех высказываний, предоставив ему право принимать решение с учетом политических и всяких бюрократических моментов. Но в случае с переговорами по ОСВ я знал, что мои рекомендации будут иметь необычайный вес. Никсон просто не освоит технические детали настолько хорошо, чтобы выбрать вариант со знанием дела. Будучи вполне готовым преодолеть мнение ведомств по вопросам, которые президент отслеживал вплотную, в чем я действовал фактически на свой страх и риск, я чувствовал себя обязанным пользоваться своими полномочиями только в пределах широких ограничений, установленных консенсусом в правительстве.

Я рассматривал Вариант Б – замораживание наступательных вооружений и согласованный уровень по ПРО – самый реалистичный и более всего соответствующий нашим интересам. (Я выступал за замену существующих площадок на ВНК. Это было фактически тем, что, в конечном счете, и случилось, хотя вначале это не рекомендовало ни одно ведомство.) Это давало бы нам огромнейшую гибкость в плане модернизации. Этот вариант остановил бы наращивание советских наступательных сил, что вызывало нашу самую острую озабоченность. Он обеспечивал бы потолок, с которого последующие сокращения могли бы обсуждаться на переговорах. Мы заморозили бы нашу ПРО, – которую конгресс и так собирался убить, – в обмен на советское замораживание наступательных вооружений, которые они продолжали наращивать.

Но если бы Вариант Б был выдвинут как предпочитаемая нами позиция, возник бы большой скандал как в конгрессе, так и в бюрократическом аппарате. Стали бы утверждать, что мы никогда даже не пытались «изучить» вопрос о запрещении ПРО и РГЧИН. Он получил бы прохладный прием в Пентагоне, который, будучи не очень настроенным на реализацию программы «Сейфгард», не был готов воплотить свои убеждения в предложение ограничить ее. Министерство обороны предпочитало Вариант А, сдерживавший те виды наступательных вооружений, которые Советы наращивали, но сохранявший виды вооружений, по которым мы были впереди (как и оборонительные), без ограничений. Хотя Вариант А был в числе отвергнутых инициатив, отказ от него всегда можно было бы вменить в вину нашим переговорщикам, которым-де не хватало зоркости и бдительности. В любом случае, внутренние препоны на пути Варианта А были даже более серьезными, чем в отношении Варианта Б.

Что касается еще двух «всеобъемлющих» вариантов, то я был убежден в том, что Советы никогда не согласятся на запрет технологии РГЧИН, пока они даже не испытали свои ракеты с РГЧИН, не согласятся они с инспекциями на местах. И я не считал, что Советский Союз согласится с крупными сокращениями наступательных ракет, о чем говорится в Варианте Г. Они неизбежно будут рассматривать это как решение, направленное на разворачивание в обратном направлении их наращивания на середине пути, при том, что будут сохранены наши силы бомбардировщиков в неприкосновенности. С другой стороны, любой из этих вариантов соответствовал нашей безопасности и по многим параметрам был совершенствованием по сравнению с тем, что могла бы предложить гонка вооружений.

Я принял решение рекомендовать президенту, чтобы мы приняли Вариант В в качестве нашей начальной позиции. Это выглядело бы как реакция на запреты сторонников конгресса и бюрократического аппарата в отношении РГЧИН и ПРО. Это дало бы нам позитивное восприятие в народе как сторонникам всеобъемлющих ограничений. Прими Советы эти предложения, мы сделали бы важный шаг вперед. Если бы Советы их отвергли, на что я твердо рассчитывал, мы тогда могли бы выдвинуть Вариант Б с более сильных внутренних позиций и с поддержкой бюрократического аппарата. Удиви нас Советы принятием нашего предложения, результат отвечал бы нашей безопасности. Президент согласился. 10 апреля я, соответственно, подготовил директивы.

Все это время я поддерживал нерегулярные контакты с Добрыниным. 18 февраля он спросил, какую позицию мы намерены занять по ПРО и предпочитаем ли мы ограниченное или всеобъемлющее соглашение. Мы договорились встретиться снова 10 марта. Я пригласил с собой Ларри Линна, моего сотрудника, эксперта по системному анализу, объяснить наше общее видение ПРО. Добрынин, однако, задал всего несколько формальных вопросов и затем попросил остаться со мной наедине. Тоном, предполагающим, что мы остались один на один, чтобы я услышал какую-то важную новость, он дал понять, что Кремль готов как к всеобъемлющему, так и к ограниченному соглашению. Всеобъемлющий подход был бы лучше, потому что мог бы также привести к решению других политических проблем. Все это было захватывающе, но не имело никакого реального смысла, так как Добрынин по-прежнему не определил, что Советы понимают как под «всеобъемлющим», так и «ограниченным» вариантом. Я ответил, что сейчас нашим главным требованием является конкретика.

Умение Добрынина поставить своего американского собеседника в оборонительную позицию было беспредельным. 7 апреля он пожаловался на то, что обе стороны приближаются к возобновлению переговоров по ОСВ, имея самое минимальное понятие о позициях другой стороны. Он не мог вспомнить каких-то других переговоров, на которых две стороны были бы совершенно не в курсе целей другой стороны. В его словах имелся смысл. Но, казалось, что он считает нас полностью ответственными за такое положение дел; он ни капли не был смущен от идеи о том, что ничто не мешало Советскому Союзу внести свою лепту в общее просветление. На протяжении переговоров по ОСВ я не припоминаю никаких исключений, так как советские предложения были либо полностью сугубо своекорыстными и предсказуемо неприемлемыми, либо реакцией на наши собственные.

9 апреля (думая о Вариантах Б и Г) я сказал Добрынину – с одобрения президента – о том, что мы собираемся представить несколько всеобъемлющих предложений в Вене. Если, однако, Советы решат, что их интересует более ограниченное соглашение как промежуточное решение, то мы готовы изучать и его тоже. Добрынин обещал дать ответ после своего возвращения из Москвы, куда он собирался вновь на консультации.

Как оказалось, ответ поступил не от него, а в ходе самих венских переговоров, которые возобновились 16 апреля. А то, что Советы имели в виду, как мы увидим, было ни всеобъемлющим, ни ограниченным соглашением о стратегических вооружениях, а политическим союзом против Китая.

Венские переговоры пошли по образцу, который я и предвидел. Делегация Соединенных Штатов, как и ожидалось, представила первым Вариант В, а затем Вариант Г. Ограничения наступательных вооружений по обоим планам были скоро отвергнуты советской делегацией на переговорах. С другой стороны, Советы приняли наше предложение о том, что ПРО следует ограничить столицами стран, с поразительной и совершенно беспрецедентной скоростью – в течение нескольких дней. Советы сразу поняли, в чем дело, когда ознакомились с ним. Им было все равно в отношении того, что у них имелось, когда они привязывали нас к тому, что конгресс никогда бы не одобрил.

Но они мучились от соблазна переоценить свои возможности. Вместо того чтобы ухватиться всеми зубами за американскую стратегическую программу, которая касалась их больше всего, – ПРО – выдвинув разумное предложение по наступательным ограничениям, Советы предложили схему настолько одностороннего плана, что даже самые яростные сторонники ограничений не могли ее принять. Советская позиция призывала установить потолок общего количества МБР, БРПЛ и тяжелых бомбардировщиков. Они не предложили никаких конкретных цифр, но настаивали на учете всех систем, способных достичь СССР на основании их географического расположения, – другими словами, учитывались все наши бомбардировщики в Европе и системы, расположенные на наших авианосцах. Размещение и производство ракет РГЧИН должно было быть запрещено, но не полетные испытания. Это, естественно, было тонким прикрытием, при помощи которого Советы продолжали бы свое собственное размещение и полетные испытания ракет РГЧИН, заморозив при этом наши размещения до тех пор, пока не сравняются с нами. А какого-то надежного способа отследить запрет на производство не было.

Советы продемонстрировали гибкость только в отношении интересов своих союзников. Общий страх делегации на переговорах по ОСВ относительно того, что вторжение в Камбоджу нанесет удар по переговорам, оказался беспочвенным. Косыгин во время пресс-конференции ограничился некими уклончивыми жалобами. Советская делегация в Вене проигнорировала Камбоджу и вела дела, как обычно. А это означало бесконечные эзотерические споры, споры ни о чем, так как становилось ясно, что переговоры о договоре по ОСВ застряли в болоте.

Наши официальные лица теряли терпение, некоторые в силу того, что хотели получить новые директивы и выйти из тупика, другие – в силу того, что опасались этого. Джерри Смит, возглавлявший нашу делегацию в Вене и находившийся на постоянной связи с Вашингтоном, ввязался со мной во внутренние переговоры, которые носили сложный характер, поскольку мы на самом деле понимали друг друга очень хорошо. Он хотел более полной свободы действий, а я был решительно настроен не допустить этого. 20 мая Смит проинформировал меня о том, что делегация исчерпала все свои возможности по директивам и будет требовать «свободы действий» вне жестких рамок «священного писания» директив. Я не был готов согласиться на такой карт-бланш. Я был в курсе тенденций среди некоторых наиболее необузданных членов делегации выдать свои излюбленные опции советской делегации. Когда чей-то русский партнер не отреагировал, то ли из-за того, что был озадачен, то ли у него просто не было соответствующих указаний, этот член делегации быстренько сообщил в Вашингтон, что русский «не стал возражать» или «проявил большой интерес», подразумевая, что его собственные предпочтения стали, непременно, предпочтениями русских. Для того чтобы сдерживать такое самоуправство, я запросил конкретное предложение от Смита, равно как и мнения других ведомств.

В результате все ведомства, как я и рассчитывал, начали сходиться на Варианте Б (замораживание ракет и ограничение программы ПРО уровнем ВНК), который они игнорировали еще две недели назад. Все согласились с тем, что нам следует принять наступательный потолок в примерно 2 тысячи средств доставки, с разрешенными ракетами РГЧИН. Эксперты минобороны были приверженцами ракет РГЧИН, чтобы противостоять растущему советскому ядерному превосходству по количеству ракет-носителей и пробить брешь в советской противоракетной обороне. (В любом случае, все согласились с тем, что советское предложение о запрете производства РГЧИН, но разрешении испытаний РГЧИН было совершенно неприемлемо.) Госдеп и АКВР требовали полного запрета ПРО, в то время как минобороны хотело сохранить ВНК (несмотря на то, что на практике это убивало бы ПРО). Единственным самым интересным представлением был аргумент министерства обороны. Заместитель министра Дэйв Паккард настаивал на том, что скорейшее замораживание наступательных вооружений было крайне необходимо, потому что сокращение нашего оборонного бюджета сделает почти невозможным поддержание существующих стратегических вооруженных сил, не говоря уже об их увеличении[187].

Другими словами, давление со стороны конгресса и из других источников угрожало лишить нас каких бы то ни было рычагов на переговорах; от нас требовали прекратить советское наращивание угрозой сокращения собственных сил. Эти обстоятельства были забыты после заключения нами соглашения в 1972 году, и критика перестала нести риски. Затем многочисленные ограничения, которые были почти точно такими, как те, что выдвигались разными министерствами и ведомствами в 1970 году и настоятельно требовались Пентагоном, неожиданно превратились в противоречивые. Прекращение советского наращивания в ответ на сохранение нашей существующей программы, – которую мы едва ли могли претворить в жизнь в свете нападок со стороны конгресса и СМИ, – представлялось некоторыми как «односторонние уступки» Соединенных Штатов.

То, с чем мы фактически столкнулись, продемонстрировало голосование в сенатском комитете по делам вооруженных сил относительно ПРО. Он одобрил две площадки, уже получившие одобрение, но только две другие для защиты «минитменов». С ПРО как системой противовоздушной обороны отдельных районов страны было покончено. Действительно, существовала серьезная опасность того, что сенат сократит две площадки, когда дающий добро законопроект станет обсуждаться в сенате. У нас сейчас была программа в поисках чего-то рационального и позиция по договору ОСВ, требующая от нас демонтировать то, что мы создали, и создать нечто, что мы не просили.

Тем временем в Вене Смит давил и требовал получения новых вариантов, в то время как глава советской делегации на переговорах Владимир Семенов[188] предлагал сделать перерыв в заседаниях. Я обратился к Добрынину с тем, чтобы определить советские намерения. Важнее даже было другое: Никсон начал трехлетнее соревнование со Смитом по поводу того, за кем будет числиться заслуга по ОСВ, попросив меня передать Добрынину, что урегулирование ОСВ должно случиться на встрече на высшем уровне, а не в Вене.

Я встретился с Добрыниным в комнате Карт Белого дома вечером 23 июня. Предложение Семенова о перерыве в работе делегации раньше срока, как я сказал, могло иметь три разные интерпретации. Первая говорит о том, что Советский Союз совершенно не заинтересован в заключении соглашения ОСВ в этом году; вторая – о том, что Советский Союз хотел бы заключения соглашения в Вене и использовал этот инструмент, чтобы вызвать противоположное американское предложение; или третья – о том, что Советский Союз хотел бы заключения соглашения, но не в Вене, поэтому притормаживает переговоры там, чтобы дать возможность высшему руководству урегулировать проблему. Я приветствовал бы разъяснения Добрынина. Тот ответил, что первая интерпретация исключается без всяких сомнений. Советский Союз хотел-таки заключения соглашения по ОСВ, хотя наши две позиции не были еще достаточно близки, чтобы предсказать определенную дату заключения. В том, что касается Вены, то, по мнению Советского Союза, соглашение, включая наступательные и оборонительные вооружения, не может быть достигнуто за оставшееся время. У Добрынина не было инструкций относительно встречи на высшем уровне, и он должен был поинтересоваться мнением Москвы. Он, однако, ясно дал понять, что Москва предпочла бы соглашение, сводящееся к ограничению систем ПРО. Наконец-то мы узнали, что Советы имели в виду под ограниченным соглашением.

Я отправился с президентом в Сан-Клементе утром 25 июня. После нашего отъезда Добрынин ответил памятной запиской, фактически предлагавшей два немедленных соглашения: одно – по ограничению систем ПРО Москвой и Вашингтоном и второе – по проблеме «уменьшения опасности ракетно-ядерной войны между СССР и США в результате случайного или несанкционированного использования ядерного оружия». Другими словами, Советы хотели прекратить единственную стратегическую программу, которую мы фактически выполняли, отвергая при этом все ограничения на наступательные ракеты, которые представляли предмет нашей главной озабоченности. Советская делегация, по словам Добрынина, имеет указания продолжать выполнять свои функции.

Что касается соглашения о «случайной войне», то в нем были все признаки первоклассной ловушки. Если оно стремилось уберечь сверхдержавы от технических сбоев своего собственного оружия, то можно было бы действовать путем установления линий быстрой связи и согласованных процедур реагирования в таких случаях. Но если «несанкционированное» применение затрагивало вооружения других ядерных держав, то перед нами возникала главная политическая проблема. Мы сотрудничали бы с Советским Союзом против двух союзников, Соединенного Королевства и Франции – и против Китайской Народной Республики, с которой даже тогда мы пытались установить контакт. То, что Советский Союз именно это имел в виду, стало ясно, когда 30 июня нежданно-негаданно Семенов в Вене стал рассуждать об опасностях случайных или несанкционированных ракетных запусков. А 2 июля Семенов сказал в приватном порядке одному человеку из нашей делегации: «Что нам нужно сделать совместными усилиями, так это занять позицию, состоящую в том, что оба правительства намерены действовать совместно для предотвращения войны в результате случайного, несанкционированного или провокационного действия, идущего откуда бы то ни было. Нам надо, чтобы они [другие страны] знали, что мы будем действовать сообща, имея дело с попытками осуществления провокаций». Это было нарушением правил нашего канала связи, который предполагалось использовать исключительно в вопросах, относящихся к уровню Никсон – Брежнев, – возможно, объяснимого испытываемыми Советами трудностями в деле исследования исполнительной власти, которая переживала разделение властей внутри самой себя.

Во всяком случае, 4 июля я послал предложение Добрынина Джерри Смиту, чтобы он его прокомментировал. «Любое сдерживание ПРО США должно в одинаковой степени сопровождаться сдерживанием систем наступательного вооружения СССР. Желательность позитивного исхода в Вене не должна привести нас к преждевременному использованию нашего самого выигрышного козыря».

Я был согласен со Смитом, с одной оговоркой. Предложение о соглашении по ПРО само по себе было и так уже слишком ограниченным. Но предложение было радикальным в плане преднамеренного антикитайского сговора, отраженного в виде трюка с войной, возникшей в силу случайности. Я пришел к выводу, что нам лучше вернуть переговоры по ОСВ к их главному предмету обсуждения: контролю над стратегическими ядерными вооружениями. С одобрения Никсона я проинформировал Смита о том, что мы будем настаивать на увязке наступательных и оборонительных ограничений, – потому что ограничение советских наступательных вооружений было нашей главной целью на переговорах по ОСВ и потому что мы не прекратим без взаимности создавать единственную новую систему вооружений, которую на самом деле себе обеспечили. И мы не откажемся от нашей многообещающей китайской политики и не станем устанавливать американо-советский кондоминиум, заключая соглашения, направленные против третьих стран. Самым лучшим противодействием было бы предложение более реалистичное, чем Варианты В и Г, на основании которых мы могли бы продержаться большой срок.

Посему я направил президенту памятную записку с новым предложением на основе Варианта Б. Однако я считал, что важно отделаться от связанного с ВНК предложения, которое в части, касающейся нас, сводилось вообще к запрету ПРО. Предпочитаемая мною позиция состояла в сохранении размещения, которое обе стороны уже фактически создавали. Но запрет ПРО был лучше, чем запрет площадок ВНК, потому что он, по крайней мере, положил бы конец советской ПРО, которая, по моему мнению, больше всего выигрывала бы при варианте с ВНК. Более того, предложение запрета ПРО имело те же самые практические последствия с точки зрения бюрократического аппарата, что и выдвижение Варианта В в начале этого года. Он, разумеется, был бы отвергнут, особенно в случае увязки с замораживанием наступательных вооружений и давал бы нам возможность двигаться от этого пункта к настаиванию на том, что строительство существующих площадок сохранялось бы. В силу этого я рекомендовал президенту дать нашей делегации право предложить установить запрет на ПРО в качестве альтернативы ВНК (без отказа пока от последнего). Президент одобрил мою рекомендацию, и директива на этот счет была подготовлена 9 июля. Это предложение, которое еще должно было подвергнуться дальнейшей доработке, было озвучено делегацией на протяжении оставшегося времени венской сессии переговоров вплоть до ее завершения 14 августа.

Такая позиция стала значительным шагом вперед; она проявила ряд элементов, которые легли в основу соглашений по ОСВ 1972 года. Она дала нам возможность продолжить важные технологические исследования (РГЧИН), в которых содержался наш противовес растущему количеству у Советов (и которое, как мы знали, Советы продолжали наращивать); она не привела к прекращению наступательной программы, которую мы предполагали создать. Она привела нас к твердой увязке между наступательными и оборонительными ограничениями. Мы не стали ограничивать нашу ПРО – конгресс не возражал – кроме как в обмен на прекращение наращивания советских наступательных вооружений. Оно обусловило и наш отказ от того, чтобы договор ОСВ ограничивал нашу авиацию передового базирования, которая защищала Западную Европу и Азию. А предложение запретить ПРО стало первым шагом к отказу от неудобного положения в плане ВНК.

Советы – как всегда – оказались слишком жадными. Они считали, что смогут улучшить условия еще больше, выждав односторонние сокращения в результате наших внутренних давлений. Они хотели прекращения нашей программы ПРО; они все еще не хотели иметь дело с замораживанием наступательных вооружений, вероятно, в силу того, что их собственное наращивание не продвинулось достаточно. Так или иначе, на встрече с консультативным комитетом Макклоя в конце июля 1970 года я предсказал заключение соглашения по ОСВ на условиях нашего предложения в течение ближайших двух лет. Мы опередили эти сроки на два месяца.

Тем временем я озаботился тенденцией в умах многих, для кого образовался некий поступательный импульс в отношении переговоров по ОСВ; я опасался, – как и случилось, совершенно справедливо, – того, что переговоры по ОСВ заменят весь комплекс взаимоотношений между Востоком и Западом. Это побудило меня направить президенту 13 июля служебную записку, где я предупреждал против рассматривания соглашения по ОСВ как прихода нового тысячелетия. Я отметил, что даже в условиях ОСВ Советский Союз будет способен со временем угрожать нашим ракетам наземного базирования на основе сочетания таких разных комбинаций, как увеличение забрасываемого ракетой веса, повышения точности попадания и развития ракет РГЧИН. «Советы могут быть совершенно уверены в том, что они никогда больше не окажутся в положении утраты стратегического превосходства. И, действительно, они будут рассчитывать на получение значительных политических преимуществ от официального подтверждения стратегического «равенства»». Китайцы, несомненно, будут опасаться, что соглашение по ОСВ предвещает американо-советский кондоминиум: «Они будут предвидеть перспективу общей разрядки на всем западном фронте СССР и могут подозревать скрытую сделку, в соответствии с которой США давали Советам свободу действий в отношениях с Китаем». Американо-советские отношения продолжат отличаться неопределенным сочетанием угроз и обещаний, присущих идеологическому конфликту, который разыгрывается на фоне сокращения ужасного оружия массового поражения:

«Ни одно из послевоенных соглашений о контроле над вооружениями с СССР не стало поворотным моментом, на который рассчитывали их сторонники. И все же соглашение в рамках ОСВ, даже будучи ограниченным, по всей вероятности, имело бы гораздо более глубокий эффект.

Советы в настоящее время разрабатывают следующий пятилетний план и готовятся к XXIV съезду партии. Кроме того, есть значительные свидетельства того, что высшее руководство, по всей вероятности, претерпит изменения в своем составе. Соглашение при таких обстоятельствах неизбежно повлияет на общий курс советской политики…

В то же самое время – и мы должны это ясно понимать – это не помешает советским руководителям действовать решительно в Восточной Европе, если они почувствуют, что воздействие «детанта» подрывает там советскую гегемонию; это не остановит Советы от попыток продвижения своих интересов и нанесения урона нашим интересам в Западной Европе, на Ближнем Востоке, в Средиземноморье и где-либо еще. Более того, советская правящая элита по-прежнему останется весьма чувствительна к любому отравлению своего общества путем увеличения обменов и снижения барьеров для свободного перемещения людей и идей. Советы будут, очевидно, считать, что наши собственные ставки в плане сохранения соглашения достаточно велики, чтобы заставить нас терпеть такую амплитуду советских действий, особенно если не будет правдоподобных доказательств того, что СССР нарушает фактические условия соглашения по ОСВ».

На мой взгляд, ОСВ не было панацеей от всех бед. Я видел в договоре возможность не только выровнять стратегический баланс, но также и создать условия политического сдерживания, без которого эскалация кризисов, на мой взгляд, была неизбежна, что бы ни случилось с ОСВ. В военном отношении ОСВ отсрочило бы советское наращивание и тем самым главную угрозу для наших сухопутных сил. Соглашение помогло бы сохранить главную движущую силу нашей обороны и сравняться в количественном отношении перед лицом бурных разногласий, вызванных Вьетнамом. Договор ОСВ мог бы начать процесс взаимного сдерживания, без которого человечество рано или поздно оказалось бы перед Армагеддоном. Он заставил бы внести некоторые коррективы в политическое поведение. Более того, договор ОСВ должен был бы быть вмонтирован в общую стратегию, которая сохраняла западный союз и давала бы возможность открытия Китаю. Договор ОСВ был действительно важен; но мы не должны делать всю нашу внешнюю политику заложником этого документа.

Остается только разрешить последний парадокс процесса переговоров по ОСВ: голосование в сенате по ПРО. Мы были в странном положении. К сенату была просьба продолжить строительство одной дополнительной площадки ПРО и предварительную работу по пяти другим в то самое время, когда наша делегация в Вене предлагала Советам либо полный запрет на ПРО, либо систему, ограниченную Вашингтоном, по которой мы даже не запрашивали финансирование. Действительно, у нас уже было предварительное советское соглашение по защите столиц системами ПРО. Это недоразумение было категорически не самым приятным моментом Администрации Никсона, которым можно было бы гордиться.

Противоречие между позицией в вопросе об ОСВ и бюджетным запросом стала все более странной, так как начались утечки относительно позиции в вопросе об ОСВ. 23 июля по этой причине я встретился с десятью ключевыми сенаторами и конгрессменами с тем, чтобы усилить наше положение в ситуации с ОСВ. Окончательное голосование в сенате прошло 12 августа 1970 года. Поправка, предложенная сенаторами Джоном Шерманом Купером и Филипом Хартом с целью отмены всех видов строительства в дальнейшем, потерпела поражение с результатом 52 к 47 голосам. Голосование сопровождалось неприятностями из-за телеграммы сенаторам от Джерарда Смита из Вены, где переговоры близились к завершению. Смит направил осторожное послание с подтверждением того, что система «Сейфгард» является важным элементом в его переговорах, – что выглядело примерно так, как будто он мог распространить свои убеждения в уважении к администрации, которой он преданно служил. Как писала «Нью-Йорк таймс», телеграмма Смита оказалась решающей в определении голосов сенаторов Томаса Макинтайра и Джеймса Пирсона. Макинтайр сказал прессе, что высокопоставленное лицо в Вене «совершенно ясно дал понять, что успех переговоров зиждется почти исключительно на том, что мы не остаемся «статичными» в нашей позиции по ПРО». Таким образом, Джерри Смит, ярый сторонник полного запрета ПРО и объект гнева и нападок со стороны Никсона, в апреле фактически спас «Сейфгард».

В стремлении провести московский саммит

Рано или поздно, но каждый президент, начиная с Рузвельта, становился убежденным в том, что должен лично поучаствовать в отношениях между Востоком и Западом путем личных встреч с советскими руководителями. Человеку присуще стремление сделать решающий прорыв в направлении к миру. И никто так не осознает разрушительные возможности ядерной технологии, как президент, несущий бремя принятия окончательного решения. Президентов поддерживает в этом намерении американская общественность, которая считает трудным принятие существования непримиримой враждебности и имеет склонность рассматривать международные отношения через призму деятельности отдельных личностей. И любой президент редко достигает вершин в своем деле, если он не обладает непомерным эго; а его окружение вряд ли будет говорить ему, что он заблуждается в своих оценках. Почти по определению, президент обладает огромнейшей уверенностью в собственных силах убеждения; в конце концов, она, эта сила, привела его именно на то место, которое он занял. Да и не забывают президенты о политических выгодах хорошо разрекламированных встреч на высшем уровне, особенно в год выборов. Это, в конце концов, прекрасная возможность «поторговать лицом».

Никсон был менее подвержен этим слабостям, чем остальные. Он был слишком большим скептиком, чтобы верить, что одна встреча может повлиять на ход событий. Он был слишком опытным в международной политике, чтобы считать, что накапливавшиеся десятками лет напряженности между великими державами являются результатом личной вражды. Более того, он не очень-то любил личные переговоры; они делали его беспокойным. И для него важен был – как всегда – личный элемент. Увидев, как выросла популярность Джонсона после встречи в Глассборо с Косыгиным, а затем упала, когда результаты оказались быстро преходящими, Никсон, который на какое-то время запаниковал по поводу того, что Глассборо грозило его собственным перспективам относительно поста президента, сделал вывод, что ему следует избегать подобной ловушки. В силу всех этих причин Никсон вступил в должность, будучи убежден в том, что встречи на высшем уровне могут привести к успеху только в том случае, если они хорошо подготовлены. Его изначальным намерением было использовать перспективу встречи на высшем уровне только тогда, когда она может стать средством для получения важных советских уступок.

И, тем не менее, в 1970 году в один из редких моментов своего президентства Никсон забыл обо всех трезвых расчетах и стал настаивать на встрече в верхах. Измученный антивоенными агитаторами, он полагал, что сможет парализовать их неким решительным мирным ходом. Встреча с советскими руководителями накануне Камбоджи могла бы показать Ханою, что он может оказаться разменной монетой в более крупной игре; именно это и случилось в 1972 году. Никсон также предвидел выгоды от выборов в конгресс предстоящей осенью. Таким образом, по мере того как год продолжался, президент все больше настраивался на московскую встречу на высшем уровне. То, что начиналось как своего рода маневр, достигло точки почти одержимости до тех пор, пока извечная советская жадность к получению односторонних выгод от переговоров не спасла нас от весьма серьезных трудностей.

Как я сказал, идея встречи на высшем уровне была запущена достаточно безобидно, когда Добрынин 20 января 1970 года сделал один из своих периодических пробросов в этом плане. Следуя нашей установившейся практике, я вылил ушат воды на эту идею. Но к апрелю Никсон изменил свой подход. Он не предвидел каких-то крупных внешнеполитических достижений в 1970 году, а потому с вожделением обратился к мысли о встрече на высшем уровне.

У меня были серьезные сомнения. Хотя имели место тактические разногласия и напряженные отношения, вызванные столкновениями наших индивидуальных особенностей, это должно было стать одним из редких моментов нашего сотрудничества, когда я полностью разошелся во мнении с Никсоном по важному внешнеполитическому вопросу. Я полагал, что причины, заставившие нас быть равнодушно-сдержанными в отношении встречи на высшем уровне в 1968 году, были в еще большей степени действительны в 1970 году. Советы не оказали нам помощи во Вьетнаме. Переговоры по ОСВ по-прежнему оставались по существу в тупике. Советы совсем недавно ввели боевой персонал на Ближний Восток – первое такого рода советское действие за послевоенный период. Ни одни переговоры с Советами не подошли к такой точке, в которой был бы гарантирован их успех. Наша китайская инициатива все еще находилась на чаше весов; ее легко было нарушить созданием впечатления сговора с Советами. Встреча на высшем уровне могла бы в силу этого легко провалиться или же ради того, чтобы спасти ее, мы были бы вынуждены пойти на соглашения и разные дела, о которых позже стали бы горько сожалеть. В конечном счете, я, хотя не мог это открыто показать, не считал, что личные переговоры по многим нерешенным вопросам были сильной стороной Никсона.

Но Никсон был непреклонным. В начале апреля он дал мне указание прозондировать возможности встречи на высшем уровне в 1970 году по каналу через Добрынина. Я не согласился по тактическим причинам; но здесь не было вопроса морального принципа. Поэтому я пошел на риск, отбросив все отговорки. 7 апреля Добрынин пригласил меня в советское посольство. У него было несколько фильмов об охоте на тигров в Сибири, которые, как он по ошибке считал, очень понравятся мне. Во время обеда он помог мне, сказав, что каждая администрация, по его опыту, всегда слишком медленно продвигала американо-советские отношения в начале своего срока пребывания у власти и слишком быстро в конце, когда уже не было больше никакого смысла. Он сослался на пример попыток Линдона Джонсона провести встречу на высшем уровне во время последнего полугода пребывания на своем посту. Я ответил сдержанно, что для нас встреча на высшем уровне имеет практический смысл; все зависело от ее возможного исхода. Мы не были против таковой в принципе, если будут какие-то гарантии относительно конкретных результатов.

Добрынин был серьезным профессионалом и быстро понял то, что я говорю. До сего времени он и его руководители действовали по принципу того, что никакой встречи на высшем уровне до 1971–1972 годов, как он сказал. Неужели они ошибались? Я ответил осторожно, что встреча на высшем уровне вполне возможна, если непременно будет крупный прорыв по какому-то вопросу, представляющему взаимный интерес, такому, как Вьетнам или договор ОСВ. Я был готов, однако, обсуждать сейчас и общие принципы. Добрынин, хотя явно не имевший никаких указаний, решил проверить степень нашей готовности. Он предположил, что самым легким способом было бы премьеру Косыгину возглавить советскую делегацию на Генеральную Ассамблею Организации Объединенных Наций осенью этого года и встретиться с президентом в этом контексте. (Встреча на высшем уровне в 1970 году по-прежнему рассматривалась обеими сторонами как встреча Никсона и Косыгина, а не Брежнева.) Я был уверен, что президент не захотел бы повторить опыт Джонсона встречи в привязке к ООН.

Мы вновь встретились два дня спустя после того, как я проконсультировался с президентом. Я сказал Добрынину официально, что мы предпочли бы, чтобы встреча на высшем уровне была вне рамок ООН. Ее целью должно было бы стать или благословение завершения подготовки соглашения по ОСВ, или прорыва из тупика на переговорах ОСВ. Теперь у Добрынина была нужная ему информация. Он обещал нам ответ после своего возвращения с консультаций в Москве. Камбоджа не прервала этот обмен. Добрынин вернулся в начале июня, когда камбоджийские убежища все еще были захвачены американскими войсками. Желание Никсона провести встречу на высшем уровне возросло в прямой пропорции к ударам со стороны общественности в течение предыдущих недель. Что больше смутило бы его крикливых противников, чем его неожиданное появление в качестве миротворца и человека, сидящего с советскими представителями, нанося при этом удары по их союзникам? Он решил приложить все усилия для организации встречи на высшем уровне до выборов в конгресс. Соответственно, я пригласил Добрынина к себе на обед на президентскую яхту «Секвойя» для того, чтобы рассмотреть целый спектр вопросов американо-советских отношений, пока мы шли по реке Потомак.

До нашего отправления Никсон присоединился к Добрынину и ко мне на короткое время в комнате карт в Белом доме. Он сказал Добрынину, что готов забыть о старых обидах; пришло время возвести американо-советские отношения на новую основу. Никсон был готов лично подключиться к этим усилиям. Добрынин согласился с тем, что нет смысла спорить о прошедшем. Аккуратно избегая намеков на встречу на высшем уровне, Добрынин решительно призвал к американо-советскому сотрудничеству на Ближнем Востоке, где Советы только что спровоцировали новый виток напряженности до беспрецедентного уровня, послав усовершенствованные зенитные ракеты, управляемые советскими командами. Несомненно, Москва хотела получить оплату заранее; чем более заинтересованными мы казались, тем выше должна была бы быть плата.

Плавание на «Секвойе» не изменило этого впечатления. Добрынин очень хотел обсудить в деталях все важные нерешенные вопросы – особенно представляющие интерес для Советского Союза. Он затронул переговоры по ОСВ, Ближний Восток и Юго-Восточную Азию. Но избегал темы встречи на высшем уровне. Он утверждал, что первая реакция Кремля была позитивной, но потом Камбоджа привела к мысли о том, что наше предложение похоже на маневр, направленный на то, чтобы заполучить советское согласие с жесткой политикой в Индокитае. Я это опроверг и указал на то, что наш интерес остается в том, чтобы камбоджийская операция шла к завершению. Добрынин не клюнул на эту наживку, как не попался и на удочку Никсона. Он вернулся к вопросу о том, как поступить с переговорами по ОСВ и с Ближним Востоком, настаивая на том, чтобы мы занялись ими в рамках нашего канала связи. Несомненно, обе стороны могли играть с использованием увязок.

Мы снова встретились 23 июня. На этот раз встреча на высшем уровне прямо не упоминалась. Вместо этого, после того как был затронут Ближний Восток, что будет изложено в следующей главе, я спросил относительно советских намерений в вопросе об ОСВ. Добрынин заявил об отсутствии указаний, но пообещал дать ответ в самое ближайшее время. Советский ответ действительно последовал очень скоро. Им стал меморандум от 25 июня, в котором предлагалось скорейшее заключение соглашения по ограничению ПРО вкупе с планом уменьшения опасности «случайной войны».

Сговор против Китая должен был стать реальной платой за встречу на высшем уровне. Это всплыло в самых лучших традициях романов о шпионах. Семенов встретился со Смитом в венской опере и вручил ему неподписанный документ, содержащий советскую позицию по соглашению относительно предотвращения случайной войны. Если ядерная «провокация» «готовится» третьей страной, каждая страна должна уведомить об этом друг друга. Если случится провокационное действие, каждая сторона будет обязана предпринять ответные действия против виновной страны. Обе стороны должны проводить консультации по этим вопросам. Фактически нас просили дать СССР полную свободу действий против Китая. Это было грубым воплощением идеи о кондоминиуме.

Никсон мог бы вполне пойти против моих тактических суждений относительно встречи на высшем уровне. Ему не нужны были советы, когда наши фундаментальные национальные интересы или наша общая глобальная стратегия ставились на карту. Мы были заодно в понимании того, что предложение о случайной войне должно быть отвергнуто и очень быстро. 9 июля я встретился с Добрыниным, чтобы сказать ему, что заход Семенова неприемлем. Имелось два аспекта проблемы случайной войны, как сказал я. Одна состояла в возможности подлинных случайностей, требующих технических мер предосторожности и средств уведомления. Этот аспект мы готовы решать совместно с Советским Союзом. (Действительно, в итоге это привело к соглашению, подписанному 30 сентября 1971 года.) Политическое сотрудничество, подразумевающее крупную перемену в международных альянсах и имеющее со всей очевидностью направленность против третьих стран, совершенно исключено.

Добрынин вежливо сделал вид, что не в курсе захода Семенова, что совершенно невообразимо. (Вполне, однако, возможно, что заход был сделан Семеновым как раз для того, чтобы позволить Советам отмежеваться от него, если мы прореагируем отрицательно.) Добрынин быстро перевел разговор на соглашение по ПРО. В тот момент я напомнил ему, что мы говорили о встрече на самом высоком уровне с самого апреля. Ответа не поступало; пора прекратить ходить вокруг да около. Добрынин что-то пробормотал о Камбодже и трудностях, вызванных предстоящим съездом партии в Москве. Потом выбрал путь недопонимания наших заходов. Мог ли он информировать Москву: 1) что президент предлагает встречу на высшем уровне; 2) что на ней следует обсудить кардинальную переоценку американо-советских отношений?

Когда Добрынину поручали замотать вопрос, он делал это блестяще. Он даже не думал притворяться, что выглядит немного глуповатым. Разумеется, на его вопросы были несколько раз даны ответы за последние три месяца – самый последний раз лично президентом четыре недели назад. Зная о стремлении президента провести встречу на высшем уровне, я тоже играл в эту игру. Я торжественно заверил Добрынина в том, что он может доложить именно в том смысле, в каком обозначил для себя эту мысль. Но его озадаченность по этому случаю была такой долгоиграющей, что можно было усомниться в том, как он сумел подняться так высоко по дипломатической службе в своей стране. Он хотел бы знать, думаем ли мы о 1971 или 1972 годах. Нет, ответил я, мы имеем в виду 1970 год. Он отнесся к этому со всей серьезностью. До или после выборов, спросил этот дотошный советский исследователь нашей демократической политики. Это была ловушка, в которую мне совершенно не следовало попадать. Я дам ему знать после того, как услышу реакцию Москвы об этом проекте в целом, ответил я.

Но никакой советской реакции не последовало. Вместо этого Добрынин принес 20 июля меморандум с просьбой об оказании американцами помощи в созыве конференции по европейской безопасности. Советское руководство со всей очевидностью имело богатый список запросов, и оно не собиралось удовлетворить запросы Никсона, не предъявив весь свой перечень, чтобы посмотреть, что из него могло бы получить взамен. Но и у нас тут была отлаженная стратегия; я ударился в обструкцию.

Тем временем Добрынин вновь вернулся в Москву для консультаций по тем же самым вопросам, по которым, по его словам, он консультировался в апреле и мае. В начале августа один американский бизнесмен, утверждавший о наличии у него выходов на высокопоставленных советских лиц, сообщил, что советские руководители рассчитывали встретиться с президентом осенью этого года. Я воспользовался этим предлогом 13 августа, чтобы поинтересоваться у заместителя Добрынина Юлия Воронцова, что происходит. Мы прошли полный круг: это был тот же самый излюбленный ход, который Добрынин применял в январе, когда подключил японского посла. Реакция была такой же самой. Воронцов предсказуемо сказал, что у него нет никаких указаний, но что он знает, что вопрос «усиленно обсуждается» в Москве.

19 августа мы получили официальный ответ. Советские руководители «позитивно отнеслись» к идее встречи на высшем уровне, при условии ее тщательной подготовки. В нем предлагалось нам высказать соображения относительно повестки дня. Они играли в нашу игру 1969 года. 24 августа от моего имени мой заместитель Ал Хэйг передал Воронцову повестку дня, в которую входили договор по ОСВ, европейская безопасность, Ближний Восток, «принципы сосуществования» и торговля как возможные пункты, без указания нашей позиции ни по одной из этих тем. Мы попросили направить нам советские ответные предложения. Не поступило ничего. Мы вновь ничего не услышали от Кремля относительно встречи на высшем уровне вплоть до окончательного возвращения в Вашингтон в сентябре Добрынина, высказавшего дальнейший позитивный настрой, сопроводив его предложением процедурного характера для предварительной проработки, которая привела бы к проведению саммита намного позднее в 1971 году. Было вполне очевидно, что Советы используют этот саммит как еще одну форму оказания давления на нас в лето, полное кризисов.

И это было самое лучшее, что могло бы случиться. Я содрогаюсь от одной мысли о том, какой была бы встреча на высшем уровне в 1970 году. Мы были в самой худшей ситуации во внутреннем плане. Мы все еще находились на стадии закладывания фундаментов, предварительного зондажа. Мы пока еще не добились прорывов и политических сюрпризов, которые определили нашу главную стратегию год спустя. Мы оставались под огромнейшим прессом, чтобы добиться хоть какого-то успеха, а, не сумев сделать этого, оказались бы в еще худшем положении у себя дома. Старательная увязка германского договора и берлинских переговоров могла бы быть разрушена, и европейские переговоры с Москвой вместо того, чтобы быть под нашим контролем, выпали бы из-под него. Давление в пользу соглашения только по ПРО могло бы оказаться неуправляемым; и действительно, 11 июля Никсон ясно сказал мне, что он заплатил бы такую цену, чтобы встретиться с советскими руководителями. Я ждал, когда он превратит это в официальное указание. Он этого не сделал, частично потому, что Советы не дали ему такой возможности. Но у меня было мало сомнений в том, что в контексте встречи на высшем уровне конгресс мог бы вполне сам загубить ПРО. Ближневосточный кризис обострился бы. Китайская инициатива оказалась бы пресечена в зародыше. Поскольку соглашения не нужно было пробивать прежде времени, Никсон не оказался в затруднительном положении человека, вынуждаемого вести затяжные и детальные переговоры, в которых он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Советские руководители, к счастью для нас, бросили все это, чтобы заработать жалкие очки. Это следует иметь в виду тем, кто расценивает каждый советский шаг как часть блестяще просчитанного мастерского плана. Москва увидела вполне хорошо очевидные тактические преимущества для себя в желании Никсона провести встречу на высшем уровне. Но их так огорчил визит Никсона в Румынию, его пренебрежительное отношение к Громыко в 1969 году и наша равнодушно-отстраненная позиция по Ближнему Востоку, и они были в таком сильном искушении извлечь максимум уступок от нас, что упустили то, что могло бы оказаться великой стратегической возможностью. Они хотели, чтобы им заплатили вперед за согласие на саммит, а потом за сам саммит. Они пытались обрести фактический альянс против Китая, совещание по европейской безопасности, и соглашение по ОСВ на своих условиях – все это как входную плату за встречу в верхах.

Никсон не очень-то и хотел. Да и некомпетентным он тоже не был. Он не пошел ни на одно из этих требований, и Советы не получили ничего.

Советские руководители действовали так бесстрастно отчасти в силу того, что они изолировали нас своими европейскими инициативами, а отчасти потому, что представляли нас парализованными Вьетнамом. Летом 1970 года они, вероятно, не полагали, что надо срочно начать вести дела с нами, считая, что давление, заставившее нас проталкивать встречу на высшем уровне в 1970 году, сделает нас даже более сговорчивыми позже. Более того, они были в процессе разжигания напряженности на Ближнем Востоке и попыток военного размещения в Карибском бассейне, что, должно быть, сулило им даже еще большие возможности в следующем году. А встреча на высшем уровне сделала бы подобные действия несколько странными.

Но первым испытанием на прочность государственного деятеля является точная оценка состояния переговорных отношений. Этот тест Советы не прошли летом 1970 года. Никсон стремился к встрече на высшем уровне, но он не нуждался в ней так отчаянно, как представляла себе это Москва. Германские переговоры в конечном счете непременно должны были поставить нас у руля европейской дипломатии. Наш самый слабый момент с точки зрения ОСВ был пройден, и здесь тоже Советы сыграли нам на руку своей негибкостью. Отказ Советов от наших разумных вариантов положил конец внутренним дебатам по ракетам РГЧИН и в определенной мере по ПРО. Мы могли стоять на своей позиции, не будучи подверженными невыносимому давлению изнутри вплоть до финального прорыва. Ближний Восток двигался в направлении, в котором при всех его взлетах и падениях советская неспособность формировать события становилась все очевиднее по мере истечения времени. И у нас был туз в рукаве в нашей китайской инициативе.

Лето кризисов, в которых эти оценки получат серьезную проверку, все еще было впереди. Но кризисы закаляют администрации, когда их не ломают. Они показывают, на кого можно положиться. Они устанавливают баланс сил на международной арене и внутри правительства. И Никсон при всем его сложном методе правления показал себя с лучшей стороны, когда под давлением оказался загнанным в угол и был вынужден принимать решения. Лето и осень 1970 года оказались именно таким периодом. И как это часто бывало раньше, всему виной был Ближний Восток.

XIV. Ближний Восток

Когда начинался 1970 год, боги войны проверяли свое оружие, так как было ясно, что оно вскоре понадобится. Каждый день шли бои вдоль Суэцкого канала. Потом в январе Израиль начал воздушные налеты «глубокого проникновения» с бомбовыми ударами вокруг Каира и дельты Нила, предназначенные для демонстрации слабости Насера и принудительного прекращения так называемой войны на истощение. Израильский премьер-министр Голда Меир, как сообщали, говорила своим гостям, что не может сказать, когда станет возможен мир, до тех пор, пока Насер управляет Египтом. На иорданском фронте стал активнее замкнутый круг рейдов федаинов и израильских ответных мер. Израиль и Сирия схватились на Голанских высотах. В итоге в конце января Насер неожиданно совершил секретную поездку в Москву. После этого проблемы на Ближнем Востоке все больше стали сливаться со взаимоотношениями между сверхдержавами.

Соединенные Штаты были в невыгодном положении на этой стадии в результате серьезных разногласий внутри нашего правительства относительно характера проблемы. Государственный департамент считал, что причиной наших трудностей являлся арабо-израильский конфликт по поводу территории. Стоит его разрешить, как полагали эксперты, влияние радикальных арабов упадет, а с ним и советская роль на Ближнем Востоке. Эти взгляды руководили нашей дипломатией на протяжении 1969 года и вынудили нас выдвигать все более конкретные предложения для всеобъемлющего урегулирования.

У меня были серьезные сомнения по поводу этих предположений и того курса, который они, как представляется, предполагали. Моя оценка, которую я объяснил президенту в памятной записке, состояла в том, что арабский радикализм имеет пять истоков: захваты территории Израилем, само существование Израиля, социально-экономическое недовольство, противостояние западным интересам и противостояние умеренным арабам. Только первое из этих компонентов окажется под воздействием урегулирования. Остальные сохранятся. Западный капитализм останется анафемой для радикалов. Арабские умеренные режимы по-прежнему будут неприемлемыми. Причины социально-экономических беспорядков сохранятся. Израиль все еще будет существовать, а арабские радикалы будут пытаться его уничтожить. И израильтяне это понимали. Именно в силу того, что для них вопрос заключался в самом их существовании, а не в конкретных границах, они так не хотели отказываться от своих завоеваний.

Не был я убежден в том, что советское влияние неизбежно сократится в результате разрешения арабо-израильского конфликта. Многое будет зависеть от характера и деталей урегулирования. Всеобъемлющий подход, включающий все заинтересованные стороны, в своей основе будет на пользу радикалам, предоставив самым непримиримым правительствам право вето в отношении всего процесса. И если урегулирование при таком раскладе окажется результатом советского давления или шантажа, радикальные режимы с их антизападной и просоветской ориентацией будут усилены. Территории будут рассматриваться как возвращенные советским сателлитам.

Нам необходимо было работать не ради просто урегулирования, но также и для того, чтобы показать, что прогресс лучше всего может быть достигнут нашими друзьями, и что, другими словами, ключ к миру на Ближнем Востоке находится в руках умеренных. Я был убежден в том, что мы были вправе преподать такой урок. «Преимущество для нас, – советовал я Никсону в начале февраля, – в том, что арабы придут к пониманию того, что именно от США, а не от СССР зависит то, чего они хотят». На заседании группы обзора старших должностных лиц 25 февраля я заметил: «В какой-то момент станет очевидно, что время не работает на Советы. Если они не могут вернуть обратно арабские территории, арабы вполне могут прийти к нам». А посему нам не следует поддаваться шантажу; нам не следует паниковать из-за радикальной риторики; терпение могло бы стать нашим оружием. С таким же успехом, если произойдет прорыв и умеренные арабы обратятся к нам, нам придется действовать решительно для того, чтобы добиться дипломатического прогресса.

Но у меня не было полномочий вести такую стратегию. Никсон определил Ближний Восток за Роджерсом. Президент не очень-то стремился вмешиваться, когда у него появлялись другие соображения. Да и не был он – на этом этапе – убежден в том, что моя стратегия верна. Он по-прежнему верил, что Советский Союз был в политическом выигрыше от войны 1967 года. Никсон не отказался от некоего неопределенного представления относительно возможности компромиссного обмена с Советским Союзом между Ближним Востоком и Вьетнамом. Он считал себя менее обязанным перед еврейскими избирателями, по сравнению с любыми другими его предшественниками, и был полон желания продемонстрировать, что он невосприимчив к разного рода давлению. У него тоже были свои сомнения в том плане, что моя еврейская вера могла бы повлиять на мои суждения. Обычно я сформировал бы его стратегические варианты и дал бы тактическое руководство для ведомств. Но мне не давали это сделать по ближневосточной политике вплоть до почти конца 1971 года.

Таким образом, на Ближнем Востоке нашей политике недоставало целеустремленного чувства направленности, которое Никсон обычно требовал, а я обычно создавал. Он позволял делам плыть по течению, будучи уверенным в том, что с моей помощью он всегда сможет все взять в свои руки, прежде чем дела выйдут из-под контроля. Он предоставил определенную свободу действий Государственному департаменту, что было немыслимо для любого другого региона. Но поскольку все было сказано и сделано, и его убеждения оказались ближе к моим, чем к убеждениям Роджерса, он притормаживал довольно часто, чтобы не допустить логически последовательное применение подхода Государственного департамента.

В ходе работы нам пришлось извлечь болезненный урок, суть которого заключалась в том, что события могут находиться под влиянием тех, у кого есть четкий набор целей. Страна не получает никаких наград за сумятицу, маскирующуюся под умеренность. В силу того, что противник может перепутать добрую волю с молчаливым согласием и принять сдержанность за слабость. Он поистине может быть удивлен, – фактически почувствовать себя обманутым, – когда после тяжких трудов мы в итоге неохотно перешли к защите наших интересов. Все окончилось кризисом.

По прошествии 10 лет я не сомневаюсь в том, что и наше желание избежать дальнейших противостояний в год Камбоджи, а также внутренних беспорядков, и наша маниакальная готовность к урегулированию, не связанная с психологическими потребностями участников ближневосточной игры, подталкивали Советы на разные заходы. Я также считаю, что именно благодаря этому нашему решению дать отпор, в конечном счете этим заходам, была создана основа поворота в итоге в сторону переговоров как на Ближнем Востоке, так и с Советским Союзом в целом.

Письмо Косыгина

31 января 1970 года посол Добрынин вручил письмо президенту от премьера Алексея Косыгина в моем кабинете на цокольном этаже в Белом доме. В нормальных условиях это выглядело бы частью специального канала связи. В данном же случае, однако, нас проинформировали, что аналогичные послания были направлены премьер-министру Вильсону и президенту Помпиду. Поскольку англичане и французы непременно должны были бы проконсультироваться с нами, мы, таким образом, не могли не пустить это послание по обычным каналам с нашей стороны. Вполне очевидно, что поскольку канал обменов стал настолько официальным, что он неизбежно становился открытым.

Письмо Косыгина предупреждало, что Израиль фактически возобновил военные действия против арабских государств. Советский Союз изучает, насколько израильские операции координируются с дипломатическими действиями «некоторых держав», – не очень тонкий намек на то, что наше невинное мирное предложение 1969 года явилось прикрытием израильских воздушных налетов глубокого проникновения. Если удары Израиля будут продолжены, говорилось в письме, то «Советский Союз будет вынужден позаботиться о том, чтобы арабские государства получили средства в свое распоряжение, с помощью которых мог бы быть дан должный отпор наглому агрессору». Косыгин призвал четыре державы «принудить» Израиль прекратить свои удары и установить прочный мир, начиная со «скорейшего вывода израильских вооруженных сил со всех оккупированных арабских территорий».

Направляя это письмо Никсону, я указал на то, что это была первая советская угроза новой администрации. Хотя Косыгин не дошел до угрозы какими-то конкретными действиями, «позиция относительно того, что Израиль должен вывести войска до урегулирования других проблем, является возвратом к советской позиции 1967 года, которая, как представляется, отрицает большую часть прогресса, достигнутого на американо-советских переговорах прошедшим летом». В то же самое время я посчитал письмо Косыгина частью процесса, посредством которого подтверждается наша самая сильная позиция на Ближнем Востоке:

«Наша политика твердого отстаивания своей позиции создает для них (для Советов) следующую дилемму: если они не согласятся с нашими предложениями, они ничего не получают, ответственность за эскалацию падает на них, и их сателлит потерпит поражение, если эскалация приведет к крупному столкновению. Если они все-таки согласятся, они будут вынуждены избавиться от своего сателлита на наших условиях. Стратегия нашего ответа, который я предлагаю, заключается в том, чтобы резко осудить советскую угрозу; увязать соблюдение Израилем прекращения огня с соответствующим соблюдением прекращения огня противной стороной, включая нерегулярные силы; заставить Советы высказать свое мнение относительно того, на что пойдут арабы, если Израиль выведет свои войска».

На сей раз наше правительство было единодушно по вопросу о нашей реакции. Роджерс и Сиско были согласны с тем, что нам был нужен жесткий ответ. Президентская реакция была отправлена 4 февраля. В ней твердо отвергались советские голословные утверждения. В ответе указывалось на то, что прекращение огня нарушалось обеими сторонами; это Египет в начале 1969 года преднамеренно спровоцировал очередной цикл эскалации, начав войну на истощение. Ответ Никсона предупреждал, что советская угроза расширить поставки оружия, в случае ее исполнения, может втянуть крупные державы еще глубже в этот конфликт: «Соединенные Штаты внимательно наблюдают за соблюдением относительного баланса на Ближнем Востоке, и мы не станем колебаться в предоставлении вооружения дружественным государствам, если возникнет такая необходимость». Послание завершалось тем, что отвергалась советская позиция, что Израиль должен вывести войска до урегулирования каких-либо других вопросов о мире.

В тот же самый день я направил президенту дальнейшие размышления относительно советской ноты. Я посчитал эту ноту странным маневром и поэтому вызывающим беспокойство:

«Не требуется большого ума ожидать ответа, по крайней мере, от США (если не от Франции и Соединенного Королевства) о том, что они выступают за возобновление прекращения огня на основе взаимности. … Таким образом, результатом советской акции станет возложение бремени ответственности за восстановление прекращения огня скорее на Насера и арабов, а через них на сами Советы, чем на нас и Израиль».

Два дня спустя в большом аналитическом материале для президента по основополагающим проблемам ближневосточной стратегии я подтвердил свою точку зрения: «Теперь, когда он [Насер] обратился к Москве, чтобы при нашем содействии надавить на Израиль в целях прекращения бомбардировок, он фактически демонстрирует советскую неспособность вытащить его из трудного положения».

Именно в силу того, что косыгинское письмо казалось таким расплывчатым и не требовало ничего, что на самом деле могло бы быть предпринято, я начал убеждаться в том, что это не мог быть какой-то изолированный шаг; это должно было бы быть частью более крупного плана, почти несомненно, предшественником какого-то конкретного действия в военной области. Его туманный характер мог бы быть объяснен желанием помешать такому ответу, который повлиял бы на уже принятые решения. Из автобиографий Анвара Садата и Мухаммеда Хайкаля мы теперь фактически знаем, что когда Насер был в Москве в конце января, было принято решение направить в Египет самые передовые советские зенитные ракеты. Письмо Косыгина было не предупреждением, а завесой.

В первую неделю февраля появились все признаки того, что Советы могли направить оружие в Египет. Я выразил Никсону свои сомнения относительно того, что будет использоваться только одно военное оборудование. Если новые поставки вооружений просто дополняли существующий арсенал, они будут уничтожены Израилем; если они были намного усовершенствованными, египтяне не смогут управлять ими. Это создавало более зловещую возможность: если Советы пытаются предпринять что-то эффективное против израильских ударов, «это, почти, несомненно, как представляется, потребует участия советского персонала». Читая мой анализ, Никсон написал на полях: «Я считаю, что пора напрямую переговорить с Советами на эту тему. Идея Ачесона – «пусть пыль рассеется» – не сработает[189]. Формула Госдепа «вести переговоры на любом форуме» не сработает. Нам следует попытаться на двусторонних переговорах посмотреть, возможна ли сделка в наших интересах».

Для того чтобы выполнить пожелания Никсона, я стал действовать на двух фронтах. Наш посол в Москве Джекоб Бим получил указание от Государственного департамента сообщить министру иностранных дел Громыко о том, что Соединенные Штаты готовы поработать над восстановлением прекращения огня и обсудить ограничение вооружений обеими сторонами. Как и ожидалось, ответ Громыко Биму 11 февраля был расплывчатым. По его словам, СССР не могут рассматривать вопрос о прекращении огня, пока Израиль первым не прекратит авиарейды глубокого проникновения. Он не был против обсуждения ограничения вооружений, но не тогда, когда Израиль оккупирует арабские территории; другими словами, Израиль должен был бы уйти со всех территорий, оккупированных в 1967 году. Все это могло быть урегулировано на переговорах между двумя державами, которые Советский Союз готов возобновить.

Одной причиной уклончивости Громыко было, несомненно, то, что Советский Союз уже рассматривал более авторитетное заявление по поводу американской позиции. Поскольку за день до этого, 10 февраля, я встречался с Добрыниным от имени президента, и к тому времени, когда Бим беседовал с Громыко, Советы не могли завершить свой анализ моего послания. Я сказал Добрынину, что «мы хотим, чтобы советские руководители знали, что введение советского боевого персонала на Ближнем Востоке будет рассматриваться с серьезнейшей озабоченностью». Мы выбрали этот способ связи, потому что не хотели вступать в официальную конфронтацию. В то же самое время, в соответствии с указаниями Никсона, я сказал Добрынину о нашей готовности начать двусторонние обсуждения по Ближнему Востоку в рамках специального канала связи.

Добрынин никогда не тратил время встреч зря, даже когда у него явно не было указаний, – как было в этом случае. Он ударился в свое нудное перечисление жалоб на американские действия; опыт научил его, что в вашингтонских правящих кругах существовал неисчерпаемый резервуар мазохизма, желающего взять на себя вину за любой тупик. Прибегая к этому, он стал возражать против гласности, приданной письму Косыгина (что Советы сами подхлестнули своими одновременными демаршами в Париже и Лондоне), и к открытым возражениям со стороны Государственного департамента, который, по его утверждениям, ошибочно интерпретировал декабрьский ответ Москвы на наше предложение о границах («план Роджерса») как отказ. Это раскрытие последней со всей очевидностью ускользнуло от внимания всех, кто читал декабрьскую ноту Москвы, включая меня самого. Да и никогда прежде Советы не оспаривали толкование, что они отвергли наши формулировки.

Почти месяц от советских руководителей больше ничего не было слышно. Я пытался использовать промежуток для планирования на случай чрезвычайных обстоятельств в предвкушении какого-то значительного советского шага – почти непременно касающегося введения военного персонала на Ближний Восток. На разного рода встречах вашингтонской группы специальных действий (ВГСД) в очередной раз проявились расхождения, которые сбивали с толку внутренние дебаты в 1969 году. Я полагал, что, если Советы ввели военный персонал, то у нас не остается иного выбора, как оказать сопротивление, независимо от цены вопроса, который вызвал событие. Мы не могли принять новое советское присутствие, если мы не были готовы видеть получение радикальными арабами решающего импульса. Я хотел провести пересмотр всех наших планов на случай угрозы со стороны Советов Израилю своими ответными мерами. Я также попросил подготовить план мероприятий для предотвращения истощения военно-воздушных сил Израиля в случае применения Советами современного оборудования, управляемого своим собственным персоналом.

Ведомства не разделяли моего энтузиазма. Большинство в правительстве возлагало вину за тупик на непримиримость Израиля. Все (кроме меня) были убеждены в том, что новая крупномасштабная помощь Израилю при таком положении дел «разнесет это место на части». Что же касается плана на случай чрезвычайных обстоятельств, то никто не мог придумать правдоподобные оправдания, чтобы побороть усилие и подумать о шаге вперед, но было совершенно ясно, что проведение в жизнь любых контрмер в военной области в отношении любого крупного шага Советов столкнется с массированной оппозицией со стороны бюрократического аппарата. Министерство обороны внесло официальную памятную записку, подчеркивающую, что оно предпочло бы политические варианты, – что означало, как в случае с Вьетнамом, что какое-то другое ведомство должно нести бремя и подвергаться риску. В ней не объяснялось, как, например, мы собираемся добиться полного израильского ухода (который был единственным представленным политическим вариантом) или как уход, если советские военные проявятся, не покажется результатом советского давления.

Подход Никсона был неоднозначным, будучи продиктованным международными и внутренними соображениями. Он соглашался с моим геополитическим анализом. На одной из моих памятных записок он дал следующие указания: «Полная беспристрастность» – это то, что нам надо. Но превыше всего наши интересы, – что больше всего тревожит Советы, – не позволяйте арабо-израильскому конфликту затмевать наш интерес». В то же самое время он склонялся к мнению ведомств о том, что политика Израиля является основной причиной трудностей, и он сомневался в том, что демонстрация советской слабости в плане достижения прогресса на самом деле приведет к разочарованию среди арабов. Он сделал пометку на записке, в которой я предположил такую возможность: «Я совершенно не согласен с этим заключением. Советы знают, что арабы много говорят. Мы злорадствовали по поводу советских «поражений» на Ближнем Востоке с 1967 года. Госдеп и иже с ними писали, что июльская война означает «поражение» для Советов. Но она не была им. Советы стали другом арабов, а США их врагом. Стратегическая перспектива, вот что служит их интересам».

Проблема, конечно, состояла в том, как примирить между собой два замечания Никсона; как мы могли бы доставить хлопоты Советам, при этом позволив им стать доминантной силой в регионе, так как мы молча соглашаемся с присутствием там их военного персонала. Никсон никогда не улаживал подобные вопросы в абстрактной форме, предпочитая выжидать, чтобы потребность в решении созрела сама по себе. Его обычная двойственность, с учетом разногласий между его подчиненными, – когда одновременно шла подпитка их, а реакция возникала только тогда, когда они все это выносили в его кабинет, – была точно так же применима и к внутренним последствиям ближневосточного кризиса. Президент был убежден в том, что большинство руководителей еврейского сообщества выступали против него на протяжении всей его политической карьеры. Небольшой процент евреев, проголосовавших за него, как, бывало, он шутил, должно быть, были настолько сумасшедшими людьми, что, вероятно, держались бы его, даже если бы он пошел против Израиля. Он с восторгом рассказывал коллегам и гостям, что «еврейское лобби» не оказывает никакого влияния на него.

К ущербу для своего имиджа, Никсон редко имел возможность продемонстрировать эту теорию на практике. Поскольку почти по всем практическим вопросам его не сентиментальный геополитический анализ в итоге приводил к положениям, которые не так уж сильно отличалось бы от положения тех, кто брал в основу этническую политику. Он в частном порядке грозился применить суровые меры по отношению к любым стратам избирателей, которые, по его мнению, мешали ему. Никсон делал разные жесты, чтобы продемонстрировать – частично для самого себя, – что не зависит от традиционных воздействий, которые сдерживали других президентов. Но, в конечном счете, столкнувшись с реалиями расстановки сил на Ближнем Востоке – после мучительных маневров вокруг да около, – стал проводить в национальных интересах ту же саму стратегию: уменьшения советского влияния, ослабления позиций арабских радикалов, поддержки умеренных арабских режимов и обеспечения безопасности Израиля. Так, Никсон и я шли разными путями часть пути, но на важном этапе принятия решения по Ближнему Востоку мы сошлись в одной точке, пришли к согласию и действовали при взаимной поддержке.

В течение февраля наше правительство рассматривало ежегодный список израильских заявок на военную помощь. В 1970 году в него входили 25 истребителей-бомбардировщиков Макдоннел-Дуглас F-4 «Фантом», 100 ударных бомбардировщиков А-4 «Скайхок» и значительное количество танков и бронетранспортеров, с оплатой за все в различных формах американского кредита. Все ведомства пришли к единому пониманию того, что Израиль может сохранить свое военное превосходство на предстоящие три-пять лет без значительных новых поставок. Эта мысль была подкреплена межведомственным одобрением, основанным на неафишированном проникновении в суть проблемы при помощи системного анализа, который удивительным образом соответствовал политическим предпочтениям глав ведомств. (Как стали разворачиваться события, ближневосточная война 1973 года продемонстрировала, что даже после сравнительно существенных военных поставках 1970–1973 годов военный баланс на Ближнем Востоке стал более рискованным, чем это предсказывалось любым из наших анализов.) Общая неспешность нашего бюрократического аппарата в плане организации новых поставок вооружений для Израиля была подкреплена письмами с предупреждением от короля Марокко и короля Иордании.

Обсуждения в правительстве были, таким образом, нацелены на минимальную реакцию, когда произошло такое событие, которое, хотя и не было напрямую связано с данным вопросом, подтолкнуло его решение. В конце февраля президент Помпиду находился с государственным визитом в Соединенных Штатах, чему Никсон придавал огромное значение. Пренебрегая вероятной внутренней реакцией в Соединенных Штатах, возможно, безразлично к ней относясь, Помпиду в январе завершил сделку по вооружениям с новым революционным правительством полковника Каддафи с намерением продать Ливии сотню самолетов «Мираж» в течение четырех лет. Отсутствовала какая-то разумная потребность у Ливии в таком количестве самолетов; действительно, в то время во всей Ливии было всего несколько пилотов, способных управлять самолетами с высокими эксплуатационными характеристиками. Совершенно очевидно, что эти самолеты предназначались для использования другими арабскими странами, вероятно, Египтом. Предсказуемо, сторонники Израиля в конгрессе США выступили с мощным протестом. Имели место демонстрации во всех городах, где с визитом находились Помпиду с супругой. Особенно вопиющий инцидент произошел в Чикаго, где некоторые участники демонстрации проявили особенную агрессию в отношении мадам Помпиду. Помпиду резко прервал свой визит в Чикаго и вернулся в Нью-Йорк. В течение нескольких часов казалось, что он, вероятно, также отменит пребывание в Нью-Йорке и сядет в свой самолет, чтобы улететь во Францию. Помпиду так никогда и не забыл этот непростительный инцидент; он оказывал влияние на его отношение к Соединенным Штатам всю его оставшуюся жизнь.

Никсон был вне себя. Он отреагировал двумя способами: один – щедрый, второй – мелочный. Щедрый жест состоял в том, что он неожиданно полетел в Нью-Йорк на обед 12 марта в честь Помпиду, на котором он выступил с речью, которая была и изящна, и тепла. Карающей реакцией стал президентский приказ непосредственно Госдепу через Джо Сиско – явно во избежание того, чтобы это проходило через меня, – отложить рассмотрение израильского пакета вооружений на неопределенное время. Если бы со мной проконсультировались, я бы непременно подчеркнул нецелесообразность наказывать иностранное государство за действия американского меньшинства и завлекать при этом Советский Союз перспективами свободной торговли.

Именно эти соображения я излагал, когда, что примечательно, Никсон по зрелом размышлении передумал относительно своего приказа Сиско. Он и Холдеман сказали мне в сущности, что это было неокончательное решение и что он проработает вопрос в самолете по пути в Нью-Йорк на обед с Помпиду. Когда Холдеман был уполномочен на выполнение такого задания, можно было быть уверенным в том, что президент имел в виду бизнес. Обдуманно культивируемая незаинтересованность Холдемана в существе дела пресекла всякие споры. И все же Холдеман исполнил лечебную роль; он предоставил канал для протеста, но не дал способа для претворения его в жизнь. Будучи не в состоянии связаться с Никсоном, я предупредил Холдемана о том, что действие президента увеличило шанс ближневосточного взрыва; отрезать от себя Израиль значит привести нас одновременно к конфронтации с Советами и Израилем. Едва ли Израиль избежит паники, он может сделать ход раньше и нанести упреждающий удар; Советы неизбежно осмелеют из-за нашего явного отхода от своего союзника. Мы знали, что Советы планируют какой-то неопределенный шаг в военной области; это не было подходящим временем для приказа президента прекратить военную помощь Израилю, против которого этот непременный шаг со стороны Советов был направлен. Холдеман с долготерпением человека, оказавшегося между всплесками эмоций, прежде всего, своего шефа, а затем тех, кто – непостижимо для Холдемана – воспринял суть вопроса серьезно, заверил меня в том, что дело будет улажено. Он не сказал как. Он оказался неправ.

Государственный департамент после получения приказа, к которому аппарат относится одобрительно, является на удивление расторопным учреждением. Когда он хочет истощить силы непокорных начальников, проекты служебных записок бродят по лабиринтам его коридоров неделями и даже месяцами. Но когда он получает указание, которое считает мудрым, канцелярская работа вдруг завершается всего за какие-то часы, и аппарат совершает чудеса оперативности. Отсюда в течение 36 часов после приказа Никсона на имя Сиско Роджерс направил служебную записку, сообщающую Никсону о том, что он уже подготовил и имеет в своем распоряжении сценарий «выполнения Вашего решения по отсрочке до поры до времени вопроса о дополнительных самолетах для Израиля».

Я считал, что в высшей степени глупо объявлять о таком решении до того, как мы получим хоть какое-то представление о следующих советских шагах на Ближнем Востоке. Но теперь у меня был достаточный опыт того, что Никсон передумывает свои решения после некоторых размышлений, чтобы быть уверенным в том, что он действительно так поступит и, по словам Холдемана, попытается уладить все эти дела. В силу этого при пересылке памятной записки Роджерса президенту я указал, что, если внутренние последствия были само собой разумеющимися, «за рубежом складывающееся впечатление уступки под советским давлением не может быть устранено простым отрицанием». Посему я предложил, чтобы рекомендации Роджерса были откорректированы с тем, чтобы смягчить удар, наносимый Израилю. Либо мы соглашаемся заменить самолеты, потерянные в период с 1969 по 1971 год (до установленного количества, чтобы избежать стимула к дорогостоящим налетам), либо нам следует держать в рабочем состоянии производственный конвейер и выделить определенное количество «Фантомов» и «Скайхоков», которые могут быть переданы Израилю немедленно, если крупные поставки советского оружия нанесут угрозу военному балансу. Даже Сиско сказал мне (в частном порядке), что согласен с моим подходом. Дабы избежать негативной реакции на отсрочку, я рекомендовал, чтобы Госдеп, а не Белый дом, объявил об этом.

Мое предложение продемонстрировало, что на Ближнем Востоке я не занимаю командные позиции. Самое лучшее, что можно было бы сказать по этому поводу, это то, что образовалась пауза, во время которой президент пересмотрел свое решение. Таким образом, мы смогли бы избежать подталкивания Советов в тот самый момент, когда они собирались совершить свой следующий шаг.

Нам не пришлось долго ждать этого следующего шага.

Советские солдаты и ракеты появились в Египте

10 марта Добрынин появился в Белом доме с ответом Кремля на мой демарш от 10 февраля с предупреждением против ввода советского боевого персонала. Мы встретились в кабинете военного помощника президента, комната Карт по каким-то причинам была занята. Кабинет военного советника в восточном крыле Белого дома по своему размещению удален от кабинетов политиков. Кабинеты самых главных помощников в аппарате размещены вокруг Овального кабинета в западном крыле. Существуют худшие критерии измерения важности помощников в Белом доме, чем расстояние до властного кресла; многие советники с радостью ограничились бы каморками в западном крыле, чем рисковали бы утратить статус в более просторных и элегантных помещениях восточного крыла всего в 274 метрах от центра власти или в здании исполнительного управления, находящемся через дорогу. Но как раз в силу того, что службы в восточном крыле имеют дело преимущественно с социальными или логистическими делами, это было хорошим местом для неафишируемой встречи.

Добрынин излучал само дружелюбие. С уважением к американским увещеваниям относительно прекращения огня он передал убежденность своих руководителей в том, что, «если израильтяне прекратят свои бомбардировки ОАР[190] (Египта), ОАР, со своей стороны, будет демонстрировать сдержанность в своих действиях, не делая, разумеется, никаких официальных заявлений на сей счет». Другими словами, Добрынин предлагал де-факто прекращение огня вдоль Суэцкого канала. Более того, Добрынин был рад объявить, что уполномочен возобновить двусторонние переговоры с Роджерсом. Он в предварительном порядке уведомил меня о двух «уступках», которые он предложил бы на этих переговорах: первая – ближневосточное урегулирование не просто завершило бы состояние войны, а установило бы состояние мира; и вторая – арабские правительства обязуются контролировать действия партизанских сил со своей территории.

Эти «уступки» были даже еще менее интересны, чем казалось на первый взгляд. Это был масштаб ближневосточной политики, рассчитанный на волшебную страну, когда предложение о том, что мирное урегулирование могло бы установить мир, серьезно выдвигается как уступка. Требовать от Израиля уйти со всех оккупированных территорий, не предложив того, что является нормальным в отношениях между большинством государств, а именно, мир, было по меньшей мере абсурдно. Да и не могло обязательство прекратить партизанские атаки после установления мира быть охарактеризовано как жертвоприношение. Никто не мог бы придерживаться противоположного предложения. И все же предложение Добрынина относительно прекращения огня казалось достаточно значительным, чтобы не дать мне возможности заметить, что Советы не отреагировали на главный выпад в ходе нашего разговора 10 февраля, – мое предупреждение против задействования их боевого персонала. Причина этого умолчания должна была стать очевидной совсем скоро.

Я доложил президенту с энтузиазмом, который оказался преждевременным: «Добрынин сделал ряд значительных уступок. …В переговорах по Египту наша политика относительной жесткости окупилась по всем спорным вопросам. Советский Союз сделал первый шаг, и хотя этого, может быть, и недостаточно, но по крайней мере он показал, что наше кредо твердо стоять на своем и не идти на уступки было правильным курсом». Президент отреагировал на это кажущееся смягчение подходов со стороны Советов корректировкой своего первоначального решения относительно военной помощи Израилю. Понимая, что мы не можем предложить Израилю прекращение огня, когда мы отказываем ему в удовлетворении военных просьб, Никсон в тот же день одобрил мое предложение заменить потери израильских самолетов поставкой восьми «Фантомов» и 20 «Скайхоков» в течение 1970 года. Он с готовностью одобрил предложение о том, чтобы плохие новости относительно временной задержки с выполнением всего пакета шли от Госдепа, но добавил присущую Никсону уловку: я сам должен немедленно проинформировать израильского посла Рабина о решении Никсона восстановить потери Израиля.

12 марта я встретился с Рабином и проинформировал его о предложении Добрынина относительно прекращения огня, а также передал решение президента. В то же самое время я попросил, чтобы Израиль прекратил налеты глубокого проникновения и согласился на необъявленное прекращение огня. Меморандум президента как бы оформил официально и просьбу, и заверение.

Ицхак Рабин обладал многими чрезвычайными качествами, но дар межчеловеческого общения не был в их числе. Если бы ему передали всю стратегическую авиацию Соединенных Штатов Америки в бесплатный дар, он а) продемонстрировал бы подход, что наконец-то Израиль получил то, что он заслуживает, и б) обнаружил бы какие-то технические недостатки в самолетах, что превратило бы его согласие их принять в вынужденную уступку нам. Неудивительно, что он не принял формулу замены. Фактически же Рабин вручил два послания от г-жи Меир Никсону (одна написана от руки). Они были вызваны уже циркулирующими открыто сообщениями о том, что мы, возможно, отложим или отклоним пакет запросов Израиля на самолеты. Г-жа Меир писала, что такое решение усилит военную опасность для Израиля и подхлестнет еще больше советскую и арабскую агрессию одновременно. Чувство «брошенности», как она опасалась, усилит отчаяние и создаст почву для нерационального поведения в Израиле: «Трудно переоценить серьезность ситуации, которая сложится в итоге».

Рабин был также в целом не в восторге от прекращения огня. Оно спасало бы Насера, но не решало бы ничего. Так или иначе, он посчитал предложение достаточно важным, чтобы передать его лично в Иерусалим. Он вылетел в Израиль и возвратился пять дней спустя с ответом правительства: Израиль согласится с необъявленным прекращением огня при условии одновременного прекращения всей военной деятельности, цифры замен были удвоены, открыто было заявлено о заверении Никсона относительно сохранения израильской воздушной мощи и военного баланса на Ближнем Востоке. (Я на этот раз впервые столкнулся с израильской переговорной тактикой. Израильтяне, сочетая целеустремленную настойчивость с замысловатой тактикой, сохраняли у своих собеседников только такие остатки здравомыслия и согласия, которые были необходимы для подписания итогового документа.)

До возможного разрешения вопроса с Израилем, однако, мы обнаружили наконец-то, какой военный шаг Советы намеревались сделать для Египта. В тот самый день, – 17 марта, – когда Израиль принял решение о прекращении огня, Рабин проинформировал меня о том, что в Египет прибыла крупная партия советского оружия, включая самые передовые советские зенитные системы – ракеты СА-3 «земля – воздух»[191]. До этого их никогда не передавали иностранному государству, даже Северному Вьетнаму. Но больше всего представляло беспокойство то, что ракеты сопровождали 1500 советских военных в качестве обслуживающего их персонала. Совершенно очевидно было, что это была первая серия в крупном военном действии Советов. Это стало вехой, обозначившей уникальный поворот в советской политике: никогда прежде они не подвергали свои вооруженные силы опасности ради некоммунистической страны. Мне было совершенно ясно, что Советы нарастили свои силы, и теперь они будут кровно заинтересованы в защите их, а затем в демонстрации результатов своих обязательств.

Опыт учит, что советским военным шагам, которые обычно начинались как пробные, должно быть оказано однозначное противодействие на самой начальной стадии и в такой форме, которая позволяет советским руководителям находить оправдание для их прекращения. Если такой момент будет пропущен, совершенное становится таких больших масштабов, что его трудно прекратить без крупного кризиса. Но сильный ответ в то время, когда проблема все еще носит неоднозначный характер, на удивление трудно организовать. Свидетельство, по определению, не всегда представляется совершенно убедительным. Ранние стадии наращивания обычно ограничиваются необходимостью установить логистическую, то есть материально-техническую, инфраструктуру. Разведывательные службы – вопреки мифологическим восприятиям относительно самих себя как бездумных авантюристах – как правило, перестраховываются; они обычно сбиваются к осторожным гипотезам. Судя по моему опыту, почти в каждом кризисе всегда вначале имел место спор относительно того, сталкивались ли мы с вызовом вообще, – обсуждение, которое быстро распространялось с исполнительной ветви на конгресс. Те, кто выступал против жесткой реакции, утверждают, что администрация «слишком остро реагирует». А если администрация действует вовремя и избегает опасности, они считают, что оказались правы. Что они не в состоянии понять, так это то, что реально выбор состоит между кажущейся слишком острой реакцией (и содержащей вызов) и тем, чтобы все пустить на самотек. К тому времени, когда истинные масштабы угрозы станут однозначными – когда всего согласятся с ее всеохватным характером, – часто бывает уже слишком поздно что-либо предпринимать. И в определенный момент вопрос о том, что заставляет Советы так действовать, уже теряет смысл. Американская политика должна иметь дело с последствием этого шага, а не с его причинами.

Так было и с реакцией администрации Никсона на появление советских ракет и боевого персонала в Египте весной 1970 года. Занятое Вьетнамом, Камбоджей и Лаосом, переживающее удары внутренних пертурбаций, более чем наполовину убежденное в том, что воинственность Израиля спровоцировала советский шаг, правительство Соединенных Штатов проявило нерешительность и упустило какую-либо возможность сдержать этот вызов.

Наша первая реакция пошла в нужном направлении. 20 марта я вызвал Добрынина на строгую головомойку. Я сказал, что мы весьма серьезно восприняли советское сообщение от 10 марта. Мы фактически рекомендовали Израилю прекратить огонь; Израиль принял это предложение в принципе. Но именно в этот момент, когда я собирался обратиться к нему для улаживания согласованного срока прекращения огня, мы узнали о вводе ракет СА-3 и советского военного персонала. Войска были направлены, несмотря на четко выраженное предупреждение об опасности такого шага. Тактика, как я сказал, напоминает кубинский ракетный кризис. У нас нет иного выбора, как прекратить все наши усилия по прекращению огня и проинформировать, соответственно, Израиль об этом.

Добрынин не возвращался к этой теме вплоть до 7 апреля, когда спросил, изменится ли наш подход к размещению советских вооружений только в районе Александрии, Каира и Асуана. Он ничего не говорил о персонале. Я спросил, является ли это официальным предложением. Он сказал, что даст мне знать. Но так никогда этого и не сделал.

Как только мы поставили задачу, нашим следующим шагом должно было стать ее решение. Должной реакцией на ввод передовых советских ракет и боевого персонала было бы увеличение военной помощи Израилю – а не просто обещание замены нескольких самолетов. Это продемонстрировало бы, что мы будем действовать сопоставимо с советской эскалацией и что советское военное давление не является методом урегулирования политических проблем на Ближнем Востоке – главное первое условие поддержания умеренности и претворение в жизнь того, что я рассматривал как оптимальную стратегию. Рациональное зерно моей точки зрения было продуманно изложено Биллом Хайлендом, экспертом по Советскому Союзу в моем аппарате, 8 июня:

«Советы уважают власть и силу. Они лучше всего понимают военную мощь. Это не означает, разумеется, что они готовы воевать или что они полагаются на безрассудное применение силы. Но они не понимают сдержанности; она смущает их и, в конечном счете, ведет их к выводу о том, что существует возможность для продвижения вперед.

Если Соединенные Штаты не поддержат Израиль открыто и демонстративно военной помощью, Советы станут думать, почему мы отказываемся так сделать. В итоге, они посчитают, что мы не идем на это в силу либо внутренних, политических и экономических причин, либо в результате последствий военной эскалации».

Мне удалось добиться рассмотрения такой стратегии. Наши ведомства обвиняли Израиль в нагнетании напряженности вдоль Суэцкого канала, утверждая, – не без основания, – что Израиль спровоцировал реакцию Советов своими налетами глубокого проникновения. Их «решение» проблемы с советским военным действием заключалось в том, чтобы заставить Израиль быть более гибким. Ценное время уходило на дебаты по поводу несущественных вещей. Наше разведывательное сообщество сосредоточилось на попытке определить, был ли военный баланс фактически нарушен в точных условиях технических средств. Все это не учитывало главного. Что бы ни думали относительно степени израильской гибкости, нам теперь прежде всего следовало осадить Советы и арабских радикалов. В противном случае, израильские уступки будут расценены как результат ввода советского военного персонала. Наша позиция ухудшится по мере нарастания требований. Как только Советы возьмут на себя боевую роль на Ближнем Востоке, а мы признаем эту роль, политический баланс решительным образом станет меняться, а военный будет нарушен в любой момент, когда этого захотят Советы. Израиль тоже нес какую-то долю ответственности за сложившееся положение дел, но мы были бы в состоянии иметь дело с политической проблемой, только уладив военный вызов.

Эта точка зрения не восторжествовала, так как я все еще был на начальном этапе в своей роли президентского помощника и Ближний Восток в значительной степени был вотчиной Государственного департамента. В любом случае на той стадии моей карьеры в Белом доме мое влияние было самым большим, когда мнения ведомств расходились, а у президента не было собственного суждения. И я менее всего мог влиять, когда имело место единство среди министерств и ведомств, особенно по Ближнему Востоку. И в этом случае оценка Никсона была намного ближе к оценке ведомств, чем к моей. Он потратил много времени на Камбоджу; он очень хотел провести московскую встречу на высшем уровне; он надеялся, что проблема рассосется, а если нет, то он и я преодолеем ее позже.

Фактически в этот самый момент прежнее решение Никсона попридержать до поры до времени израильский пакет на вооружения, – принятое при совершенно иных обстоятельствах, – завладело им. Государственный департамент продвинулся в утомительном процессе выработки открытого заявления по решению о вооружениях. И они продолжили свои консультации с ключевыми руководителями в конгрессе даже после получения известия о последних советских действиях. Ход рассуждений был таким: наши действия покажут нашу добросовестность арабам; как минимум, они предотвратят взрыв, который наши ведомства считали неизбежным, если бы мы продолжили дополнительные поставки требуемого Израилем. Обескураженный предыдущими отклонениями моих предложений и будучи убежденным в том, что президент уже принял решение, я все пустил на самотек. По прошествии лет я считаю, что совершил ошибку, не проявив большего рвения. Так случилось, что 23 марта – менее чем через неделю после того, как мы узнали об отправленном в Египет советском боевом персонале, – Роджерс объявил, что «по нашему мнению, воздушный потенциал Израиля вполне достаточен, чтобы удовлетворить его потребности на какое-то время. Поэтому президент решил отложить пока принятие решения в отношении просьбы Израиля…».

Разумеется, в заявлении дополнительно утверждалось, что, «если будут предприняты шаги, которые могли бы нарушить нынешний баланс или если, по нашему мнению, возникнут политические обстоятельства, президент не станет колебаться и пересмотрит свое решение…». Это ограничение трактовалось как усыпляющее, каким оно и было. Никакое устное заверение не может скрыть того факта, что менее чем за неделю после ввода советского боевого персонала на Ближний Восток и спустя три дня после отмены обсуждения вопроса о прекращении огня с Добрыниным Соединенные Штаты открыто отказали в дополнительных самолетах Израилю. Решение даже, как представляется, подразумевало, что самое передовое советское оружие и советские военнослужащие не оказывают влияния на военный баланс, некий подтекст, который как бы призывал все это наращивать.

Давно запланированная поездка Джо Сиско на Ближний Восток – якобы для консультаций с послами, а на самом деле для зондажа мирных перспектив – подкрепила впечатление американского безразличия к советскому военному присутствию. Миссия Сиско, осуществленная так скоро после советской демонстрации силы, казалось, предполагала, что советский боевой персонал в Египте не представлял собой никакое препятствие и даже, возможно, ускорил мирные усилия США. Израильтяне, в свою очередь, напуганные двойным ударом со стороны Советского Союза и Соединенных Штатов, отложили налеты глубокого проникновения и заняли избирательную политику ответных ударов. Жест, который несколько недель раньше, возможно, внес бы вклад в улучшение атмосферы, стал уступкой советскому военному шантажу. И для того чтобы осложнить ошибки, Никсон предпочел этот момент для начала своих заходов относительно американо-советской встречи на высшем уровне, – устранив тем самым любые еще остававшиеся советские сомнения. Апрель 1970 года не стал самым выдающимся месяцем в работе Администрации Никсона.

Следовало ожидать, что при наличии нашей слабой реакции Советы усилят свой нажим. Количество советских ракет умножилось, число военнослужащих значительно возросло – примерно до десяти тысяч за последующие шесть недель. Рабин проинформировал меня 24 апреля о том, что советские пилоты летали с оборонительными заданиями в воздухе над Египтом. Таким образом, египетские ВВС получили свободу нападений на израильские позиции вдоль канала и стали более агрессивными. Воздушные схватки между советскими и израильскими летчиками были более чем вероятны.

Наконец-то американское правительство зашевелилось. Белый дом объявил о «немедленном и полном» мониторинге ситуации. Никсон поручил мне сказать Рабину 30 апреля (в день, когда объявил о камбоджийской операции) о том, что мы предоставим больше самолетов, несмотря на его прежнее решение. Никсон был по-прежнему довольно озабочен арабской реакцией и потому просил не афишировать это, тем самым лишая решение некоторого сдерживающего эффекта. А поскольку он не дал указаний относительно количества, то оказался втянутым в длившуюся несколько недель межведомственную перепалку со стороны тех, кто для начала выступал вообще против каких-либо продаж самолетов. Поскольку даже появление советских летчиков не повлияло на осторожный официальный анализ. Общее мнение разведки состояло в том, что советская миссия носила сугубо оборонительный характер. Но разведывательное сообщество не собиралось заманивать себя в ловушку какими-то двусмысленными заявлениями; освобождающая от ответственности оговорка предупреждала, что «сдвиг в ситуации, однако, может радикально изменить характер их миссии без практически какого-либо предварительного уведомления», – что, разумеется, являлось сутью проблемы.

12 мая, в пик камбоджийской истерии, я был довольно озабочен обобщением характера образующегося тупика для Никсона: Насер полагал, что может переждать израильтян, а г-жа Меир считала, что никакой мир невозможен при Насере. Г-жа Меир была готова стоять до конца до тех пор, пока не наступит перелом в настроениях с арабской стороны. Израиль хотел, чтобы Соединенные Штаты заняли твердую позицию по отношению к Советам и дали Израилю больше самолетов. Даже Сиско – как результат его поездки – теперь рекомендовал заняться пересмотром главных критериев американской стратегии. Сиско был прав, потому что имевшиеся исходные положения были ошибочны по всем направлениям:

• Мы предположили, что переговоры крупных держав могли бы помочь выйти из тупика. На самом же деле, они заметно не изменили позиции ни одной из сторон.

• Мы предположили, что Советы ради того, чтобы разрядить ситуацию и ограничить советское присутствие в Египте, могли бы проявить интерес к тому, чтобы побудить Насера пойти на компромисс. Напротив, Москва еще больше усилила свои военные обязательства, тем самым поддержав войну на истощение, которую вел Насер против Израиля.

• Мы предположили, что Израиль мог бы в итоге согласиться с правильно сбалансированным американским предложением. Но израильтяне решительно отвергли наши различные планы, продолжая просить нас поддерживать их в военном и экономическом отношении, независимо от наличия или отсутствия прогресса на переговорах.

• Мы предположили, что вопрос о палестинцах мог бы рассматриваться сугубо как проблема беженцев. Вместо этого они стали условно независимой силой с правом вето над политикой в Иордании и, вероятно, даже в Ливане.

Моя памятная записка предлагала фундаментальный пересмотр нашей ближневосточной политики. Сопутствующие обстоятельства не позволили мобилизовать все силы на такую битву. Материальный и психологический урон от камбоджийского вторжения был слишком велик. Лишь во времена Уотергейта Никсон был таким ошеломленным и потрясенным; он не был готов усугубить свои проблемы. Когда мы вернулись вновь к Ближнему Востоку, речь тогда шла о мирных инициативах Государственного департамента, практическим последствием чего было фактическое одобрение советского наращивания мощи.

Итак, кризис на Ближнем Востоке углублялся. Насер в своей речи 1 мая обратился в открытой форме к Никсону, безапелляционный тон которой подчеркивал ухудшение нашей позиции. Соединенные Штаты «должны приказать Израилю уйти с оккупированных арабских территорий». Если мы не в состоянии этого сделать, Насер требовал, чтобы мы «воздержались от оказания какой-либо новой помощи Израилю до тех пор, пока тот оккупирует наши арабские территории, – как политической, военной, так и экономической помощи». В противном случае «арабы должны будут прийти к неизбежному выводу о том, что Соединенные Штаты хотят, чтобы Израиль продолжал оккупировать наши территории, чтобы диктовать условия капитуляции». Тот факт, что советское господство на Ближнем Востоке не было просто результатом перевозбужденного впечатления, стал очевиден, когда Насер сказал одному высокопоставленному американскому гостю, Юджину Блэку[192], бывшему главе Всемирного банка, что он предпочел бы, чтобы любая американская инициатива проводилась через Советский Союз; он не доверял нам настолько, чтобы иметь с нами дела напрямую.

В такой атмосфере ведомства оказывали сопротивление решению Никсона сохранять линию поставок Израилю (когда сроки текущих контрактов на поставки самолетов истекли в июле), затягивая реализацию и используя разные лазейки, вызванные тем, что он не дал предписания относительно какой-то общей цифры поставок. Вопрос в итоге слился с общими дебатами по ближневосточной стратегии. Формально спор перерос в исключительно ложную проблему о том, стоит ли нам проводить «политическую стратегию» или «пойти на конфронтацию с СССР». Ни один человек в здравом уме ни за что не предпочтет политическое решение, а конфронтация не может стать политической целью. Вопрос, с которым мы столкнулись на Ближнем Востоке в 1970 году, был, однако, совершенно иным. Он состоял в следующем: возможно ли достижение политического решения, не разъяснив Советскому Союзу и его радикальным друзьям, что военное давление не сработает. В такой ситуации, если конфронтация отвергается как дело принципа, то термин «политическое решение» становится некоей подменой понятия урегулирования на условиях противника. Как я сказал с раздражением на заседании старшей группы анализа в конце мая, «Советы может разубедить только страх конфронтации с нами. Нам следует продумать, как довести до них эту мысль».

Но время еще не созрело для такой оценки. Исполнительная ветвь власти, потрясенная протестами со стороны общественности, сконцентрировавшая свое внимание на Вьетнаме, наполовину надеющаяся на переговоры с Москвой, разрывалась между предчувствиями и надеждами, между реальностью советского вызова и кошмаром сопутствующих переломных моментов. Отражая эту неопределенность ситуации, Роджерс пригласил 2 июня Добрынина для того, чтобы зачитать ему следующее чрезвычайное заявление, не проинформировав ни меня, ни (насколько мне известно) Никсона:

«СССР обозначил, что советская военная деятельность в ОАР останется оборонительной. Мы хотим объяснить, что не станем рассматривать ввод советского персонала, по воздуху или по суше, в боевую зону в районе Суэцкого канала как имеющий оборонительный характер, поскольку такие действия могут иметь место только в поддержку объявленной политики ОАР нарушения резолюций Совета Безопасности о прекращении огня. Мы считаем, что ввод советского военного персонала в чувствительную боевую зону Суэцкого канала (в пределах 30 километров от канала) может привести к серьезной эскалации с непредсказуемыми последствиями, к чему США не могут оставаться равнодушными…»

Внешне это может показаться сильным предупреждением. На самом же деле, однако, оно предоставило Советам полную свободу действий. Это заявление фактически явилось молчаливым согласием с советским боевым присутствием в Египте, за исключением территории в непосредственной близости от Суэцкого канала. Советам фактически сказали, что они могут свободно наращивать значительные силы в Египте до тех пор, пока не направят их прямиком в боевую зону. И они действительно стали наращивать свои силы. И в течение двух месяцев они оказались в состоянии продвинуть свои подразделения в срочном порядке в боевую зону, как только представилась такая возможность. Мой коллега Билл Хайленд так обобщил нараставший кризис:

«Рассматривая нашу позицию и прекращение Израилем налетов глубокого проникновения, Советы, должно быть, пришли к выводу, что мы молча соглашаемся с их прямой интервенцией. И действительно, они могли вполне так трактовать наше последнее заявление [Роджерса Добрынину] как подтверждение того, что мы принимаем советское утверждение относительно «оборонительного» характера своего участия и озабочены только тем, что движение в направлении канала не будет считаться «оборонительным»…

Здравый смысл гласит, что Советы, возможно, и не двинутся туда, в основном из-за риска вступить в боевые действия с израильтянами. Однако существуют некоторые свидетельства того, что они действительно готовы «медленно продвигаться» вперед (по направлению к строительным площадкам в районе канала). Более того, как представляется, такие действия были бы логическим продолжением советской стратегии. Советская краткосрочная цель на Ближнем Востоке состоит в том, чтобы разрушить западное влияние. Главным противником является не Израиль, а Запад в целом и Соединенные Штаты в частности. Путь к вытеснению Запада, однако, теперь лежит в советской демонстрации того, что они не могут просто защищать своих сателлитов, но хотят вернуть потери, понесенные в 1967 году…

Одних только предупреждений недостаточно. Действительно, поскольку мы представили несколько серьезных предупреждений, то чем больше мы их делаем, тем меньше они заслуживают внимания. Прекращение контактов ничему не содействует, а задействование вооруженных сил, по крайней мере, преждевременно. …В силу того, что отправка самолетов Израилю превратилась в символ оценки нашей политики, она стала единственной проблемой, требующей немедленного решения.

Только после демонстрации нашей готовности выбрать этот вариант мы сможем рассчитывать убедить Израиль в необходимости сделать некоторые политические уступки и убедить Советы и арабов в том, что мы не напуганы их недавними действиями».

Американская дипломатическая инициатива

Но правительство Соединенных Штатов пока еще не было готово к такому курсу. И чем больше мы его откладывали, тем выше становилась окончательная цена. Мы дошли до этого весьма болезненно для нас и очень даже медленно. События в итоге развязали нам руки и заставили действовать. Произошла серия столкновений на протяжении осени, в ходе которых советское продвижение вначале было остановлено, а в итоге повернуто вспять. Наш первый шаг был противоположным конфронтации; это была еще одна мирная инициатива. Я попытался использовать заседание СНБ 10 июня для того, чтобы заняться фундаментальной оценкой нашей стратегии. Государственный департамент опередил меня, превратив его в дискуссию по тактическому решению. Роджерс подготовил комплексный сценарий, включавший американские дипломатические инициативы, направленные на то, чтобы заставить стороны «прекратить стрельбу и начать переговоры». Израилю и Египту было бы предложено принять 90-дневный мораторий с прекращением огня и непрямые переговоры под эгидой представителя ООН Гуннара Ярринга. Для того чтобы подтолкнуть Израиль, Соединенные Штаты предложили бы – в ответ на его потребности в вооружениях – три «Фантома» на июль и август и четыре «Фантома» и «Скайхока» ежемесячно с того времени на цели обновления парка. Эти договоренности о поставках, однако, подлежали пересмотру, «если бы переговоры… начались и продемонстрировали признаки успеха».

На удивление, предложение Государственного департамента давало Израилю стимул сорвать переговоры; продажи самолетов подлежали пересмотру только в том случае, если бы переговоры «продемонстрировали признаки успеха». И предложенный сценарий совершенно не затрагивал критический вопрос о советском боевом присутствии в Египте. Я поделился с Никсоном своей озабоченностью еще до начала заседания СНБ. Я подчеркнул, что переговоры должны рассматриваться в контексте недавних – и продолжающихся – советских шагов:

«Характер советских шагов в ОАР не должен быть недооценен. Вы можете услышать аргумент [минобороны] о том, что этот шаг был обусловлен израильскими действиями, или что он носит сугубо оборонительный характер и не угрожает Израилю. Эти аргументы не раскрывают главной сути дела: это уникальный поворот в советской политике – никогда до этого Советы не подвергали свои вооруженные силы военной опасности ради некоммунистического правительства.

Утверждается, что сейчас, когда Советы спасли Насера, они и он смогут неожиданно изменить характер и окажутся готовыми к ведению серьезных переговоров. Это представляется сомнительным. Заработав психологические очки при очевидной безнаказанности, Советы будут действовать в соответствии со своей обычной тактикой, направленной на то, чтобы вначале закрепить свои достижения, а потом продолжить движение вперед, шагая со всей осторожностью по мере их продвижения».

На заседании СНБ 10 июня директор ЦРУ Хелмс подвел итоги всех отрицательных моментов. У Советов в Египте было от четырех до пяти полков зенитно-ракетных комплексов СА-3 и от трех до пяти эскадрилий пилотируемых советскими летчиками истребителей МиГ-21. Сомнений в цифрах не было. Советское военное присутствие сейчас составило 10 тысяч военнослужащих, начиная с марта. Возможности Египта уничтожать самолеты Израиля намного возросли. Растущие потери привели бы к новым психологическим стрессам для Израиля. С утратой возможности нанесения упреждающего удара Израиль получал большой стимул для осуществления контроля над районом вдоль Суэцкого канала. Главными вопросами в таком случае становились следующие: двинут ли Советы свои ЗРК СА-3 к каналу и задействуют ли свои самолеты в том районе, а также воздержится ли Израиль от столкновения с ними, если они совершат это. В любом случае ситуация могла бы очень быстро обернуться к невыгодному положению для Израиля – в неожиданном выдвижении вперед советского военного комплекса.

Роджерс тогда представил сценарий Государственного департамента о немедленном прекращении огня и переговорах через Ярринга, как будто не было краткого доклада Хелмса. Фактически предложение, как и его беседа с Добрыниным 2 июня, санкционировали советское военное присутствие в Египте.

Никсон ограничился туманными заявлениями философского характера, означавшими, что он не был готов к дискуссиям об основных предпосылках. Он разглагольствовал о влиянии суэцкого кризиса 1956 года на концепцию Великобритании относительно себя самой как мировой державы. Он рассматривал провал с урегулированием проблемы арабских беженцев одним из основных промахов послевоенного периода. Даже когда мы рассматривали одностороннюю американскую инициативу, он задумывался о перспективе совместного американо-советского проекта, несомненно, предвидя встречу, которая у меня должна была состояться с Добрыниным на борту президентской яхты «Секвойя» тем вечером для обсуждения его идеи о встрече на высшем уровне. Вся эта бесцельная болтовня по большей части представляла собой завесу, дающую возможность Никсону уклониться от официального решения. У Никсона не было подлинной веры в то, что дипломатический план Государственного департамента сработает, но у него практически не было желания поставить Роджерса на место. Он сказал мне в частном порядке, что считает, что нынешний ближневосточный путь приведет нас к катастрофе. Я согласился, добавив, что хуже всего было делать ставку на курс «немного оружия и небольшое предложение». (Это не исключает того, что Никсон не сказал Роджерсу противоположное.)

Моя встреча с Добрыниным на борту «Секвойи» вечером 10 июня ни к чему не привела. Добрынин возобновил свою просьбу провести переговоры по Ближнему Востоку в рамках нашего канала связи. Для того чтобы иметь морковку для лелеемой Никсоном встречи на высшем уровне, я с ходу не отклонил эту возможность. Но настоял на том, что это сработает лишь в том случае, если Советский Союз попросит своих арабских друзей пойти на жертвы, соразмерные с территориальными уступками, которые мы должны были бы потребовать от Израиля. Более того, присутствие советского военного персонала на Ближнем Востоке вызывает самую глубокую озабоченность у Соединенных Штатов Америки. Для нас, таким образом, было весьма важно знать, готов ли будет Советский Союз вывести свои вооруженные силы как часть переговорного процесса о достижении мира. Добрынин ответил, что запросит соответствующие указания.

Беседа с Добрыниным еще сильнее укрепила мое убеждение в том, что мы встали на ошибочный путь; просто отсутствовал необходимый баланс сил для эффективного ведения переговоров. 16 июня я направил Никсону еще одну оценку с предупреждением против предложенной инициативы: новое предложение «прекратить стрельбу и начать переговоры» следует оценивать на фоне наших настоятельных мирных инициатив предыдущего года: «Они придали храбрости арабам, которые усилии нажим в плане границ. Израиль начал организовывать авианалеты глубокого проникновения, что, в свою очередь, заставило Насера согласиться с массированным вводом советских военнослужащих и усилением советского влияния». Новое предложение представляется мне как несущее аналогичные угрозы; оно даст нам самое большее два месяца передышки:

«Госдеповский подход вынуждает нас заставить израильтян вернуться к довоенным границам, при том что они не получают новых самолетов после лета. Их попросят отказаться от обоих элементов своей безопасности одновременно – своих территориальных защитных зон и перспективы получения дополнительных самолетов. По мере приближения мира с более уязвимыми границами упадет и количество имеющихся у них в наличии самолетов. Если, с другой стороны, Израиль будет думать, что он получит пакет на большее количество самолетов, если переговоры пройдут плохо, то у него не будет стимула добиваться того, чтобы переговоры прошли гладко…

Насер будет рассматривать наши действия как половинчатый шаг. Он станет серьезно сомневаться в том, что мы на самом деле сможем заставить Израиль вывести свои войска на основе продажи шести самолетов и возможности получить остальные позже…

Что касается Советов, то предложение Государственного департамента стало бы слабым жестом перед лицом их продолжающегося расширения влияния. Наша доктрина будет представлять собой слишком слабые военные последствия и слишком большие колебания, чтобы суметь убедить их в том, что мы готовы противостоять их эскалации в этом регионе. Они считают наше мартовское объявление неопределенным; они отнесутся к нынешнему точно с таким же успехом».

Самое главное, что я рассматривал главную инициативу несвоевременной, если она не решала вопрос о советском военном присутствии, которое представлялось мне основой основ этой проблемы. Посему я предложил альтернативный подход: мы должны сказать Насеру открыто, что только Соединенные Штаты могут добиться вывода израильских войск; все другие пути окажутся нереальными, и мы проследим, чтобы так оно и было. Но мы можем требовать израильского ухода только в контексте того, что безопасность Израиля будет обеспечена значительными американскими военными поставками, а Египет проявит готовность провести детальные переговоры о мире. Советский военный персонал должен быть выведен как часть урегулирования.

Как я утверждал, такой подход даст стимул Израилю вести переговоры на основе детально проработанных договоренностей относительно его безопасности, заключенного путем переговоров мира и вывода советских войск. Он предоставил бы Египту больше возможностей в деле возвращения Синайского полуострова. Советы столкнулись бы с опасностью эскалации со стороны хорошо обеспеченного поставками Израиля, но получали бы возможность приемлемого урегулирования. Однако я предупреждал Никсона о том, что принятие моего плана вызовет кошмар в бюрократическом аппарате: «Вскоре после нашего камбоджийского опыта Вам придется отклонить рекомендации Ваших высших советников в правительстве и заставить проводить совершенно иную политику не проявляющий рвения бюрократический аппарат, который будет уполномочен на ее реализацию».

Вполне определенно, что именно по этим причинам Никсон предпочел не сталкиваться с проблемами на тот момент. Потребовалось бы еще три года для того, чтобы заполучить его одобрение политики, подразумеваемой в моих рекомендациях. 18 июня президент принял предложение Госдепа. Он полагал, что так или иначе оно будет отклонено. Он предпочел бы иметь дело с тупиковой ситуацией, чем вести склоки со своим бюрократическим аппаратом. Таким образом, три месяца спустя после нашего отказа от прекращения огня из-за первого появления какой-то сотни советских военнослужащих на Ближнем Востоке мы приняли другое такое же предложение, хотя число советского боевого персонала с того времени увеличилось до 10 тысяч. Этот простой факт должен был преследовать нас по пятам на Ближнем Востоке до тех пор, пока Советский Союз, в конечном счете, сам не переоценил бы свои собственные возможности и не дал нам шанс восстановить психологический, равно как и физический баланс.

Государственный департамент откликнулся на решение Никсона с готовностью. Предложение о прекращении огня и переговорах при посредничестве Ярринга было немедленно передано в закрытом порядке Израилю, Египту, Советскому Союзу, а также Иордании. Открыто об этом было объявлено 25 июня.

Первый ворчливый ответ поступил из Израиля. Уже будучи обеспокоенным отсрочками в военных поставках и слабой американской реакцией на появление советского боевого персонала, Израиль теперь возражал против ряда условий в нашем плане, но более всего в связи с нечетким обещанием в плане поставок самолетов. Письмо Никсона от 20 июня, составленное в Госдепе, не ослабило обеспокоенности г-жи Меир, потому что в нем утверждалось с почти удивительной ясностью, что поставка самолетов обусловлена переговорами только в плане сроков их проведения – другими словами, что мы могли бы отложить согласованные поставки, если, на наш взгляд, это помогло бы переговорам. Израильтяне не без основания посчитали, что это исключение лишало обязательство большей части его значимости. Никсон, который на опыте давнего проведения избирательных кампаний рассматривал обещания в качестве валюты для решения проблем завтрашнего дня, имел типично никсоновское решение. Он сказал мне в частном порядке, что я могу встретиться с Рабином и «сказать им, что мы написали письмо для официального оглашения. Мы собираемся продолжать дела с самолетами до тех пор, пока не случится какое-то огромное изменение». (Это тоже оставляло открытым вопрос о том, что мы будем подразумевать под огромным изменением.)

Затем наступила очередь Москвы. 23 июня Добрынин прореагировал довольно прохладно на наш ближневосточный заход. Я спросил, дала ли Москва ему какой-либо ответ относительно вывода советских военнослужащих; Добрынин ответил, что я задал так много вопросов, что он не смог удержать их все в голове. Добрынин вполне мог бы думать, что сумеет избежать вопроса, поскольку официальная госдеповская инициатива не включала ссылки на советские войска. Он притворился возмущенным тем, что, по его заявлению, было «односторонней» американской попыткой взять на себя ближневосточную дипломатию. Как он заявил, переговоры стали теперь нашей проблемой, но он предполагал, что мы должны будем возвратиться к Москве позже. Он не знает, какими тогда будут «уступки». В Москве 29 июня Громыко сказал послу Биму, что Советы пока еще изучают наше предложение, но они не увидели в нем ничего нового и что оно содержит все недостатки предыдущих попыток.

Египет продолжало окутывать молчание.

В таких обстоятельствах мы решили дать понять, что президент действует не из слабости и что советские войска представляют собой серьезную проблему. 26 июня в Сан-Клементе во время ознакомительного брифинга я взял на себя инициативу и бросил вызов советскому военному присутствию в Египте. Я сказал, что изначальные намерения Советского Союза в отношении отправки военнослужащих на Ближний Восток не имеют никакого основания. Даже если они были направлены в поддержку Насеру, их продолжающееся присутствие представляет стратегическую угрозу, с которой придется иметь дело: «Мы пытаемся найти решение таким образом, чтобы укреплялись умеренные режимы, а не радикальные. Мы пытаемся исключить советское военное присутствие, не столько советников, сколько боевых летчиков и военный персонал, пока они не закрепились там очень прочно (выделено мной)».

Более точный, если не сказать изящный, способ описания реакции заключался в том, что начался настоящий хаос. Государственный департамент обвинил меня и ученых мужей в средствах массовой информации в попытках сорвать мирную инициативу, угрожать со всем тщеславием, не имея возможностей для реализации угроз. Критика шла отовсюду, за исключением Советов, которые обычно ведут себя провокационно только тогда, когда могут рассчитать широкий запас безопасности, и которые слышали эти мнения в закрытом порядке в течение трех месяцев. 30 июня на пресс-конференции по разъяснению камбоджийской операции меня задавили вопросом относительно моей якобы угрозы «вытеснить» русских. Я отстаивал свою позицию. Советское военное присутствие в Египте создавало новую опасную ситуацию. Наверное, мне следовало использовать более уклончивое выражение, а не слово «вытеснить». Я сказал, что советское военное присутствие не совместимо с призывами к миру. Более того, «в какой-то момент советского присутствия на Ближнем Востоке возникнут какие-то местные арабские силы, у которых будут свои причины не хотеть замены одного колониализма другим». Три года спустя мы воплотили наше предсказание в действительность.

К 1 июля Никсон в значительной мере отошел от камбоджийской травмы. И хотя он, может быть, еще не был готов подключиться к арабо-израильской проблеме, он не нуждался в инструкциях относительно геополитической опасности советских боевых подразделений в Египте. Пока Роджерс был в поездке, Никсон использовал телевизионное интервью для того, чтобы выразить свое принципиальное согласие с моим анализом. Он предупредил, что две сверхдержавы могут оказаться втянутыми в конфронтацию по Ближнему Востоку и что Соединенные Штаты не потерпят нарушения военного баланса в этом районе. «Как только баланс сил сдвигается там, где Израиль слабее своих соседей, будет война. В силу этого в интересах США сохранять этот баланс. …Если Советский Союз смещается в сторону поддержки ОАР, это заставляет Соединенные Штаты оценить совершаемое Советским Союзом, и, если баланс сил нарушается, мы сделаем все необходимое для поддержания мощи Израиля перед лицом его соседей».

Государственному секретарю ничего из этого не было нужно. Из Европы он горько возражал, что подрываются «его» мирные инициативы; он даже высказал замечание Сиско за поддержку президента во время телепередачи 12 июня.

Но советская чувствительность не была такой высокой; их расчеты основывались на оценке своих интересов, а не каких-то высоких материй. Теперь, когда Москва подозревала, что мы наверняка говорим серьезно, поведение Добрынина на двух встречах 7 и 9 июля было, как никогда, развеселое. Он демонстрировал готовность к сотрудничеству; у него будет кое-что сказать вскоре по Ближнему Востоку. Он не сказал ни слова о нашем предупреждении. Как в итоге выяснилось, все наступило не так уж и скоро. Поскольку в начале июля советский ракетный комплекс после того, как обеспечил защиту Каира, Александрии и Асуана, стал приближаться к Суэцкому каналу, несмотря на предупреждение Роджерса самому Добрынину 2 июня. Я подвел итоги тому, что нам стало известно, 22 июня: Советы и египтяне создавали новый оборонительный барьер примерно параллельно Суэцкому каналу и на расстоянии 20–30 морских миль от него. Этот барьер включал три площадки ЗРК СА-3 и 11 ЗРК СА-2, количество которых могло бы возрасти. Они были достаточно близко расположены к каналу и могли защищать египетские артиллерийские позиции, стрелявшие через канал. Как минимум, боеспособность Египта в плане ведения войны на истощение намного возросла; если вся система возрастала количественно и продолжала бы продвижение вперед – для чего имелись все признаки, – она могла бы заложить основу для египетского наступления на Синайский полуостров.

Короче говоря, мы впервые за время работы Администрации Никсона наблюдали за советской техникой использования военного присутствия в целях расширения геополитического влияния. В пределах того, что Кремль рассматривает сферой советского влияния, он использует военные силы в больших масштабах, быстро и безжалостно. Но когда он действует за пределами разделительной линии между Востоком и Западом, он действует с очень большой осторожностью. Первое проявление обычно носит умеренный характер и оправдывается сомнительными оборонительными мотивами. На той стадии его довольно просто заставить уйти решительным неприятием этого акта. Не встречая сопротивления, Советы склонны к очень быстрой эскалации. Примечательно, что шаблон, настолько повторяющийся, что превращается в стереотип, должен вызывать – от Египта до Анголы и Эфиопии – такие же сомнения и колебания, которые не только не поощряют умеренность, но служат только для того, чтобы гарантировать, что советское участие становится крупномасштабным.

Так было на Ближнем Востоке в июле 1970 года. То, что начиналось как шаг в защиту против авианалетов глубокого проникновения со стороны Израиля, оказалось на грани изменения всего стратегического уравнения. Некоторые из наших системных аналитиков начали утверждать, что Израиль только выиграл бы от получения оборудования, подходящего для оказания сопротивления вторжению через канал, чем от расширения своего самолетного парка в тщетных попытках уничтожить растущий комплекс ПВО на другой стороне канала. Эти аргументы не учитывали, что оборонительная стратегия предусматривает войну на истощение, совершенно невыносимую перспективу для страны, которая стоит одна против 30 окружающих ее стран. Израиль оказался почти на грани отчаяния, что могло заставить его пойти на превентивные меры еще до того, как баланс сместился безвозвратно. Насер мог утратить всякую осторожность благодаря охватившей его эйфории. Радикальные арабские режимы уже совершенно не могли обходиться без Советов. А Соединенные Штаты, казалось, утратили способность воспринимать саму суть опасности, которая заключалась в росте советских военных позиций в Египте и изменении регионального баланса сил. Мы растратили наш престиж во время начальных переговоров, основанных на несовместимых предпосылках, и, вознаграждая каждую сторону за согласие вести переговоры о мире, в котором они нуждались острее и больше, чем мы, – израильтяне с самолетами, а Насер с намеками на поддержку по территориальному вопросу. А тот факт, что мы предложили каждой стороне слишком мало, только усугубил напряженность.

1 июля Голда Меир написала письмо президенту. Отметив, что обе батареи СА-2 и СА-3 были установлены для прикрытия Суэцкого канала, она указала на следующее: «Пока все это происходило, нам говорили, что баланс сил остался не нарушенным». Она предупреждала, что у Израиля не останется выбора, кроме как подвергнуть бомбардировкам эти установки. Но если Израиль нападал бы на ракетный комплекс, управляемый частично советским персоналом, то возникала явная возможность того, что Советы стали бы защищать их своими собственными самолетами. Прямое столкновение между Израилем и Советским Союзом было чревато опасностью, которую мы не могли больше игнорировать. Я начал срочно планировать с не испытывающими рвения ведомствами, продолжавшими бубнить о необходимости добиться от Израиля большей гибкости на переговорах, – что не имело никакого отношения к проблеме, с которой мы столкнулись.

И тогда, 22 июля, – как раз тогда, когда военное столкновение казалось неизбежным, – Насер неожиданно принял наше предложение о прекращении огня и переговорах.

Прекращение огня и сохранение занимаемых позиций

Почему Насер принял наше предложение в той ситуации, останется тайной до тех пор, пока египетские и советские архивы не будут раскрыты. Может быть, он боялся израильского превентивного удара. Он и советские советники, не исключено, истолковали заявления Белого дома для прессы, сделанные Никсоном и мною, как увеличивающие опасность американского участия. Но вероятнее всего, в свете последовавших событий, что он и Советы, возможно, решили с самого начала использовать предложение о прекращении огня, по большей части так, как это было у них с бесплодной инициативой в марте: для прикрытия выдвижения вперед ракетного комплекса с минимальным риском.

Администрация ликовала. Роджерс приписывал себе заслугу за то, что придумал выступить с этой инициативой, – утверждение, которое в частном порядке оспаривал Сиско, настаивавший на том, что именно он был инициатором этой идеи. Никсон был убежден в том, что его жесткое заявление от 1 июля помогло свершиться такому диву. Скромность не была моим сильным качеством, поэтому я охотно приписал часть «успеха» моим ознакомительным пресс-брифингам, сделанным в жестком порядке 26 и 30 июня и моим беседам с Добрыниным. Вероятно, мы все были в какой-то степени правы. В любом случае вскоре оказалось, что радость наша была преждевременной.

Имевшая место на первых порах эйфория была поддержана Добрыниным 23 июля. Он использовал церемонию прибытия в Белый дом президента Финляндии Урхо Кекконена – Добрынин присутствовал на ней в качестве временного дуайена дипломатического корпуса, – чтобы ознакомить меня с тем, что он собирался сказать в Государственном департаменте во второй половине того же дня. Речь шла о том, что советское отношение к временному прекращению огня было положительным и Советский Союз также приветствует возобновление работы миссии Ярринга. Однако Москва считала, что у Ярринга должны быть конкретные указания относительно значения резолюций ООН, претворение в жизнь которых, как предполагалось, он должен продвигать. В силу этого Добрынин настаивал на ускорении переговоров в рамках двух и четырех держав для выработки решений по нерешенным вопросам. Показывая, что Советы усовершенствовали наши сложные процедуры, Добрынин также принес для Роджерса специальное послание. Вручая официально ноту в Государственном департаменте, Добрынин сказал Роджерсу то, что не удосужился передать мне, – что Советы согласны включить военное прекращение активности в прекращение огня. В знак компенсации он в последующем передал мне ноту, – о которой ничего не знал Роджерс, – отвечающую в итоге на мои запросы от 10 и 23 июня, относительно продолжающегося присутствия советских войск на Ближнем Востоке. Как говорится в ноте, Советы – после всестороннего политического урегулирования – будут, «возможно», готовы рассмотреть вывод войск, при условии взаимных обязательств. Когда я указал, что у нас нет войск на Ближнем Востоке, Добрынин вначале сказал, что тем лучше для нас и что взаимность обязательств взята как вопрос принципа для внешнего эффекта. Позднее он исправил свое утверждение, заявив, что Соединенным Штатам следует вывести свой военный персонал из Ирана.

Если бы мы осознавали ситуацию лучше, то поняли бы, что мы убрали только самый низкий барьер. Переговоры, которые мы устраивали, были обречены на тупик, поскольку Египет по-прежнему требовал восстановления границ 1967 года, а Израиль по-прежнему настаивал на существенных территориальных изменениях. Египет рассчитывал на американское давление на Израиль; Израиль под лозунгом «нет навязанному урегулированию» хотел свободы маневра. Никсон все еще не решил по поводу того, что он намерен делать, когда тупик в переговорах станет очевидным. Советская нота не была такой уж обнадеживающей. Она не определяла ни «прекращение огня», ни «сохранение занимаемых позиций». Она повторяла советскую трактовку основ для миссии Ярринга, которая по всем значительным моментам совпадала с радикальной арабской программой. Выраженная в ней готовность обсуждать вывод войск, обусловленная словом «возможно» и увязанная абсурдным требованием вывода военного персонала США из Ирана. Главное, что Советы, как представляется, просто повторяли маневр предыдущего марта. Предложение о прекращении огня сейчас, вероятно, предназначалось для того, чтобы замаскировать, а потом и отстоять продвижение советского ракетного комплекса вперед, ближе к каналу.

В то время такие рассуждения, как правило, отвергались, поскольку наше правительство было занято реакцией Израиля на нашу инициативу, которая носила шумный характер, соразмерно остроте поведения с крикливой риторикой. Но это вряд ли было чем-то чрезвычайным. Две тысячи лет страданий оставили неизгладимый след предчувствия трагедии глубоко в душе еврейского народа. И позиция Израиля как маленькой нации с населением в 2,5 миллиона человек, окруженного примерно ста миллионами потенциальных врагов, с религией, которая была свидетелем прихода и ухода империй и государств, является постоянным напоминанием для каждого израильтянина преходящего характера исторического существования. Грань выживания для Израиля настолько мала, что его руководители не доверяют широким жестам или потрясающим отходам от дипломатической практики. Они определяют выживание четкими расчетами, которые могут показаться несведущим (и подчас так оно и есть) мелочным упрямством. Даже когда израильские руководители принимают мирное предложение, они на начальной стадии страшно сопротивляются, что отвечает цели демонстрации того, что они не являются этакой легкой добычей, и тем самым ведет к отказу от выдвижения дальнейших требований уступок со стороны Израиля. А их согласие часто сопровождается бесконечными просьбами гарантий, меморандумов взаимопонимания и секретных объяснений, – нацеленных, все как один, на ограничение свободы действий довольно сильно колеблющегося союзника, находящегося на расстоянии в 8 тысяч километров, снабжающего их своими вооружениями, поддерживающего их экономику, спасающего их дипломатию и имеющего кажущуюся безграничной манию предлагать мирные планы.

Эта тенденция подкреплена политической системой, в которой правительства, как правило, находятся в неспокойной коалиции нескольких партий и независимых фракций. Такая система не приспособлена для принятия быстрых решений или для гибкой дипломатии. Любой руководитель, ратующий за уступку, может подвергнуться критике со стороны своих коллег или резкому осуждению в парламенте как если не предатель, то по крайней мере жертва обмана со стороны коварных (или глупых) американцев. Заседание израильского кабинета министров очень хорошо подходит для того, чтобы придирками своими загубить мирные предложения, но мало приспособлен для проведения долгосрочной политики. Порой Израилю легче переложить ответственность за сложный выбор на своего великого союзника, чем принимать решение самому. «Американское давление» может быть оправданием того, что, так или иначе, необходимо Израилю, и это хорошо известно многим израильским руководителям.

В силу этого для Израиля было совершенно нехарактерно отреагировать с энтузиазмом на предложение о прекращении огня. Потребовалось еще почти две недели дипломатических обменов и президентского вмешательства для получения ворчливого положительного ответа. 23 июля Никсон направил г-же Меир еще одно послание, настаивая на том, чтобы израильтяне воспользовались согласием арабов на инициативу США. Одновременно он заверил ее в том, что мы не станем заставлять Израиль принимать арабское толкование Резолюции 242 Совета Безопасности ООН при разработке руководства для миссии Ярринга. И это письмо тоже не было опубликовано какое-то время, поскольку арабам дело было представлено совершенно противоположным образом, когда им было предложено прекращение огня.

Израиль ответил просьбами о дополнительной военной помощи, особенно оружия для подавления советских ракет «поверхность – воздух». Мы пообещали рассмотреть позитивно. Израиль попросил дальнейшие разъяснения нашей позиции по таким вопросам, как вывод войск и беженцы. Наши ответы мало что разъяснили, потому что отсутствовала единая позиция администрации и потому что те, у кого были четкие представления, опасались их раскрывать, чтобы они не помешали согласию Израиля на нашу инициативу. 30 июля Никсон смело объявил на пресс-конференции, что Израиль может начинать переговоры в полной уверенности, «не опасаясь того, что из-за переговоров его позиции будут ослаблены и окажутся под угрозой на тот период». В итоге 31 июля нам было сказано, что израильский Кабинет министров принял решение в принципе ответить «согласием»; официальный ответ последует вскоре. Президент приветствовал это решение в заявлении из Сан-Клементе.

Озабоченности Израиля были далеко не беспочвенными. Совершенно очевидно, что Советы и египтяне использовали этот период перед прекращением огня для ускоренного наращивания ракет вдоль канала в нарушение духа, если не буквы предлагаемого пребывания на занятых позициях. Ракеты в скором времени смогли бы не только защитить египетские артиллерийские позиции на западном берегу канала, но и достигать цели через канал и защитить египетскую высадку на берег. А во время прекращения огня эти ракеты окажутся вне действия ответных мер.

5 августа Рабин поспешил нарисовать мрачную картину: около 14 ракетных площадок было передвинуто в зону в пределах 50 километров от Суэцкого канала; находящиеся в засаде три ракетные площадки были передвинуты в район от 10 до 20 км. Пилотируемые советскими летчиками самолеты 25, 27 и 30 июля вступали в бой с израильскими самолетами; 30 июля четыре пилотируемых советскими летчиками самолета были сбиты израильскими ВВС. Рабин подтвердил решимость Израиля не позволить продвижение вперед ракетных комплексов. Он так настойчиво об этом говорил во время беседы вечером 5 августа, что я подумал о том, что израильтяне могут и на самом деле устроить удар по наземной цели площадок с СА-3 вблизи от Суэцкого канала накануне прекращения огня, и в таком духе проинформировал Никсона. В последний момент израильский кабинет министров отказался от такого шага. Мне так и неизвестно до сих пор, преувеличивал ли Рабин вероятность нападения, или случилось изменение позиции в Иерусалиме в последнюю минуту. В любом случае, Израиль проинформировал нас официально о своем принятии прекращения огня 6 августа. Роджерс и Сиско поспешили все оформить, прежде чем кто-то захочет передумать, обойдя процедуры, предусмотренные миссией Ярринга, чем взбесили израильтян.

7 августа прекращение огня вступило в силу, будучи рожденным в условиях роковой двусмысленности. Получилось соглашение о прекращении огня между Египтом и Израилем, которое также предусматривало сохранение пребывания вооруженных сил в зоне шириной в 50 километров по обе стороны от канала. К сожалению, согласованный текст был не точен в отношении того, какие действия были запрещены обязательством по сохранению занимаемых позиций. Отдельное «понимание» между Израилем и Соединенными Штатами делало попытку заполнить этот пробел путем определения нашей совместной точки зрения по мерам, которые мы будем считать нарушениями египетско-израильского соглашения[193].

Наш поверенный в делах в Каире получил указание проинформировать египтян об этих примерах израильско-американского понимания, но при этом сказать, что они только «показывают» действия, которые будут считаться нарушением сохранения занимаемых позиций. Помимо того факта, что не было самоочевидным, как понимание между Израилем и Соединенными Штатами может связывать Египет и СССР, существовала также серьезная проблема сроков. Египтяне формально приняли наше предложение рано 7 августа по нашему времени, и прекращение огня вступило в силу в 1 час ночи 8 августа по каирскому времени. Но из-за задержки с Израилем по поводу его условий госдеповский представитель не смог передать «показательный» перечень возможных нарушений Каиру до 14:50 дня по каирскому времени 9 августа, то есть более чем на 36 часов позднее. Это оказалось важным; израильтяне позже будут утверждать, что Египет нарушил соглашение о прекращении военных действий в период 8–9 августа, даже до того, как Египет получил точное определение того, что мы понимаем под прекращением военных действий.

Документы и «разъяснения» были также направлены Советам. Но Москва не была официально участником ни прекращения огня, ни сохранения занимаемых позиций. И по мере увеличения обвинений в нарушениях они все больше настаивали на том, что ничем не связаны, несмотря на одобрительный шум с их стороны 23 июля.

Именно на такой шаткой основе были запущены первые с 1967 года инициативы в плане переговоров между сторонами. Первый день прекращения огня был спокойным вдоль канала, хотя палестинские партизаны, расположенные в Иордании, торжественно заявили о нежелании его соблюдать. В то время как Советы использовали этот повод для того, чтобы вновь призвать к полному выводу израильских войск, они тоже в открытой печати охарактеризовали прекращение огня как «важный первый шаг». Правительство Соединенных Штатов Америки начало подготовку к переговорам под эгидой Ярринга и изучение израильской заявки на военную помощь. 12 августа Сиско даже сказал на заседании старшей группы анализа СНБ в преддверии переговоров Ярринга, что он уже начал разрабатывать проект «полного соглашения», чтобы включить определенные условия относительно окончательных границ. Наши внутренние споры по поводу запроса Израиля о помощи завязли в абстрактных аргументах относительно того, какую израильскую стратегию поддерживать. А это привело к задержке с принятием решения, поскольку тип вооружений зависел от предварительной межведомственной договоренности относительно военной доктрины. Эти до некоторой степени эзотерические дискуссии, малопонятные для непосвященных, оказались под огнем обвинений Израиля в том, что договоренность о сохранении военных позиций нарушается.

Информация о некоторых ожидаемых первых египетско-советских шагах была сумбурной, несомненно, она была представлена в самом драматическом свете израильской пропагандой. Вопрос о проверке был совсем не простым из-за удивительного факта того, что отправной точкой закрепления на занятых позициях была полночь, когда разведывательные самолеты или спутники, если предположить, что они были готовы к действиям за такой короткий срок, могли бы увидеть в конечном счете очень мало. Но не было никаких сомнений в том, что значительное продвижение вперед египетско-советского зенитного комплекса произошло в течение почти трех недель между принятием Египтом американского предложения и началом прекращения огня и сохранением занимаемых позиций. Почти с полной вероятностью можно сказать, что все, что было в процессе строительства во время вступления в силу договоренности о прекращении огня, было завершено после этого. Это выглядело полным цинизмом; это может также выглядеть и как пример того, что Советы и египтяне были захвачены врасплох из-за небывалой срочности, с которой наша бюрократия действовала при запуске прекращения огня.

К 13 августа обвинения Израиля по поводу советско-египетских нарушений достигли нашей прессы. В Израиле Менахем Бегин вышел со своей оппозиционной партией из коалиции на период чрезвычайных обстоятельств, в которой она участвовала с 1967 года, и яростно обрушился на Голду Меир в первую очередь за согласие с планом Соединенных Штатов. Государственный департамент, однако, стал придерживаться курса на то, чтобы Соединенные Штаты не достигали «никакой договоренности» по поводу израильских сообщений о нарушениях. Наш посол в Израиле Уолворт Барбур получил указание потребовать от израильского правительства прекратить публичные дискуссии по этому вопросу. Вместо этого Израиль попросили как можно быстрее назначить своего представителя на переговоры под эгидой Ярринга.

15 августа посол Рабин пришел на встречу со мной. Он представил ноту протеста от Голды Меир, в которой рассматривается свидетельство того, что 14 ЗРК СА-2, подкрепленные комплексами СА-3, были продвинуты в зону сохранения занимаемых позиций. В результате Израиль потерял пять «Фантомов» (таковы чудеса ближневосточного прекращения огня). Другими словами, после нашей мягкой реакции на первые продвижения вперед, сделанные в то время, когда вступало в действие сохранение занимаемых позиций, Советы и египтяне осуществили дополнительные передислокации, на этот раз явно в нарушение соглашения. Г-жа Меир просила представить ее вопрос президенту лично. Государственный департамент, который очень хотел, чтобы начались переговоры Ярринга, посчитал это неуместным. Вместо этого я организовал возможность для Рабина продемонстрировать израильскую сообразительность лично Никсону. Рабин воспользовался возможностью, чтобы горько пожаловаться на нежелание нашего разведсообщества принять израильские доказательства. Нарушения действительно имели место, как сказал он. В результате Никсон одобрил срочную доставку противорадиолокационных ракет «Шрайк» для использования против ЗРК СА-3, а позже согласился встретиться с г-жой Меир в сентябре, когда она будет в Соединенных Штатах Америки на праздновании 25-й годовщины образования Организации Объединенных Наций.

В жалобе Рабина на нежелание разведывательного сообщества США находить нарушения было какое-то рациональное зерно. Как я объяснил президенту:

«Израиль, судьба которого стоит на кону, не может рисковать. …Характер ситуации с израильтянами неизбежно будет влиять на их толкование двусмысленных событий. Мы, со своей стороны, имеем некий стимул в плане минимализации такого свидетельства, поскольку последствия обнаружения таких нарушений настолько неприятны. Нарушения заставляют нас выбирать между необходимостью что-то предпринять в отношении них и, тем самым, рисковать подрывом нашей инициативы, или не предпринимать ничего и, тем самым, нарушить наши обещания Израилю, что чревато угрозой проведения им военных действий. Соответственно, мы ударяемся в другую крайность, чтобы избежать заключения о том, что арабы нарушают прекращение огня, пока свидетельство не становится однозначным».

Какой бы ни была причина, вполне возможно, что наша нерешительная первая реакция подтолкнула Насера на ускорение передового развертывания ракет. Мы становились свидетелями фактически повторения событий весны этого года: кажущееся незаметным советское продвижение вперед, за которым следовала пауза с целью закрепления и анализа нашей реакции, а затем следовало быстрое решительное наращивание. Следует признать, что свидетельство в первой половине августа было двусмысленным в плане того, когда спорная активность имела место, – еще до или сразу после вступления в силу прекращения огня. Не было сомнения, однако, в том, что, когда бы оно ни произошло, оно шло вразрез с предупреждением Государственного секретаря Добрынину 2 июня о том, что советские ракеты в пределах 30-километровой зоны Суэцкого канала не могут рассматриваться как оборонительные.

К 19 августа было получено новое свидетельство, подтверждающее, согласно заявлению Израиля, однозначные нарушения соглашения о пребывании на занятых на момент соглашения о прекращении огня позициях. Это вынудило Государственный департамент предпринять официальные действия. Однако открытая реакция в виде заявления представителя департамента была вновь довольно низкого уровня, что давало повод предположить, что мы скорее ищем предлог для того, чтобы избежать каких-то мер, чем стремимся добиться решения вопросов:

«Мы пришли к выводу, что имело место продвижение развертывания ракет «земля – воздух» в саму зону и в ее пределах к западу от Суэцкого канала в то время, когда прекращение огня вступило в силу. Имеется свидетельство того, что оно продолжилось и после установления срока начала прекращения огня, хотя наше свидетельство этого не является неоспоримым. …Мы изучаем [дополнительную информацию из Израиля]. …Мы не собираемся делать еще одно публичное заявление по этому вопросу…»

Параллельно с официальным заявлением Египет был проинформирован о некоторых фактах, имеющихся в нашем распоряжении. Но коль скоро свидетельство «не являлось неоспоримым», мы сказали египтянам, что не станем делать никаких официальных обвинений; мы им напомнили о том, что рассматривалось нарушением, и предупредили, что дальнейшие такие действия будут подрывать мирные переговоры. Советы также были проинформированы о нашем демарше в Каире. В итоге было предпринято крупное усилие, чтобы убедить израильтян реагировать сдержанно и не создавать в будущем трудностей, предавая гласности эти дела. Второй американский демарш был сделан в Каире 22 августа, когда мы представили «неопровержимое» доказательство нарушений.

Если Соединенные Штаты протестуют по какому-то вопросу, они должны делать это с такой силой и с описанием мер по исправлению, на которые они рассчитывают. Жалобно-заунывный тон меньше всего способен вызвать удовлетворительную реакцию; он предполагает, что протест делается всего лишь для протокола. Он лишает страну-нарушительницу внутреннего предлога для смены курса. Это особенно важно, когда затрагивается политически чувствительная тема, и политику не так-то легко пересмотреть. 24 августа, в день, когда Ярринг объявил о начале мирных переговоров, включающих главных представителей в ООН от Израиля, Египта и Иордании, Египет категорически отверг наши обвинения в нарушениях. Каир настаивал на том, что его действия не противоречат толкованию соглашения; что он не вводит дополнительные ракеты в данную зону, но оставляет за собой право их «ротации» в зону и за ее пределы; что он не собирается строить никаких новых площадок, но оставляет за собой право «обслуживать» и «ремонтировать» существующие площадки; что Израиль нарушает прекращение огня и что американские поставки вооружения Израилю противоречат заверениям, данным Роджерсом, как и соглашению о прекращении огня.

В той ситуации я уведомил президента, что мы используем весь наш авторитет на Израиль просто для того, чтобы установить режим прекращения огня еще до начала переговоров. А эти переговоры непременно выявят даже еще более глубокие разногласия. Советы и Насер, как представляется, «склонны считать, что мы готовы примириться с их нарушениями прекращения огня и сохранения занимаемых позиций, несмотря на наши прямые предупреждения в их адрес и наши обещания Израилю. Это имеет серьезные последствия для нашей нынешней инициативы на Ближнем Востоке, долгосрочных перспектив этого региона в целом и американо-советских отношений». Важно было занять более твердую позицию в отношении нарушений режима прекращения огня и довести до сознания Советов всю меру их ответственности.

Разумная дискуссия по этим проблемам оказалась практически невозможна из-за чрезвычайных дипломатических процедур, которые сформировались за предыдущие полтора года, и личного соперничества между Роджерсом и мной. Склонность Никсона действовать скорее через помощников, чем через свой кабинет, могла измениться, – хотя и с большой напряженностью, – до тех пор, пока Белый дом действительно нес за все ответственность. Но когда операционный контроль над чувствительными переговорами вышел за пределы Белого дома, слабость системы стала бросаться в глаза. Государственный департамент просто не знал достаточно о представлении президента относительно соблюдения нюансов его политики. Присущая департаменту тенденция подталкивать дела в соответствии с предпочитаемым им направлением и трактовать президентские указания таким способом, который совпадал с собственными представлениями и предпочтениями, только все портили. Было невозможно формулировать президентские указания в полной уверенности в том, что какие-то нематериальные вещи, лежащие в их основе, будут правильно поняты и выполнены.

Я мог бы действовать в качестве посредника, будь мои отношения с Роджерсом несколько лучше. Но к лету 1970 года мне стало ясно, что он исключается из процесса принятия ключевых решений почти по всем вопросам, за исключением Ближнего Востока, или подключается настолько поздно, что его роль сводится скорее к роли утверждающей инстанции, чем формирующего политику органа. Действительно, он мог бы уже заподозрить тот факт, что так много президентских решений было принято, когда он находился в зарубежных поездках, не просто совпадение. Его гордость не позволяла ему признать, что это могло происходить только по требованию его старого друга, президента. А поэтому он обвинял меня. Он не был полностью неправ. Никсон не доверял Госдепу и хотел, чтобы чувствительные дела решались только Белым домом, но мое присутствие делало возможным двухканальную процедуру, и я был вполне готов заполнить брешь и проводить переговоры с моим небольшим аппаратом и без межведомственных связей. Процедуры, такие болезненные для Роджерса, были со всей очевидностью инициированы Никсоном; так же точно было очевидно, что я сам культивировал их. Ни Роджерс, ни я не снизошли до того, чтобы выйти из тупика, который, как мы оба понимали, не был в национальных интересах. Будь мы готовы преодолеть наши довольно значительные эго, самомнения, то могли бы взаимно дополнять усилия друг друга. И даже в этом случае, разумеется, оставались бы огромные сферы разногласий по вопросам политики и тактики.

Ближний Восток был одной темой, по которой Роджерсу была передана вся ответственность и все полномочия. И прекращение огня на Ближнем Востоке представлялось огромным триумфом, первым неопровержимым достижением администрации Никсона во внешней политике. К сожалению, Роджерс не очень-то хотел думать, что в перспективе все может закончиться провалом. Он остро реагировал на любой намек о вмешательстве со стороны Белого дома. Он был склонен рассматривать мои озабоченности как попытку лишить его единственного поля славы. Сиско оказался меж двух огней. Он пытался героически маневрировать между конфликтующими, порой непримиримыми точками зрения и оставаться лояльным в отношении как своего Государственного секретаря, так и президента. Он часто старался балансировать и не раскачивать лодку, но в силу своего положения не мог придавать ей направление.

Только президент мог сделать это, но, приняв решение не опираться на аппарат СНБ в делах Ближнего Востока и не доверяя механизму Государственного департамента, он остался без инструмента для долгосрочных действий правительства. Его привычная реакция на противоречия между его советниками заключалась в затягивании дела. В областях, находящихся непосредственного под контролем Белого дома, это не сказывалось на конечном результате, поскольку до некоторой степени я мог справляться с событиями до того, как они вынуждали к принятию президентского решения. Но в бурной ситуации Ближнего Востока алгоритм действия рисковал оказаться в хвосте событий – опасность, которая усиливалась из-за ежегодного августовского проживания Никсона в Сан-Клементе, что замедляло административный ход всех президентских вопросов. Более того, Никсон по-прежнему носился с идеей личного участия в подготовке встречи на высшем уровне с советским руководством.

Встреча в Сан-Клементе 25 августа президента, Роджерса, Сиско и меня завершилась ничем во враждебной атмосфере после того, как Роджерс обвинил меня в разжигании кризиса из-за моего упора на нарушениях прекращения огня. Но кризиса не избежать отрицанием обстоятельств, его вызывающих, или обвинениями в адрес того, кто приносит плохие новости. К концу августа события стали развиваться по своей собственной логике; мы оказались перед опасностью утраты преимущества в принятии решения именно в силу того, что мы делали вид, будто сможем распространить его путем усиленной демонстрации доброй воли.

28 августа Советы четко и недвусмысленно встали на сторону Насера в этом споре, воспользовавшись случаем сообщения США от 8 августа, которое информировало их о том, что мы будем отслеживать прекращение огня разведывательными самолетами У-2. (Я в то время считал это сообщение ошибкой, потому что оно могло подтолкнуть Советы занять особую позицию по действию, которое необходимо для отслеживания соблюдения соглашения.) Их ответ Сиско в Вашингтоне и Биму в Москве затрагивал вопрос полетов У-2, которые были представлены как «новый осложняющий элемент». По мнению Советов, они противоречили условиям прекращения огня, нарушали суверенитет Египта, приводили к «исключительно серьезным осложнениям», а также несли «риск особенной неожиданности». Я проинформировал президента, обратив его внимание на то, что Советы, вероятно, имели все основания проявлять озабоченность относительно проверки прекращения огня беспристрастной стороной. Советам и Насеру было бы легче опровергать обвинения в нарушениях, если бы они основывались только на израильских наблюдениях.

К 29 августа глава бюро разведки и исследований Государственного департамента Рэй С. Клайн пришел к выводу, что вместо одной площадки ЗРК СА-2 в пределах 30-километровой зоны, относительно которой мы выражали протест на предыдущей неделе, теперь уже было семь или восемь площадок, как и три или четыре площадки ЗРК СА-3. Большая часть этих площадок, по его мнению, была сооружена определенно после вступления в силу соглашения о прекращении огня. 31 августа оценки ЦРУ подтвердили эти выводы.

Встреча президента со своими старшими советниками – Роджерсом, Мурером, Лэйрдом, Хелмсом и мной – была теперь неизбежна, и она произошла 1 сентября в Сан-Клементе. Президент распорядился, чтобы очень сильный протест был сделан как в Каире, так и в Москве и чтобы попросили Израиль направить своего представителя на переговоры под эгидой Ярринга в Нью-Йорк. 3 сентября Государственный департамент открыто подтвердил нарушения, на этот раз с меньшей двусмысленностью, но по-прежнему со значительной сдержанностью, и указал, что мы будем действовать по данному делу только по дипломатическим каналам. Одновременно Госдеп продолжал настаивать на том, чтобы начались переговоры Ярринга.

И Египет, и Советский Союз продолжали отвергать наши протесты. Каир отрицал сделанные в его адрес обвинения 4 сентября, одновременно обрушившись на наши продолжающиеся военные поставки Израилю как несовместимые с якобы сделанными заверениями в сдержанности. 6 сентября заместитель министра иностранных дел Сергей Виноградов сказал Биму, что Советский Союз не заключал никакого соглашения о прекращении огня с Соединенными Штатами и поэтому не несет никакой ответственности за какие бы то ни было нарушения. Виноградов отметил «странные договоренности», в соответствии с которыми Соединенные Штаты контролируют прекращение огня без каких-либо просьб со стороны Египта и в нарушение египетской территории своими облетами Синайского полуострова. Примерно в то же самое время советский поверенный в делах вручил послание в Вашингтоне с выражением озабоченности по поводу предварительно намечавшейся упреждающей атаки на ракетные площадки. Советы просили нас предпринять шаги по недопущению этого шага. У нас не было таких данных. Я посчитал это частью давних советских усилий загнать нас в угол. Я попросил Сиско переслать предупреждение израильтянам без комментария, но не подтверждать Советам, что он поступил таким образом. Не было смысла давать им возможность заработать очки перед Каиром в качестве защитника арабов.

Израиль отказывается от переговоров

После всех споров и нарушений ни для кого не стало сюрпризом, что 6 сентября Израиль объявил о невозможности своего участия в переговорах по урегулированию под эгидой Ярринга. 6 сентября, к тому же, палестинские партизаны захватили три самолета. То, что начиналось месяцем ранее как шаг к миру, вылилось в конфронтацию. Я был склонен согласиться с мнением главного советолога в моем аппарате Хэла Зонненфельдта, и тогда и позже бывшего бесценным сотрудником, в сентябре приславшего мне анализ, в котором проводится аналогия с кубинским ракетным кризисом: «…моя глубокая озабоченность [состоит в том], что в нынешней ближневосточной ситуации мы, возможно, (сами того не желая) ввели в заблуждение Советы и заставили их поверить, что обман с прекращением огня нас совершенно не волнует и что мы тем самым способствовали созданию потенциально более глубокого кризиса. …Характер, время и срочность нашей инициативы по прекращению огня, относительная свобода ее формулировок, неформальность вступления в силу договоренности, наше нежелание признать нарушения нарушениями и другие наши заявления и действия после начала нарушений – все это могло привести к тому, что Советы решили, что все, что на самом деле представляло для нас интерес, так это прекращение огня в предвыборный период, в который мы предпочитали не сталкиваться с неудобным выбором продолжавшейся открытой войны. …Они могли, таким образом, удивиться нашему явно подлинному негодованию по поводу того, что происходит (тем временем открыв и для ОАР, и для самих себя зеленый свет для продолжения нарушений, поставив на карту свой престиж). Или могли даже полагать, что мы просто-напросто ломаем комедию».

В то же самое время эксперт по Ближнему Востоку в моем аппарате Хэл Сондерс проинформировал меня о том, что количество нарушений со стороны Советов и египтян фактически выросло после наших протестов в начале сентября. Сондерс, еще один превосходный аналитик и беспристрастный советчик, не слыл настроенным против арабов. И все же он написал мне, что, согласно снимкам, сделанным У-2 после наших демаршей в начале сентября в Москве и Каире: «…представляется вполне очевидным, что египтяне продолжают действия с ЗУР в нарушение положения о пребывании на занимаемых на момент прекращения огня позициях. Они не предприняли шагов по восстановлению или исправлению ситуации на 24 площадках, по поводу которых мы выражали свой протест. … Мы отметили, по крайней мере, 50-процентный рост количества занятых ЗУР площадок с 10 августа. … Активность не спадает. … Оборонительный ракетный комплекс вдоль канала, как представляется, значит для египтян больше, чем мирные переговоры, поскольку израильтяне дали ясно понять, что не смогут пойти на переговоры, пока не будет восстановлена ситуация, имевшая место до введения прекращения огня…»

Даже тогда некоторые твердолобые аналитики были полны решимости восстановить мирную инициативу, подгоняя факты под свои предпочтения. Изобретательный эксперт из министерства обороны выдвинул необычайную теорию о том, что, возможно, Насер все-таки не нарушал положение о пребывании на занимаемых на момент прекращения огня позициях. Утверждалось, что нельзя исключать, что ракеты были спрятаны в 50-километровой зоне до вступления в силу прекращения огня и появились на поверхности только после его введения. Отсюда выходит, что они не были «введены» в зону, то есть положение о сохранении занимаемых позиций не нарушалось. Такое мудреное толкование не объясняло причин того, почему египтяне прятали ракеты, когда их размещение было разрешено, и стали выводить их на поверхность, когда их размещение объявлялось бы нарушением. Невозможно было обнаружить посредством аэрофотосъемок укрытий или хранилищ, достаточно больших для складирования такого большого количества оборудования, в то время как для того, чтобы запрятать его в песках, потребовалось бы дыра размером с пирамиду.

Никто уже просто не мог игнорировать тот факт, что к середине сентября наши инициативы зашли в тупик. В придачу ко всему мы выполнили израильскую просьбу о поставках оружия, которая откладывалась с марта. Мы, в конечном счете, увеличили количество поставок не столько для того, чтобы добиться гибкости Израиля на мирных переговорах, сколько для того, чтобы не допустить израильскую превентивную атаку в ответ на продвижение египетских ракет, которое мы были не в состоянии остановить. Мы не заработали на этом очков в Израиле и только усилили недовольство нами со стороны арабов. Советы установили военное присутствие в Египте, что уже являлось угрозой для Израиля и станет позже использоваться в союзе с Насером против умеренных арабских правительств. Наши действия не влияли на происходящее; они были их следствием. И зачастую казалось, что они находятся в зависимости от происходивших событий. Но самая большая опасность заключалась в явном ошибочном восприятии Советов нашей твердости.

Почти неизбежно новые кризисы обрушились на администрацию в сентябре. Мы столкнулись одновременно с гражданской войной в Иордании, советской попыткой построить базу подводных лодок на Кубе и приходом Альенде к власти в Чили. То был одновременно самый опасный и решающий период для новой администрации – намного более опасный, чем камбоджийское вторжение, из-за всей той истерии и внимания со стороны средств массовой информации. Только после того как мы преодолели эти трудности, разные компоненты нашей глобальной дипломатии, с таким трудом скомпонованные воедино в течение полутора лет, стали складываться в мозаику.

XV. Осень кризисов: Иордания

В течение трехнедельного периода в сентябре 1970 года на администрацию обрушилось три крупных кризиса в разных уголках мира за тысячи километров от нас.

Они не могли не быть такими настолько разными. Один был гражданской войной в одном из королевств в пустыне – в Иордании – между королевским правительством и вооруженными повстанцами, пытавшимися обеспечить себе базу для нападений на соседнее государство. Вторым была неожиданная советская попытка создать базу атомных подводных лодок в Сьенфуэгосе на Кубе, с перспективой прямого столкновения между сверхдержавами. Третьим кризисом стали выборы в крупной стране Южной Америки – Чили, – чреватые риском захвата власти радикалами в союзе с коммунистами. Причины этих событий были совершенно различными, как и озабоченности, которые они вызывали для американской политики. И, тем не менее, они все представляли – или нам так казалось, что представляли, – разные грани глобального коммунистического вызова. Ни один не мог бы завершиться успехом без коммунистического стимула или поддержки. Советский военный бросок в Египет и разжигание настроений среди радикальных арабов стали причиной кризиса в Иордании. Военно-морская база на Кубе стала прямым советским вызовом. А выборы в Чили при всей их двойственности были чреваты возможностью присоединения этой страны к коммунистическому миру на основании демократических процессов впервые в истории.

Кризис в Иордании

На протяжении истории границы на Ближнем Востоке передвигались вместе с сыпучими песками. Арабская нация, славная по своей политической структуре, сложившейся за пять столетий после рождения ислама в 622 году н. э., оказалась почти на протяжении всего этого периода под господством разных иностранных правителей. Государственный статус превратился сразу же в мистическую концепцию и почти пророческое видение, в мечту, вдохновляющую истово верующих на героические поступки, в мечту, которая редко оказывается реализованной. Последняя из этих иностранных империй – Оттоманская империя была изгнана из региона в результате Первой мировой войны. Но на смену ей не пришло, как очень много арабских националистов надеялось, одно единое государство. Случилось так, что еще для одного поколения Ближний Восток оказался разделенным на полунезависимые государства, находившиеся под опекой европейских держав. Каждая из этих стран боролась за независимость; все они получили полный суверенитет после Второй мировой войны.

Одним из таких государств было Иорданское Хашимитское Королевство. До 1949 года называвшееся Трансиорданией, оно появилось после Первой мировой войны, когда Лига Наций выдала Великобритании мандат на управление Палестиной, которая тогда включала все территории от Ирака до Средиземного моря. В 1921 году Британия выделила из своей подмандатной территории то, что тогда было непроходимой пустыней, чтобы создать королевство для своих хашимитских союзников, которые были разочарованы в своих надеждах. В таких неблагоприятных условиях талантливые правители и трудолюбивый народ построили Иорданское государство, которое с момента своего рождения было фактором сдержанности, прогресса и стабильности на Ближнем Востоке. Раздел Палестины привел к тому, что Хашимитское королевство оказалось на Западном берегу реки Иордан. Там оно и правило с присущим ему просветительством вплоть до того времени, когда в угоду крайностей арабской солидарности не оказалось вовлеченным в безрассудную авантюру Насера 1967 года. В результате оно утратило населенный и плодородный Западный берег, оказавшийся под израильской оккупацией.

Фидаинские повстанцы – палестинские беженцы из-за множества арабо-израильских войн – закрепились в Иордании, особенно после 1967 года, в хорошо организованных базовых лагерях, из которых они осуществляют рейды в Израиль и на удерживаемые Израилем территории. В дополнение ко всему, 17 тысяч иракских войск, представляющих самый радикальный из всех арабских режимов, оставались в лагерях в восточной части Иордании со времен войны 1967 года. Король Хусейн не мог убрать ни тех, ни других из своей страны, чтобы его не обвинили в отсутствии чувства «арабской солидарности». Присутствие этих радикальных вооруженных формирований демонстрировало как доминирование арабского радикализма во времена Насера, так и сохранившуюся слабость власти Хусейна. Но и фидаины, и иракцы не стеснялись грубо демонстрировать всю свою мощь. Повстанцы совершали набеги в Израиль, независимо от тех рисков, какие они наносили самой Иордании; иракцы проводили военные маневры на иорданской территории.

Иорданская армия, наследница легендарного Арабского легиона, подготовленного британским генералом сэром Джоном Б. Глаббом (Глабб-пашой) в 1940-е годы, состояла преимущественно из бедуинов, кочевых арабов, истово преданных королю Хусейну. Но в 1970-е годы она оказалась задействованной на двух фронтах: защита короля от фидаинов (и иракцев) и охрана иорданской территории от израильских репрессалий после налетов фидаинов. Иордания поняла (как это сделал Ливан шестью годами позже), что страны, которые принимают повстанцев, рискуют очень многим. Они находятся в постоянной опасности утраты контроля над собственными судьбами, потому что другие определяют за них вопросы войны и мира. И действительно, если повстанцы становятся достаточно мощными, они рано или поздно стремятся сменить власть приютившего их правительства.

К лету 1970 года молодой, способный и смелый король оказался в смертельной опасности. Боевики, возмущенные его усилиями, направленными на продвижение политического урегулирования с Израилем, все больше создавали проблем его армии. 9 июня была предпринята попытка убить его. Хусейн уволил некоторых из своих военных руководителей и принял на себя командование. Но он не очень-то хотел браться за палестинцев, которыми правил до 1967 года и которых хотел объединить в своем королевстве. Ситуация в Аммане ухудшилась. 11 июня я доложил Никсону, что, по мнению нашего поверенного в делах (наш новый посол Дин Браун к тому времени еще не прибыл к месту службы), «все идет наперекосяк». Нашему посольству в Аммане было разрешено вывести членов семей и вспомогательный персонал (всего около 400 человек, если бы все захотели уехать).

В тот же самый день я созвал заседание ВГСД, нашего межведомственного механизма по управлению кризисами. Мы столкнулись с двумя чрезвычайными обстоятельствами: во‑первых, вывоз американцев в случае необходимости военными средствами и, во‑вторых, наша реакция в случае обращения короля Хусейна за помощью для сохранения своей власти против либо фидаинов, либо внешней интервенции из Ирака или Сирии, которые обе находились под управлением руководителей даже еще более экстремистского толка и более просоветски настроенных, чем Насер.

На заседании ВГСД мнения разошлись как в отношении разумности шагов в целом, так и по реальной осуществимости американских военных действий. Если иорданская армия потеряла бы контроль над аэропортами, то эвакуация американцев могла бы потребовать десантирование войск, а такая перспектива не придавала большого оптимизма ни военным, ни политическим руководителям. Проблема и нежелание стали бы даже больше, если бы король попросил американцев вмешаться с целью обеспечения продолжения его правления. Имели место некоторые колебания даже в связи с планом по таким чрезвычайным ситуациям. Камбоджийская операция еще не завершилась, наши войска рассредоточились небольшими партиями по всему миру, и пикеты вокруг Белого дома свидетельствовали об отсутствии сплоченности в самой стране. Военное действие в Иордании было также трудным и с технической точки зрения, потому что в течение более десяти лет с высадкой в Ливане в 1958 году мы утратили как плацдармы, которые были доступны в то время (в Ливии, Греции и Турции), так и право их использования в ближневосточных конфликтах. Нежелание подумать об американских военных интервенциях было усилено убеждением многих в том, что, даже будучи успешной, эта интервенция дискредитировала бы Хусейна в глазах остального арабского мира и, не исключено, стала бы его приговором политической смерти.

У меня было особое отношение к поддержке Хусейна, если таковая была возможна. Точно так, как я старался помешать Насеру до тех пор, пока он так сильно опирался на свои советские связи и поддерживал все радикальные движения, точно так же сейчас мне казалось важным продемонстрировать, что дружба с Соединенными Штатами имеет свои преимущества. Хусейн всегда выступал с умеренных позиций, против радикальных течений и избегал популярных антизападных лозунгов. Он оказался в трудном положении, потому что не хотел позволить боевикам свободно там командовать. Его крах привел бы к радикализации всего Ближнего Востока. Израиль ни за что не согласился бы с обустройством повстанческих баз по всей протяженности иорданской границы. Очень была бы велика вероятность еще одной ближневосточной войны. Таким образом, Иордания, на мой взгляд, стала проверкой нашей способности контролировать события в этом регионе. Никсон разделял это мнение. На заседании СНБ 17 июня он сказал:

«Давайте предположим, что летом мы получим просьбу от Ливана или Иордании о помощи, или что-то может случиться в Ливане. Что мы сможем сделать? …Наступает время, когда для США предстоит период испытаний в плане доверия к ним в этом районе. И тут встает вопрос, будем ли мы действовать? Наши действия должны рассматриваться в этом контексте. Мы должны быть готовы. …Этот вопрос носит военный характер, или речь идет о доверии к нам как к державе в этом районе?»

22 июня я вновь собрал заседание ВГСД, чтобы на основе выраженного президентом пожелания довести до конца хоть какое-то планирование. К тому времени в связи с ослаблением непосредственной опасности ведомства были готовы заняться планированием на случай чрезвычайных обстоятельств, которые, по их мнению, никогда не случатся. Хотя эвакуация американских граждан продолжалась, Хусейн вышел из этого кризиса ослабленным. Доклад президенту, подготовленный моим сотрудником Хэлом Сондерсом в начале июля, изобиловал зловещими фразами: «Авторитет и престиж хашимитского режима продолжит падение. Доверие в мире к Иордании будет и дальше снижаться. …Больше свободы для фидаинов неизбежно приведет к более серьезным нарушениям прекращения огня в Иорданской долине. …У Хусейна неопределенное политическое будущее…»

В силу этого казалось, что время для испытаний по поводу Иордании вот-вот настанет. Наше планирование на случай чрезвычайных обстоятельств – несмотря на то, что делалось оно через пень-колоду, – сослужило нам хорошую службу, когда в начале сентября тлеющий огонь превратился в пламя и затем перешел почти в общий пожар, охвативший весь Ближний Восток.

Иракскоиорданская проба сил

При любой администрации возникают события, которые не смогла предвидеть разведка; действительно, их трудно предвидеть, потому что они являются сюрпризом также и для жертв, более всего заинтересованных в их предотвращении. Нарушение равновесия может начинаться со сравнительно незначительного события. Постоянно нарастающие волны превращают его в кризис, который либо выходит из-под контроля, либо завершается неожиданным спокойствием, означающим достижение нового равновесия. Во время кризиса составные части, из которых формируется политика, неожиданно становятся постоянно меняющими свою форму. В возникших в результате пертурбациях государственный деятель должен действовать под постоянным прессом. Как это ни странно, но это дает необычайную возможность для созидательных действий; все неожиданно начинает зависеть от способности доминировать и обеспечить согласованность разнородных и кажущихся бессистемными явлений. Идеально, если такое происходит без применения силы; однако подчас трудно избежать применения силы, используя только ее угрозу.

Некоторые могут представить себе кризисное управление как безумное дело, в котором ключевые политики подтягиваются к Белому дому на своих лимузинах, когда встревоженные чиновники атакованы нервными помощниками, спешащими по кабинетам с телеграммами о последних новостях. И, как ни странно, я обнаружил, что не все происходит именно так; периоды кризисов, разумеется, характеризуются большой напряженностью, но для них также характерно и странное спокойствие. Все мелкие повседневные детали отсекаются; их или игнорируют и откладывают, или решают подчиненные. Меньше становится стычек между отдельными личностями; как правило, слишком многое оказывается на кону, чтобы давала себя знать нормальная ревность. В кризис только сильнейший берет на себя ответственность; остальные напуганы пониманием того, что поражение потребует козла отпущения. Многие прячутся за общим согласием, которое они будут формировать с большой неохотой; другие сосредоточатся на учете возражений, которые обеспечат их алиби по завершении события. Те, кто готовы справиться с возникшими обстоятельствами, обычно выглядят невозмутимыми в эпицентре урагана. Все вокруг них в движении и волнении; они сами действуют в одиночестве и с величайшим спокойствием, которое уступает место по мере приближения разрешения кризиса усталости, радостному возбуждению или отчаянию.

Событие в Иордании, которое привело в действие все силы, произошло 1 сентября, когда палестинские повстанцы попытались во второй раз за три месяца убить короля Хусейна, напав на его автомобильный кортеж. Немедленно началось сражение между преданной королю армией и фидаинами. Иракцы грозились использовать свои войска, размещенные в Иордании, чтобы «предпринять все необходимые меры для защиты действий фидаинов». Накануне ночью король проинформировал уже сотрудников нашего посольства, что, может быть, он будет вынужден предпринять более решительные шаги. Король выразил надежду на то, что может рассчитывать на поддержку со стороны США. Он считал, что решительное публичное заявление со стороны Соединенных Штатов Америки заставит отказаться от интервенции; а лучше было бы совместное заявление с Советским Союзом.

Реакция Государственного департамента на этот посыл едва ли можно было назвать мгновенной. Будучи озабоченными сохранением своей мирной инициативы, не стремясь добавить Иорданию в корзину, и так уже переполненную нарушениями прекращения огня в Египте, ответственные чиновники не доложили (насколько мне известно) этот вопрос немедленно в Белый дом или даже на межведомственный уровень. Вместо этого на следующий день был отправлен на удивление уклончивый ответ, информирующий короля о том, что публичное предупреждение со стороны Соединенных Штатов может иметь много разных последствий, которые должны быть тщательным образом изучены, – настолько очевидная истина, которая не выражала никакого дополнительного утешения или поддержки оказавшемуся в трудном положении Хусейну. Одной из причин изначальной сдержанности была общепринятая истина среди ближневосточных экспертов, гласившая, что арабы настолько возбудимы, что любое открытое предупреждение вполне может привести их в бешенство. Это суждение, на мой взгляд, путает болтливость с неадекватными выходками. Я заметил, что в кризисных ситуациях большинство арабских руководителей становятся осмотрительными и расчетливыми.

Позже днем 1 сентября Ирак сделал еще один ультиматум, предупредив, что, если иорданские обстрелы фидаинов не прекратятся до 23 часов, иракская армия предпримет шаги по их прекращению. Заид аль-Рифаи, близкий советник короля (и мой бывший студент в Гарварде), проинформировал наше посольство и повторил просьбу короля о заявлении со стороны великих держав. Он также поинтересовался о том, знаем ли мы, что предпримет Израиль, если Ирак предпримет свои шаги.

Последний вопрос имел огромнейшее значение. Было невероятно, чтобы Израиль позволил Ираку, самому радикальному арабскому государству, продвинуть свои войска ближе к его границам; вряд ли также было похоже на то, что армия Израиля оставалась бы в бездействии в то время, когда палестинские повстанцы захватывали бы Иорданскую долину. Но для короля было совсем непросто иметь в партнерах израильские вооруженные силы в его конфликте. У него не было никаких побудительных мотивов разрушать свою моральную позицию в арабском мире, защищая политическую независимость. Вопрос об израильских намерениях был не нов. Впервые он был поставлен от имени Хусейна 4 августа, когда иракские войска, дислоцированные в Восточной Иордании для своего рода шантажа, отказались прекратить свои маневры в соответствии с графиком. Наш посол в Израиле тогда сообщил в Вашингтон о возможности того, что Израиль нападет, если иракские войска двинутся на запад. Он не поднимал этот вопрос перед израильским правительством. Бюро по делам Ближнего Востока Госдепа было так осторожно в связи с этой темой, что не было подготовлено никакого ответа на иорданский запрос в то время. Необходимость в этом временно исчезла, поскольку ситуация стала легче.

К сентябрю проблема вновь вернулась, как обычно возвращаются нерешенные вопросы, а вместе с ней потребность определения израильской реакции. Государственный департамент обратился к своей обычной практике затягивания дела, вероятно по той причине, что он не хотел еще больше осложнять усилия в делах, связанных с египетско-израильскими нарушениями прекращения огня. 2 сентября наш посол в Москве Джейкоб Бим посетил советского заместителя министра иностранных дел Сергея Виноградова и в своей ненапористой манере попытался убедить Советы оказать свое влияние в деле сдерживания их иракских друзей. Виноградов продемонстрировал отеческую озабоченность. Советский Союз заинтересован в сохранении благоприятных условий для мирных переговоров, но не знает ничего, по его словам, ни о каких иракских ультиматумах. Таким образом, Москве трудно занять какую-то официальную позицию. Виноградов высказал свое личное мнение о том, что Ирак не пойдет на вмешательство в иорданские дела, – но, потом снова, как он сказал, никто не может предсказать, что произойдет на Ближнем Востоке. Москва, короче говоря, не будет торопиться с принятием решения. Тот факт, что Анатолий Добрынин оставался в Москве в течение конца лета, не оставлял никаких сомнений в том, что Советы не были готовы что-либо предпринимать для того, чтобы разрядить обстановку. Дело, таким образом, должно было быть урегулировано на месте.

В Аммане 2 сентября политический советник короля Заид ар-Рифаи сообщил нашему посольству, что иракцы не выполнили своей угрозы. Три дня спустя он подтвердил интерес в заявлении великих держав с требованием проявить сдержанность. В соответствии с подходом Государственного департамента наш поверенный в делах отреагировал на возобновившиеся иорданские запросы в связи с иракскими намерениями необычным заявлением о том, что он не может себе представить, чтобы Иордания приняла какую-либо помощь от своего врага Израиля против братской арабской страны. Король был, конечно, слишком проницательным, чтобы ставить вопрос таким образом, и слишком разумен, чтобы выслушивать лекции от американских чиновников относительно последствий его запроса.

Тем временем, ситуация в Аммане продолжала улучшаться; начались переговоры между иорданским правительством и умеренными фидаинскими лидерами. 3 сентября Бим в Москве выразил наш протест в связи с нарушениями прекращения огня вдоль Суэцкого канала. В ходе того разговора Виноградов охарактеризовал ситуацию в Иордании как не изменившуюся ни в худшую, ни в лучшую сторону. Он ни словом не упомянул о каких-либо советских посреднических действиях с Ираком. Для того чтобы подчеркнуть важность, которую мы придаем развитию событий в Иордании, Никсон 4 сентября принял нашего нового посла в Аммане Дина Брауна в Сан-Клементе.

5 сентября, казалось, что кризис сошел на нет. Еще одним признаком было неожиданное советское предупреждение нам против пересечения Израилем Суэцкого канала, которое, по их утверждениям, непременно должно было бы произойти. (Как уже описывалось ранее, этот шаг имел отвлекающий эффект от советских и египетских нарушений прекращения огня.) Это типичная советская тактика выдать угрозу, когда кризис, в который они не очень-то хотели влезать, сходил на нет. Очевидно, они надеялись произвести впечатление после происшедшего главного фактора решения проблемы и тем самым иметь основания требовать некоей компенсации. (К примеру, в 1956 году Советы направили суровое предупреждение Лондону и Парижу воздержаться от вторжения в зоне Суэцкого канала, когда решение вывести войска стало совершенно очевидным.) Хотя фидаинам и не дали предпринять действия по установлению своего контроля, власть короля была далека от восстановления. Маневрирование Ирака оставалось непростым напоминанием его слабеющей власти в собственной стране. Американский подход – ограниченный нервозной лекцией – носил двойственный характер, отнюдь не отвечавший действиям, которые могли бы повлиять на ситуацию конкретно и уж тем более справиться с ней. Спокойствие, однако, было обманчиво. События сейчас фактически выходили из-под контроля.

Кризис изза угонов самолетов

Никогда не было удовлетворительного объяснения того, почему фидаины действовали так, как они действовали в период, который они позже описали как «Черный сентябрь». В начале месяца Насер и Советы успешно продвинули свои ракетные системы вплоть до канала. Соединенные Штаты были готовы требовать от Израиля принять участие в переговорах, в которых Иордания обязана была принять участие, имея в перспективе уход с Западного берега реки Иордан. Если бы все шло спокойно, процесс нес благоприятные элементы для арабов. Военное превосходство Израиля вдоль канала было сломлено; давление на Израиль неизбежно усилилось бы, если бы переговоры начались. Но экстремисты среди фидаинов были озабочены совершенно иным; их цель заключалась не в мире с Израилем, а в его уничтожении. Они все еще не были признаны как политическое образование – к ним относились как к беженцам на международной арене, как к объекту смешанного страха и лести в арабском мире, как к террористам в Израиле. Они не стремились к политическому урегулированию, при котором их требования окажутся под угрозой срыва. Они искали возможности создания базы под своим контролем, с которой они могли бы проводить свои главные удары по Израилю и уничтожить его. В этом смысле попытки положить конец дипломатическому прогрессу имели под собой рациональную основу. С другой стороны, палестинцы постепенно укрепляли свои позиции в Иордании. Они приближались к достижению автономии; но зайдя слишком далеко, они разрушили свои собственные перспективы и кончили изгнанием в Ливан. А кризис, который они вызвали, как ни парадоксально, дал Соединенным Штатам возможность возместить многое из утраченного за время колебаний предыдущих месяцев, и, таким образом, открыл путь для дипломатии на последующие годы.

Кризис разразился 6 сентября, когда члены марксистского Народного фронта освобождения Палестины (НФОП), наиболее экстремистского крыла движения фидаинов, угнали несколько самолетов. Лайнер «Боинг-747» авиакомпании «Пан Америкэн» был угнан в аэропорт Каира, его пассажиры были отпущены, а самолет был взорван вскоре после приземления. Американский «Боинг-707» авиакомпании «Транс уорлд эйрлайнз» и самолет ДС-8 авиакомпании «Свисс эйр» были угнаны фидаинами на «Поле Доусона», грунтовых взлетно-посадочных полосах законсервированного военного аэродрома примерно в 50 километрах от Аммана. 9 сентября был также угнан британский «Викерс» ВиСи-10, который присоединился к остальным угнанным на «Поле Доусона». Угон израильского самолета был предотвращен охраной на борту самолета.

В общей сложности эти угоны затронули несколько сотен пассажиров, включая швейцарцев, немцев, англичан, французов, американцев и других. Самыми уязвимыми группами были израильтяне и лица, имеющие двойное гражданство – то есть обладатели как израильского, так и американского паспортов. 7 сентября НФОП предложил освободить всех пассажиров, кроме израильтян и лиц с двойным гражданством в обмен на освобождение всех фидаинов, удерживаемых в тюрьмах Швейцарии, Германии и Великобритании. Израильтяне и пассажиры с двойным гражданством были предназначены для обмена на боевиков в израильских тюрьмах. Они установили предельные сроки – 72 часа.

Нас в этой ситуации больше всего заботило не допустить удержания американских граждан, а также израильтян, после освобождения других заложников. И мы не могли допустить некоей иерархии, установленной иностранцами среди американских граждан. Мы знали, что у Израиля есть принцип никогда не поддаваться на шантаж. Он опасался, что, если однажды уступит, ни один повстанец не будет оставаться в плену; терроризм получит своего рода поддержку. Наша собственная точка зрения была приблизительно такой же. Европейские страны, втянутые в эти дела, не считали, что могут принять такую бескомпромиссную позицию. Мы настаивали, как минимум, на том, чтобы они вели переговоры в составе группы.

8 сентября Роджерс созвал утреннее совещание в своем кабинете в Госдепе; Лэйрд, Хелмс, Алексис Джонсон, Джо Сиско и я приняли в нем участие.

Утверждения о «синдроме ситуационной комнаты», уже обсужденные в Главе IX в связи с инцидентом с самолетом «ЕС-121», сбитым над Северной Кореей, подчас включают обвинение в том, что официальные лица создают кризис для того, чтобы претворить в жизнь свои романтические представления о военной мощи и силовой политике. Все это бред. Во-первых, потому, что ситуационная комната совершенно неудобное, неэстетичное помещение, всегда оказывающее гнетущее впечатление, как я уже это описал выше. А, во‑вторых, дискуссии в ней носят, как правило, сугубо технический характер. В силу близости самых передовых средств связи эти рассуждения в ситуационной комнате имеют моментальный доступ в числе самой новейшей информации. Поскольку в ней собираются обычно высокопоставленные правительственные чиновники, имеется хороший шанс, что решения будут приниматься систематически на основе анализа и направляться на более высокий уровень для рассмотрения.

Риск принятия поспешных решений не в ней, а в специальных встречах по какому-либо конкретному вопросу в Овальном кабинете, в зале заседаний кабинета министров или в личных кабинетах членов правительства. Существует опасность того, что правдоподобие путают с правдой, а словесное извержение подавляет трезвый анализ. Именно там, в отсутствие работы сотрудников аппаратов, могут приниматься решения, которым факты не служат поддержкой, когда отдельные лица говорят, чтобы поразить, а не разъяснить, в то время, когда многое решает точность. Именно там, а не в ситуационной комнате, возникает сильное искушение позволить, чтобы мимолетный и неглубокий консенсус способствовал одобрению непроверенных заключений. Начальники не могут на самом деле знать последствий своих рекомендаций, если эти рекомендации не были преобразованы в конкретные оперативные условия.

Так было и со встречей в кабинете Роджерса. Дикие идеи доминировали в бестолковых дискуссиях. Например, значительная часть времени была потрачена на возможное использование против угонщиков нервно-паралитического газа, который парализует жертвы без осознания ими этого факта. Отсутствие информации относительно наличия подходящего газа в наших арсеналах помешало дискуссии не больше, чем отсутствие концепции доставки этого газа, а, по сути, организации или поддержания какой бы то ни было военной акции вообще. Роджерс сделал вывод с той же убежденностью, с которой он начал эту встречу, – ничего нельзя поделать. Использование американских войск было нереально и нецелесообразно с военной точки зрения. Хусейн не пойдет против палестинцев, а израильская интервенция стала бы смертным приговором для него самого.

Те же самые аргументы были повторены после обеда на встрече с президентом. Лэйрд, Роджерс, Джонсон, Сиско и я приняли в ней участие вместе с Джоном Эдгаром Гувером и Джоном Митчеллом, которые занимались внутренними последствиями угонов самолетов. Президент не принял никакого решения. Ранее он сказал мне один на один, что угоны следует использовать как предлог для разгрома фидаинов. На встрече он с таким заявлением не выступал. Но он сказал, что в чрезвычайной ситуации он предпочел бы американское, а не израильское вторжение. Роджерс возражал, сказав, что нам пришлось бы заплатить огромнейшую цену за фактически бесполезное дело.

Президент обратился ко мне. Я ответил, что мы столкнулись с двумя проблемами, а именно: безопасностью заложников и будущим Иордании. Если фидаины могут использовать Иорданию в качестве своей главной базы и в ходе этого разрушат власть короля – одного из немногих правителей в этом регионе, отличающегося своей умеренностью и прозападными симпатиями, – на всем Ближнем Востоке произойдет коренная ломка. Через два месяца после наших мирных инициатив военный баланс вдоль Суэцкого канала будет нарушен обманным путем в то самое время, когда политический баланс вдоль иорданского фронта будет разрушен при помощи силы. Мы не можем с этим согласиться, стоя себе в сторонке, ломая руки, настаивая на возобновлении мирных переговоров, а потом объявив о нашей беспомощности.

Поскольку никто не захотел иметь дело с последствиями такого анализа, дискуссия повернула к вопросу о предотвращения угонов самолетов. Мел Лэйрд говорил об электронных приспособлениях для соблюдения безопасности в аэропортах в будущем. Президент решил, что поддержит как вооруженных охранников, так и электронные приборы; он попросил меня «координировать» эти усилия и Лэйрда взять на себя «главную ответственность» и возглавить всю эту работу. Он дал указание Роджерсу и впредь продвигать дипломатические инициативы. Мое непонимание того, что все это означает, не прояснилось, и когда президент забрел в мой кабинет через 10 минут после закрытия совещания и сообщил, что мы столкнулись с «ужасной бюрократической проблемой». Члены кабинета все хотели «что-то предпринять»; он дал им всем какие-то задания; я должен все это утрясти. Он не сказал, каким образом, или даже точно, что же он хотел.

Тем временем мы получали беспокойные отчеты из Аммана. Иорданская армия, как сообщалось, была фактически на грани мятежа из-за того, что она считала оскорблениями и провокациями со стороны фидаинов. Преданные королю, но отказывающиеся от каких-либо еще компромиссов, военные грозились взять дело в свои руки ради благополучия короля. На Хусейна возрастало давление с тем, чтобы он предпринял волевое решение и активное действие.

С одобрения президента и с целью положить конец бюрократической неразберихе 9 сентября я включил механизм СНБ на случай кризиса. В течение 17 дней после этого ВГСД стала собираться, по крайней мере, один раз в день фактически ежедневно для обсуждения вариантов, подготовки планов на случай чрезвычайных происшествий и выполнения решений на скоординированной основе. Это было больше чем просто некая процедурная часть; это было предупреждение бюрократии о том, что нерешительные действия по поводу нарушения прекращения военных действий не повторятся, если ситуация в Иордании ухудшится. Мое председательство в вашингтонской группе содержало угрозу того, что любой нерешенный вопрос будет передан Никсону.

Президент играет решающую роль во время кризиса. Он должен быть достаточно близок к происходящему, чтобы придать стимул окончательным решениям, но, однако, он и не должен быть так втянут в детали, что это помешает ему тщательно проанализировать все альтернативы. Кеннеди мудро не вступал в предварительные дискуссии во время кубинского кризиса 1962 года. Никсон действовал по такой же схеме во время иорданского кризиса 1970 года и почти всех других кризисов за период его президентства. В таких ситуациях он был фактически в своей самой лучшей форме. Он не делал вид, что выполняет свои обязанности главнокомандующего, нервно влезая во все тактические детали или в рассмотрение вопросов по ходу дела; он предоставил дело формирования всего этого правительственному аппарату под моим контролем. Он обычно колебался перед принятием окончательного решения, порой сводящим с ума образом. Но у него было огромное чувство времени; он инстинктивно знал, когда настает момент для принятия решения; и тогда, как правило, действовал решительно, особенно если мог отгородиться от излишних противоречий личного характера.

На предварительной стадии иорданского кризиса я направлял президенту ежедневно по две, а в некоторых случаях и по три оперативные сводки. В них содержались рекомендации ВГСД для него, информация о ситуации в Аммане и о ходе переговоров по освобождению заложников. В связи с тем, что все соответствующие ведомства были представлены в вашингтонской группе, можно было сделать вывод о том, что полные отчеты доходили для заинтересованных правительственных чиновников, которые, разумеется, имели возможность обратиться к президенту в случае своего несогласия. В период самых острых фаз кризиса – особенно в последние его три дня – Никсон созывал ежедневные встречи глав ведомств для рассмотрения рекомендаций ВГСД.

9 сентября главная проблема состояла в определении курса. На мой взгляд, успешная политика должна содержать, по крайней мере, три компонента: тщательный анализ для определения реальных масштабов выбора, детальную подготовку и скорейшее выступление с инициативой. Пассивное поведение во время кризиса ведет к нарастанию бессилия; люди вынуждены реагировать на какие-то проблемы и в контексте, как правило, не всегда ведущем к их выгоде. И, напротив, сторона, которая выступает с инициативой, переводит всю энергию противника на анализ ситуации. А поскольку противник будет исходить из худшего положения, даже сравнительно незначительные шаги могут оказать эффект предупреждения, если они не настолько заметно блефующие, чтобы вызвать презрение. Для максимальной эффективности действия должны быть подкреплены, они должны выглядеть непреклонными и неумолимыми. Колебания или половинчатость толкают к попытке подвергнуть испытанию решительность противника путем подкрепления своих обязательств.

9 сентября в ситуационной комнате Белого дома состоялась встреча ВГСД, которая началась в 11.30 утра. В разведсводке сообщалось, что срок ультиматума относительно заложников был продлен; мы не знали, насколько. Мы согласились, что американское давление следует продолжить, чтобы не допустить того, что европейские страны пошли бы на сепаратные договоренности, которые не оставят для них иного выбора, кроме как согласиться с требованиями угонщиков. Это привело бы к изоляции Соединенных Штатов, не имеющих иной возможности освободить наших граждан, кроме как путем давления на Израиль, полагавший, – как и мы, – что капитуляция перед шантажом террористов совершенно исключалась. И действительно, наша точка зрения разделялась способным представителем Международного комитета Красного Креста Андре Роша, который вел переговоры с палестинцами. Он направил ноты заинтересованным правительствам: «В случае нескоординированного освобождения палестинцев Комитет будет вынужден отказаться от возложенной на него миссии».

Но если мы не хотели допустить, чтобы переговоры тянулись бесконечно, мы должны были, на мой взгляд, показывать нашу решимость и оказывать нажим. Подход в виде бессильного брюзжания только продолжил бы нашу агонию. Американская решительность была в одинаковой степени важна как для судьбы заложников, так и для выживания короля. На самом деле, как ни странно, но судьба короля и заложников становились одним целым. Если сотни заложников были бы убиты на его территории, крах королевской власти в Иордании стал бы очевиден для всего мира. Каждый следующий не разрешенный кризис все больше ослаблял Хусейна; дела шли к развязке. Либо Хусейн в отчаянии начнет действия против фидаинов, либо фидаины свергнут его.

Без решения этой проблемы никакие мирные инициативы не сработали бы; Израиль никогда не стал бы обсуждать новые границы с правительством, не имеющим контроля над своей собственной страной. Поскольку все согласились, что спасательная операция является последним средством, я перечислил три возможных варианта, к которым необходимо было приготовиться: нападение фидаинов на заложников, что потребовало бы проведения срочной спасательной операции; нарушение порядка в Аммане, что потребовало бы эвакуации американцев; схватка между Хусейном и фидаинами, включающая, возможно, Сирию и Ирак. Анализ наших возможностей показал, что у нас есть только четыре бригады, способные быстро добраться до Иордании, и что такая операция потребует всего нашего стратегического резерва. Потребуется двое суток, чтобы привлечь бригаду, дислоцированную в Германии, трое суток – 82-ю воздушно-десантную дивизию из Соединенных Штатов. Вмешательство этих войск потребовало бы прав на пролет над воздушным пространством соседних стран. Я запросил объединенное командование начальников штабов подготовить в течение суток предложения относительно повышения состояния боевой готовности войск в Европе; исследование последствий оперативного характера затянувшегося американского военного участия в Иордании; вооруженные силы, требующиеся на тот или иной случай; сопутствующие передислокации, необходимые для предотвращения советского вмешательства.

Тем временем было крайне важно довести до сведения всех сторон информацию о серьезности наших намерений. Президент приказал авианосцу Шестого флота «Индепенденс» переместиться к востоку к берегам Ливана в сопровождении четырех эсминцев, к которым в течение суток должны были присоединиться еще два эсминца. Шесть военно-транспортных самолетов С-130 должны были разместиться на авиабазе Инджирлик в Турции для использования при эвакуации американцев. Эти шаги должны были быть предприняты без уведомления. Я был уверен в том, что советская разведка, возможно, не без помощи нормального процесса утечек из Пентагона, станет причиной того, что эти действия станут достоянием общественности. Наше молчание придаст им зловещий подтекст.

Вопрос намного осложнился, когда вашингтонская группа стала рассматривать обстоятельства, при которых эти силы должны быть использованы. Никому не нравилось еще одно военное участие, пока несколько сот тысяч американцев все еще оставались в Юго-Восточной Азии. Мы должны были задействовать все наши стратегические резервы и доставить все по воздуху; мы стали бы уязвимы в связи с любым советским ударом где бы то ни было. Будет очень трудно поддерживать эти операции; наши линии снабжения были слабыми, и должны были пересекать линии границ нескольких государств. Чем дольше будет длиться война, тем будет сложнее наше положение. Если Израиль вмешается в Иордании по своей инициативе, нам придется проводить параллельные военные операции в отношении различных целей. И что еще хуже для нашего положения в арабском мире и для нашего престижа, так это ситуация, в которой мы столкнемся с трудностями, вынуждающими нас просить Израиль прийти к нам на помощь.

В силу всех этих причин я считал желательным для американских долгосрочных интересов отделить наши военные действия от действий Израиля. Я считал, что американские войска должны быть использованы для эвакуации американцев, потому что это могло быть сделано быстро и входило в непосредственные американские интересы. Но в случае крупного конфликта, спровоцированного шагами Ирака или Сирии, я предпочитал бы дать возможность странам, более всего в этом заинтересованным, взять на себя главную ответственность. Поскольку я считал израильскую реакцию на иракские или сирийские шаги как наиболее вероятную, я полагал, что лучше всего использовать нашу мощь в той обстановке для предотвращения советского вторжения в Израиль. По этим предложениям у нас создалось единое мнение.

Я проинформировал Никсона. Он продолжал придерживаться прежнего мнения о том, что любая военная операция должна быть только американской. Он хотел, чтобы мы действовали в одиночку против интервенции со стороны Ирака или Сирии или против устроенных фидаинами беспорядков, и не задействовали бы Израиль.

Положение помощника по национальной безопасности, когда он не согласен с президентом, чрезвычайно щекотливо. У президента должна быть уверенность в том, что его советник станет действовать как его продолжение и будет следить, чтобы его пожелания исполнялись всеми министерствами и ведомствами. С другой стороны, президент должен быть способен рассчитывать на то, что его предупредят, если его распоряжения носят опасный характер. Это было особенно важно для Никсона с учетом его тенденции к безудержным декларациям, которые он никогда не рассчитывал видеть претворенными в жизнь. Во время иорданского кризиса я решал проблему, имея два плана на случай чрезвычайных обстоятельств, подготовленных одновременно: один воплощал предпочтение президента в плане односторонних американских действий; второй отражал выработанное в рамках ВГСД общее мнение о необходимости для Соединенных Штатов держать оборону против интервенции извне. Президент смог бы тогда выбрать, когда пришло бы время принятия решения.

9 сентября советский поверенный в делах Юлий Михайлович Воронцов проинформировал нас (через Сиско) о том, что Советы настаивали на сдержанности со стороны как Иордании, так и Ирака. Однако язык советских увещеваний вряд ли можно было рассматривать как способный погасить какое-то пламя. Москва сказала арабам, что желательно проявить умеренность, потому что конфликт между ними будет только на руку их противникам, особенно «израильским агрессорам и империалистическим силам, стоящим за ними, – грубая пощечина нам. На мой взгляд, Кремль разыгрывал иорданский кризис точно так, как это делал с прекращением огня. Он производил формально правильные шумы, но не делал ничего конструктивного для того, чтобы повернуть вспять скатывание к кризису. Информируя Иорданию о том, что он рассматривает нас как врагов арабов, Советский Союз оскорблял сами основы традиционной политики Иордании. Направление текста этого демарша в Государственный департамент без попытки даже смягчить его язык тоже носило провокационный характер; Москва, несомненно, не считала, что она чем-то серьезно рискует.

Вашингтонская группа встретилась вновь во второй половине дня 10 сентября. К тому времени палестинцы изменили свои требования, частично в результате единого фронта, который нам удалось сколотить. Англичане, швейцарцы и немцы согласились передать заключенных в их тюрьмах фидаинов только после того, как будут освобождены все заложники. Палестинцы тогда предложили обмен всех женщин, детей и больных пассажиров на фидаинов, находящихся в тюремном заключении в Европе. Все пассажиры мужского пола должны были бы быть обменены на фидаинов, находящихся под стражей в Израиле.

Мы ускорили наше планирование на случай чрезвычайных ситуаций. Как только ведомства поняли, что Белый дом серьезно относится к сложившейся ситуации, они часто стали находить возможности для действия, немыслимого, когда они считали, что следует идти по пути минимального риска. На встрече ВГСД 10 сентября адмирал Мурер сообщил, что согласованные ранее меры по приведению в состояние боевой готовности привели к сокращению времени реагирования наших войск в Европе почти наполовину. Он нашел две подводные лодки, которые можно было послать в Средиземное море для отслеживания путей следования советского флота. Десантные маневры у берегов Крита должны были завершиться 14 сентября; занятые в них войска, включающие десантную группу морской пехоты, можно было бы продержать у берегов Ливана, если бы кризис продолжался. Я попросил начальников штабов изучить все возможности проведения Соединенными Штатами военных операций в Иордании, если президент последует своему предпочтению односторонних американских действий. Я знал, что вашингтонская группа была против такого курса, но не хотел оказаться в положении, в котором президент приказывает что-либо, «когда мы не знаем, что нам следует предпринимать…». Хелмс выразил мнение о том, что Хусейн, не исключено, попытается избежать столкновения с фидаинами из опасения вторжения со стороны Сирии или Ирака. Я возразил: «Это означает его конец. У него не будет никаких возможностей вернуть себе контроль без борьбы». Я рассматривал конфронтацию как нечто неизбежное, даже несмотря на то, что новое перемирие было согласовано между правительством и фидаинами. Мы дискутировали по вопросам, ответы на которые вскоре будут даны развернувшимися событиями. Наш спор не решался абстрактным путем. Мы сделали все возможное для подготовки к надвигавшейся буре.

11 сентября меры по приведению в состояние боевой готовности предыдущих двух дней стали приносить свои плоды. Слухи о передвижениях нашего флота трансформировались мельницей сплетен в Аммане в сообщения о неизбежном американском вторжении. Представитель Красного Креста Роша сообщал, что «фантастическая напряженность» заполонила штаб-квартиры фидаинов, и он со всеми основаниями ожидал, что они предпримут какие-то действия, чтобы показать, что их нельзя запугать. Все самолеты были начинены взрывчаткой, но пассажиры были выведены из них. То, что наша угроза оказалась действенной, стало очевидно в конце дня, когда фидаины неожиданно освободили группу из 88 заложников, включая некоторых американцев (но не лиц с двойным гражданством).

Разница между Роджерсом и мной в наших подходах к управлению кризисом оказалась в центре внимания именно в тот день. Роджерс считал желательным заверить нервных противников в том, что мы не намерены нанести им какой-то вред. Я придерживался противоположной точки зрения: раз мы встали на путь конфронтации, непримиримость была бы лучшим, а также и самым безопасным способом. Роджерс полагал, что снятие напряженности помогло бы разрешению проблемы; я же считал, что именно опасение того, что ситуация может выйти из-под контроля, давала стимул для ее скорейшего разрешения. Роджерс в это время информировал руководителей конгресса об этих своих аргументах, которые он использовал три дня до этого в разговоре с президентом: «Мы рассмотрели все возможные военные шаги для спасения заложников и пришли к выводу, что ничто не сработает», – тем самым ослабляя факт воздействия военных действий, предпринятых для создания совершенно противоположного впечатления. На счастье, палестинцы поверили в серьезность наших действий, а не в наши слова; они, по всей вероятности, расценили брифинг в конгрессе как попытку их обмануть.

В то утро президент, Лэйрд, Роджерс и я встретились с руководством конгресса в Овальном кабинете. Меня неожиданно вызвал со встречи сам не свой Сиско, который принес сообщение о том, что из-за угрожающих действий Шестого флота палестинцы грозятся убить оставшихся заложников. Мы закончили встречу с руководством конгресса как можно быстрее, не создавая паники. Президент попросил Роджерса и Лэйрда остаться в кабинете и пригласил Сиско присоединиться к нам. Сиско и Роджерс настаивали на выступлении с открытым заявлением с отказом от каких-либо американских военных действий. Я был против. Увещевания фидаинов просто стало бы поощрением возмутительных угроз, укрепило бы их переговорные позиции и доставило бы нам больше неприятных проблем позже, если бы нам пришлось действовать в чрезвычайной обстановке. Вместо этого я предпочел бы сообщить арабским правительствам о том, что убийство заложников будет иметь серьезные последствия. Никсон поддержал мою рекомендацию.

В результате я подготовил для Рона Циглера проект достаточно двусмысленного заявления, в котором просто привлекалось внимание к заявлению Красного Креста о том, что «не рассматривается» никакое военное действие. Это могло означать все, что угодно. Сиско и я также подготовили ноту предупреждения арабским правительствам по заложникам. Хотя послание было заказано президентом, а его текст был одобрен им самим, арабские эксперты в Госдепе вмешались на последней стадии с аргументом о том, что угрозы, по всей вероятности, могли бы сподвигнуть возбудимых арабов на проведение точно противоположного курса, по сравнению с ожидаемым. Я не стал настаивать и убедил президента не настаивать на своем. Было не время для взаимных обвинений и споров по поводу телеграммы. Решения будут определяться конкретными действиями, а не словами.

С согласия президента я сказал адмиралу Муреру, что Шестой флот не должен так уж тщательно придерживаться режима радиомолчания. Таким образом Советы быстрее узнают о передвижениях нашего флота. Мы тем самым передавали предупреждение в гораздо более серьезной форме, чем, если бы это была дипломатическая нота. 12 сентября палестинцы взорвали три пустых самолета, произведя на всех впечатляющий эффект, и продолжали удерживать заложников в неизвестных для нас местах в Аммане. Мы с Никсоном обсудили возросшую вероятность того, что наши планы на случай ЧП должны быть приведены в действие. Я напомнил ему о межведомственном согласии в рамках ВГСД по поводу того, что будут предпочтительнее сухопутные силы для целей проведения эвакуации, но что в случае столкновения между королем и фидаинами, поддерживаемыми иракскими войсками, нам следует дать возможность Израилю взять на себя эту неприятную задачу. Президент по-прежнему не хотел даже и слышать об израильском вторжении. Он хотел использовать американские войска в обоих случаях. Было не главным, что мы разрешали все разногласия именно в тот момент. Но предпочтение Никсона имело практические последствия, выразившиеся в том, что я настаивал в рамках вашингтонской группы направить больше американских сил в тот регион и намного быстрее, чем мы могли бы так или иначе это сделать.

13—14 сентября нашей самой большой проблемой стало свидетельство того, что, по крайней мере, немцы и, возможно, англичане были на грани того, чтобы прорвать единый переговорный фронт и пойти на сепаратные сделки из-за своих соотечественников. Эти опасения усилились после палестинского заявления о том, что с американскими заложниками будут обращаться как с израильтянами. Советские корабли стали ходить тенью за Шестым флотом вблизи берегов Ливана, однако баланс в военно-морских силах в Средиземном море был в подавляющей степени в нашу пользу и рос с каждым днем. Никаких дипломатических контактов с Советами не поддерживалось с 9 сентября. Как представляется, Кремль занял наиболее предпочтительный курс наблюдения со стороны за развалом Королевства Иордании и растущим конфузом для Соединенных Штатов.

Такие расчеты оказались ошибочными. В любом кризисе достигается точка, в которой одна сторона должна решить, что делать: либо закрепить достигнутое, либо рисковать ради большего. Если бы Советский Союз в районе 10 сентября настоял на освобождении заложников и на прекращении огня, достижения фидаинов были бы весьма и весьма крупными, власть короля была бы серьезно ослаблена. Нестабильность в Иордании усилила бы отсутствие безопасности в районе Суэцкого канала, был бы продемонстрирован и усилен советский престиж. Но проявив слишком большую жадность – не оказав содействия в обуздании своих клевретов, – Советы дали нам возможность восстановить равновесие и не допустить фундаментального изменения баланса сил.

В конце второй недели в сентябре палестинцы уничтожили все четыре самолета, но не достигли основополагающих уступок ни со стороны Соединенных Штатов, ни со стороны Израиля. Наш тон стал все более и более твердым; более того, мы почти ежечасно наращивали наши военные силы в этом районе. На этой стадии, то ли в силу мер по повышению нашей готовности придали ему психологический подъем, то ли в силу того, что он достиг предела своего отчаяния, король разрешил все свои противоречия с фидаинами. Столкновение, которого ожидали некоторые из нас, а некоторые страшно опасались, играло нам на руку.

Столкновение с повстанцами

Поздно 15 сентября Дин Браун, наш недавно прибывший посол в Иордании, отправил срочную телеграмму из Аммана о том, что Хусейн принял решение восстановить закон и порядок в стране. Окружив город верными ему сухопутными войсками, король объявил формирование военного правительства утром 16 сентября. Он не стал давить, но подчеркнул, что, если фидаины начнут сопротивление, то готов применить всю необходимую силу для подтверждения своей власти. Хусейн срочно запросил, чтобы Соединенные Штаты использовали свое влияние и удержали Израиль от нанесения ущерба или усугубления сложившейся ситуации. Король также отметил, что он, может быть, обратится за помощью, если вмешаются другие арабские страны. Дин Браун добавил собственную оценку: «Хотя дело шло к столкновению гораздо быстрее, чем раньше, король, возможно, блефует; он, вероятно, также делает начальный шаг в сложных переговорах, которые могут окончиться компромиссом». Браун также не верил в то, что вмешательство со стороны Ирака или Сирии было вероятно. Я был убежден в обратном. На мой взгляд, столкновение было сейчас неизбежно. События следующего дня подтвердили это.

Телеграмма Брауна прибыла, когда я был в вертолете на пути в Эрли-Хаус, штат Виргиния, в одно из множества бывших частных имений на Восточном побережье, переданных на нужды филантропической и научной деятельности. Мелвина Лэйрда чествовали за его службу на благо здравоохранения во время его работы в палате представителей. Лэйрд собрал всех своих коллег и друзей, играющих важные роли в Вашингтоне. Члены ВГСД были все там в полном составе при параде: Паккард, Мурер, Хелмс, Сиско и я. Когда только начался парадный обед, мне позвонил Ал Хэйг, сообщивший об информации от Дина Брауна. Вскоре после этого, примерно в 21.00, меня вновь пригласили к телефону. Хэйг сообщил мне, что сэр Денис Гринхилл, постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании, руководитель дипломатической службы, пытался дозвониться до меня. В связи с моим отсутствием он передал Хэйгу решение правительства Ее Величества о том, что решительное сражение между иорданской армией и фидаинами представляется неизбежным. От имени премьер-министра Эдварда Хита он хотел бы знать наши намерения, особенно на случай, если король окажется в затруднительном положении. И каково наше отношение к израильскому вмешательству? Премьер-министр мог бы пожелать переговорить с президентом лично позже в течение ночи.

Это был хороший пример «особых отношений» между Великобританией и Соединенными Штатами Америки, дававших возможность обмена идеями на самом высоком уровне помимо официальных каналов без каких-то формальностей и протокола. Это также был предупредительный сигнал, который нельзя было проигнорировать. Телеграмма Брауна оставляла место для сомнений, но Хит не стал бы рассматривать вопрос о звонке Никсону, если бы Англия не полагала сложившуюся ситуацию серьезной. Если президент должен был переговорить с премьер-министром, нам следовало привести наши мысли в порядок. После консультаций с Лэйрдом, Паккардом и Сиско я тогда собрал членов ВГСД, и мы вернулись в Вашингтон на вертолете.

Вашингтонская группа собралась в 22.30 и закончила встречу к полуночи в ситуационной комнате Белого дома, а затем продолжила обсуждение в моем кабинете этажом выше. Все еще элегантно одетые в смокинги, мы рассматривали возможные нештатные ситуации: начало войны между королем и фидаинами; подключение Ирака (по каким-то непонятным причинам никто ни в Аммане, ни в Вашингтоне не ожидал сирийского вторжения); вооруженное вмешательство со стороны Соединенных Штатов, по крайней мере, на случай эвакуации. Встреча подтвердила выводы предыдущей недели. Король, вероятнее всего, разгромит фидаинов. Израиль, почти несомненно, вмешается, если будет казаться, что фидаины побеждают. Он непременно так поступил бы, если бы Ирак предпринял какие-то действия. Начни Израиль свои действия, то, как все согласились, Соединенные Штаты должны были наблюдать со стороны, но блокировать советский ответный удар по Израилю. Для демонстрации нашей поддержки следовало немедленно предложить материальную помощь королю. Что бы ни случилось, наши усилия по повышению готовности должны быть активизированы.

Около полуночи 15 сентября я позвонил Гринхиллу по защищенному телефону[194], который, как предполагалось, делал невозможным подслушивание. Это достигается тем, что разговор делается неразборчивым для говорящих, вынуждая их кричать так громко, что для всех окружающих, находящихся в пределах слышимости, просто невозможно не услышать, что говорится, создавая тем самым дополнительные риски в плане безопасности. Я сказал Гринхиллу, что мы придаем огромное значение вопросу выживания Хусейна. Президент не принял окончательного решения, но американское военное участие как последнее средство не может быть исключено.

Я многое сделал для формирования единодушия в рамках ВГСД. Я считал существенным сохранение правления Хусейна. Было весьма важно продемонстрировать, что дружба с Западом и умеренная внешняя политика будут вознаграждены эффективной американской поддержкой. Необходимо было остановить прогрессирующую радикализацию Ближнего Востока, которая усилилась с отправкой советских ракет и военного персонала в Египет. Техника шантажа, используемая Насером по отношению к Соединенным Штатам, вместе с советскими угрозами должна представляться всем бесполезной и безрезультатной.

На мой взгляд, наша самая эффективная роль заключалась в том, чтобы нарастить как можно быстрее и угрожающе наши вооруженные силы в Средиземном море для предотвращения вторжения радикальных арабских режимов в Иордании, оказания психологической помощи королю и подготовки ответных мер на том же и даже превосходящем уровне, что и советская реакция (включая, в случае необходимости, и военное вмешательство). Наращивание нашей военной мощи в Средиземном море и двойственность наших заявлений должны были быть использованы для укрепления позиций Хусейна, противодействия его противникам и сдерживания Советов.

Соответствующим образом, на следующее утро, 16 сентября, после еще одного короткого заседания вашингтонской группы с целью рассмотрения процесса подготовки я отправил директиву в ведомства с просьбой подготовить детальные дипломатические и военные планы на случай возникновения следующих чрезвычайных ситуаций: материальное снабжение иорданских вооруженных сил; вооруженная интервенция со стороны США с целью проведения эвакуации; авиаудары США или наземная операция в поддержку Хусейна в случае внешнего вмешательства (предпочтение президента); молчаливое согласие с израильскими воздушными или сухопутными ударами (предпочтение ВГСД). Я также просил, чтобы существующие планы по «сдерживанию советской интервенции» были приспособлены к развивающейся ситуации. Все планы и сценарии подлежали рассмотрению к полдню 18 сентября.

В то утро я также послал доклад президенту с изложением выводов заседания ВГСД предыдущей ночи. Неожиданно, но его реакция оказалась слишком бурной. У него на уме была выборная кампания, и он все еще надеялся на проведение московского саммита. Никсон интересовался, была ли какая-то необходимость в срочном заседании вашингтонской группы, и расписал мой доклад относительно мнения ВГСД своими комментариями злого содержания. Он написал, что предпочитает отказаться от какой бы то ни было конфронтации; если это было неизбежно, он хотел, чтобы были использованы американские войска. Он выступал против любых израильских военных действий до тех пор, пока специально не одобрит заранее этот шаг, что он, как он ясно дал это понять, не сделает никогда. Я не был удивлен его предпочтением продемонстрировать американскую мощь напрямую и в одностороннем порядке, он постоянно придерживался этой точки зрения. Я был убежден в том, что, как только он изучит последствия этого и наши ресурсы, то передумает. Времени на дискуссии не было, потому что Никсон немедленно отправился в поездку с избирательной кампанией в Канзас-Сити, университет штата Канзас, и в Чикаго.

День 16 сентября прошел спокойно. Сиско и я вылетели на короткое время в Чикаго для разъяснительного мероприятия с издателями и вещательными компаниями Среднего Запада. Как было запланировано, король объявил о формировании военного правительства, но не предпринимал военных действий в Аммане. Однако он выразил Дину Брауну свою особую озабоченность по поводу того, что Сирия, а не Ирак могла бы вмешаться. Телеграмма Брауна по этому вопросу просто не обратила внимания на этот аспект. Никто в правительстве не отнесся к этому серьезно. Все наши озабоченности по-прежнему крутились вокруг Ирака, потому что он уже разместил 17-тысячное войско в Иордании. В связи с угонами самолетов мы боролись за сохранение объединенного фронта западных держав, выступая против настойчивых попыток европейцев пойти на сепаратные сделки ради собственных соотечественников.

17 сентября эти дискуссии приняли преимущественно сугубо теоретический характер, потому что Хусейн смело приказал своей армии войти в Амман. Развязалась крупномасштабная схватка, распространившаяся также и на север Иордании вокруг сосредоточения палестинцев в городе Ирбид. Я созывал заседание вашингтонской группы дважды за тот день. Посол Браун получил указание проинформировать Хусейна о том, что Соединенные Штаты сочувствуют его усилиям и что Браун передаст срочно любые запросы относительно материальной помощи. Брауну было сказано для его личной информации, что американская военная помощь против внешней интервенции не предусматривается. Наш поверенный в Израиле получил указание заручиться оценкой ситуации Израилем. (В любом случае Никсон собирался встречаться с Голдой Меир 18 сентября.) Мы оставались в тесном контакте с Великобританией посредством частых телефонных бесед с Гринхиллом, и мы передали наши оценки шаху, чья поддержка в ближневосточном кризисе была чрезвычайно важна.

Но мы решили не связываться с Советским Союзом. Я сказал на заседании ВГСД, что мы слишком много говорим с Москвой, не получая удовлетворительной реакции: «Пусть они обращаются к нам». И то же самое сказал в беседе с Никсоном, во время которой он одобрил рекомендации ВГСД: «Нам следует сохранять некоторую загадочность и ничего не говорить. Они все поймут (по нашим военным действиям)».

Теперь, когда гражданская война разразилась в Иордании, скорейшее размещение войск Соединенных Штатов стало жизненно важным для того, дабы положить конец всякого рода искушениям. Авианосец «Саратога», находившийся у берегов Мальты, получил приказ присоединиться к авианосцу «Индепенденс» вблизи ливанского берега в сопровождении крейсера и 12 эсминцев. Третий авианосец «Джон Ф. Кеннеди» был придан Шестому флоту; понадобилось шесть дней, чтобы дойти туда из Пуэрто-Рико, но его передвижение непременно должно было быть замечено вскоре советской разведкой. Морское десантное оперативное соединение, включая 1200 морских пехотинцев, которое только что закончило маневры у берегов Крита, получило приказ оставаться в положении на расстоянии 36 часов от побережья Ливана. К нему должен был присоединиться крейсер «Спрингфилд». Десантный вертолетоносец «Гуам» и сопровождающая его оперативная группа направлялись для того, чтобы по пути захватить другую группу морских пехотинцев с базы морской пехоты «Кэмп Лежен», штат Северная Каролина, США. Им было приказано ускорить свое продвижение в Средиземное море.

Я все это весьма и весьма подробно обсудил с Никсоном, который теперь находился в Чикаго. Он с большим энтузиазмом одобрил все эти перемещения, они соответствовали его романтической натуре: «Главное в том, что нет ничего лучше небольшой конфронтации время от времени, небольшого оживляжа». Его только с большим трудом можно было отговорить от публичного афиширования всех наших военных перемещений, что создало бы внешне излишне кризисную атмосферу. Огласка рикошетила бы по нам самим, потому что потребовались бы большие публичные заверения, лишавшие наши перемещения этакого эффекта внезапности. К концу дня Никсон передумал. Теперь он был согласен с тем, что лучше всего не делать никакого предупреждения, продолжать двигать войска и угрожать Советам с холодной бесстрастностью.

Он мог позволить себе этакую щедрость, потому что в то утро растрезвонил по максимуму все, что можно было сказать, на неофициальной встрече «не для записи» с редакторами «Чикаго сан-таймс». Я настаивал перед Холдеманом, чтобы ознакомительный брифинг носил общий характер и был сдержанным, но подвижное определение Белым домом этого термина было непредсказуемым, особенно в год выборов. Когда началась его встреча, Никсон только что узнал о начале гражданской войны в Иордании. Хотя обычно его самодисциплина была необычайно сильной, ее можно было разрушить какой-то эмоцией во времена высокого напряжения. Переполненный новостями и информацией о военных передвижениях, только что им одобренных, Никсон продолжил рассказывать обалдевшим редакторам о том, что если Ирак и Сирия вмешаются в Иордании, то только израильтяне или Соединенные Штаты смогут остановить их. Он предпочел бы, чтобы это сделали именно Соединенные Штаты. (Это также был его способ таким образом поставить меня в известность о своей позиции, не вступая со мной в конфронтацию.) Увлеченный духом этого мероприятия, Никсон добавил, что он заставит русских дорого заплатить за свой авантюризм в связи с ракетами вдоль Суэцкого канала. «Мы вмешаемся, если ситуация сложится так, что наше вмешательство сможет повлиять на ситуацию». Трудно было рассчитывать, что такие сенсационные новости останутся не для печати. «Сан-таймс» поместил точную цитату в самом раннем после мероприятия издании. Хотя потом она была изъята[195], когда Циглер настоял на необходимости выполнения правила «не для печати», это только увеличило внешнеполитический эффект[196].

Хотя Никсон и раскаивался после случившегося, я считал его заявление в целом полезным. Когда меня о нем проинформировал глава Информационного агентства США Фрэнк Шекспир, я сказал ему, что меня это совершенно не тревожит. С одной стороны, это докажет нашей бюрократии, что моя настойчивость в отношении наращивания в Средиземноморье отражала подход президента, а не была результатом моей повышенной болезненной реактивности, этакой идиосинкразии. И действительно, это убедило их в том, что их подлинный выбор лежит между системным межведомственным планированием и принимаемыми по конкретному поводу решениями, в которых они не участвуют. Однажды, когда я убедил Роджерса в том, что не подбрасывал Никсону ту или иную идею, этот инцидент привел к короткому периоду налаженных отношений между нами.

Что касается стран, которые больше всего нас волновали, Советского Союза и радикальных арабских государств, то воздействие заявления Никсона, как представляется, оказалось полезным, потому что оно подтверждало наш серьезный настрой. Во второй половине дня я проинформировал президента о том, что иракские войска выжидают, пока иорданская армия колошматит силы фидаинов совсем рядом с ними. А американские действия в течение дня, включая заявление президента, послужили цели укрепления решимости нашего смелого друга короля Хусейна.

В пятницу 18 сентября, священный день отдохновения у мусульман, стал свидетелем методичного восстановления иорданской армией своего контроля над Амманом, хотя и не такого уж быстрого. Ее действия встретились с упорным сопротивлением также со стороны фидаинов на севере, где палестинцы фактически объявили «свободную зону». Сирия, находясь примерно в 16 километрах, издавала угрожающие шумы. Иракская армия оставалась в бездействии; при необходимости она держалась от греха подальше. И ничего не было слышно о Насере.

В течение дня Никсон принял Голду Меир в Белом доме. Большая часть их разговора касалась запросов относительно помощи Израилю и советско-египетских нарушений прекращения огня вдоль Суэцкого канала, что отражало убежденность обоих руководителей в том, что король, вероятнее всего, победит и что кризис близок к завершению. Никсон сказал, что он надеется на то, что Израиль ничего не предпримет неосмотрительно. Премьер-министр заверила Никсона в том, что Израиль не предпримет ничего без уведомления Соединенных Штатов и что там не видят необходимости в том, чтобы что-либо предпринимать.

Это также был и день активных спекуляций в прессе относительно значения чикагских комментариев президента. Побочная реакция состояла в сигнале опасности относительно того, с чем мы столкнемся, если попытаемся претворить в жизнь стратегическое предпочтение президента относительно одностороннего американского действия. Весьма уважаемый сенатор Ричард Рассел от штата Джорджия, председатель комитета по ассигнованиям, ведущий член комитета по делам вооружений и последовательный сторонник жесткой линии, позвонил Роджерсу, чтобы сказать ему, что он однозначно против использования каких бы то ни было американских войск на Ближнем Востоке.

18 сентября стало также ясно, что Москва услышала нас. Советский поверенный в делах Воронцов посетил заместителя помощника государственного секретаря Роджера Дэйвиса для вручения послания от своего правительства. Ушло покровительственное безразличие, с каким Москва реагировала на обвинения в нарушениях положения о нахождении на занимаемых позициях вдоль Суэцкого канала на момент прекращения огня; исчезла подстрекательская ссылка на опасности империализма, при помощи которой она требовала сдержанности от сторон еще неделю тому назад. Вместо этого Советы выражали свою озабоченность по поводу все более «сложной» ситуации на Ближнем Востоке. И не было никакой оценки вины. Москва выражала «надежду» на то, что Соединенные Штаты разделяют ее взгляды на то, что все государства, «включая и те, которые не принадлежат к данному региону» проявят благоразумие. Далее она «надеялась» на то, что Соединенные Штаты используют свое влияние на Израиль в таком же направлении. Со своей стороны, Советский Союз настаивал на том, чтобы правительства Иордании, Ирака, Сирии и Египта положили конец гражданской войне в Иордании. «Мы ищем пути доведения нашей точки зрения до внимания руководства палестинского движения», – тем самым доводя до нашего сведения (вероятно, правдиво), что Москва утратила контакт с фидаинами и отмежевывается от их действий, особенно в связи с заложниками.

В этом предупреждении о пагубных последствиях не было ничего из привычной советской дипломатии, когда риск необходимости его выполнения не очень велик или когда баланс сил благоприятен. Не было тут и никаких обвинений в американском сговоре с королем. Тон был довольно миролюбивым, предлагающим заверения в том, что советское правительство, «как всегда», выступает за урегулирование ближневосточного кризиса на основе Резолюции 242 Совета Безопасности. Похожим по тону был и комментарий ТАСС, предупреждавший нас против вмешательства в выражениях, двусмысленность которых не могла не оказаться не замеченной клевретами Кремля на Ближнем Востоке.

Все это имело тенденцию говорить в пользу анализа, сделанного ранее в тот день сотрудником моего аппарата Хэлом Зонненфельдтом в его предвидении возможной советской реакции на наши передвижения и дипломатию:

«Практический вопрос заключается в том, что Советы в любом случае не обрадуются использованию американской военной мощи в этом районе. Они должны будут осудить ее, так или иначе задевать нас (включая всякую возню и разведывательные полеты вокруг Шестого флота вблизи берегов ОАР) и в целом выступать против нас. Их больше всего будет беспокоить прецедент, а демонстрация того, что мы можем и станем использовать всю нашу воздушную мощь и военно-морское присутствие, спутает все их расчеты относительно того, как далеко мы сможем зайти в нашей поддержке Израиля в дальнейшем во время нового кризиса, и относительно нашего международного положения в целом. (Все это пойдет на пользу дела, если наши действия будут успешными, и станут восприниматься таковыми.)»

Убежденность в том, что Советы искали возможности выхода из создавшегося положения, была подкреплена во время беседы заместителя министра иностранных дел Василия Васильевича Кузнецова и посла Бима 19 сентября, в день, когда иорданская армия продолжила свое медленное, но неоспоримо успешное продвижение против фидаинов. Кузнецов вновь выразил «надежду» на то, что у нас нет намерения вторгнуться в Иорданию, поскольку это создало бы «трудности» для всех стран, имеющих интерес в этом районе. Он поинтересовался целями наращивания мощи Шестого флота. Бим ответил, что его не проинформировали о наших военных передвижениях, что, с одной стороны, соответствовало истине и, с другой, было ответом, который больше всего подпитывал советскую неуверенность в безопасности.

Как мне казалось, самой лучшей стратегией было не предлагать заверений, а создавать такую ситуацию, в которой Советский Союз мог бы снять свою озабоченность, только заставив своих радикально настроенных друзей воздерживаться от вмешательства, и содействуя решительному завершению кризиса. Именно по этой причине я настаивал на том, чтобы до поры до времени не давалось никакого ответа. В конце концов, Советы заставляли нас ждать в течение 10 дней, прежде чем дать ответ на нашу ноту о нарушения положения о сохранении занятых на момент прекращения огня позиций. Молчание было наилучшим промежуточным решением между заверением, которое стало бы бессмысленным, и непримиримостью, которая могла бы оказаться провокационной.

В целом же я считал, что мы приближаемся к завершению кризиса, причем большая часть доверия к нам была восстановлена. Вечером 19 сентября я позвонил Никсону, который был в Кэмп-Дэвиде, чтобы проинформировать его о советском послании. Я предположил, что оно свидетельствовало о неизбежном отступлении. Никсон, будучи всегда настороже в плане доверия к добрым вестям, выразил свои сомнения. В любой момент, когда Советы высказывали свои заверения, по его словам, готовилось нечто очень зловещее. И он оказался прав.

Утром в воскресенье 20 сентября сирийские танки вторглись в Иорданию.

Сирийское вторжение

Во время быстро происходящих событий те, кто находится в центре принятия решений, оказываются переполненными потоками сообщений, насыщенных догадками, знаниями, надеждами и беспокойством. Все это просеивается сквозь собственные предрассудки. И только в редких случаях возникает четкое изображение; в каком-то смысле последовательность должна быть навязана событиям теми, кто принимает решения, кто принимает вызов и превращает его в возможность путем правильной оценки как самих обстоятельств, так и пределов своей творческой активности. В кризисы такая маневренность сродни ловкости атлетов. Решения должны приниматься очень быстро; физическая выносливость подвергается испытанию точно так же, как и способность понимания сути, потому что огромное количество времени тратится на то, чтобы определить, что каждая ключевая фигура в стране и за рубежом действует на основе той же самой информации и цели. Какими бы играми ни занималась бюрократия в обычной жизни, я добивался того, чтобы в кризисной ситуации каждое ведомство имело одинаковую информацию и чтобы все начальники и их главные помощники были готовы к сотрудничеству в общей структуре.

Тщательное рассмотрение фактов из вороха сообщений было на удивление трудным делом во время иорданского кризиса. После того как король двинул войска на Амман, наше посольство оказалось оторванным от двора. Временами король и Рифаи связывались с нашим посольством по телефону. Существовала обрывочная связь по радио между дворцом и нашим посольством, но связь носила открытый характер, имелась вероятность прослушивания, в силу чего эта связь была ненадежной. Нам повезло с Дином Брауном, одним из наших самых способных, храбрых и самых знающих дипломатов, в той ситуации. Время от времени он отправлялся в поисках короля и Рифаи в бронированном автомобиле; разумеется, это не способствовало быстрым контактам. Больше всего везло англичанам; их посольство было ближе к дворцу. Тогда, по случаю, король, бывало, передавал нам сообщения через Лондон. Такая практика неизбежно вела к задержкам в связи, поскольку британское правительство, понятно, хотело добавить свои комментарии, – тем более что Лондон до какой-то степени опасался, что мы могли действовать несколько опрометчиво. Такое мнение было ошибочным, но такое впечатление создавалось, потому что, по крайней мере, Белый дом считал сдерживающим фактором в отношении срочных действий, если Лондон информировал другие столицы о том, что дела грозят выйти из-под контроля. Лондон деликатно замалчивал свои опасения в отношении нас, не забывая, однако, предлагать, что он ратует за более взвешенные шаги.

В субботу 19 сентября мы получили первые сообщения о том, что сирийские танки заняли позиции в 250 метрах в глубь территории Иордании. Но поскольку сообщение пришло от британского официального лица в Каире, и Лондон не посчитал нужным проинформировать нас напрямую, мы не считали, что британское правительство придает слишком много значения этому факту. Не придали и мы. Несмотря на все трудности со связью, мы полагали, что Хусейн нашел бы способ известить нас, будь он глубоко озабочен им.

Не было сомнений, однако, в том, что происходило в воскресенье 20 сентября. Около 6.00 утра по вашингтонскому времени и король, и Рифаи в раздельных контактах по телефону с Брауном сообщали о двух крупных вторжениях сирийских танков в Рамта. Иорданцы выбили 30 танков и отбросили их обратно. Хусейн запросил американскую помощь, но не конкретизировал. В 12.30 вашингтонского времени Рифаи сделал более конкретное сообщение. От имени короля он запросил данные американской разведки для того, чтобы определить, намерены ли сирийцы наращивать дополнительные силы. Примерно в то же самое время еще две сирийские танковые бригады перешли границу с Иорданией и атаковали по широкому фронту. Мы смогли это подтвердить только ближе к вечеру.

У меня не было сомнений в том, что на этот вызов должен быть дан должный ответ. Если бы мы не смогли ничего сделать, ближневосточный кризис больше обострился бы, так как радикалы и их советские спонсоры захватили бы инициативу. Добейся мы успеха, арабские умеренные воспрянули бы духом. Вообще я был полон оптимизма. Баланс сил был в нашу пользу как на местном уровне, так и в целом. Я изложил свои взгляды президенту позже тем вечером, сказав, что Советы «либо проявляют некомпетентность, либо напрашиваются на столкновение. Если они проявляют некомпетентность, то у нас будет легкая победа». Мне не нужно было добавлять, что если они решились на столкновение, то у нас не было выбора в любом случае.

После консультаций между Роджерсом, Сиско и мной был предпринят ряд срочных шагов. Сиско и я совместно выработали заявление, опубликованное от имени Роджерса, с требованием категорическим языком немедленного вывода сирийских войск и предупреждением об опасности расширявшегося конфликта. В тот вечер Сиско вызвал Воронцова и вручил ему сердитое послание. В виде ответа на советское послание от 18 сентября оперативная часть нашей ноты звучала следующим образом:

«В настоящее время ситуация все больше и опаснее ухудшается из-за вторжения на иорданскую территорию танковых сил из Сирии и концентрации еще большего количества наступательных сил Сирии вдоль иорданской границы. Правительство США осудило это вторжение в Иорданию и призвало к немедленному выводу вторгшихся войск. Это неприемлемое и безответственное действие со стороны Сирии, если не будет немедленно не прекращено и ситуация не будет восстановлена, может привести к расширению существующего конфликта. Правительство США призывает Советское правительство обратить внимание правительства Сирии на серьезную опасность его нынешнего образа действий и на необходимость как вывода этих вооруженных сил без задержек с иорданской территории, так и прекращения какого-либо дальнейшего вторжения в Иорданию. Советское правительство не может быть не в курсе серьезных последствий расширения данного конфликта. Со своей стороны, правительство США требует сдержанности от всех сторон в данном регионе».

В течение второй половины дня воскресенья я рекомендовал – и президент одобрил из Кэмп-Дэвида – возвращение авиационной бригады в Германии на свои точки погрузки из района маневров, в который мы разрешили ей переместиться 18 сентября, когда казалось, что кризис затихает. Давно запланированные маневры довели время на реагирование до 10 часов; на своей родной базе время сборов на случай чрезвычайного происшествия сократилось до четырех часов. Одному батальону было приказано подготовиться к десантированию. В 17.00 мы попросили наше посольство в Бонне уведомить правительство ФРГ о передвижениях авиационной бригады. Мы объяснили, что повышенная боеготовность была нужна на случай необходимости эвакуации американцев из Иордании. Бригаде было дано указание передвигаться быстро и открыто без каких-либо мер предосторожности и безопасности. Мы хотели, чтобы советская разведка быстро обнаружила ее передвижение. Правительство ФРГ, как предполагалось, сообщит о наших действиях дружественным европейским правительствам. Дин Браун получил указание рассказать Хусейну о наших открытых заявлениях и нашей ноте Советам и не исключать возможности вторжения со стороны Соединенных Штатов.

Во второй половине дня масштабы нового сирийского удара стали очевидны. Мы продолжили планирование, исходя из возможности как американского, так и израильского реагирования военным способом. Все в правительстве были согласны с тем, что реакция не должна быть одновременной с обеих сторон. 17 сентября я довел до сведения вашингтонской группы предпочтение президента в плане оказания сопротивления иракскому или сирийскому вторжению преимущественно войсками Соединенных Штатов. Я попросил, чтобы был изучен каждый из вариантов в свете трех критериев. У кого лучший повод для действия? Кто сможет провести лучше всего свои действия? У кого лучше возможности не допустить эскалации? Я попросил все необходимые обоснования в пользу американского задействования и обоснования стороннего наблюдения и сдерживания Советов во время израильского задействования. Эти материалы были в распоряжении президента на выходные дни. Не могу сказать, что он прочитал их.

Для того чтобы подготовить окончательное рекомендательное предложение президенту, я созвал заседание ВГСД в 19.00 воскресного вечера 20 сентября. С того времени и до заседания СНБ на следующее утро кризис для нас в Вашингтоне принял форму почти непрерывных заседаний и телефонных звонков. Атмосферу того времени лучше всего можно было бы передать, отслеживая события той ночи час за часом.

С 19.10 до 19.50 старшие участники ВГСД встречались в ситуационной комнате в цокольном этаже Белого дома, в основном для ознакомления друг друга с развитием событий за последние часы и очередного просмотра плана на случай чрезвычайных обстоятельств. Разведывательная и военная информация показывала, что ни у кого нет перевеса. Большая часть дискуссии представляла собой типичную бюрократическую разборку по каким-то пустякам. Два передвижных полевых госпиталя должны были быть направлены в ответ на просьбу короля о помощи; спор возник вокруг того, посылать ли их как американский вклад или под эгидой какой-то многосторонней организации. Быстрый анализ всех за и против американской военной интервенции укрепил нашу убежденность в том, что наши войска лучше всего приспособлены для поддержания кольца обороны от советского вмешательства в случае израильских операций. Чтобы эффективно действовать в одностороннем порядке, нам следует использовать весь стратегический резерв. В таком случае нам придется растянуться почти до разрыва на два широко разделенных театра военных действий и оказаться оголенными на случай какого-то нового чрезвычайного обстоятельства. Наши войска будут вынуждены вступать в действие без тяжелого вооружения и при воздушной поддержке только с авианосцев. Наш единственный маршрут сухопутных поставок проходил через Израиль, связывая нас с Израилем, когда разделение было главной причиной американского участия в действиях. Если у нас возникали бы проблемы, нам пришлось бы просить Израиль о помощи. Короче, если ситуация в Иордании выходила из-под контроля, исправить ее можно было только массированным ударом по Сирии, для чего лучше всего подходили израильские вооруженные силы.

В 19.50 президент, вернувшись из Кэмп-Дэвида, вызвал меня к себе в кабинет. Мы с ним были на постоянной связи во второй половине дня воскресенья. Я повторил свою озабоченность относительно односторонних американских военных действий по ряду случаев в соответствии с достигнутым на заседаниях ВГСД общим мнением. В конце дня он изменил свое мнение. Как раз накануне заседания ВГСД он сказал мне, что если должна быть военная реакция, то она не должна быть нашей. Я быстро ввел Никсона в курс события на тот момент. Я предложил, чтобы он пригласил старших членов вашингтонской группы к себе в кабинет, чтобы у них было представление о его мнении, и психологически поддержать их, что может сделать только сам президент как их руководитель. Но хотя теперь его мнение совпадало с мнением ВГСД, я настаивал на том, чтобы он не говорил о том, что передумал, чтобы ВГСД могла снова начать рассматривать разные варианты без оглядки на необходимость учета предпочтений президента. Тогда он может быть уверен в том, что получит самое лучшее решение. Он сможет принять свое официальное решение после завершения встречи вашингтонской группы.

Как только момент принятия решения был достигнут, Никсон действовал с этакой безрадостной и отчаянной смелостью, – разрываясь между своими внутренними интуитивными представлениями и пониманием международных реалий и фаталистическими инстинктами – ничто из того, к чему он прикасался, не увенчается полным успехом. Самой большой проблемой на тот момент было удержать смелость от превращения в безрассудство, а твердость – в браваду. В подобных ситуациях его не волновали краткосрочные политические выгоды. Он предпочитал делать то, что, по его мнению, требовал национальный интерес, каким он его себе представлял. Большего нельзя было требовать ни от одного президента. Многие и этого не могли сделать.

Примерно с 20.00 до 20.20 Никсон встречался со старшими лицами в вашингтонской группе – Алексом Джонсоном, Томом Мурером, Диком Хелмсом, Дэвидом Паккардом, Джо Сиско. Выступил с зажигательной речью, выразив им признательность за их усилия, сказал, что в их задачу входило спасти короля от внешнего вторжения; что он ожидал их решения, независимо от его предварительных личных предпочтений. Он подчеркнул, что я буду говорить от его имени.

В 20.20 надлежащим образом вдохновленные члены ВГСД покинули кабинет президента и возобновили рассмотрение вопроса внизу в ситуационной комнате. Я оставался там 10 минут, чтобы обсудить варианты с президентом. Мы оба согласились, что все было в нашу пользу, если мы останемся твердыми, но без агрессивности, и если мы сделаем все правильно.

Примерно тоже в 20.20 Денис Гринхилл вновь позвонил по защищенному телефону. Поскольку я был в Овальном кабинете, Хэйг ответил на звонок. Гринхилл передал сообщение, которое Хусейн утром дал британскому послу и повторил вновь сказанное за два часа до телефонного звонка: «В свете ухудшающейся обстановки король просит немедленного удара с воздуха».

В 20.35 я присоединился к встрече ВГСД, которая продолжалась примерно до 21.15. Британское послание укрепило мнение в пользу того, чтобы оставаться в стороне и дать возможность действовать Израилю. У нас было недостаточно разведданных или информации о целях, чтобы быстро ответить на просьбу короля американскими силами. В то же самое время, если Соединенные Штаты должны были удерживать кольцо обороны от советского вторжения, нам следовало ускорить нашу готовность. Тем самым мы усилили бы нашу способность проведения операций, если бы израильтяне оказались не такими уж готовыми к активным действиями, как мы это себе представляли. ВГСД одобрила следующие рекомендации для президента:

• еще больше повысить состояние боеготовности авиационной бригады в Германии;

• объявить состояние полной боевой готовности для 82-й авиационной дивизии (эта информация непременно, получит утечку и, таким образом, вынудит к принятию срочного решения как Москву, так и Дамаск);

• провести полеты разведывательного самолета с борта авианосца в аэропорт Тель-Авива для получения информации о целях (это, непременно, будет выявлено советскими и египетскими радарами и будет означать, что американская военная акция, вероятно, приближается).

Другими словами, мы повышали бы ощущение того, что грозит начало американского или израильского вторжения.

На мой взгляд, все то, что выглядит «сбалансированным» и «безопасным» во время кризиса, зачастую бывает самым рискованным. Постепенная эскалация побуждает противника отвечать на каждый шаг. Все, что предназначено в качестве демонстрации умеренности, может быть истолковано как нерешительность. Всякие заверения могут обеспечивать слишком предсказуемые контрольные списки и, следовательно, стимул для выжидания, содействуя продлению условий, чреватых рисками. Любой руководитель должен тщательно и внимательно выбирать вопросы, при помощи которых можно было бы выдержать конфронтацию. Он должен это делать только ради крупных целей. Однако если уж взялся за дело, его обязанность состоит в том, чтобы покончить с конфронтацией быстро. Для этого он должен демонстрировать непримиримость. Он должен быть готовым к тому, чтобы быстро и жестко вести эскалацию до такой точки, в которой противник больше не сможет продолжать свой эксперимент.

Примерно в 21.27 я попросил Сиско вместе со мной передать рекомендации ВГСД президенту. Как официальному лицу, которое было связующим звеном всех передач телеграмм, Сиско было важно понимать все нюансы мышления в Белом доме. Это также помогло бы держать Роджерса в курсе всего. Он решил оставаться на телефоне дома в ожидании развития событий. Нам, прежде всего, необходимо было найти президента, потому что Никсон решил поиграть в боулинг. С помощью секретной службы мы, в конце концов, нашли его в мрачноватом кегельбане цокольного этажа здания исполнительного управления. Никсон спокойно выслушал наш доклад и одобрил все рекомендации, держа шар для боулинга в одной руке. Это был один из немногих случаев, когда я видел Никсона без пиджака и галстука. Он сказал, что все, что было проделано, должно завершиться успехом. Он был решительно настроен остановить сирийское нападение. Он согласился, что нам срочно следует связаться с израильским послом. Я сказал ему, что позвоню Рабину.

Примерно в 22.00 я возвратился в свой кабинет в Белом доме и заказал телефонный разговор. Выяснилось, что Рабин присутствует на обеде в Нью-Йорке в честь Голды Меир. Его необходимо было вызвать с постамента для почетных гостей и привести в относительно безопасное с точки зрения секретности место, хотя во время разговора я мог слышать отдаленный шум голосов. Сказав Рабину, что Сиско тоже на проводе, я спросил о том, какую информацию имеет Израиль относительно сирийских передвижений. Рабин сказал, что, по оценкам Израиля, примерно 200 сирийских танков могут находиться в районе Ирбида. Я сказал Рабину, что нас просят о помощи, но у нас нет разведывательной информации. Мог бы Израиль отправить какие-то разведывательные самолеты на рассвете (на тот час оставалось всего три часа по времени на Ближнем Востоке) и высказать нам свое суждение? Рабин был парень не промах, поэтому он спросил, воспримем ли мы позитивно израильский удар с воздуха, если разведка подтвердит значительные сирийские продвижения. Я ответил, что мы предпочли бы сделать такой вывод после анализа результатов разведывательного полета. Мы продолжали разговор по этому вопросу, когда мне передали еще одно срочное послание от короля, на этот раз адресованное напрямую нам. Я сказал, что перезвоню Рабину в самое ближайшее время.

Послание Хусейна пришло по телефону нашему послу двумя часами ранее. В нем говорилось о серьезном ухудшении обстановки в результате нового массированного вторжения (нападение двух бригад к полдню). Иорданские войска оказались без связи друг с другом; Ирбид был оккупирован. Войска в столице волнуются. По мнению короля, настоятельно требовались удары с воздуха, чтобы спасти страну. Он мог вскоре запросить также и помощь сухопутными силами. В отличие от своей предыдущей практики Хусейн попросил нас проинформировать Великобританию относительно его ситуации.

В 22.00 мы с Сиско позвонили Роджерсу из моего кабинета и рассказали госсекретарю о разговоре с Рабином и новом отчаянном послании от короля. Мы были склонны рекомендовать президенту, как и сказали мы, одобрить израильский удар с воздуха. Роджерс согласился с тем, что у нас не было иного выхода.

В 22.12, теперь уже зная дорогу, Сиско и я по этой причине отправились в кегельбан. (Я больше никогда не видел кегельбан после той судьбоносной ночи.) Мы рассказали президенту о просьбе короля и о единодушном мнении его старших советников. Он принял наши рекомендации и дал добро на контакт с Рабином. В 22.25 мы уже были на пути обратно в мой кабинет.

В 22.35 я заказал еще один разговор с Рабином, Сиско тоже был у аппарата. Как раз в то время, когда устанавливалась связь, Никсон, завершив игру в боулинг, зашел в мой кабинет, будучи одет, как обычно, в традиционный костюм. Я сказал Рабину об информации, которую мы получили из Иордании, не уточнив ее источник. После обсуждения с президентом и Госсекретарем я могу проинформировать его о том, что, если израильская разведка подтвердит то, что он рассказал мне, мы бы отнеслись положительно к израильскому воздушному удару. Мы бы возместили материальные затраты, и сделали бы все необходимое для недопущения советского вмешательства. Рабин тщательно повторил все, что я сказал, чтобы убедиться в том, что он все понял правильно. Он должен будет проконсультироваться с Голдой Меир.

В 22.45 в свете возможности того, что Израиль может действовать в течение нашего ночного времени, я вновь созвал совещание ВГСД на полночь и попросил моих сотрудников (главным образом Хэла Сондерса и Ричарда Кеннеди) собрать всю соответствующую информацию. Затем я позвонил британскому послу Джону Фримену с целью проинформировать его о послании короля. Я сказал ему, что мы в контакте с израильским послом, но в детали вдаваться не стал. Никсон, все еще находившийся в моем кабинете, беседовал со мной в промежутке между звонками.

В 23.15 я позвонил личному секретарю премьер-министра Хита по закрытой линии связи и зачитал послание короля, а также проинформировал его о том, что мы в контакте с израильским послом и что Израиль проведет воздушную разведку, в соответствии с которой и будут определены его дальнейшие действия. Никсон предложил прекратить использовать закрытую связь, поскольку больше народа на Пенсильвания-авеню могло услышать мои крики, чем если бы я воспользовался открытой линией.

В 23.30 Рабин позвонил и сообщил ответ г-жи Меир. Израиль отправит разведывательный самолет с первыми лучами света. Ситуация вокруг Ирбида «весьма неприятная». Израильские военные руководители не были убеждены в том, что одних воздушных операций будет достаточно. Израиль передаст свое мнение Вашингтону после изучения результатов разведки, но не предпримет никаких действий без дальнейших консультаций. Никсон слышал мою часть разговора, но не сделал никаких замечаний. Потом он вышел из моего кабинета.

В полночь вашингтонская группа собралась снова в ситуационной комнате. Я коротко проинформировал участников группы о том, что стало известно со времени нашей последней встречи. Мы обсудили, что нам следовало предпринять, если Израиль ударит в течение следующих 24 часов. Я попросил провести срочные исследования в течение ночи по четырем темам: планы на случай чрезвычайной ситуации в отношении возможных советских шагов; пакет помощи Израилю и Иордании в возмещение потерь; сценарий для брифинга в конгрессе; дипломатический план, необходимый для того, чтобы проинформировать союзников и побудить Советы воздержаться от вмешательства. В том, что касается Советов, я подчеркнул: «Перед нами стоят две цели: первая, заставить их использовать свое влияние на сирийцев, чтобы те ушли; вторая, убедиться в том, чтобы они не посчитали, что смогут избежать дилеммы израильского шага, оказав нажим на Израиль. …Я считаю, что наша нерасторопность сейчас обернется для нас большими проблемами в будущем».

В 0.45 ночи я позвонил Роджерсу домой, чтобы рассказать ему о разговоре с Рабином и о заседании ВГСД. Я поинтересовался, есть ли у него какие-то вопросы. У него их не было. В этот раз все наши руководители были одного мнения. Примерно в час ночи я позвонил Никсону, чтобы вкратце проинформировать о заседании ВГСД. Он послушал мое заключение по прогнозам разных ведомств относительно советской реакции. Он фыркнул, когда я сказал ему об опасениях министерства обороны относительно возможности нанесения Советами ответных воздушных ударов по Израилю: «Я не верю, что это возможно».

Я отправился домой спать. Было два часа ночи понедельника 21 сентября.

В 5.15 утра меня разбудил Ал Хэйг, которому только что позвонил Рабин. Хотя еще не были получены данные разведки, Рабин сказа, что Израиль не считает достаточными одни только удары с воздуха. Действия на суше, возможно, тоже понадобятся. Израиль хотел бы знать американское мнение в течение двух или трех часов.

В 5.35 утра я позвонил и разбудил президента, чтобы сказать ему о предварительном ответе Рабина. Я настоял на том, чтобы он отложил принятие решения и созвал встречу своих старших помощников на 7.30 утра. Но Никсон знал, что просьба к Израилю о проведении сухопутных операций вызвала бы серьезные противоречия, а он не хотел бы ничего такого. «Мы примем [решение] сейчас», – сказал он. Он в течение нескольких минут в разговоре со мной перечислил все за и против израильского сухопутного удара.

Я начал обсуждать с Хэйгом, стоит ли звонить Сиско, не ставя в известность Роджерса, и пришел тут же к выводу, что должен переговорить с Роджерсом, когда позвонил Никсон. Тот решил одобрить израильскую сухопутную акцию и продиктовал глубокомысленное послание для передачи Рабину. Он сказал: «Я принял решение. Больше никого не спрашивайте. Скажите ему [Рабину] «действуйте».

Мне не хотелось, чтобы президент шел на риск крупной конфронтации с Советским Союзом, не посоветовавшись со своими старшими советниками. Израильская сухопутная операция могла бы вызвать ближневосточную войну. Я должен был ради самого Никсона связаться с Роджерсом и Лэйрдом. Да и не было в этом деле такой уж срочности. Израиль, разумеется, не отважится на действия на суше без проведения мобилизации. Я позвонил Сиско, который сказал, что согласен с решением президента. Потом я позвонил Роджерсу, который имел серьезные сомнения, особенно в свете отсутствия формальной иорданской просьбы о помощи войсками на земле. Лэйрд занял двойственную позицию; он хотел рассмотреть данные разведки. Между всеми этими звонками – которые были все сделаны из моей квартиры – президент часто мне названивал, чтобы добавить коррективы к своему решению. В 7.10 утра я снова настоял на том, чтобы он созвал встречу своих старших советников в свете расхождения во взглядах между ними. На сей раз он нехотя согласился. Хэйг проинформировал Рабина, что американского ответа не будет до середины утра.

С этого момента больше нет необходимости делать почасовой отчет, главные вопросы были определены в ходе ночных событий. Наше правительство было единодушно в одобрении израильского удара с воздуха; имело место расхождение во взглядах в отношении израильских наземных операций. Я не считал, что вопрос требует немедленного решения, потому что израильский ответ, хотя и добавлял осложняющую угрозу сухопутной войны, одновременно обеспечивал и некоторые политические возможности. Если Израиль считал наземные действия важными, ему необходимо было провести мобилизацию. Мобилизация потребовала бы, по крайней мере, 48 часов. А Израиль не мог себе позволить не провести мобилизацию, потому что не мог допустить победы Сирии, каким бы ни было наше окончательное решение. Таким образом, у нас появилась возможность передышки, – если король мог продержаться, – во время которой давление на Сирию возрастало бы и, вероятно, до той точки, когда кризис разрешился бы без войны. Если бы Сирия увидела рост израильских войск на Голанских высотах, на флангах своего броска в Иорданию, она оказалась бы до чрезвычайности обеспокоенной. Насер, по всей вероятности, стал бы настаивать на завершении операций, которые вскоре могли бы поставить его перед лицом немыслимой дилеммы, которая привела к катастрофе в 1967 году: либо нарушить арабскую солидарность, оставаясь в стороне, либо столкнуться с риском еще одного унизительного поражения, если он вмешается в эти дела. И аналогичные рассуждения, несомненно, станут давить и на Советы. Короче, израильская мобилизация в дополнение к нашим собственным передислокациям могла «напугать» всех наших противников и при этом дать время для принятия решения, исключающего войну.

Совет национальной безопасности собрался в 8.45 в понедельник, 21 сентября. Хотя дискуссия касалась в основном сугубо практического вопроса о том, как отреагировать на израильский запрос относительно нашего подхода к наземным операциям, он действительно вновь коснулся философского спора о том, как вести себя в кризисных ситуациях. Роджерс делал ставку на медленную и контролируемую эскалацию, если таковая вообще понадобится. Никсон, как и я, считал, что это был самый вероятный путь для того, чтобы кризис стал неуправляемым. Роджерс был в основном против израильского сухопутного участия в силу многих причин, включая опасение конфронтации с Советами. Никсон и я придерживались мнения о том, что, если мы хотели избежать конфронтации с Советами, нам скорее необходимо было срочно создать перечень рисков, с которыми они не захотели бы столкнуться, чем позволить им поддаться искушению вступить в соревнование с нами и предпринять аналогичные по нарастанию шаги. Роджерс хотел, чтобы наше окончательное решение зависело от того, двинут ли сирийцы на юг от Ирбида. На мой взгляд, кризис мог бы закончиться только после полного ухода сирийцев из их «свободной зоны» в Северной Иордании. Никсон в итоге решил, что Сиско может проинформировать Израиль о том, что Соединенные Штаты согласны на израильскую наземную операцию в принципе, при условии определения мнения короля и консультаций перед принятием окончательного решения.

У меня были сомнения относительно необходимости запроса Хусейна. Поскольку, по моему мнению, Израиль должен вмешаться только тогда, когда иорданцы окажутся на грани развала, нам не стоило делать заложником уже довольно шаткую позицию короля в арабском мире, задавая ему вопросы, на которые он не может себе позволить давать ответы. Хусейн вполне мог бы молча согласиться с тем, что он ни за что не стал бы просить. Но для управления кризисом в данный конкретный момент это не имело ровно никакого значения. Израильская мобилизация уже тихо началась; вкупе с нашими перемещениями она создавала бы собственную угрозу и свою собственную реальность.

Если израильское правительство горит желанием нанести удар, наш содержащий оговорки ответ мог бы вызвать сомнения, которые могли бы оказаться в руках наших противников. К счастью, Израиль имел свои собственные стратегические оценки, побудившие его начать мобилизацию, не дожидаясь окончательного ответа и, тем самым, проводить курс именно теми темпами, которые мы сами предпочитали бы. Израильское правительство, целенаправленно стремящееся заполучить заверения, а на самом деле демонстрирующее замечательную осторожность, поставило ряд вопросов относительно американской политики в случае развязывания враждебных действий. Подготовка ответов заняла большую часть того дня. В течение этого времени не было принято официального решения по поводу необходимости осуществления наземных действий. Тем временем две израильские бригады выдвинулись на Голанские высоты, угрожая флангу сирийских войск в Иордании.

Утром было получено послание от французского президента Помпиду с выражением его «большой озабоченности» по поводу возможного американского вторжения и с просьбой к Никсону взвешивать свои решения с осторожностью. От этого послания толку не было никакого, к тому же мы отметили попытку Франции отмежеваться от нас в разгар кризиса. Но у него было одно достоинство, поскольку продемонстрировало то, что наши передислокации были замечены. А то, что обеспокоило Париж, могло взволновать Москву и Дамаск.

Оставшуюся часть понедельника 22 сентября мы посвятили заседаниям вашингтонской группы с целью повышения нашей боеготовности и подготовки ответа на израильские вопросы таким образом, чтобы не давать Израилю права вето в отношении наших отношений с третьими странами.

Наиболее примечательное событие случилось поздно в тот день. Советский поверенный в делах Юлий Воронцов посетил Сиско с ответом на наше послание предыдущего дня, в котором содержалось требование немедленного сирийского ухода. Скорость ответа – 24 часа в сравнении с задержками на несколько недель при ответах на наши жалобы о нарушениях прекращения огня – показывала, что Кремль был на самом деле обеспокоен. Тон послания был на удивление мягким с учетом угрожающей, почти вызывающей открытости наших перемещений. Советское правительство отметило тот факт, что мы, со всей очевидностью, разделяем его озабоченность по поводу ухудшения ситуации в Иордании и что мы «тоже» (так!) рассматриваем вмешательство в дела Иордании другими государствами неприемлемым. Несколько двусмысленно отмежевавшись, таким образом, от сирийской интервенции, Советы выражали «надежду» – очень мягкий дипломатический термин – на то, что мы тоже будем настаивать на таком же курсе со стороны Израиля. Для того чтобы не возникало никаких разночтений по поводу того, что они побуждают Сирию уйти, советская нота дополнительно отмечала следующее: «Советское правительство придерживается аналогичной линии в своих контактах с правительством Сирии».

Сиско умело скомпоновал все советские предупреждения, следуя нашей стратегии создания максимума опасений в отношении возможного американского шага. Когда Воронцов спросил, просила ли Иордания нас об оказании ей помощи, Сиско ответил, что у него нет полномочий обсуждать наши обмены с королем. Когда Воронцов поинтересовался целями передвижений Шестого флота, Джо просто принял к сведению этот вопрос. При всем при этом мне показался демарш Воронцова обнадеживающим. Если только Советы не обманывали нас, они говорили, что оказывают воздействие на радикальное правительство в Сирии с целью остановить вторжение. Обманывать нас, в то время как наши силы в Средиземном море нарастали день ото дня, а Израиль проводил мобилизацию, было бы чрезвычайно рискованным делом.

По этому вопросу тоже было полное единодушие на очередном заседании Совета национальной безопасности, созванном в 18.00. Оно было посвящено ознакомлению с накопившимися фактами, участники пришли к выводу о том, что пока нет необходимости в каком-либо решении до какого-то времени следующего дня.

Это были напряженные, но имеющие потенциально решающее значение 24 часа. То, что начиналось как неизбежный иорданский крах, стало получать обратный ход. Все это было благодаря, прежде всего, храбрости короля и преданной ему армии. Но этому способствовали и наши перемещения и заверения в материальной поддержке, которые укрепляли его решимость, внося сомнения и, тем самым, колебания, в души его противников. Я считал вполне обоснованным сказать президенту во время двух телефонных разговоров, когда он готовился ко сну, чтобы он не отменял свою поездку в Средиземноморье, начало которой было намечено на следующее воскресенье 27 сентября: «Если израильтяне не стартуют к четвергу, все уладится».

На заседании ВГСД, начавшемся в 8.30 утра следующего дня, во вторник 22 сентября, прозвучала хорошая новость. Иорданцы, приободренные нашими действиями и тем фактом, что сирийские военно-воздушные силы (под руководством генерала по имени Хафез Асад) совершенно очевидно воздерживались от участия в боевых действиях, начали атаку на сирийские танки вокруг Ирбида с воздуха. Оценки были таковы, что Сирия потеряла 120 танков, от 60 до 90 благодаря иорданскому оружию, а остальные – техническим проблемам. Иракские войска, – которые были изначально предметом нашей озабоченности, – по-прежнему оставались в бездействии. Египет проинформировал нас, что Советы предприняли серьезное усилие для того, чтобы заставить Сирию пересмотреть свои планы в Иордании. Израильские войска на Голанских высотах продолжили свою концентрацию. С учетом стабилизации военной ситуации Сиско и я согласились с тем, что нам следовало вновь просить Рабина, чтобы не было израильских военных действий без предварительных консультаций. В то же самое время для сохранения давления мы еще больше усилили нашу собственную готовность. В Европу поступили дополнительные самолеты, как истребители, так и транспортные самолеты. Все объединенные командования были приведены в состояние боевой готовности. Два батальона 82-й воздушно-десантной дивизии были в состоянии специальной 6-часовой боевой готовности.

Мой календарь показывает, что у меня были неоднократные встречи с президентом. Заседание СНБ в полдень длилось только полчаса и завершилось президентским решением направить послание в поддержку и помощь Хусейну. В основном, как я сказал президенту, мы достигли такого момента, когда сделали все, что было можно. Наше планирование на случай чрезвычайных ситуаций было в основном завершено с учетом любых выбранных им вариантов. Был собран воедино в нашем распоряжении максимум средств давления; окончательное решение будет зависеть от того, как другие станут их оценивать и на них реагировать.

Во второй половине дня мы получили два ответа, один из Иордании, второй из Израиля. Король занял двойственную позицию в отношении израильских авиаударов и негативную позицию в отношении израильской наземной поддержки. Израильтяне информировали нас о том, что их сухопутная акция, если будет иметь место, будет ограничена Иорданией (то есть они не станут нападать на Сирию). Израиль также хотел дальнейших разъяснений относительно наших намерений, – что убедило нас в том, что Израиль далеко не жаждет присоединиться к нашим действиям. Эти два послания имели тенденцию как бы отменить друг друга. Но зато окончательные выборы, которые должны были бы сделать Москва и Дамаск, зависели от развития событий, которые уже случились, – наше наращивание сил и израильская мобилизация.

Мой оптимизм был подкреплен беседой с советским поверенным в делах. Вопреки моей обычной практике никогда не посещать посольские приемы, я решил заглянуть на прием в египетской миссии вечером 22 сентября, чтобы продемонстрировать, что наша политика не носит антиарабскую направленность. Воронцов возбужденно остановил меня на виду множества других гостей и спросил, почему мы не ответили на советскую ноту предыдущего дня. Я сказал, что нам нечего добавить к тому, что мы уже предлагали в воскресенье. Сирийские войска должны быть выведены. Воронцов спросил, будем ли мы считать достаточным, если сирийцы останутся там, где они сейчас находятся. Я настаивал на их возвращении в Сирию. Потом Воронцов прикинулся обеспокоенным нашим благополучием. По его утверждениям, Иордания не представляла жизненно важный советский интерес, но американское вторжение принесло бы ужасные трудности Соединенным Штатам во всем арабском мире. «В таком разе, – пошутил я, – вам не стоит волноваться, потому что вы, так или иначе, будете в выигрыше».

Все это произошло в пределах возможности быть услышанными другими гостями, включая репортеров. Несомненно, Воронцов хотел бы, чтобы его мнение стало известно. Джордж Шерман из «Вашингтон стар» на следующий день написал:

«Воронцов был необычайно откровенным, говоря о советском желании окончания сирийской интервенции.

Он сказал, что советские контакты с Сирией еще не закончились. Во время этого допроса он явно включал Сирию, равно как и Израиль, и Соединенные Штаты, в общее заявление о том, что «мы считаем, что не должно быть никакой внешней интервенции какого бы то ни было толка»».

Советские дипломаты во всем мире делали подобные заявления. Нерешенный вопрос состоял в том, будут ли такого рода нажимы действовать на Дамаск до того, как события в Иордании не станут действовать по своему собственному сценарию.

При решении вопроса о завершении любого кризиса проблема состоит в том, чтобы точно определить давление с тем, чтобы осуществить максимум стимулирования с целью урегулирования, не создавая противной стороне впечатления того, что у нее нет способа избежать конфронтации. Как ни парадоксально, возможно, самый критический момент случается тогда, когда противник оказывается готовым к урегулированию. Тогда возникает естественное стремление расслабиться и, возможно, ослабить процесс при помощи жеста доброй воли. Это почти всегда означает ошибку; время для примирения наступает после того, как кризис преодолен, а урегулирование или временное соглашение по принципу «модус вивенди» фактически было достигнуто. Тогда сдержанность может быть приписана великодушию и доброй воле. Если это происходит до того, то это может привести к срыву обнадеживающих перспектив, из-за возникновения сомнений последнего момента относительно необходимости платить цену за достижение урегулирования. Остановка наших боевых действий в Корее в 1951 году, когда начались переговоры о прекращении огня, несомненно, продлила срок переговоров. Оглядываясь в прошлое, хочу привести те же самые доводы относительно прекращения бомбардировок Вьетнама в 1968 году, хотя я придерживался иного взгляда в то время.

Именно по этой причине в среду 23 сентября – даже при том, что сирийский уход был вероятен, – я настоял на увеличении наших войск в Средиземном море. 23 сентября будет иметь решающее значение. Если сирийские войска не уйдут, – если, например, они просто окопаются, – точка максимального давления будет пройдена. Израиль либо вмешается со всеми вытекающими последствиями, либо про нас решат, что мы блефуем. А тогда война может начаться вновь – или сирийцы захотят сохранить «свободные зоны» в Иордании, поставив условием выживание короля. Я считал самым умным укрепить баланс стимулов до тех пор, пока мы не узнаем на самом деле, что сирийские войска выведены. От всего отказаться и теперь вот сдаться привело бы к каким-то утечкам и могло бы подать неправильный сигнал в самый важный момент. В силу этого было отдано распоряжение о том, чтобы еще четыре эсминца покинули Соединенные Штаты и направились в Средиземное море. Две ударные подлодки были запланированы на переход через Гибралтарский пролив 25 и 29 сентября. Планирование на случай чрезвычайных ситуаций в связи с возможным советским вмешательством продолжалось на заседании вашингтонской группы утром.

В этом была суть разногласий между Роджерсом и мной на заседании Совета национальной безопасности позже в то же утро. Роджерс в условиях продвижения кризиса к урегулированию неожиданно обнаружил, что обещания поддержки израильским действиям, которые президент одобрил два дня назад, были не ограниченными никакими сроками обязательствами, и потребовал, чтобы их официально отозвали. Мне казалось, что не время разжигать споры, информация о которых непременно попадет в прессу и неизбежно вызовет вопросы относительно решимости в израильских, советских и сирийских умах. Было достаточно времени все отрегулировать, но после того, как мы будем уверены в том, что сирийские танки выведены. Более того, мы обозначили днем ранее, что не приветствуем односторонние израильские действия, а Израиль не показал никаких иных признаков, кроме как большой осторожности. Президент поддержал мою точку зрения, но попросил Сиско повторить нашу просьбу Рабину не действовать без консультаций с нами. Израиль дал нам такое заверение позже в тот же день без каких-либо оговорок.

Мои записи показывают, что президент и я встречались пять раз наедине между заседаниями СНБ в 9.30 и 14.50, в то самое время, когда мы получили убедительное сообщение о том, что сирийские танки уходят из Иордании.

Оставалось только приятное послевкусие успеха. Я позвонил каждому члену вашингтонской группы специальных действий, чтобы поблагодарить их за их великолепную поддержку. Я был особенно признателен за вклад, внесенный Джо Сиско. Он был незаменимым связующим звеном между Государственным департаментом и Белым домом, в дополнение к эффективному и быстрому выполнению им необходимых дипломатических шагов. Король Хусейн телеграфировал свою благодарность и восхищение лично президенту. Были организованы брифинги для конгресса и прессы.

Даже Анатолий Добрынин появился в Вашингтоне в четверг 24 сентября как бы для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что вернулась нормальная жизнь. Он посетил меня 25 сентября и выразил печаль по поводу того, что мы так и не ответили на советскую ноту от 21 сентября. Я указал на то, что в течение каждого года каждая советская нота сопровождалась недружественным актом, несовместимым с ее содержанием; отсюда, мы просто ждали событий. Добрынин заверил меня, что Советский Союз не знал о сирийском плане вторгнуться в Иорданию. Он значительно навредил своей репутации и ослабил свои позиции, когда заверял меня в том, советские советники покинули сирийские подразделения до того, как последние пересекли границу! Он мило сказал, что Кремль хотел бы забыть прошлые обиды и рассчитывает на консультации по ближневосточным вопросам. Я уклонился от этого, сказав, что должен посоветоваться с президентом. Тем временем, я мог бы заверить его в том, что Соединенные Штаты не станут предпринимать военных действий в Иордании, если не будет вмешательства других внешних сил.

В тот же самый день мы направили Израилю письма следующего содержания:

«Согласно последней доступной информации, войска, которые вторглись в Иорданию, были выведены в Сирию. Мы считаем, что шаги, предпринятые Израилем, внесли заметный вклад в этот уход. Мы высоко ценим скорый и позитивный израильский ответ на наш запрос. В силу того, что обстоятельства будут совершенно иными, если произойдет еще одно нападение, мы полагаем, что все аспекты обменов между нами в связи с этим сирийским вторжением в Иорданию больше не являются применимыми, и мы понимаем, что Израиль с этим согласится. Если возникнет новая ситуация, должен произойти новый обмен мнениями».

Силы, выступающие за умеренность на Ближнем Востоке, были сохранены. Король возобладал благодаря собственной храбрости и решительности. И, тем не менее, это все было бы напрасно, если бы не его дружба с Соединенными Штатами. Советы отступили, подняв еще на одну ступеньку разочарование арабов по поводу Москвы.

Иорданский кризис завершился. Но передышка оказалась не такой уж долгой. После двух дней вывода сирийских танков мы столкнулись с еще одним кризисом – на этот раз в связи с советской военно-морской базой на Кубе.

XVI. Осень кризисов: советская база подводных лодок в Сьенфуэгосе

Послание из Москвы

На протяжении почти всей переломной осени 1970 года Советский Союз был представлен в Вашингтоне умным, обходительным и осмотрительным, но совершенно не имевшим власти поверенным в делах Юлием Михайловичем Воронцовым. Посол Добрынин был отозван на консультации. Я узнал позднее, что отсутствие Добрынина часто отражало желание Кремля не проводить никаких серьезных переговоров, – в данном случае даже или, возможно, специально относительно встречи на высшем уровне, которую мы вынашивали. Уровень Воронцова был вполне высок, но такие советские дипломаты имели мало прав в отношения принятия решения. Они обычно тупо вручали послания, а затем тщательно записывали ответ, ограничивая обсуждение несколькими очевидными вопросами и не отваживаясь даже на то, чтобы делать вид, что у них есть свое собственное мнение. Таким образом, когда Воронцов был общителен, можно было быть точно уверенным в том, что у него есть на то указания; когда он бывал суровым, то это значило, что нахмурился сам Кремль.

В конце июля в Сан-Клементе мне позвонил Воронцов, сказав, что у него есть для меня послание, которое он передаст, как только я вернусь в Вашингтон. Я предположил, что оно касается советского согласия на встречу на высшем уровне. Мы встретились 4 августа в моем кабинете в Белом доме, и Воронцова буквально переполняла радостная общительность. У него ничего не было из Москвы относительно встречи на высшем уровне, которая, по его сведениям, активно и благоприятно рассматривается. Отношения между нашими странами, по его мнению, приняли «хороший поворот». То, с чем он пришел нам передать, было желание его правительства вновь подтвердить понимание между Кеннеди и Хрущевым 1962 года относительно Кубы: «Мы хотели бы подчеркнуть, что в кубинском вопросе мы действуем, как и ранее, на основе понимания по этому вопросу, достигнутому в прошлом, и мы ожидаем, что американская сторона будет тоже строго придерживаться этого понимания».

Я был озадачен и сказал об этом. У меня не было сведений о какой-либо особой напряженности по поводу Кубы. Мы не предпринимали ничего необычного. И не было никакой видимой причины, по которой Советский Союз должен был бы поднимать этот вопрос. Воронцов был мягко успокаивающим. В прессе появляются сообщения, по его словам, об американских планах усиления обороны военно-морской базы Гуантанамо и о якобы советской активности на Кубе. Он прочитал мне ноту с жалобой на активизировавшуюся подрывную деятельность против Кубы со стороны эмигрантов, действующих из Флориды. Я спросил, в какой форме Москва хотела бы подтверждения понимания и что Воронцов понимал под термином «понимание». Он сказал, что устного заявления от меня было бы достаточно и что он считает пониманием то, что мы не вторгнемся на Кубу при помощи военной силы. Я сказал, что мне нужно будет обсудить это дело с президентом и поставить его в известность.

Я сразу же запросил Государственный департамент прислать мне архивные материалы и толкование понимания 1962 года. Алекс Джонсон прислал отрывки из переписки между Кеннеди и Хрущевым и краткое изложение последовавших переговоров между Джоном Макклоем и Василием Васильевичем Кузнецовым по урегулированию, в соответствии с которым советские ракеты и бомбардировщики были выведены. Выяснилось, что не было никакого официального понимания в смысле соглашения, ни устного, ни письменного. Обмены были, однако, довольно длительными и детальными с целью формулирования взаимных заверений, о чем я и доложил президенту:

«Обмены мнениями между Кеннеди и Хрущевым ясно показывают, что имело место очевидное понимание того, что мы соглашаемся дать заверения относительно вторжения на Кубу, если Советский Союз выведет из Кубы наступательные ракеты под контролем ООН и предпримет шаги, при соответствующих гарантиях, по недопущению возобновления повторного ввоза на Кубу таких систем вооружений. Однако соглашение не получило окончательного завершения, потому что Советы не согласились с приемлемой системой проверки (из-за сопротивления Кастро), а мы не делали никогда официального заявления об отказе от вторжения. Переговоры между Макклоем и Кузнецовым, целью которых была разработка оформления «понимания» между Кеннеди и Хрущевым, кончились ничем».

«Понимание», которое у нас было с Советами, таким образом, молчаливое, и оно никогда не было официально оформлено. На самом деле Советы убрали свои ракеты, и нет никаких свидетельств того, что они вновь ввезли их; а мы, разумеется, не вторгались на Кубу.

Соединенные Штаты зафиксировали свое мнение в открытой форме, и этот вопрос никогда не подвергался сомнениям. Вопрос о военно-морской базе или базе для подводных лодок возникал только на короткое время. Джон Макклой поднимал этот вопрос с Кузнецовым 5 ноября 1962 года, заявив, что Соединенные Штаты возражают против создания какой-либо советской базы на Кубе. Кузнецов сказал, что он понимает.

Куба была болезненной проблемой для Никсона. Когда он баллотировался в президенты в 1960 году, она фигурировала в знаменитых теледебатах с Кеннеди. За несколько дней до дебатов 21 октября 1960 года Кеннеди выступил за вторжение американских войск с целью свержения Фиделя Кастро. В те времена политика с позиции силы не считалась несовместимой с либеральной политической философией. Никсон, который был в курсе неудавшегося вторжения в Залив Свиней, чувствовал для себя неудобным отмежеваться от этого предложения. Было ли его целью защитить секретное планирование операции, как он утверждал, или отстоять свое собственное умение управлять государственными делами по контрасту с «неопытностью» Кеннеди, он позже убедил себя в том, что его патриотическое самоограничение содействовало его поражению. В своих мемуарах Никсон рассказывает с некоторой горечью следующее: «В тех дебатах Кеннеди создал образ, – для 60 млн человек, – говорящий о том, что он занял более жесткую позицию в отношении Кастро и коммунизма, чем это сделал я»[197]. Никсон был настроен решительно в том плане, что никто больше и никогда не сможет бросить ему такое обвинение.

Никсон не порвал с Кубой окончательно в 1960 году. В 1962 году, когда он баллотировался на пост губернатора Калифорнии, кубинский ракетный кризис господствовал над его кампанией последние три недели – период, который Никсон всегда считал критическим в плане результатов кампании. Хотя он к тому времени уже стал отставать, он был убежден в том, что этот кризис лишил его возможности восстановить свое положение. Он никогда не переставал верить в то, что Кеннеди приурочил схватку для того, чтобы усилить перспективы для демократов на промежуточных выборах. Для Никсона совпадение связанных с Кубой событий с выборной кампанией привело к волне дурных предзнаменований и чувства обиды. По его мнению, проще всего было избежать кубинского кризиса в год выборов в конгресс.

Но в середине августа 1970 года у нас в голове было все, что угодно, но только не это. Никсон и я даже размышляли, что врученное Воронцовым послание могло бы быть знаком советской доброй воли, предназначенным для улучшения атмосферы встречи на высшем уровне предстоящей осенью. Наше благодушие отразилось в реакции на доклад ФБР, который, так уж случилось, попал к нам 5 августа. В нем утверждалось, что две лодки, нанятые кубинскими беженцами в Майами, будут пытаться потопить советский танкер, направляющийся на Кубу. Никсон, который обычно симпатизировал кубинским эмигрантам, немедленно согласился с тем, что нам следует снарядить два катера береговой охраны, чтобы они сопровождали советский танкер, и защищать его в случае необходимости. Нападение на советский танкер лодок, пришедших из Майами, было бы трудно объяснить Москве после ее послания. Вышло так, что никакого нападения так и не случилось. У нас не было никаких иных причин для особой озабоченности. Разведывательный самолет У-2, проводя периодические фотографические миссии, обнаружил увеличение советской военной активности на самой Кубе и вокруг нее. Но они ничего не обнаружили, что означало бы нарушение «понимания».

7 августа я передал Воронцову наш ответ. В нем с удовлетворением отмечалось заверение советского правительства в том, что понимание 1962 года остается по-прежнему в полной силе. Мы определили эти вещи как запрещение на размещение любого наступательного вооружения любого рода или наступательных систем доставки на кубинской территории. Мы вновь подтвердили в ответ, что не станем использовать военную силу с целью изменения правительственной структуры на Кубе. Я добавил в качестве «личного» наблюдения, что имеют место советские разведывательные полеты у нашего восточного побережья переоборудованных бомбардировщиков, использующих Кубу как свой конечный пункт. По нашему мнению, это приближается к предельным границам понятия «понимания». Сокращение таких полетов до абсолютного минимума непременно, содействовало бы нашим отношениям; точно так же было бы отмечено, если бы была продемонстрирована большая сдержанность в операциях советских военно-морских сил в Карибском бассейне.

Воронцов выразил свою признательность за добрую атмосферу, в которой я сделал эти высказывания; он уверен в том, что Кремль будет рад получить наше подтверждение «понимания» 1962 года. Он повторил свое раннее впечатление о том, что наши отношения явно поворачивают к лучшему.

В свете событий трудно понять, что Воронцов или его хозяева могли при этом думать. Во внешней политике грубые трюки всегда обречены на провал. Даже согласно восприятию международных отношений в духе Макиавелли утрата доверия в конечном итоге должна быть сбалансирована какой-то решающей победой. А решительные трансформации трудно достигаются; несомненно, то, что делали Советы на Кубе в конце лета 1970 года, создавало риски, которые выходили за рамки возможно получаемых выгод.

Флотилия направляется в Сьенфуэгос

На южном берегу Кубы есть порт под названием Сьенфуэгос. В его гавань можно попасть только по единственному каналу, ведущему в залив, испещренный рядом маленьких островков и окруженный пологими холмами. На одном из этих островов с названием Кайо Алькатрас 26 августа У-2 заснял активность по новому строительству, которой не было заметно во время полета 11 днями ранее. Как представляется, она велась уже несколько дней; все, что можно было определить достаточно точно, представляло собой строительство на пристани и несколько новых бараков. Само по себе в этом не было ничего необычного. Значение все это приобретало в результате еще одной порции разведданных: флотилия советских кораблей шла по курсу, приближаясь к Кубе; она состояла из плавучей базы подводных лодок, ракетного крейсера, ракетного эсминца, буксира-спасателя, тяжелого спасательного судна, торгового танкера и десантного корабля, несущего две 24-метровые баржи. Плавучая база подводных лодок и баржи представляли собой типы, обычно используемые для обслуживания атомных подводных лодок. Сочетание этого экспедиционного корпуса было настолько беспрецедентным, что говорило о чем-то несколько большем, чем визит вежливости. Неожиданно ход событий на протяжении большей части года стал приобретать новое значение.

Кастро рассматривал поведение Хрущева в кубинском ракетном кризисе как унизительную капитуляцию. Отношения между Москвой и Гаваной ухудшились очень и очень сильно. В 1967 году Кастро даже зашел так далеко, что открыто подверг критике Советы за их неспособность оказать эффективную поддержку своим арабским друзьям во время шестидневной войны. Он выступил против советских усилий исключить китайцев из коммунистического движения и продолжал проводить радикальную политику «экспорта революции» в Латинской Америке без советской помощи. Косыгин встречался с Кастро в 1967 году, но в тот ноябрь, во время празднования 50-й годовщины советской революции кубинцы фактически бойкотировали празднования в Москве, направив туда делегацию невысокого уровня, которая уехала почти сразу же, не встретившись с каким-либо известным советским руководителем. Отношения стали улучшаться, однако, после смерти Че Гевары в октябре 1967 года. Весной 1968 года было подписано новое торговое соглашение, включая советский кредит на более чем 300 млн долларов США. В августе 1968 года Куба одобрила вторжение в Чехословакию, хотя с задержками и оговорками. В начале 1969 года Советы возобновили регулярные поставки военной помощи впервые за год; они также рефинансировали кубинский торговый дефицит с СССР. Ко времени проведения совещания коммунистических партий в июне 1969 года кубинская делегация заявила громогласно, что Гавана поддержит Москву в случае «провокации или агрессии против советского народа, откуда они бы ни исходили». Это было впервые, когда Куба встала на советскую сторону в китайско-советском споре.

В следующем месяце, в июле 1969 года, Советы осуществили свой первый визит ВМФ на Кубу. Семь кораблей, включая две дизельные и одну атомную ударные подводные лодки, нанесли визит в порт, а затем провели маневры в Мексиканском заливе; военно-морские силы покинули этот район после визита на Мартинику и Барбадос. Одновременно новые подводные лодки с баллистическими ракетами Y-класса начали свои первые патрулирования в Северной Атлантике.

В ноябре 1969 года советско-кубинские отношения в военной области продвинулись на еще одну ступень. Советский министр обороны маршал Андрей Антонович Гречко нанес разрекламированный визит на Кубу. После этого события, как представляется, именно этот визит привел к событиям, которые я собираюсь описать. В течение нескольких месяцев после визита Гречко, так или иначе, советская военная активность на самой Кубе и вокруг нее постепенно нарастала – почти без всяких сомнений для того, чтобы мы привыкли к советскому военно-морскому присутствию в Карибском бассейне. В апреле 1970 года кубинский министр обороны Рауль Кастро нанес визит в ответ на визит Гречко. Он пробыл в Советском Союзе пять недель и встретился с Л. И. Брежневым. 22 апреля в речи по случаю дня рождения Ленина Фидель Кастро объявил о своей готовности к установлению более тесных военных связей с Советским Союзом. Вскоре после этого разведывательный самолет дальнего действия стал проводить полеты из северной части СССР на Кубу. Речь шла о дальнем стратегическом бомбардировщике Ту-95, оборудованном отчетливо видимыми зонами электронного контроля. Три отдельных полета предшествовали второму визиту советского оперативного соединения кораблей, который пришел в апреле сразу после крупномасштабных маневров советского ВМФ («Океан») в Северной Атлантике. На этот раз семь кораблей пришло с двухнедельным визитом в Сьенфуэгос. В соединение вошли плавучая база подводных лодок и атомная подводная лодка класса Е-II с крылатыми ракетами малой дальности[198], предназначенными для использования против торгового флота.

Ни ЦРУ, ни министерство обороны не забили тревоги в то время, но меня настолько озаботили нарастающие темпы советской активности в воздухе и на море, что я обобщил все в записке президенту от 1 июня 1970 года:

«Хотя визиты советского ВМФ могут быть частью общей тенденции последних лет в плане увеличения советской активности на морях, распространяемой все дальше от советских родных портов, они могут также быть и некоей попыткой «приучить» Вашингтон к возрастающему использованию Советами Кубы путем постепенного установления прецедента в виде визитов и заправки военно-морских и авиационных подразделений. Советы, вполне возможно, захотят иметь подразделения советских военно-морских сил в Карибско-Южноатлантическом регионе на более или менее постоянной основе, заправляясь и пополняя запасы на Кубе. …Важно отслеживать эту ситуацию».

Позже в июне мой сотрудник аппарата СНБ, специализирующийся по латиноамериканским делам, Вайрон П. (Пит) Вэйки, привлек мое внимание к разработке ЦРУ, в которой высказывается предположение о том, что Советы, хотя и весьма осторожно, не исключено, намереваются создать новый канал обслуживания на Кубе, такой, как система обслуживания либо кораблей, либо разведывательных самолетов.

Именно на таком фоне мы наблюдали за тем, как советская флотилия достигла Сьенфуэгоса 9 сентября. На следующий день к ней присоединилось торговое наливное судно. Было приказано начать ежедневные полеты У-2 в первый погожий день, который оказался 14 сентября.

В тот момент администрацию волновал больше вопрос о самой флотилии, чем о новых постройках на берегу. Сделав необычный жест, Мел Лэйрд 2 сентября пригласил аккредитованных при Пентагоне репортеров в свою личную столовую комнату на импровизированную пресс-конференцию с кофе. Лэйрд затронул ряд вопросов, включая и Ближний Восток. Но именно его замечания относительно Кубы попали в заголовки. Он привлек внимание к советским кораблям, идущим в район Карибского моря, сказав, что новость о них должна стать достоянием общественности, потому что имеются свидетельства того, что это советское соединение имеет на борту оружие, способное достичь Соединенных Штатов. Но, как он добавил, «я не вижу в этом кризиса», потому что у Америки имеется достаточно ядерной мощи, чтобы отразить любое нападение[199]. Это сообщение, однако, мало привлекло внимания средств массовой информации. Куба отступала на второй план в сравнении с нарушениями прекращения огня вдоль Суэцкого канала и надвигающегося кризиса в Иордании – что, вполне возможно, и стало одной из причин того, почему Советы так не стремились помочь утихомирить Ближний Восток. Это было мерило того момента, когда в то время как Иордания взрывалась, а Советы сооружали базу для подлодок на Кубе, в сенате дебатировали вопрос о ПРО, исходя из предпосылки о том, что оборонительные американские стратегические развертывания носили в некоторой степени провокационный характер.

Кубинская реакция на наши ежедневные полеты У-2 показывала, что происходит нечто необычное. Наш первый полет 14 сентября должен был прерваться, потому что истребители МиГ устремились за ним. Еще один полет, заключавшийся в облете острова, был тоже перехвачен, и разведывательный самолет был вынужден прекратить свою миссию. 15 сентября противолодочный самолет ВМФ США был перехвачен и за ним следовали примерно 100 километров, в то время как МиГ делал заходы как на цель. Я был вполне озабочен и 16 сентября предупредил Советский Союз о том, что использование подводных лодок, несущих ракеты или ядерное оружие с Кубы или их обслуживание на острове может иметь серьезные последствия. Я прибегнул к механизму информационного брифинга в Чикаго. Поскольку у нас пока еще не было конкретных свидетельств или определенной политики, я не стал напрямую обвинять в том, что Советы действительно делают все эти вещи. Казалось, лучше оставить для них простор для отступления.

Случилось так, что решающее доказательство было собрано в тот самый день самолетом У-2. Съемки показали, что менее чем за три недели Советский Союз поспешил завершить строительство достаточно солидного берегового сооружения. Два новых барака и административные здания неожиданно появились на Кайо Алькатрас, на котором еще месяц назад ничего не было. На острове были быстро возведены сооружения для отдыха и развлечений, включая баскетбольную площадку и футбольное поле. На мой взгляд, все свидетельствовало о русской базе, поскольку, как старый футбольный фанат, я знаю, что кубинцы не играют в футбол. Важнее было то, что плавучая база подлодок была на постоянной основе пришвартована в заливе на четыре буя. Вдоль плавбазы стояли две вспомогательные баржи, которые были разгружены с десантных кораблей. Плавбаза в таком состоянии была готова обслуживать подводные лодки. Противолодочные сети защищали вход в гавань. На суше в нескольких километрах от Сьенфуэгоса был возведен новый док, склад горюче-смазочных материалов и были заметны начальные стадии установки средств связи, несомненно, радиосвязь с Москвой, охраняемые ракетами «земля – воздух» и радиолокационной станцией кругового обзора. То, что мы увидели, если говорить кратко, имело все признаки постоянной советской военно-морской базы.

Я обобщил всю информацию для Никсона в памятной записке от 18 сентября вместе с кратким пересказом моих обменов с Воронцовым. Я сделал следующий вывод:

«Сегодняшние показания фотосъемки подтверждают, что, несмотря на обмены между Воронцовым и мной, Советы без колебаний приступили к возведению оборудования в заливе Сьенфуэгос, которое, по всей видимости, предназначено для обслуживания сборной базы подводных лодок в Карибском бассейне. В силу серьезности этой ситуация я попросил ЦРУ предоставить мне краткую информацию в 12.30 сегодня, когда мы внимательно оценим весь объем доказательств, полученных фотосъемками, имеющимися в нашем распоряжении, чтобы определить с гораздо большей точностью полный масштаб советских действий на Кубе. Я также дал старт проведению на срочной основе детального анализа стратегических последствий такого поворота дел».

Анализ разведывательных данных, который я получил позже в тот день, завершался выводом о том, что Советы «создавали вспомогательные службы [в Сьенфуэгосе] для военно-морских операций в Карибском море и Атлантическом океане». Наши морские эксперты указали на то, что постоянные сооружения на Кубе резко сократят время для советских подводных лодок, затрачиваемое на длительный переход в зоны действия в Атлантике. Результатом стало бы ускорение примерно на одну треть времени выхода советских подводных лодок с баллистическими ракетами на позиции в пределах достижения Соединенных Штатов или увеличения тоже на одну треть количества подлодок на этих позициях в какое-то одно конкретное время. Это стало бы качественным скачком в стратегических возможностях Советского Союза против Соединенных Штатов.

Решающая схватка

Свидетельство о советской военно-морской базе на Кубе дошло до нас в то время, когда мы были заняты переговорами об освобождении заложников, удерживаемых в Аммане, в то время, как войска Хусейна медленно продвигались против фидаинов, в то время, когда американские войска или спешили в Средиземное море, или подлежали мобилизации, в то время, как продолжались нарушения прекращения огня вдоль Суэцкого канала, и в то время, когда мы старались проработать ответ в связи с перевесом в голосах у Альенде в Чили. Мы столкнулись с кошмаром, с которым сталкиваются политические деятели: одновременные кризисы в далеко отстоящих друг от друга частях земного шара.

Реакция высших официальных лиц отражала все это. Госсекретарь Роджерс сказал мне 18 сентября – в день, когда разведданные по Сьенфуэгосу были подтверждены в Вашингтоне, – что нам необходимо опасаться «напряженности высокого уровня». Он хотел, чтобы любой письменный документ был ограничен минимумом допущенных лиц для недопущения «создания кризиса в умах общественности». Ключевым вопросом, разумеется, было не наличие кризиса в умах общественности, а наличие вообще кризиса объективно, вопрос о том, можем ли мы принять постоянную советскую военно-морскую базу на Кубе, каково непосредственное военное значение всего этого, при наличии информации о советском военном личном составе в Египте. Я сказал Роджерсу, что запланировал бы встречу в узком составе членов вашингтонской группы на следующий день, что давало нам возможность собраться с мыслями и получить дополнительную разведывательную информацию.

Вашингтонская группа специальных действий собралась, как было запланировано, 19 сентября, что совпало с временным затишьем в боевых действиях в Иордании как раз накануне сирийского вторжения. В связи с тем, что информация о Сьенфуэгосе предназначалась для узкого круга лиц, то не проводилось никакой настоящей подготовки на рабочем уровне. Мнения, таким образом, вращались произвольно чисто в разговорной форме. Споров относительно самого этого факта не было; все были согласны с тем, что база, способная обслуживать атомные подводные лодки, находится в процессе строительства и что Советы пытаются создать видимость сохранения понимания между Кеннеди и Хрущевым, разместив большую часть оборудования в море на каком-то расстоянии от берега. Прошел спор о том, являются ли советские действия нарушением «понимания»; я напомнил группе, что в 1962 году президент Кеннеди реагировал не из-за того, что размещение советских ракет на Кубе было «незаконным», – оно на самом деле тогда технически было законным, – а потому, что он считал его угрозой безопасности Соединенным Штатам. Группа тогда попыталась определить точную степень, при которой полностью действующая база станет оказывать воздействие на стратегический баланс (вопрос, который также дебатировался во время ракетного кризиса 1962 года).

Такого рода реакция отражала трудности, с которыми сталкивались американцы, имея дела с советской стратегией неопределенности. Мы явно имели перед собой новое военно-морское оборудование. Оно было построено на обмане в течение менее чем трех недель. Даже если не будет добавлено никаких новых построек, это увеличит советские возможности держать подводные лодки с баллистическими ракетами на боевом дежурстве. Если база будет расширяться, она сможет эффективно удвоить советские ракетные силы морского базирования против нас. Если Советы станут продолжать действовать в привычной для них манере, за первым размещением, если ему не будет оказано сопротивление, последует дальнейшее быстрое наращивание. Опыт ракетного наращивания вдоль Суэцкого канала был повторен, и на этот раз против нас. Если мы смиримся с тем, что самого начала уже было сооружено, то у нас будут проблемы в вопросе противодействия расширению построенного. Но пока еще наше правительство не было вполне уверено в том, на что были готовы пойти Советы, а поэтому мы колебались в связи с нашей реакцией. Поскольку оба – и президент, и государственный секретарь – хотели избежать кризисной атмосферы до тех пор, пока мы не определились с нашим курсом, я попросил каждое ведомство, представленное в ВГСД, представить свои оценки и рекомендации, не афишируя свою работу, к 21 сентября. Государственному департаменту надлежало, в частности, представить мнение посла Льюэллина Томпсона, в то время бывшего нашим ведущим экспертом по Советскому Союзу.

Льюэллин Томпсон ответил, что советский поступок носит преимущественно символический характер; он является проявлением их комплекса неполноценности. Несмотря на всю идеологическую брань, мы представляли собой модель великой державы, с которой Советский Союз пытался соревноваться, отставая примерно на 15 лет от нас в своем развитии. Другими словами, Томпсон предположил, что Советы сейчас создавали зарубежные военно-морские базы, подражая нашим усилиям 15-летней давности. Госдеп предложил лечение в виде тихой беседы между Роджерсом и Громыко в Нью-Йорке, когда они встретятся нормально на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций через примерно месяц. Роджерс тогда смог бы выразить нашу озабоченность. Томпсон не предлагал ничего на тот случай, если Громыко заартачится, – что было почти несомненно.

Оценка министерства обороны и объединенного командования начальников штабов была диаметрально противоположной. Они рассматривали базу подводных лодок в Сьенфуэгосе как стратегическую угрозу Соединенным Штатам. По их мнению, она позволит советским подлодкам увеличить оперативное время нахождения в море и усилит способность советского подводного флота действовать в Мексиканском заливе, получая возможности для атаки баллистическими ракетами дополнительных районов Соединенных Штатов. Минобороны и ОКНШ объяснили техническими терминами, как такая база стала бы действовать. Естественно, они рекомендовали устранение этой базы, но, как это делало множество военных плановых документов, оставляли на усмотрение политического руководства вопрос, как достичь этой всеохватной цели. Один предложенный шаг состоял в том, чтобы отложить списание некоторых наших устаревших военных кораблей. Как это стало бы свидетельствовать о нашей решимости или о желании убрать советскую базу с Кубы, оставалось только догадываться. Еще одним глубокомысленным предложением осени 1970 года – через шесть недель после Камбоджи – стало предложение призвать резервистов.

Я расценил советский шаг как выходящий за рамки его военных последствий; он был частью процесса проверки на прочность в разных частях мира. Кремль, вероятно, набрался смелости, когда мы прореагировали на направление боевых подразделений на Ближний Восток, заставив Израиль пойти на прекращение огня. Я настойчиво ратовал за моментальное реагирование на проблему, чтобы Советы не восприняли неверно нашу терпимость и не стали наращивать свое участие до такой степени, когда только крупный кризис мог бы заставить их убрать свою базу. Я выступал против таких напрасных и ничего не дающих шагов, как ожидание беседы между Громыко и Роджерсом, которая могла состояться только через месяц. Советы знали, что мы делам снимки Сьенфуэгоса почти ежедневно; если мы не предпринимаем никаких шагов, они должны прийти к выводу о том, что мы смирились с этим. А если мы неожиданно потом выступим против них, они утратят возможности для маневра; последующий кризис, вероятнее всего, обострился бы из-за их уверенности в том, что они стали жертвой унижения. Более того, мы ожидали непременного ответа на наше предложение относительно встречи в верхах. Если ответ Советов будет положительным, мы столкнемся с дополнительными препятствиями, вступив в конфронтацию с ними. А если мы так поступим, нам следует сделать это внезапно и на уровне, который затронет престиж высшего руководства, тем самым затруднив еще больше возможность сдерживания кризиса.

Тот факт, что такое большое количество оборудования было доставлено морем, говорило мне о том, что Советы, однако, оставляли для себя пути отступления открытыми. В случае если бы им бросили вызов, они бы ощетинились; они могли бы начать торговаться; но если бы им позволили это сделать, они бы отступили. Было нелегко убедить президента в такой стратегии; и действительно, мне никогда это не удавалось. Окончательная решающая схватка произошла случайно.

Потенциальный кубинский кризис во время выборов бил по незажившим ранам Никсона. Для любого, кто знал его, не было сомнений в том, что он не потерпит создания советской военно-морской базы на Кубе ни на какое время. Слишком много в его политической жизни было связано с занятием жесткой позиции по этому вопросу; его дружба с Чарльзом (Бебе) Ребозо, который ненавидел Кастро с неистовой латиноамериканской страстью, гарантировала тот факт, что он всегда будет подвержен доводам в пользу занятия неуступчивой позиции. Он ни за что не захочет показаться слабым перед своим старым другом. Рано или поздно он нанесет ответный удар, и тогда он не остановится до тех пор, пока не достигнет своей цели. Но мы сейчас находились в разгар иорданского кризиса; сирийские танки только что пересекли границу и вошли в Иорданию. Как Никсон полагал, этот кризис мог вызвать столкновение с Советским Союзом. Президент сосредоточился на самой ближайшей проблеме. И Никсон убедил себя в том, что, если Вьетнам дал старт нападкам средств массовой информации и конгресса на авторитет президента, то новый кубинский ракетный кризис в год выборов вызовет массовый цинизм со стороны общественности. И, кроме того, Никсон запланировал отбыть 27 сентября в поездку по странам Средиземноморья, от которой он очень много ожидал, особенно рассчитывая на демонстрацию огня со стороны Шестого флота. Он не мог представить себе, как может покинуть страну, если мы были в середине кубинского кризиса. В силу всех этих причин Никсон предпочел стратегию, которая заключалась в том, чтобы вступить в конфронтацию с Советами после выборов. Он принял мой анализ, но в промежутке выбрал политику Роджерса успокаивающей отсрочки.

Конечно, его изначальная реакция на мою памятную записку по результатам миссии У-2 16 сентября звучала жестко. Он записал от руки такой текст:

«Мне нужен отчет на срочной основе по следующим вопросам: 1) Что может сделать ЦРУ в поддержку любого рода действий, которые разозлят Кастро? 2) Какие действия мы можем предпринять, которые мы еще не предпринимали, для того, чтобы бойкотировать страны, имеющие дела с Кастро? 3) Важнее всего, какие действия мы можем предпринять, открытые или тайные, чтобы разместить ракеты в Турции, – или базу подлодок в Черном море, – все, что дало бы нам дивиденды на переговорах».

Но при ближайшем рассмотрении это были все пустопорожние варианты, бесплодная трата времени. Попытки причинить вред Кастро предпринимались в 1960-е годы, но потерпели неудачу; потребовались бы месяцы для того, чтобы это организовать; попытки «разозлить» Кастро никак не сказались бы на советской базе. Ужесточение бойкота Кубы даже замедлилось бы; это противоречило бы преобладающей тенденции в политике наших союзников и также не имело бы приемлемого краткосрочного эффекта. Размещение ракет в Турции, откуда они были вывезены в результате кубинского ракетного кризиса, было едва ли возможно в кратчайшие сроки. Такое размещение подорвало бы наши отношения с Турцией, если бы она узнала, что мы используем ее только как «обменную монету».

19 сентября, когда я докладывал Никсону результаты заседания вашингтонской группы, он потребовал от меня спустить все на тормозах. Сказал, что не хочет, чтобы какой-то «сенатор-клоун» потребовал установить блокаду Кубы в разгар выборов (как это сделали республиканские сенаторы в 1962 году). Мы оказались в ненормальном положении. Президент шел на конфронтацию, но его желание отсрочить решающую схватку на два месяца значительно увеличивало риски.

Всегда, когда личное убеждение не удавалось, я обращался к Холдеману, который передавал чьи-то мысли точно и буквально, не добавляя собственные мнения. Обращаться к Холдеману было рискованно, поскольку он мог бы расценить любое значительное беспокойство как признак эмоциональной нестабильности. Он непоколебимо верил в то, что не существовало такой трудности, которую нельзя было бы преодолеть добрыми связями с общественностью. Но он точно передал бы мое беспокойство Никсону, даже если бы относился к нему как к нервному перенапряжению. Я сказал Холдеману, что президент не может сосредоточиться на реальной проблеме. Если бы кризис случился в ноябре или декабре, то у нас были бы большие трудности с объяснением, почему мы ничего не предприняли в сентябре. Советы, вероятно, введены в заблуждение одновременной подготовкой к встрече в верхах и пошли на шаги, которые могут вывести ситуацию из-под контроля.

Заседание СНБ 23 сентября помогло сосредоточить умы высшего руководства. Одни материалы разведки свидетельствовали о том, что у нас еще оставалось какое-то время, другие придавали дополнительное ощущение неотложности. Успокаивало убеждение Хелмса в том, что, если Советы намеревались базировать подводные лодки с баллистическими ракетами на Кубе на постоянной основе, им понадобилось бы дополнительное тяжелое оборудование, в частности, большие краны. Такого оборудования пока не было в Сьенфуэгосе. Более того, мы не знали ничего о наличии подлодок с ракетами на борту в данном районе. С другой стороны, имелось еще одно предположение разведки о том, что ядерное оружие могло бы быть на одном из кораблей. В таком случае президент решил действовать так, как он в приватном порядке уже указал мне. Он попросил планы на случай чрезвычайных ситуаций для минирования Сьенфуэгоса, блокады Кубы, отслеживания и преследования советских кораблей и снятия всех ограничений для землячества кубинских эмигрантов, которые могли бы быть выполнены когда-нибудь в будущем. Между тем он приказал сделать не очень громкое заявление, ограниченное просто тем, чтобы обозначить, что мы в курсе того, что происходит, и отслеживаем происходящее. Мел Лэйрд отметил, что это не сработает; слишком много людей знало, что происходит; будет утечка.

Надо помнить, что во время проведения заседания СНБ 23 сентября мы еще не знали, что сирийские танки вернулись обратно и вторжение в Иорданию закончилось. Затягивание вопроса со стороны президента в силу этого было вполне объяснимо. Тем не менее я чувствовал себя не в своей тарелке. Я считал, что предложенная политика могла бы подтолкнуть Советы на эскалацию своей активности в Карибском бассейне. Я не представлял себе, как мы сможем перейти от сдержанной позиции в сентябре к конфронтации в ноябре, если сооружения останутся без изменений, или как мы смогли бы объяснить решающую схватку, если Советы практиковали ползучую экспансию. Если бы, тем временем, Советы приняли наше предложение о встрече в верхах, проблема стала бы почти неуправляемой. Короче, чем больше мы выжидали, тем более трудными были бы решения как для нас, так и для Советов, когда мы бы бросили им вызов, и тем труднее было бы сдержать надвигающийся кризис.

Я созвал ограниченный круг членов ВГСД в ситуационной комнате 24 сентября – на следующий день после того, как сирийские танки повернули обратно – для выполнения решений президента по Кубе, хотя был не согласен с ними. Дискуссия шла в основном вокруг материалов для прессы, если бы сооружения в Сьенфуэгосе стали достоянием общественности во время пребывания президента в Европе. Было решено, что, если вопрос возникнет, минобороны изложит голые факты, но без комментариев; Госдеп изложит мнение о том, что ввод наступательных вооружений будет рассматриваться с озабоченностью; а Белый дом ограничится заявлением о том, что президент был проинформирован и следит за развитием событий. Пресс-секретари ведомств получили детальные фактологические материалы; они были предназначены для их ознакомления и руководства, но не для использования на пресс-конференциях. Мы собирались выполнить решение президента, когда это стало неважно из-за бюрократической неразберихи небывалых размеров.

Во-первых, Добрынин вернулся в Вашингтон после своего отсутствия в течение семи недель. Излучая благоволение, подшучивая над тем, что я нарушил свое обещание не организовывать кризисов в его отсутствие (имея в виду Иорданию), он позвонил вечером 24 сентября, чтобы сказать, что у него есть послание относительно Иордании и встречи в верхах. Ему дано указание вручить послание лично президенту. Я доложил об этом Никсону, у которого не было желания встречаться с Добрыниным. Он боялся, что Советы отклонят предложение о встрече в верхах, и поэтому сказал мне, что не хочет получать отказ сам лично. Я сказал ему, что Советы, наверное, не откажут ему, но попытаются поводить его за нос и отложить саммит до 1971 года. Мы оба согласились, однако, с тем, что заставить президента ждать шесть недель с ответом на предложение о встрече в верхах, сделанное в августе, до октября является проявлением невежливости, которое не заслуживает личной аудиенции. Да и Никсон не хотел встречаться с Добрыниным без упоминания Кубы, а он не видел иного пути обсуждать Сьенфуэгос, не затронув нежелательный кризис или оставив впечатление, что мы с этим смирились. В итоге было решено, что я приму послание у Добрынина. Это было самым лучшим сигналом проявления прохладного отношения, которое мы могли бы продемонстрировать Советам. Я сообщил ему это, а Добрынин сделал вид, что должен посоветоваться с Москвой.

В конце концов, мы с Добрыниным встретились, как обычно, в комнате с картами в Белом доме в 10 часов утра в пятницу 25 сентября. Я сократил общую беседу, сославшись на занятость, вызванную предстоящим отъездом президента в Европу. Послание, привезенное Добрыниным, было таким, как я и ожидал: Советский Союз согласен в принципе на встречу на высшем уровне; изложенная на нашей встрече 24 августа повестка дня была приемлема. Добрынин не объяснил, почему понадобилось столько времени, чтобы прийти к такому глубокомысленному выводу. Однако советское правительство предпочло бы, чтобы встреча прошла в 1971 году после съезда партии весной, что на практике означало время не до июня. Добрынин затем поинтересовался, рассматривает ли президент Москву как место проведения саммита. Когда я в сотый раз подтвердил, что эта мысль действительно приходила в голову президенту, Добрынин, тем не менее, воздержался от передачи конкретного приглашения. Он отложил вопрос о месте и дате встречи на дальнейшее обсуждение. Он также проинформировал меня о том, что премьер Косыгин не будет присутствовать на праздновании 25-й годовщины образования Организации Объединенных Наций в октябре 1970 года, закрывая, таким образом, возможность встречи на высоком уровне до выборов в конгресс. Добрынин также привез реакцию Советского Союза на кризис в Иордании, которую я уже описал. Я отреагировал прохладно в том плане, что свяжусь с ним позже.

К тому времени, когда я вернулся в свой кабинет, разразился хаос. Утро началось с колонки за подписью С. Л. Сульцбергера в «Нью-Йорк таймс», которая под заголовком «Страшные облака на юге» предупреждала о возможной базе советских подводных лодок в Сьенфуэгосе. В отличие от наших тщательно запланированных указаний для прессы представитель министерства обороны сообщил об этом во всех деталях, когда ему задали вопрос на утреннем брифинге. Это была вашингтонская классика неправильного понимания инструкций. Пресс-секретарь Пентагона видел руководство на случай чрезвычайной ситуации, но не понял, что должен был использовать его только в крайнем случае и не должен был ссылаться на ознакомительный материал ни в коем случае. Поэтому он по собственной инициативе изложил все, что знал, выдав детальный отчет о советском сооружении и советских манипуляциях в море за последние несколько месяцев.

Реакция прессы была предсказуемой. Агентство «Ассошиэйтед Пресс» начало так: «В Пентагоне заявили сегодня, что у него есть твердые подтверждения того, что Советский Союз, возможно, создает постоянную базу подводных лодок на Кубе». Агентство «Юнайтед Пресс Интернэшнл» сообщило: «Министерство обороны сказало сегодня, что у него есть свидетельства того, что Россия начала строительство базы подводных лодок на Кубе». Без сомнения, вечерние телевизионные новости и утренние газеты на следующий день стали еще больше сгущать краски. Нельзя было допустить, чтобы президент покинул страну через два дня, не сделав какое-то заявление от имени Белого дома по поводу нового «кризиса». Хотя Мел Лэйрд и Дэйв Паккард позвонили, чтобы извиниться за непреднамеренное недоразумение с брифингом в Пентагоне, дело было сделано. Лэйрд предложил занять жесткую линию, так чтобы Белый дом мог показаться примирительным, но я от всего этого отказался: «Мы сумели бы все сгладить и сказать, что это вполне естественно, поэтому мы можем отправиться в поездку, но тогда как потом когда-либо выступим против них по этому вопросу, что намеревается делать президент».

И, тем не менее, когда все было сказано и сделано, промах Пентагона стал фактически нашим спасением. Руководство для прессы, изначально запланированное и состоящее из одних голых фактов, было таким сдержанным, что могло без всяких сомнений показаться Москве как молчаливое согласие; зарубежная поездка президента давала бы возможность завершить сооружение базы; и неизбежная конфронтация в итоге была бы ожесточенной и гораздо более рискованной. Сейчас, однако, мы оказались втянутыми на предпочитаемый мною курс. Я сказал президенту, что у нас нет выбора, кроме как осадить Советы, но мы должны сделать это так, чтобы у них была возможность найти выход из сложившегося положения. Я предложил использовать брифинг, уже запланированный на вторую половину дня средиземноморской поездки Никсона, чтобы выдать строгое предупреждение Советам по поводу строительства базы подлодок на Кубе; я бы не стал развивать вопрос о том, что база уже существует, так чтобы у них была в распоряжении очевидная линия отступления. Я бы тогда пригласил Добрынина под предлогом передачи ему ответа на предложение о саммите и поставил бы его перед фактом, сказав, что мы рассматриваем Сьенфуэгос как наступательную базу, и будем относиться к ней соответственно. Мы станем настаивать на ее демонтаже. Президентская поездка дала бы какую-то передышку перед достижением этой цели.

Когда варианты были ясно определены, Никсон всегда становился решительным. Он немедленно понял, что промедление только увеличило бы наши опасности. Он одобрил мои рекомендации и предложил, чтобы я попросил адмирала Мурера провести эсминец около Сьенфуэгоса для того, чтобы подчеркнуть наше предупреждение. Со смелостью, которая стала его отличительным признаком во внешней политике, Никсон дал добро на вызов Советскому Союзу накануне своего убытия в зарубежную поездку. В соответствии с принятым решением я отправился в Восточную комнату в Белом доме для того, чтобы проинформировать прессу при Белом доме, – под предлогом поездки президента. Когда был задан предсказуемый вопрос о Кубе, я ответил:

«В том, что касается советской военно-морской активности в Карибском море, мы, разумеется, наблюдаем за ее развитием и вероятным строительством там. Мы наблюдаем за этим очень внимательно. Советский Союз может не сомневаться, что мы будем рассматривать установление стратегической базы в Карибском море с величайшей серьезностью.

Я хотел бы, возможно, привлечь внимание к заявлению на пресс-конференции, которое президент Кеннеди сделал 20 ноября 1962 года и в котором он сказал следующее:

«Что касается нас, то, если все виды наступательного вооружения будут выведены с Кубы и будут оставаться за пределами нашего полушария в будущем, при надлежащем контролем и гарантиях, и если Куба не будет использоваться для экспорта агрессивных коммунистических целей, то в Карибском бассейне сохранится мир».

Суть высказывания, конечно, состоит в следующих словах: «если все виды наступательного вооружения будут выведены с Кубы и будут оставаться за пределами нашего полушария в будущем».

Это, конечно же, остается верным для политики и нынешнего правительства».

Позже на брифинге меня спросили, своевременна ли сейчас поездка президента. Я ответил:

«Мы наблюдаем за событиями на Кубе. Сейчас пока мы не можем точно сказать, что они означают. Мы продолжим наблюдать за ними и в подходящий момент предпримем действия, которые будут нам представляться адекватными. У нас отличные контакты. Вряд ли случится нечто экстремальное или существенное, и мы намерены с большим вниманием отслеживать ситуацию».

Мой брифинг о поездке президента подлежал эмбарго на публикацию – его нельзя было использовать для воскресных газет вплоть до субботы 26 сентября, дня отъезда президента. Журналисты настаивали перед Роном Циглером, чтобы было дано разрешение на использование моего заявления по Кубе. Мы согласились.

Через два часа после моего брифинга, в 17.30 я вновь встретился с Добрыниным в комнате с картами. Я пригласил его под предлогом передачи ему ответа на его вопросы о встрече в верхах. Мы могли бы поиграть в игру, используя дискуссию относительно саммита, для того, чтобы несколько ослабить напряженность. Я сказал ему, что мы принимаем принцип саммита и предложил либо июнь, либо сентябрь 1971 года в зависимости от состояния готовности. Москва была приемлема как место встречи.

А потом я обратился к главной цели этой встречи. Добрынин, без сомнения, видел ленты информационных отчетов о моем справочном брифинге во второй половине дня. Мои слова были тщательно подобраны, и можно было бы предположить, что Соединенные Штаты еще не приняли решения относительно точного характера советских действий в Сьенфуэгосе. Я хотел, чтобы он понял, что это было сказано только для того, чтобы дать милостивую возможность его правительству уйти без открытой конфронтации. Мы рассматривали сооружение в Сьенфуэгосе без каких-либо колебаний как базу подводных лодок. Москва не должна питать никаких иллюзий; мы будем относиться к продолжающемуся строительству с «величайшей серьезностью». База не могла оставаться. Мы не откажемся от иных мер, включая открытые шаги, если нас вынудят к этому. Если корабли – особенно плавучая база – покинут Сьенфуэгос, мы будем рассматривать это как учебную тренировку.

Добрынин был доходящим до сути профессионалом. Обычно он был добродушным, но также знал, когда обаяние не действовало и когда его обычная практика перечисления всех наших грехов была совершенно неуместна. На этот раз вопрос шел о проверке испытанием между главными державами, затрагивающей важные национальные интересы. В силу этого он был весьма деловит, пытаясь определить масштабы и пределы нашего вызова. Утверждали ли мы, что понимание 1962 года было нарушено? Я отклонил этот вопрос как относящийся к разряду юридических тонкостей. В 1962 году Кеннеди действовал, не заявляя о нарушении понимания. Куба для нас была местом чрезвычайно чувствительным. Мы рассматривали события в их последовательности, начиная с демарша Воронцова от 4 августа, как проявления недобросовестности. Сооружения были построены, без доли сомнения, обманным путем; они не могут оставаться там. Добрынин спросил, собираемся ли мы начать большую кампанию в прессе по этому вопросу, несомненно, подсчитывая, насколько потеря лица будет задействована при отступлении. Я ответил, что у нас нет таких намерений; президент отправляется в 10-дневную поездку в Европу, а там, в течение этого срока, не будет больше брифингов на эту тему. Советы, таким образом, имели возможность рассмотреть, стоит ли им идти путем примирения или путем конфронтации. Мы были готовы и к тому, и к другому. Мы были уверены в том, что на Кубе не будет никакой базы подводных лодок. Какой бы ни была лексика «понимания» 1962 года, его целью не была замена расположенных на суше ракет ракетами, расположенными в море. Добрынин холодно сказал, что доложит в Москву и будет на связи.

Мы сдержали наше слово; не было правительственного брифинга. Роджерс и Лэйрд были с президентом в поездке, так что согласованную политику в отношении прессы было легче проводить, чем обычно. Факт оставался фактом: менее чем через двое суток после завершения сирийского вторжения в Иорданию, мы оказались близко лицом к лицу с еще одним кризисом, на этот раз со сверхдержавой.

Урегулирование кризиса

Мы, конечно, не смогли предотвратить спекуляции в прессе или в конгрессе, разгоревшихся в результате уже прошедших брифингов. «Вашингтон пост» на следующий день вышла с заголовком «США предупреждают красных относительно базы подлодок на Кубе». Но в центре внимания оставался ожидаемый отъезд президента в Средиземноморье. Кубинская история в прессе развивалась не быстро, а поэтому не было критики по поводу того, что Никсон отбывает в разгар кризиса. «Вашингтон стар» процитировала сенатора Барри Голдуотера, посчитавшего, что разоблачение Пентагона относительно возможной базы подводных лодок на Кубе является свидетельством «серьезной заявки русских на мировое господство». Были также ссылки на слова сенатора Майка Мэнсфилда: «Я действительно отношусь к этому с беспокойством. Поднимается самый серьезный вопрос в свете заявления президента Джона Ф. Кеннеди после кубинского ракетного кризиса 1962 года о том, что наступательные вооружения должны быть вне пределов Западного полушария, чтобы обеспечить мир в Карибском бассейне». Колонка Джеймса Рестона 27 сентября была названа «Возврат на Кубу и к холодной войне», а ее главный абзац содержал такие слова: «Нечто очень серьезное и опасное происходит сейчас между руководителями США и Советского Союза. Они явно недооценивают друг друга в Юго-Восточной Азии, на Ближнем Востоке и на Кубе. И это может обернуться трагедией для них и для мира во всем мире».

Но это было время Вьетнама. Почти сразу же пошла вторая волна реакции с нападками на администрацию. В субботу 27 сентября сенатор Дж. Уильям Фулбрайт в телевизионном шоу «Вопросы и ответы» выразил свой скептицизм, к счастью, как раз когда Никсон с сопровождающими его лицами отбыли из Вашингтона. «Почти ежегодно, сразу же перед рассмотрением законопроекта об ассигнованиях в сенате, возникают такие вот истории; так что это может быть, а может и не быть правдой». Он сказал, что это «сомнительное предположение» о том, что Советы не имеют права находиться на Кубе. Он подверг сомнению то, что мы сможем «взять на пушку и вынудить» Советы покинуть Кубу, потому что они сейчас достигли «в какой-то степени паритета». Скептические мнения в рядах нашего управленческого аппарата просочились на первую страницу «Нью-Йорк таймс» 30 сентября в материале Тэда Шульца:

«Американские официальные лица сказали сегодня, что у США есть сомнительная и устаревшая информация, означающая, что Советский Союз, возможно, планирует построить базу стратегических подводных лодок на Кубе. По этой причине эти официальные лица, в которые входят члены разведывательного сообщества, сказали, что они затрудняются объяснить, почему Белый дом предпочел предупредить Москву на прошлой неделе относительно строительства такой базы».

Эта тема была подхвачена сенатором Фрэнком Черчем, который после брифинга разведслужб заметил 1 октября, что нынешнее свидетельство так или иначе не предлагало разумного заключения. А 4 октября скептические комментарии различных представителей нашего бюрократического аппарата были сообщены Нилом Шиханом из газеты «Нью-Йорк таймс» в таком виде: «Военные аналитики говорят, что они не уверены, что новые сооружения на берегу в Сьенфуэгосе означают, но они говорят, что это может быть небольшим сооружением для размещения команды подводных лодок и их отдыха. …Короче, аналитики считают, что русским не нужна база, и они могут не захотеть иметь какую-то большую базу в Сьенфуэгосе для подлодок класса «Янки»[200]. Это не было мнением ОКНШ. Было также ясно, что бездействие было бы самым лучшим способом подтолкнуть Советский Союз на строительство всего того, что ему захотелось бы и расширить то, что он строил.

И никто из критиков не отметил, что ни слова не было сказано самим Советским Союзом, ни отрицания, ни негодующего протеста. За весь период было только одно-единственное, довольно неубедительное высказывание с жалобой на враждебную пропаганду.

Советы восприняли нас серьезно. Как только мы вернулись в Вашингтон 5 октября, Добрынин запросил срочную встречу. Он пришел на следующий день с двумя посланиями.

Первое было предназначено для спасения лица, которое можно было бы показать арабским клевретам, с выражением удовлетворения в связи с моими заверениями от 25 сентября о том, что мы не станем вмешиваться в Иордании, если другие страны не будут этого делать. Кремль предпочел трактовать это подтверждение позиции, от которой мы никогда не отходили, как конструктивный вклад, и, вероятно, представили ее своим арабским приспешникам как результат деятельности советской дипломатии. Я посчитал нецелесообразным дискутировать на эту тему. В дипломатии каждый собирает претензии в отношении будущей сдержанности, где может.

Более важное советское послание касалось Сьенфуэгоса. Оно начиналось с упоминания подтверждения понимания 1962 года во время предыдущих контактов и завершалось четким заявлением о том, что никакой базы не строится на Кубе:

«Советская сторона не делала ничего и не делает ничего сейчас на Кубе – и это включает порт Сьенфуэгос – ничего из того, что противоречило бы упомянутому пониманию».

После переделки на новый лад стандартных советских жалоб по поводу американских зарубежных баз и упоминания о том, что Советский Союз предлагал на переговорах по ОСВ ограничить районы операций подводных лодок с баллистическими ракетами на борту, нота заканчивалась следующим:

«В любом случае мы хотели бы подтвердить еще раз, что Советская сторона строго придерживается своей части понимания по кубинскому вопросу и будет продолжать придерживаться этого в будущем, при том понимании, что Американская сторона, как подтвердил президент Никсон, будет также строго соблюдать свою часть понимания».

Устно Добрынин добавил, что, хотя он не может обещать, что советские подводные лодки никогда не будут заходить в кубинские порты, он был готов от имени своего правительства подтвердить, что подводные лодки с баллистическими ракетами на борту не будут никогда заходить туда с оперативными целями. Я ответил, что мы должны быть уверены в том, что оба правительства одинаково понимают понятие «база». Я готов с ним вновь встретиться в самое ближайшее время для разъяснения этих «пониманий».

Ответ советской стороны был явно позитивным по тону, обязывал их не создавать военно-морскую базу на Кубе, – даже если определение пока оставалось не совсем четко сформулированным, – и советские действия не противоречили этому: после моего заявления для прессы сооружение портового оборудования было приостановлено, плавучая база была причалена к пристани, а не представляла собой плавающее ремонтное сооружение, два корабля из флотилии ушли на следующий день.

9 октября я вручил Добрынину письменное определение действующей «базы», разработанное капитаном Рембрандтом С. Робинсоном, связником моего аппарата с объединенным командованием начальников штабов:

«Правительство США понимает, что СССР не будет устанавливать, использовать или разрешать устанавливать какого бы то ни было оборудования на Кубе, которое может быть задействовано с целью поддержки или ремонта советских военно-морских кораблей, способных нести наступательные вооружения: т. е. подводных лодок или надводных кораблей, имеющих на вооружении ракеты, способные нести ядерные боеголовки, ракеты класса «поверхность – поверхность»».

В ноте, в частности, обстоятельно раскрывались пять видов деятельности, которые, в соответствии с «пониманием», не должны предприниматься. Для того чтобы подчеркнуть нашу решимость, мы назвали ее «нотой президента».

Добрынин принял документ и сказал, что он должен ждать указаний из Москвы. Однако он мог уже сейчас сказать мне, что ТАСС в ближайшее время опубликует официальное заявление. Оно появилось 13 октября и повторило, по сути, советское послание от 6 октября. Представитель Государственного департамента охарактеризовал его как «позитивное». Таковым оно и было. Подводные лодки и наступательные ракеты на военно-морских судах сейчас впервые были включены в «понимание» 1962 года.

Интересное представление о работе советской мысли было представлено нам двумя неделями спустя. Советский министр иностранных дел А. А. Громыко, находясь на Генеральной Ассамблее ООН, встретился с президентом 22 октября. 23 октября я разговаривал с Добрыниным в советской миссии в Нью-Йорке, поскольку Никсон не отказался еще от усилий заполучить какие-то заявления по встрече в верхах до выборов, попытка, – к счастью, для нас, – обернувшаяся разочарованием. Добрынин завел разговор о Кубе. Он сказал, что Громыко был удивлен, потому что президент, сославшись коротко на нее, больше к этой теме не возвращался. Естественно, Громыко заинтересовался причинами. Планируем ли мы нечто новое? Для запутанного советского мышления, во всем видящего какие-то подозрения, тот факт, что президент не стал акцентировать внимание на этой теме, имело глубокий зловещий подтекст. На самом же деле Никсон не стал развивать эту тему, потому что он не хотел затрагивать неафишированные контакты между Киссинджером и Добрыниным в присутствии Государственного секретаря. Я спросил Добрынина, что ответил бы Громыко, если бы президент затронул эту тему. Добрынин сказал, что Громыко было поручено сказать следующее: «У нас нет базы подводных лодок на Кубе, и мы не строим каких-либо военно-морских сооружений. Мы не намерены создавать военно-морские сооружения, и мы будем строго следовать «пониманию» 1962 года. Начиная с августа, мы делаем обмены частью «понимания» 1962 года». Добрынин добавил, что наш список исключаемых видов деятельности не может стать официальным соглашением, потому что отсутствует взаимность, но Советский Союз понимает, что мы имеем в виду под понятием база. Другими словами, «нота президента» стала частью «понимания».

Но ничто с Советами никогда не срабатывало так легко. Советская плавучая база подводных лодок и спасательный буксир в сопровождении четырех торговых судов и пяти кубинских патрульных катеров действительно покинули Сьенфуэгос 10 октября. 15 октября, однако, они вернулись в кубинский порт Мариэль на северном берегу Кубы. Они не покидали Мариэль вплоть до 31 октября; потом, после ухода в восточном направлении, они обогнули остров снова и вновь прибыли в Сьенфуэгос 7 ноября.

Я выразил сердитый протест Добрынину 14 ноября. 24 ноября активный Воронцов сказал какому-то журналисту, что задача плавучей базы заботиться о подводных лодках, и в этом случае так именно и было, хотя и в море. 22 декабря я сказал Добрынину, что обслуживание подводных лодок в кубинских портах или за их пределами «ведет к самой серьезной ситуации между Соединенными Штатами и Советским Союзом». 4 января 1971 год президент подкрепил эту мысль, заявив в телевизионном интервью следующее: «В случае, когда атомные подводные лодки обслуживаются на самой Кубе или у берегов Кубы, это будет нарушением понимания». 5 января Белый дом развил это заявление, подчеркнув, что обслуживание подводных лодок «в любом месте в море» с плавучих баз, действующих с Кубы, запрещено[201].

Плавучая база покинула Карибы 3 января 1971 года – только для того, чтобы ее сменила вторая плавучая база, прибывшая на Кубу 14 февраля с еще одним оперативным соединением, включая атомную ударную подводную лодку. Я выразил протест по этому поводу Добрынину в трех случаях, и после заседания вашингтонской группы вручил ему ноту 22 февраля со словами, что присутствие плавучей базы в Сьенфуэгосе в течение 125 из последних 166 дней несовместимо с имеющимся пониманием. Плавучая база и подлодка ушли. Но теперь еще одна советская флотилия вернулась в мае, на этот раз с плавучей базой и атомной подводной лодкой с баллистическими ракетами на борту, совершавшими «учебный поход» и прибывшими с визитом на «короткий отдых». Несомненно, Советы считали, что визиты в порты являлись некоей лазейкой, и поэтому эксплуатировали этот обходной маневр нещадно. Все возможные комбинации были использованы – кроме самой важной – присутствие плавучей базы в сочетании с атомной подводной лодкой с баллистическими ракетами на борту.

Мы заявили еще один резкий протест. Плавбаза ушла в очередной раз.

Все это, следует помнить, решалось почти преимущественно посредством тайной дипломатии. Весь процесс состоял в основном из серии посланий по президентскому каналу, поддержанному межведомственной координацией в рамках ВГСД. В отличие от резкой конфронтации в духе 1962 года мы считали, что тихая дипломатия лучше всего подходила для того, чтобы дать СССР возможность уйти, не подвергаясь унижению. Проявив огромную твердость на ранних стадиях строительства, мы избежали крупного кризиса, и таким образом мы достигли нашей цели. Военное строительство было остановлено; зенитные огневые позиции были демонтированы; объекты связи так никогда и не заработали. Адмирал Томас Мурер, председатель объединенного командования начальников штабов, 9 ноября 1970 года смог сказать членам Детройтского экономического клуба, что Советский Союз не имеет базы подводных лодок на Кубе.

Разумеется, Советы беспокоили нас какое-то долгое время, пользуясь предлогом в виде лазейки заходов в порты. Но без береговых сооружений визиты в порты не имеют стратегического эффекта. А формальное запрещение визитов в порты имело бы многочисленные нежелательные последствия для действий ВМФ США и нашего принципа свободы открытых морей. В Кубе в 1970 году нас больше всего беспокоило расширение действия подводных лодок Советского Союза с баллистическими ракетами на борту против Соединенных Штатов путем создания баз в Карибском бассейне. Этого мы не допустили.

Мы не могли, конечно, забыть обмана, попытка которого состоялась. Не могли мы и забыть реальное положение дел: советская сдержанность, если она и имела место, была вызвана только благодаря нашему упорству в данном вопросе и нашей решительной настойчивости. Администрация Никсона неоднократно говорила Москве, что мы готовы к периоду взаимной сдержанности и примирения. Осенью 1970 года Москва предпочла подвергнуть испытанию и попытаться выяснить, является ли эта готовность отражением нерешительности, внутренней слабости из-за Вьетнама или стратегией серьезно настроенного правительства. Получив ответ, Москва позволила Сьенфуэгосу уйти в очередной раз в безвестность.

XVII. Осень кризисов: Чили

4 сентября 1970 года Сальвадор Альенде Госсенс получил большинство голосов на чилийских президентских выборах, имея всего 36,2 процента голосов избирателей, опережая следующего кандидата в гонке из трех человек на 39 тысяч голосов. По иронии судьбы, это было падение, по сравнению с 38,9 процента, полученными им на выборах 1964 года, когда он проиграл Эдуардо Фрею Монтальва. Но в 1970 году популярный Фрей по закону не мог стать своим же преемником, и намного превышающее количество голосов против Альенде (62,7 процента) было разделено между двумя кандидатами. Чилийский конгресс собирался провести второй тур голосования, как и требовалось в том случае, если ни один кандидат не получал избирательного большинства. Традиционно он поддерживал кандидата, который получал большинство голосов; ожидалось, что он поступит так же и в этом случае и назначит Сальвадора Альенде президентом Чили.

Эдвард Корри, наш посол в Чили с 1967 года и назначенец еще со времен Кеннеди, сообщал следующее:

«Чили тихо проголосовала за марксистско-ленинское государство, первое государство в мире, сделавшее свой выбор свободно и с пониманием такого выбора. …Он имеет перевес всего в один примерно процент, но этого довольно достаточно в чилийских конституционных рамках для закрепления его триумфа как окончательного. Нет оснований считать, что чилийские вооруженные силы развяжут гражданскую войну или что какое-либо иное внешнее чудо аннулирует его победу. Печально, но факт, что Чили вступила на путь коммунизма, при том что лишь немногим более одной трети (36 процентов) населения страны одобрило этот выбор, но это непреложный факт. Он окажет самое глубокое воздействие на Латинскую Америку и за ее пределами; мы потерпели самое серьезное поражение; последствия скажутся как у нас в стране, так и на международной арене; результаты немедленно скажутся в некоторых странах и будут иметь отраженный эффект в других».

Выделенные курсивом предложения были подчеркнуты Никсоном, когда я отправил ему отчет Корри. Корри был убежден в том, что «только одна Чили в западном и демократическом мире имеет объективные условия для уникального конституционного перехода в коммунистическое государство действиями правительства Альенде». Он ссылался на мощь и организованность марксистских партий, обширные полномочия президентства в Чили, уже проявившуюся и продолжающую нарастать тенденцию государственного вмешательства в экономический сектор, а также разброд среди демократических сил в Чили.

Результаты чилийских выборов пришли как раз, когда Москва и Каир отклонили наши протесты по поводу нарушений прекращения огня на Ближнем Востоке; Иордания опасалась неизбежного шага иракских войск против короля; советская военно-морская база на всех парах мчалась к Кубе. К 8 сентября, к тому дню, когда чилийские события впервые обсуждались на межведомственном комитете, несколько самолетов были угнаны на Ближнем Востоке, а советская флотилия приближалась к порту Сьенфуэгос. Шесть дней спустя, 14 сентября, когда вновь рассматривали ситуацию в Чили, а положение в Иордании ухудшилось, кубинские МиГи засекли полет У-2, пытавшегося сфотографировать Сьенфуэгос, в результате чего полет был прерван. В течение последовавших нескольких недель наше правительство размышляло над чилийскими событиями не изолированно, а в увязке с сирийским вторжением в Иорданию и нашими усилиями заставить Советский Союз демонтировать оборудование для обслуживания атомных подводных лодок в Карибском бассейне. Реакция должна была представляться именно в таком контексте.

Так или иначе, избрание Альенде стало вызовом нашему национальному интересу. Нам было нелегко примириться со вторым коммунистическим государством в Западном полушарии. Мы были убеждены в том, что вскоре оно начнет проводить антиамериканскую политику, разрушая солидарность в этом полушарии, ведя общее дело с Кубой, рано или поздно устанавливая тесные отношения с Советским Союзом. Все это было тем более болезненным, что Альенде представлял фактически отход от давней демократической истории Чили и становился бы президентом не путем подлинного волеизъявления большинства, а благодаря счастливой случайности в чилийской политической системе. 36 процентов голосов избирателей едва ли можно назвать мандатом необратимой трансформации политических и экономических институтов Чили, которую был намерен осуществить Альенде.

Две предыдущие американские администрации пришли к одному и тому же выводу. Две администрации считали, что правительство Альенде в Чили будет противоречить фундаментальным американским национальным интересам. Наш вывод в 1970 году был в значительной мере таким же.

Сальвадор Альенде

Последовавшее мученичество Альенде затушевало его политику. Хотя он объявил себя социалистом, его цели и его философия не имели ничего общего с европейской социал-демократией. Альенде основал Социалистическую партию Чили, которая отделила себя от коммунистической партии, будучи более радикальной по своей программе и не более демократической по своей философии. Он очень хотел прийти к власти путем выборов, прежде чем проводить революцию. Но общественно-политические преобразования, которые он пообещал после этого, ничем не отличались от коммунистической платформы. Главный догмат программы партии состоял в том, что «буржуазные» демократические нормы будут считаться не имеющими никакого значения; по определению, его выборы были бы последними демократическими выборами.

В любом случае Альенде был кандидатом от коалиции коммунистической партии и его собственной социалистической партии, называвшейся Народным единством. В него вошли другие радикальные раскольнические партии. Программа Народного единства брала на себя обязательство разрушить существующую систему и привнести «революционные» и «глубокие» перемены; она осуждала «империалистическую эксплуатацию» и «американские монополии». В ней содержался призыв к полной экспроприации всей земли, основных отраслей промышленности, а также торговой и банковской систем. Кроме того, имелось требование о «радикально преобразованной» системе образования и «национальной системы развития народной культуры». Большая часть программы Народного единства была дословно взята из программы Чилийской коммунистической партии[202], зависимость которой от линии Москвы демонстрировалось тем фактом, что она была одной из немногих коммунистических партий за пределами Восточной Европы, которая приветствовала советское вторжение в Чехословакию. Среди пунктов партийной программы, взятых у коммунистов, был один, призывающий к однопалатному законодательному органу и к подчинению судебной системы этой «народной ассамблее». Цель состояла в том, чтобы сломать традиционные сдержки и противовесы, а также разделение властей, предусматриваемые двухпалатным законодательством согласно чилийской конституции и независимой судебной системой. Вклад социалистической партии в программу Народного единства включал пассажи о борьбе с «империализмом», осуждении американской «агрессии» во Вьетнаме, призывы к «активной солидарности» с Северным Вьетнамом и заявления о «солидарности с кубинской революцией, которая является авангардом революции и строительства социализма в Латинской Америке». Еще один примечательный пассаж программы осуждал Организацию американских государств как «агента и инструмент американского империализма».

В 1967 году Альенде был одним из основателей Организации латиноамериканской солидарности, расположившейся в Гаване группы, политическое кредо которой, словами Режиса Дебре, идолопоклоннического летописца революций, «основывалось на концепции вооруженной борьбы континента против североамериканского империализма. Основными функциями организации были солидарность, координация и поддержка освободительной борьбы на всем латиноамериканском континенте. Декларация заключительной сессии конференции повела фронтальную атаку по реформистским позициям некоторых левых партий в Латинской Америке, указывая на то, что «революционная вооруженная борьба представляет собой фундаментальную линию для латиноамериканской революции»[203]. Во время избирательной кампании 1970 года Альенде заявлял как свое личное убеждение: «Куба в Карибском бассейне и социалистическая Чили в Южном конусе сделают революцию в Латинской Америке».

И действительно, не было эпитета, который Альенде отвергал бы с большим негодованием, чем упоминание о том, что он является демократическим реформатором. Не стоит без нужды оскорблять целостность натуры человека, который всю жизнь потратил, посвятив ее революции, заявляя, что он является кем-то, что так энергично отвергал. В своих беседах с Режисом Дебре – в то время, когда он уже фактически был конституционно избранным президентом Чили, – Альенде настаивал на том, что демократические гарантии, на которые он согласился в 1970 году, чтобы убедить чилийский конгресс ратифицировать его избрание и военных принять его приход к власти, были некоей «тактической необходимостью»[204], которая не повлияла на его приверженность революционному перевороту. Как отметил Альенде, «в то время важно было взять правительство под свой контроль»[205]. Он сравнил эту тактику с решением Мао Цзэдуна допустить частное предпринимательство в течение нескольких лет после того, как китайские коммунисты взяли власть в свои руки в 1949 году, или сдержанность Фиделя Кастро по отношению к Гуантанамо[206].

Единственное логическое заключение, которое можно сделать из всего этого, состоит в том, что демократические гарантии Альенде воспринял с большой неохотой и, по его собственным оценкам, только ради временной целесообразности и что они будут отброшены при первой же возможности. Он совершенно в открытую сделал отличие между его правительством и более ранним правительством Народного единства в Чили (подобно тем, которые были в Европе в 1930-е годы), которые включали демократические партии; он пренебрежительно называл их «буржуазными»[207]. «В Народном фронте, Режис, – сказал он Дебре в 1971 году, – была господствующая партия, партия большинства, партия буржуазии, радикальная партия. Сегодня в Народном единстве нет господствующей партии, но есть две партии рабочего класса, революционные партии, марксистские партии. Наконец, товарищ, президент Республики является социалистом. Все изменилось, значит, и я попал в этот кабинет для того, чтобы провести социально-экономические преобразования в Чили, открыть путь к социализму. Наша цель – полный научный марксистский социализм»[208].

Дебре, по-прежнему сохраняя сомнения, спросил: «Кто кого использует? Кто кого дурачит?» Альенде ответил: «Ответ: это пролетариат. Если бы все было не так, меня бы здесь не было»[209]. В другом случае Альенде убеждал: «Что касается буржуазного государства на настоящий момент, мы стремимся победить его. Свергнуть его!»[210]

Нас в Альенде больше всего волновала его заявленная враждебность в отношении Соединенных Штатов и его явное намерение создать фактически вторую Кубу. В его открытой программе заключалось и его поистине долгосрочной целью было создание необратимой диктатуры и создание постоянных проблем для нашей позиции в Западном полушарии. А в тот месяц, когда случилась история со Сьенфуэгосом, это не выглядело какой-то нелепицей и заставило нас воспринимать со всей серьезностью военные объекты в еще одном советском союзнике в Латинской Америке. Наша озабоченность в связи с Альенде основывалась на национальной безопасности, а не на вопросах экономики.

Национализация собственности американцев не представляла проблему. Мы никогда не бросали вызов принципам международного права, позволяющим национализацию для общественных целей, хотя все же подчеркивали нашу заинтересованность в быстрой, адекватной и эффективной компенсации (также требуемой международным правом). Каждая послевоенная администрация в Соединенных Штатах Америки пыталась не допускать экспроприации иностранных компаний развивающимися странами и там, где национализация была неизбежна, содействовала тому, чтобы она проводилась таким способом, который ограничивал бы негативное влияние на общий инвестиционный климат. Более того, существовало некое распоряжение конгресса прекращать экономическую помощь согласно закону о помощи иностранным государствам 1961 года, если американская собственность была экспроприирована без компенсации (поправка Хикенлупера).

Но мы прилагали большие усилия, чтобы вопросы экспроприации не оказывали воздействия на внешнеполитические цели Соединенных Штатов. Таким образом, в Чили в 1969 году, до Альенде, посол Корри сотрудничал в том, что в итоге превратилось в обговоренную национализацию компании «Анаконда». А вместе с Перу в тот же самый год администрация Никсона распространила наше законодательство почти до предельной точки, чтобы добиться справедливого урегулирования национализации добычи полезных ископаемых Международной нефтяной компании без необходимости прибегнуть к ограничительным мерам нашего законодательства. Мы постоянно искали предлоги для того, чтобы отсрочить применение поправки Хикенлупера, и давали ясно понять, что мы готовы принять компенсационные выплаты за МНК меньше полной ее стоимости, чтобы поддерживать дружественные отношения с такой важной страной, – хотя Перу и управлялась военной хунтой левого толка, агрессивно националистической и склонявшейся к более радикальным элементам третьего мира. После терпеливых и долгих усилий мы выработали некое временное соглашение с перуанским правительством.

Вызов нашей политике и интересам, брошенный Альенде, коренным образом отличался. Он не просто национализировал собственность; он декларировал свою приверженность тоталитарному марксизму-ленинизму. Он был поклонником кубинской диктатуры и решительным противником «американского империализма». Заявленная им цель в течение более десяти лет до момента, когда он стал президентом, заключалась в подрыве наших позиций во всем Западном полушарии, если необходимо, и при помощи насилия. Поскольку Чили была континентальной страной, ее возможности в этом плане были намного выше возможностей островной Кубы, а Куба уже представляла собой значительную проблему. Мы оказались в центре конфронтации по поводу Сьенфуэгоса фактически, когда был избран Альенде. Чили граничит с Аргентиной, Перу и Боливией, страдавших от радикальных движений. Успех Альенде имел бы последствия и для будущего коммунистических партий в Западной Европе, политика которых неизбежно подрывала западный альянс, какими бы шаткими ни были их заявления о респектабельности. Ни один ответственный президент не мог рассматривать приход Альенде к власти не иначе как с беспокойством.

В нашем правительстве не было споров по поводу того, за что ратовал Альенде. Никто не стал спорить по поводу первой телеграммы Корри, в которой предсказывались последствия избрания Альенде. Единственное разногласие вызывала способность Альенде достичь своей цели перед лицом сопротивления местного населения и вопрос о том, что могут сделать Соединенные Штаты, если предсказание Корри сбудется.

Влияние и интервенция: комитет40

Должны ли и до какой степени, если должны, Соединенные Штаты стремиться повлиять на внутреннее развитие в других странах, это очень сложный вопрос, ответ на который зависит от разных элементов, включая концепцию национального интереса. Президенты от обеих партий полагали для себя необходимым проводить тайные операции в серой зоне между официальной дипломатией и военным вмешательством на протяжении всего послевоенного периода. Мне кажется неприятным обсуждать тайные операции в печати. Но материал уже был опубликован сенатским отдельным комитетом по изучению правительственных операций в области разведывательной деятельности (так называемая Комиссия Черча) в его тенденциозном докладе в 1975 году о Чили. Нет свидетельств того, что авторы доклада пытались учесть озабоченности относительно победы Альенде, которые мы так остро ощущали в то время.

Как ни странно, но некоторые из тех, кто громко осуждал то, что они называли «вмешательством» в Чили, настойчивее всего требовали вмешательства со стороны правительства против преемников Альенде. Ограничения на американскую помощь Чили оказались гораздо более строгими в отношении пришедшего на смену Альенде правительства, чем те, что имели место во время его правления. Меры, по общему согласию, были открытыми, но эта открытость не меняла несоответствия с принципом неприятия вмешательства извне, на чем основывалась, по крайней мере, часть нападок на тайные операции. Как это ни парадоксально, но американское вмешательство во внутренние дела других стран возросло и стало менее распознаваемым с тех самых пор, когда тайные операции ЦРУ попали под удар. В более ранний период «холодной войны» в деятельности ЦРУ соблюдались определенные ограничения: критерием такой деятельности была внешняя политика и угрозы национального безопасности Соединенных Штатов, а их было не так уж и много. Новая доктрина оправдывает неограниченное вмешательство с целью продвижения внутренних перемен в странах, которые можно отнести как к друзьям, так и врагам. Она была направлена против стран, не угрожавших нашей национальной безопасности и бывших потенциальными союзниками Соединенных Штатов.

Конечно, тайные операции имеют свои философские и практические трудности и особенно для Америки. Наш национальный темперамент и традиции не соответствуют им. Наша система правления сама по себе не ведет произвольно ни к секретности, ни к тонкой искусности, которые тут требуются. Нам не хватало сложного аппарата конспирации, имевшегося у наших противников. Те, кому хотелось ликвидировать наш аппарат разведки, будет не так уж трудно найти примеры деятельности, которая носила любительский характер и была вполне прозрачна. Но люди, готовые выполнять свою работу тайно, имея ресурсы, до смешного не дотягивавшие, как правило, до ресурсов наших противников, действовали на основании сдерживающих ограничений. Эти люди заслуживают в своей стране большего, чем безжалостные нападки, которые на них обрушились, – нападки, грозившие оставить нас безоружными в жизненно важной зоне нашей национальной безопасности. А мы сталкиваемся с беспрецедентной проблемой. Мы живем в эпоху идеологической конфронтации; на каждой стадии сосуществования советские руководители настаивали на том, что сосуществование не подразумевает снижения идеологической борьбы. Коммунистические партии просоветской ориентации в мире периодически высказывают отличное мнение от своих старших партнеров в Москве по вопросам внутренней коммунистической политики – как и можно было ожидать от волевых, нацеленных на власть людей, достигших высокого положения в жесточайшем политическом соперничестве. Они почти никогда не расходились по международным проблемам; даже самые явно «независимые» коммунистические партии Западной Европы и Латинской Америки следовали в советском фарватере во внешней политике без каких-либо значимых исключений. А эти исключения нередко представляли собой гораздо больший радикализм, чем Москва считала целесообразным.

Эта проблема не является присущей только коммунистическим партиям. Радикальная политика в современном мире затрагивает сеть симпатизирующих организаций и групп, разбросанных по всему миру, проводящих террористические злодеяния или финансирующих терроризм, переправляющих оружие, проникающих в средства массовой информации, пытающихся оказывать влияние на политические процессы. Весьма трудно отследить, как средства переводятся через официальные коммунистические каналы в эти подставные организации. Наш посол в Чили, например, сообщал в сентябре 1970 года, что одной из причин, почему он был убежден в том, что Альенде удастся создать тоталитарное государство, был тот факт, что «из трех телевизионных каналов в Сантьяго, в пока еще свободном обществе, один контролировался марксистами-ленинцами из Чилийского университета, второй находится под контролем смеси марксистов и крыла христианских демократов левацкого толка из Католического университета, а третий канал принадлежал государству». (Принадлежавший государству канал, разумеется, стал контролироваться радикалами после прихода к власти Альенде.) На протяжении всего 1970 года мы получали достоверные сообщения о том, что значительные секретные суммы и помощь из Кубы и других коммунистических источников направлялись Альенде.

При таких обстоятельствах было бы неоправданно для Соединенных Штатов, ни с моральной точки зрения, ни с политической, не поддержать те внутренние политические силы, стремившиеся сохранить демократический противовес радикальному доминированию. Напротив, ни один разумно мыслящий национальный руководитель не поступил бы по-иному. Не было ничего дурного в желании Соединенных Штатов дать возможность демократическим партиям иметь в своем распоряжении соперничающее с властью радио– или телевизионные точки вещания и газеты. Эти соображения заставили администрации Кеннеди и Джонсона предоставить около трех млн. долларов США в период с 1962 по 1964 год на кампанию противника Альенде, реформатора Эдуардо Фрея (хотя, со всей очевидностью, без ведома самого Фрея). И они были весьма и весьма кстати в свете безустанной кампании Альенде преследования, запугивания и экономического давления, направленной на то, чтобы отвадить оппозиционные СМИ и демократические партии от дела, как только он пришел бы к власти. Эту тему я буду обсуждать подробнее в следующем томе.

Что следует читателю знать, однако, так это вкратце то, как мы, живя в демократичном обществе, осуществляли контроль над тайными операциями с тем, чтобы обеспечить их соответствие нашим национальной этике и целям.

Когда мы пришли к власти, тайные операции находились в ведении так называемого Комитета 303, названного по номеру директивы президента Джонсона, вышедшей в июне 1964 года (меморандум о мерах по обеспечению национальной безопасности № 303), которой утверждался его состав, функции и обязанности. Такого рода межведомственный координационный механизм существовал под разными названиями со времени принятия закона о национальной безопасности 1947 года, которым создавались ЦРУ и СНБ. В начальный период работы администрации Никсона Комитет 303 появился в информационных новостях. В те далекие годы невинности это считалось достаточным для того, чтобы сменить название. Меморандум Совета национальной безопасности за № 40 подтвердил функции комитета 17 февраля 1970 года; он получил новое обозначение, будучи названным по номеру этой директивы[211].

В те времена комитет-40 состоял из министра юстиции, заместителей Государственного секретаря и министра обороны, директора ЦРУ, председателя объединенного командования начальников штабов и помощника президента по вопросам национальной безопасности, который действовал как его председатель. Помощник Государственного секретаря по региону, в котором предлагается проведение тайной операции, должен присутствовать почти обязательно. Другими словами, за исключением министра юстиции, состав комитета-40 совпадал с составом старшей группы анализа и вашингтонской группы специальных действий. Он состоял из старших официальных лиц, ответственных за повседневное проведение всех дел, связанных с национальной безопасностью. Это была группа, которая острее всех воспринимала последствия нашей внешней политики. (Принципиальное отличие от старшей группы анализа заключалось в том, что сотрудники аппарата исключались полностью.)

Повестка дня, как правило, выдвигалась Центральным разведывательным управлением при консультации с моей конторой. ЦРУ обычно согласовывало вопрос неофициально с Государственным департаментом и имело тенденцию откладывать какие-то вопросы до окончательного согласования всех возражений со стороны Государственного департамента. Так случилось, например, с Чили. (Поскольку посол на месте был в техническом отношении старше руководителя резидентуры ЦРУ, последнее знало, что ему необходима поддержка Государственного департамента для эффективной работы.) Сотрудник ЦРУ, знакомый с проектом, который собирались обсуждать, как правило, знакомил комитет с сутью вопроса. Дополнительно никаких сотрудников больше не было, за исключением эксперта Государственного департамента по обсуждаемому региону. Записи велись официальным представителем ЦРУ, специально прикомандированным в СНБ для этой цели.

Подавляющее большинство тайных мероприятий вначале предлагалось ЦРУ или нашими послами за рубежом. Когда я был руководителем аппарата СНБ, только в редчайших случаях Белый дом предлагал вопросы к повестке дня. Чили была одним из таких вопросов, но даже в этом деле президент лишь придавал импульс тому, что комитет-40 уже предпринимал по собственной инициативе. Единственное изменение, сделанное мной в процедурном механизме, который я унаследовал, было требование, чтобы каждая одобренная тайная или разведывательная операция рассматривалась хотя бы раз в год комитетом-40. Это было сделано для того, чтобы предотвратить ее продолжение по бюрократической инерции, после того как необходимость в ней отпадала.

В случае получения благословения со стороны президента, если комитет-40 одобрял тайную деятельность, – обычно санкционируя расходы определенной суммы средств, – ЦРУ несло ответственность за ее осуществление. Комитет-40 не занимался отслеживанием повседневного проведения того, что он одобрил. Как правило, его кратко информировали о конкретной программе, но только по завершении дела или во время ежегодного отчета или когда требовалось выделить больше средств, хотя в критических ситуациях, таких, как первый месяц после победы Альенде, проводилось больше регулярных брифингов. На деле, главной слабостью процедурного характера в наших тайных операциях было то, что, хотя они предлагались после полного внешнеполитического анализа, они впоследствии не контролировались с тем же вниманием к деталям на самом высоком уровне в нашем правительстве. Отсутствовали подгруппы для мониторинга операций. Комитет-40 давал добро, но не осуществлял контроль. Теоретически предполагалось, что американские послы в тех странах, где проводились тайные операции, должны обеспечивать и контроль. Но у них редко было время или соответствующий деловой опыт[212]. Главный вопрос по Чили состоял в следующем: давал ли приход правительства Альенде достаточный повод для нашей озабоченности в плане нашей национальной безопасности, чтобы оправдать подключение комитета-40.

Выборы в Чили 1970 года

Как уже отмечалось, две предыдущие администрации пришли к выводу, что Сальвадор Альенде и силы, стоящие за ним, представляли значительную угрозу нашим интересам, чтобы оправдать наше противодействие ему на выборах 1964 года, потратив на это сумму почти в три миллиона долларов США. Только в 1968 году несколько сот тысяч долларов были затрачены тайно нашими предшественниками, чтобы помочь нанести поражение силам Альенде во время чилийских выборов в конгресс, назначенных на март 1969 года. Наша официальная помощь Чили во время работы администрации Фрея намного превысила один миллиард долларов США, самая большая программа на душу населения в Латинской Америке – частично с целью укрепления демократических сил в борьбе с Альенде. Тот факт, что правительство Альенде угрожает нашим национальным интересам, было общепринятым мнение, когда пришел к власти Никсон.

Довольно странно, но администрация Никсона изначально была менее активна по отношению к Альенде, чем наши демократические предшественники. Это произошло частично по причине занятости таким большим количеством других кризисов, частично из-за неправильных оценок вероятного исхода выборов в Чили. Ошибочные оценки были приняты с готовностью, потому что это вело к самому удобному заключению; не было необходимости стоять перед лицом трудного выбор, который мы были бы вынуждены делать в условиях 1970 года.

Правительство Соединенных Штатов Америки многие годы активно поддерживало Фрея, поскольку он был самым популярным и способным человеком в Чили. То было самое простое решение в моральном плане, потому что давало нам возможность как быть антикоммунистами, так и быть на стороне реформистских и прогрессивных сил, поддерживаемых широким большинством чилийцев. Однако в 1970 году нам не так чтобы повезло; и следовало сделать выбор. Президент Фрей, согласно положениям чилийской конституции, не мог сам себе стать преемником. Его Христианско-демократическая партия сдала свои позиции на выборах в конгресс; голоса за нее сократились на 11 процентов. Консервативная национальная партия, соответственно, набрала голоса в свою пользу. Христианские демократы стали раскалываться. Стоявшие на крайне левом фланге ее члены разбежались, когда партия отказалась выполнить их требование пойти на «народное единство» с марксистскими партиями, а партийная машина попала в руки настроенных против Фрея сил, которые были гораздо более жесткими, менее привержены традициям открытого общества и демократии, менее поистине реформистские, более враждебно настроенные по отношению к Соединенным Штатам Америки.

Поляризация чилийской политической жизни стала очевидна, когда Фрей, несмотря на щедрую программу помощи США, посчитал себя обязанным под давлением леваков в 1969 году предпринять два значительных шага. Перед лицом радикальных студенческих протестов он отменил визит губернатора Нельсона Рокфеллера, которого Никсон направил в поездку по Латинской Америке, чтобы помочь составить новый подход в Западном полушарии. Почти одновременно Фрей настоял на пересмотре соглашения с американскими медными компаниями, заключенного его собственным правительством и вступившего в силу всего лишь два года назад, согласно которому Чили обретала значительную, хотя и не в каждом случае контрольную, долю собственности медных рудников. Теперь же он требовал немедленный контрольный пакет акций и постепенную передачу Чили оставшейся американской доли. И, тем не менее, желание укрепить то, что мы и наши предшественники рассматривали как главную надежду на умеренную демократию в Чили, было настолько сильным, что посол Корри получил указание оказать содействие в создании взаимовыгодных условий. «Взаимовыгодные» в этом контексте означало относительное понятие, с учетом понимания компаниями того, что альтернативой стала бы полная экспроприация. (При отсутствии политической прозорливости, характерной для многих многонациональных компаний, горнодобывающая компания «Анаконда» допустила, чтобы истек срок страхования на случай экспроприации, полагаясь на предыдущее соглашение, желая сэкономить на страховых сборах, что подорвало ее переговорные позиции еще больше.)

В 1969 году, таким образом, было много штормовых предупреждений. Ускоренный сдвиг влево чилийских христианских демократов и их сокращающаяся база поддержки населения сделали невозможным, чтобы нереволюционные партии смогли объединиться вокруг одного какого-то кандидата, как они это сделали в 1964 году. В перспективе оказалась напряженная трехсторонняя гонка между консервативным кандидатом, слабым христианским демократом, радикальным левым Альенде – и окончательное решение национального конгресса, в котором группировка Альенде была близка к большинству. Но Белый дом в 1969 году был весьма занят Вьетнамом и своими внутренними бурными пертурбациями, а также отношениями с Советским Союзом, Западной Европой, переговорами по Окинаве с Японией и первыми шагами в плане китайских инициатив. Я слишком мало что знал о Чили, чтобы соревноваться со специалистами.

Ни одно ведомство не привлекло нашего внимания к серьезности сложившейся там ситуации. Те, кто, возможно, предпочитали бы более активную американскую роль, не торопились бросать вызов склонности Государственного департамента не идти на активные тайные действия. Чили действительно представляет собой классический пример того, как крупные события могут разворачиваться, а Белый дом оставаться не в курсе, потому что профильные ведомства не могут согласиться с их значением: «Договор о ненападении», при помощи которого ведомства стараются избегать соперничества, в котором какое-либо решение может обернуться против них самих, не дало возможности поднять вопрос о Чили до уровня Белого дома в течение всего 1969 года. Разумеется, ЦРУ неоднократно указывало, что, если серьезные усилия потребуется принять в 1970 году, подготовка к ним должна начинаться в 1969 году. А в апреле 1969 года управление высказало мнение о том, что радикальные левые имеют равные шансы на победу на президентских выборах. Но то было практическое суждение того, что должно было бы быть сделано, если бы имело место решение повторить нашу вовлеченность 1964 года. То не было рекомендацией к действию. Более того, любая такая рекомендация неизбежно столкнулась бы с яростной оппозицией латиноамериканского бюро Государственного департамента, которое не могло заставить себя смириться с чилийскими политическими реалиями. В 1970 году не было ни одного конкурентоспособного реформатора из числа христианских демократов, которого можно было бы поддержать. Партия была расколота надвое; ее кандидат был слабым и заигрывал с радикально левыми. Если Альенде и следовало остановить, то это мог бы сделать консерватор Хорхе Алессандри. Хотя у него была безупречная репутация демократа, – на самом деле, он предшествовал Фрею на посту президента, – латиноамериканское бюро невзлюбило его, якобы из-за его возраста, а фактически его считали недостаточно прогрессивным. Некоторые сотрудники латиноамериканского бюро, путая социальную реформу с геополитикой, не считали президентство Альенде достаточно опасным, чтобы они смогли преодолеть свои идеологические предрассудки в отношении Алессандри.

По иронии судьбы, американская тенденция соотносить политику с технико-экономическим развитием непреднамеренно содействовала в последние годы работы администрации Джонсона ослаблению политических сил реформаторского крыла, которых наши чиновники действительно предпочитали и которые могли фактически оказывать сопротивление революционным партиям. В 1968 году – за два года до президентских выборов, приведших Альенде к власти, – Соединенные Штаты прекратили оказание экономической помощи Чили на том основании, что чилийская экономика стала в основном самодостаточной. Это решение с формальной точки зрения, вероятно, и было правильным, но оно является очевидным примером ошибки принятия сугубо политических решений на основе ситуации в экономике. Прекращение американской помощи не было позитивно встречено народом в Чили, так как в результате подрывалась база умеренных элементов, представлявшихся Фреем, а более радикальное антиамерикански настроенное крыло правящей партии использовало это в своих интересах, поскольку ратовало за экономическую программу, по существу совпадающую с программой радикальных партий, тем самым приводя в смятение ситуацию на выборах.

Технический подход к развитию процветал наряду с доктринерским антимилитаризмом. В 1967 году политика Соединенных Штатов стала в большей степени враждебна по отношению к чилийским военным (и военным других дружественных стран Западного полушария). Теория заключалась в том, чтобы поддержать перемещение ресурсов с военных расходов на социально-экономическое развитие, под тем предлогом, что этим странам не было необходимости в оборонных структурах. Были установлены потолки на наши продажи вооружения; были приостановлены выдачи разрешений на военные программы. Фрея подталкивали на поддержку различных демилитаризационных и разоруженческих планов для Латинской Америки. К октябрю 1969 года недовольство среди чилийских военных по поводу отстающего профессионализма и недостаточной заработной платы вылилось в неудачную попытку переворота против правительства. В ответ Фрей установил чрезвычайное положение. Слухи о недовольстве военных не прекращались. Администрация Никсона унаследовала в Чили как радикализованную Христианско-демократическую партию, так и глубокое недовольство со стороны чилийских военных в отношении Соединенных Штатов, а также и самих христианских демократов. Это почти со всей определенностью повысило возможности Альенде «откупиться» или нейтрализовать военных в течение первых лет своего правления.

Ничто не иллюстрирует так ярко – и даже трагически – опасность применения абстрактных теорий наших самых лучших аспирантур к внутренним сложностям иностранных обществ, как политика в отношении Чили в 1960-е годы. Понятие того, что социальная реформа и экономическое развитие автоматически приводят к политической стабильности, – полученное из нашего собственного опыта Нового курса Рузвельта, – имело самое ограниченное отношение к стране, в которой две радикальные партии были решительно настроены не на реформы, а на свержение существующей системы. Наш отказ смотреть в лицо правде и той реальности, которая там существовала, был смертельной политической борьбой, а не дебатами между профессорами экономики, превратив нас к 1970 году из доминирующего элемента 1964 года в своего рода курицу-наседку, кудахтающую о каких-то бесполезных вещах откуда-то со стороны.

Для того чтобы завершить процесс выставления себя на посмешище, латиноамериканское бюро Госдепа выбрало этот момент для нападок на собственно концепцию тайной поддержки демократических партий, которые на протяжении долгого времени были главным объектом наших усилий в Чили. Источники для любых усилий по блокированию социалистического и коммунистического стремления к власти, как утверждалось в аргументации бюро, можно было и следовало было отныне находить только в самой Чили. Большая курсовая работа в колледже могла бы быть когда-то ранее написана на эту тему, но поднять ее неожиданно в 1970 году означало пойти на неприемлемые риски, а этого политические деятели должны были бы избегать, поскольку их именно для этого-то и выбирали. Такая политика неизбежно вела к деморализации тех самых сил, которые мы хотели поощрять и поддерживать; те, кто выигрывал от американской поддержки, сделали бы вывод о полном равнодушии с нашей стороны. На приближающихся выборах, в которых кандидаты имели практически равные шансы, возникающее в результате тонкое изменение в психологическом балансе могло оказаться решающим.

Я имел смутные представления об этих тенденциях в 1969 году. Фактически комитет-40 рассматривал эту тему только четыре раза на протяжении всего периода 21 месяца до победы Альенде 4 сентября. В апреле 1969 года комитет решил отложить любое решение о возможной необходимости действовать. В марте 1970 года он выделил мизерную сумму средств на пропаганду в поддержку демократических кандидатов за пять месяцев до выборов. В конце июня 1970 года он выделил несколько больше средств на эти же цели, – но в итоге сумма составила всего 15 процентов от того, что Соединенные Штаты Америки потратили на тайные операции в 1964 году. Средства достигли Чили слишком поздно, всего лишь за четыре недели до выборов. В августе 1970 года комитет-40 решил, что ничего больше не может предприниматься до выборов. Другими словами, на двух из четырех заседаний не было предпринято никаких действий. На других были одобрены символические действия[213],[214]. Вначале бездействие было логически обосновано, потому что не было еще никаких кандидатов; следовательно, как было сказано, не было основы, на которой можно было бы формировать какое-то мнение или начинать какую-то стратегию. К началу декабря 1969 года, однако, эта отговорка испарилась. Консерваторы выбрали кандидатом достопочтенного Хорхе Алессандри Родригеса, бывшего президента Чили, которому было за 70. Христианские демократы выдвинули Радомира Томича, представителя своего левого крыла, чья программа отличалась от программы Альенде в основном в процедурных вопросах и по его искренней приверженности демократическим процессам. Коммунисты вошли в коалицию с социалистами Альенде и выбрали Альенде как кандидата от коалиции. Я уже описал опасный антиамериканизм и радикализм программы Альенде 1970 года. Теперь, когда началась гонка из трех человек, ведомства утешали себя тем фактом, что опросы показывали большое лидерство Алессандри в этой гонке. Отсюда не было никакой необходимости для американской вовлеченности.

Большую часть 1970 года я не сосредоточивал своего внимания на опасностях, во многом потому, что ведомства с оперативными полномочиями занялись сложным менуэтом на троих, что вывело это проблему из-под внимания на высшем уровне. Посол Корри придерживался мнения, что победа Альенде была равнозначна захвату власти коммунистами; неразумно действовать так, как будто правительство Альенде стало бы не чем иным, как вторым правительством Кастро; оно могло бы стать на деле даже хуже, чем правительство Кастро. Но латиноамериканское бюро Госдепа было не согласно с этим; оно принижало как и вероятность, так и опасность победы Альенде. Оно не хотело ничего предпринимать, чтобы помочь консерватору Алессандри. ЦРУ было склонно поддержать позиции Корри, но не до такой степени, чтобы просить Белый дом разрешить возникшее разногласие. Оно знало, что не сможет эффективно действовать без мощной поддержки государственного департамента. В силу этого пакт о ненападении между ведомствами привел к тому, что в течение четырех месяцев я был не в курсе того, что в декабре 1969 года посольство и резидентура ЦРУ в Сантьяго совместно выдвинули предложение о кампании по созданию препятствий для Альенде. Я также не знал о том, что результатом межведомственной встречи было соглашение о том, что отчет о работе, включающий и спорные точки зрения, будет подготовлен для комитета-40. Госдеп и ЦРУ на самом деле так и не смогли ускорить процесс. Им понадобилась еще пара месяцев, чтобы обговорить содержание отчета. 25 марта 1970 года им удалось представить комитету-40 совместную программу действий, «наносящих ущерб» Альенде. Он состоял из американской помощи в подготовке плакатов, листовок и рекламных листков против Альенде, но без поддержки Алессандри. Была рекомендована общая сумма в 135 тысяч долларов – и одобрена[215]. Но Государственный департамент обозначил пределы использования этих средств даже еще больше, сделав строгое предупреждение в том смысле, что если какая-то тайная деятельность будет иметь тенденцию поддержать Алессандри, то поддержка со стороны Государственного департамента будет немедленно прекращена. Концепция нанесения поражения одному кандидату без оказания помощи его главному сопернику была довольно оригинальной. Было совершенно неясно, как можно победить Альенде, не сыграв на руку Алессандри. Выделенные средства и оговоренные условия взаимно исключали друг друга.

Задним числом становится ясно, что мне следовало быть более бдительным. Советник по безопасности лучше всего работает на президента, никогда не одобряя консенсус в бюрократическом аппарате. Ему всегда следует быть адвокатом дьявола, неутомимым мастаком задавать вопросы, испытателем того, что представляется как само собой разумеющееся. Но Латинская Америка была регионом, по которому у меня в то время не было никакого собственного опыта. Меня убаюкали опросы, предсказывающие победу Алессандри, и консенсус между ведомствами – консенсус, который я никогда бы не принял с такой готовностью в регионе, о котором у меня было бы собственное представление, полученное из первых рук. А весной и летом Камбоджа потребовала большую часть моего внимания.

Только 27 июня вопрос о Чили вновь возник в повестке дня комитета-40, слишком поздно для осуществления эффективной роли в течение оставшихся двух месяцев чилийской президентской кампании. Беспокойство посла Корри в связи с победой Альенде возросло, потому что мы теперь столкнулись с еще одной опасностью: эксперты как ЦРУ, так и Государственного департамента неожиданно и внезапно пришли к выводу о том, что число сторонников Альенде в чилийском конгрессе могло бы возобладать, даже если бы Альенде проиграл выборы, если отрыв голосов при победе Алессандри на народных выборах – по-прежнему предполагаемой в приватном порядке – составил бы более пяти процентов. Корри из-за этого рекомендовал двухэтапную программу: увеличение уже одобренных расходов на подрывную деятельность и средств для оказания влияния на голосование в конгрессе.

Государственный департамент выступил против обоих предложений; единственный аргумент, который он частично посчитал убедительным, был вопрос Корри: «Если бы он [Альенде] завоевал власть, каковым будет наш ответ на вопрос тех, кто спросит, что мы предприняли?» Расходы были утверждены на короткий промежуток времени, оставшегося до завершения кампании, и они были минимальными, как отмечалось, в сравнении с уровнем 1964 года. Для изучающих бюрократические уловки следовало отметить, что голосование было единогласным. Латиноамериканское бюро предпочло, чтобы не было зафиксировано, что оно придерживается тех взглядов, за которые ратовало, тем самым оно как бы сохраняло свою гибкость, независимо от результатов, и защищало себя на случай, если вопрос Корри будет задан вновь после победы Альенде. Решение по второй фазе – попытка получить влияние на конгресс – было отложено на период после выборов. Латиноамериканское бюро постаралось, чтобы посол Корри не был введен в заблуждение одобрением финансирования. Оно проинформировало его по закрытым каналам о том, что оно выступало против программ, как предваряющих выборы (первая фаза), так и после их окончания (вторая фаза) на философских основаниях. И оно подтвердило в самой сильной форме свои возражения против использования любых из одобренных средств на помощь Алессандри. Не существовало никакой опасности того, что мы могли бы заполучить какие-либо неприятности в Чили из-за излишнего энтузиазма или четкого стратегического плана. Противодействие Альенде без помощи Алессандри означало укрепление слабого Томича, тем самым сокращало количество голосов за единственную альтернативу Альенде, имевшую хоть какой-то шанс. Таким образом, можно привести довод в пользу предложения о том, что зацикленность против Алессандри со стороны нашей бюрократии обеспечила победу Альенде.

Если одобренных в марте средств было слишком мало, то те, за которые неохотно проголосовали в конце июня, сильно запоздали. (Их также было слишком мало.) Заседание 27 июня прошло едва ли не за два месяца до выборов. С учетом необходимости формального одобрения со стороны президента и соответствующего документального оформления, вряд ли что-то из этих средств достигло бы Чили ранее второй половины июля. И потом, посольство было ограничено всякими инструкциями, которые делали фактически невозможным их эффективное использование[216].

Несмотря на оптимистичные опросы, – которые, как говорили на заседании 27 июня, по-прежнему показывали вполне приемлемое преимущество Алессандри, – я чувствовал себя все более и более не в своей тарелке. Соответственно, в конце июля отдал указание проанализировать наши возможности в случае победы Альенде, вопреки всем предсказаниям. Я попросил срочно ответить на следующие вопросы:

1. Какой политики и целей будет придерживаться администрация Альенде? Какие возможные альтернативные курсы, как представляется, обретут события в Чили при правительстве Альенде?

2. Какой характер и степень угрозы интересам США несут эти варианты, как в немедленном плане, так и в плане воздействия на наши долгосрочные цели и позиции?

3. Какие возможности имеются у США для урегулирования этих проблем?

Тем временем, комитет-40 собрался вновь 7 августа для рассмотрения событий в Чили и подтвердил свое решение от 27 июля. Теперь было слишком близко до выборов, чтобы принимать любое решение с целью что-либо изменить. Стоял один только вопрос: следует ли дать указание на проведение зондажных контактов с чилийским конгрессом, если потребуется вторая фаза. Риски разоблачения, казалось, перевешивали минимальную пользу, и поэтому решение осталось в подвешенном состоянии.

Поскольку мои вопросы политического характера не затрагивали тайные операции, их рассматривала старшая группа анализа СНБ, которая, как я уже указывал, имела своими членами тех же лиц, что и комитет-40, за исключением генерального прокурора. Сотрудникам аппаратов было разрешено присутствовать, а документы раздавались более широкому кругу лиц. Ответом на мою просьбу был документ, подготовленный межведомственной группой во главе с представителем от Государственного департамента. Его выводы отражали странные явления двойственного характера. С одной стороны, в нем утверждалось, что Соединенные Штаты не имеют жизненно важных интересов «внутри Чили». Значение этого «внутри Чили», однако, не было никак разъяснено; вывод не был подтвержден и сопровожден соответствующим анализом. В связи с этим, в ответ на мой вопрос о том, какую угрозу приход к власти Альенде мог бы нести для американских интересов в Западном полушарии, межведомственная группа пришла к заключению, которое, как его суммировали мои сотрудники, затруднял понимание того, каким образом наш национальный интерес не был бы затронут:

Закрепившееся правительство Альенде нанесло бы значительные политические и психологические потери США:

а) под угрозой оказалось бы общее согласие в полушарии;

б) источник антиамериканской политики получил бы подкрепление в полушарии;

в) престижу и влиянию США был бы нанесен удар при одновременном увеличении авторитета СССР и марксизма[217].

Старшая группа анализа СНБ встретилась 19 августа, но не было сделано никаких выводов или поистине не могло бы быть сделано до выборов 4 сентября. Нам оставалось только ждать с дурными предчувствиями, когда чилийские избиратели пойдут на выборы.

Я говорил так подробно о дискуссиях в нашем правительстве, потому что их в значительной мере проигнорировали при предыдущих рассмотрениях темы, – вероятно, потому, что они так противоречили сделанным заранее заключениям. Они не оставляют сомнений в том, что Соединенные Штаты действовали в самой минимальной и самой неэффективной степени, чтобы ожидать какого-то значимого результата. Настойчивость в посыле не поддерживать единственного кандидата и сохранить шанс на поражение Альенде вынудила нас разделить ресурсы таким образом, который, судя по всему, усилил раскол среди настроенных против Альенде избирателей. Никто не хотел вовлекаться в эти дела, имело место нараставшее сопротивление возможности быть ассоциированным с кандидатом безупречных демократических корней, главным негативным элементом которого, в глазах нашей бюрократии, был его консерватизм. (То, что это мнение могло вообще иметь место, – не говоря уже о том, чтобы преобладать, – в администрации Никсона, вновь говорит о том, как трудно даже президенту навязать свои взгляды окопавшейся бюрократии.)

Ко времени выборов я пришел к мнению о том, что меня загнали в положение, несовместимое с моими убеждениями, – и, что важнее всего, убеждениями Никсона. Если бы я считал весной и летом 1970 года, что существовала заметная вероятность победы Альенде, у меня было бы обязательство перед президентом предоставить ему возможность рассмотреть программу тайных операций масштаба 1964 года, включая поддержку единственного кандидата. Я был недоволен тем, что это мнение исключено даже без обсуждения, вначале с доводом о том, что нет необходимости в значительной программе, а затем – по той причине, что оказалось уже слишком поздно. Если бы единодушный анализ, представленный старшей группе анализа 19 августа, с изложением последствий победы Альенде, был хотя бы частично верен, провал с рассмотрением других мнений на более ранней основе был бы непростителен. Предвзятость нашей бюрократии в философском плане, путаница между экономическим развитием и целями внешней политики вызвали паралич. Преобладающее мнение в нашем правительстве со всей очевидностью состояло в том, что радикальному кандидату можно было получать значительные средства от Кубы и других коммунистических государств, но Соединенным Штатам было, дескать, негоже помогать демократическому кандидату, имевшему самые лучшие шансы на успех, даже если его программа была менее реформистской, чем кто-то мог бы пожелать. Я так позже все обобщил в записке президенту:

«Позиция Государственного департамента в сухом остатке состояла в том, что ничего нельзя было сделать для того, чтобы остановить Альенде, если это вело к укреплению позиций Алессандри. Принимая во внимание тот факт, что выборы свелись к напряженной гонке между Альенде и Алессандри с далеко отставшим от них христианским демократом Томичем, позиция Госдепа, выступившего против укрепления Алессандри, нейтрализовала нас. С учетом неопределенности того, что менее ограниченная программа тайных действий принесла бы победу с минимальным перевесом Алессандри, Хелмс чувствует, что шансы на успех расширенной программы разумно обоснованы и благоприятны. Победа Алессандри могла бы доставить нам некоторые проблемы, но совершенно очевидно, что они не были бы такими угрожающими нашим интересам, как в случае победы Альенде. В самом крайнем случае, серьезные проблемы, с которыми мы сейчас сталкиваемся с марксистским правительством в Чили, были бы отложены, возможно, лет на шесть».

Любая справедливая оценка нашего последовавшего поведения в отношении Чили должна начинаться с такого пролога.

Переворот, которого никогда не было

На выборах 4 сентября 1970 года, как уже отмечалось, процент голосов за Альенде оказался падением по сравнению с процентом голосов, полученных им в 1964 году, когда он проиграл Фрею, за исключением того, что в 1970 году даже более высокий процент голосов против Альенде был безнадежно расколот на части. Согласно чилийской конституции, поскольку ни один кандидат не получил большинство голосов, конгресс на совместном заседании принимает решение и выбирает между двумя кандидатами через 50 дней, то есть 24 октября.

Моментально начались разные маневры, нацеленные на последний тур игры в конгрессе. 5 сентября Альенде на пресс-конференции приветствовал свою победу и дал обещание реализовать радикальную программу Народного единства, на основании которой он вел избирательную кампанию. Но для снятия страхов у членов конгресса он начал подправлять некоторые из своих обещаний. Он утверждал, что «никогда» не будет ратовать за однопартийную систему в Чили; сказал, что сохранит членство Чили в ОАГ (несмотря на то, что в программе Народного единства содержалось положение, «осуждающее» эту организацию). Он также объявил, что будет просить реструктурировать долг Чили в сумме 800 млн долларов США. (Позже он объяснял Режису Дебре, что остался в ОАГ для того, чтобы нейтрализовать там американское влияние, хотя его настоящие убеждения были связаны с революционной Организацией латиноамериканской солидарности, базирующейся в Гаване, которую он сам помогал создавать.)[218] На следующий день сторонники Алессандри дали понять, что они не признают победу Альенде; но их заявление не было подписано самим Алессандри, который объявлял во время кампании, что признает кандидата, набравшего большее количество голосов. 7 сентября Альенде встретился с президентом Фреем, согласившимся установить консультационное соглашение с Альенде (что он проделал также и с Алессандри) по экономическим вопросам. Отказавшись удовлетворить просьбу Альенде об аналогичном сотрудничестве по политическим вопросам, Фрей согласился все же принять меры, направленные на недопущение экономической паники в Чили.

Реакция в Вашингтоне, в котором в летний период все довольствовались утешительными результатами опросов общественного мнения, была в виде ошеломленного удивления. Официальные лица склонны реагировать на неприятные перспективы тем, что они их просто игнорируют в надежде на их исчезновение. Зачастую так и бывает; не все предсказываемые катастрофы происходят на самом деле. Но когда здравый смысл поощряет бездействие, остается место для неизбежного, что и возникло перед нами так неожиданно в сентябре 1970 года.

Никсон был вне себя. На протяжении более десяти лет он бранил изо всех сил демократические администрации за то, что они допустили возникновение коммунистической власти на Кубе. И что он теперь увидел, – совершенно правильно, – как еще одна Куба появляется на свет во время его собственной администрации, и он ничего не может с этим сделать. Это объясняет злость его реакции и настойчивость в требовании сделать что угодно, что изменило бы допущенную халатность. Поскольку он обвинял Государственный департамент и посла (в последнем случае ошибочно) за существующее положение дел, он пытался, насколько возможно, обойти бюрократический аппарат. Такой подход на самом-то деле был совершенно не нужен. На тот момент было уже слишком поздно, все ведомства бросились бешено все пересматривать. Некоторые выглядели довольно глупо со своими прежними оптимистическими оценками или проволочками. Все испытывали чувство разочарования; теперь наконец-то возникло единство относительно того, что что-то следовало бы предпринять – все были подстегнуты таким же решительно настроенным президентом. К сожалению, было уже поздно. Какая-то доля усилий, брошенная в поддержку одного кандидата, могла бы вполне предотвратить новую ситуацию. А теперь мы были вынуждены импровизировать, столкнувшись с жесткими сроками и не имея времени на настоящую подготовку. У нас оставалось все меньше времени, поэтому наши действия неизбежно становились безумными[219].

Когда комитет-40 встретился 8 сентября для рассмотрения вопроса о Чили, было уже очевидно, что вряд ли будет принято решение конгресса против Альенде, – в конце концов, мы были озабочены всего четыре недели тому назад, что конгресс мог бы проголосовать за Альенде, даже если бы Алессандри получил большинство голосов. Не было абсурдом надеяться на то, что чилийский конгресс мог бы продемонстрировать свой независимый выбор и отказать в должности президента кандидату от меньшинства с радикальной, почти антидемократической программой, когда существовало по-прежнему подавляющее большинство умеренно настроенных людей в этой стране. Но мы знали, что это маловероятно. Не имея подлинной убежденности, мы решили дать поручение послу Корри подготовить «хладнокровную оценку» вероятности и возможности военного переворота, а также всех за и против, связанных с «организацией эффективной будущей чилийской оппозиции Альенде».

Вероятность того, что Альенде можно было бы остановить, получила новое подтверждение, когда 9 сентября Алессандри объявил, что он все-таки не станет отказываться от этапа выборов в конгрессе. Он объявил, что, если будет избран конгрессом, то уйдет в отставку и будет настаивать на новых выборах, которые могли бы повторить соперничество между Фреем и Альенде 1964 года. Исходя из того, что имел место факт деятельности другого президента, какой короткой она ни была бы, Фрей с точки зрения конституции мог бы в них принимать участие на законных основаниях. И он почти определенно победил бы. В том, что касается военных, то 10 сентября главнокомандующий чилийской армией генерал Рене Шнайдер якобы сказал группе чилийских офицеров, что армия не станет вмешиваться в избирательный процесс. Армия, однако, потребует «гарантии» от Альенде того, что она останется полностью профессиональным институтом и не будет политизирована. Посол Корри высказал собственное убеждение в том, что такие гарантии фактически не будут стоить ничего.

Я запланировал заседание комитета-40 на 14 сентября. 12 сентября по просьбе президента я заполучил по закрытому каналу откровенные рекомендации от Корри по «возможным направлениям деятельности, доступной для США в сложившейся ситуации». Никсон все больше был обеспокоен тем, что он считал бюрократическими проволочками и склонностью Государственного департамента работать по старинке, что напоминало ему о том, что он всегда считал нашим прежним благодушием в отношении Кастро. (Это было на самом деле не совсем справедливо. Какими бы ни были проволочки со стороны Государственного департамента до чилийских выборов, он сильно поддерживал и активно выполнял каждое последующее решение комитета-40.) Корри отреагировал обнадеживающе. Фрей, как сообщалось, был обеспокоен перспективой прихода к власти Альенде и заинтересован возможными способами недопущения этого[220]. Посол Корри предложил мне организовать обстоятельную пресс-конференцию высокопоставленного чиновника в Вашингтоне для ознакомления с позицией правительства и представлением фактуры по Чили для общественности и для того, чтобы передать колеблющимся чилийцам всю глубину нашей озабоченности.

14 сентября комитет-40 рассмотрел то, что мы к тому времени назвали кодовым именем гамбит «Руба Голдберга»: выборы и последующая отставка Алессандри, дающая Фрею возможность в конституционном плане вновь баллотироваться на срочных специальных выборах. Было решено поручить Корри изучить эту возможность и отложить 250 тысяч долларов на разные проекты в поддержку этого плана. 15 сентября Корри было передано это решение телеграммой от заместителя Государственного секретаря Алексиса Джонсона. Его также попросили активизировать контакты всех соответствующих членов его посольства с чилийскими военными «с целью удостовериться в том, что у нас есть необходимые разведданные для принятия независимой оценки относительно решимости военных поддержать гамбит с переизбранием Фрея».

16 сентября – в день, когда нас проинформировали о том, что король Хусейн собирается начать схватку с фидаинами и когда становилось ясно, что Сьенфуэгос превращается в базу подводных лодок, – я устроил ознакомительную пресс-конференцию для группы издателей и владельцев телевизионных компаний Среднего Запада в Чикаго для официального изложения среди других тем наше мнение о приходе Альенде к власти, как и предлагал Корри:

«Выборы в Чили привели к результату, согласно которому человек, поддерживаемый коммунистами и, вероятно, сам, будучи коммунистом, имеет перевес в 30 тысяч голосов над другим человеком, который является консерватором. У него примерно 36,1 процента голосов. Итак, у него большинство голосов.

Две некоммунистические партии между ними получили, разумеется, 64 процента голосов избирателей, то есть существует некоммунистическое большинство, но коммунистическое относительное большинство. Я говорю это, чтобы была ясная картина…

Итак, совершенно легко предугадать, что, если Альенде победит, есть хороший шанс, что он установит через определенное количество лет нечто подобное коммунистическому правительству. В таком случае у нас будет таковое не на острове на расстоянии от побережья, у которого не будет традиционных отношений и влияния на Латинскую Америку, а в крупной латиноамериканской стране у нас будет коммунистическое правительство, (со)прикасающееся, например, с Аргентиной, которая уже глубоко расколота, вдоль по всем своим границам, (со) прикасающаяся с Перу, которая уже движется в направлениях, когда с ней уже стало очень трудно иметь дела, и (со)прикасающаяся с Боливией, которая тоже больше движется влево, в антиамериканском направлении, даже без каких-либо других движений.

Поэтому я не думаю, что нам следует впадать в заблуждение по поводу того, что приход к власти Альенде в Чили не создаст крупных проблем для нас и демократических сил и для проамериканских сил в Латинской Америке, а фактически во всем Западном полушарии».

К тому времени Никсон взял на себя личную роль. Его подтолкнул к действиям 14 сентября Августин Эдвардс, владелец и издатель газеты «Меркурио», самой уважаемой чилийской ежедневной газеты, который прибыл в Вашингтон, чтобы предупредить о последствиях прихода к власти Альенде. Эдвардс остановился в доме Дона Кендалла, генерального директора компании «Пепси-кола», который именно в тот самый день как раз собирался привезти своего отца на встречу с Никсоном. (Я встретился с Эдвардсом и Митчеллом за завтраком и попросил Хелмса встретиться с Эдвардсом, чтобы выслушать любые его высказывания о сложившейся ситуации.)

После встречи с Кендаллом Никсон пригласил Хелмса, Митчелла и меня в свой кабинет сразу же после обеда 15 сентября. В ходе длившегося менее 15 минут разговора Никсон сказал Хелмсу, что хочет, чтобы были предприняты крупные усилия по поиску того, что может быть предпринято для недопущения прихода Альенде к власти. Если был хоть один шанс из десяти избавиться от Альенде, нам следовало бы его испробовать. Если Хелмсу надо для этого 10 млн долларов, он одобрит это решение. Программу помощи Чили следует прекратить, ее экономику следует так зажать, чтобы она «завопила». Хелмс должен обойти Корри и докладывать напрямую в Белый дом, который будет принимать окончательные решения. Целью операции того времени по-прежнему был план под кодовым названием «Руб Голдберг». Никсон на самом деле не выдвинул никакого конкретного плана, он только говорил о страстном желании «что-то» предпринять, не имея при этом никакой точно зафиксированной цели и будучи в полном разочаровании.

Этот разговор сейчас трактуют как начало того, что позже назовут второй фазой, – предпринятой вопреки официальным решениям комитета-40, которые в ретроспективе стали первой фазой, – с таким ликованием разоблаченными комитетами конгресса. В том, что касается второй фазы, то результатов меньше, чем кажется на первый взгляд. Как я много раз уже демонстрировал в этой книге, Никсон был склонен к высокопарным заявлениям, на которых он не настаивал, если ему становились ясны их последствия. Страх, что неосторожные гости поймут президента буквально, был действительно одной из причин того, почему Холдеман контролировал доступ к нему так строго. В случае со второй фазой, например, не было не только расходов на сумму в 10 млн долларов; никакой конкретной суммы вообще не откладывалось. Расходы, если таковые и были, не могли достигать более нескольких тысяч долларов. Все не выходило никогда за пределы зондажа и изучения возможностей, даже в восприятии Хелмса.

Более того, в то время как президентские эскапады, несомненно, дали толчок и придали срочность заходов на чилийских военных, как, впрочем, и к выполнению плана «Руба Голдберга», все шло параллельно выводам, к которым ведомства приходили сами по себе. Путем регулярного механизма комитета-40 (первая фаза) посольство получило указания тесно координировать свои действия с деятельностью ЦРУ, вытекающей из беседы Хелмса с Никсоном. Вторая фаза явилась проявлением глубокого недоверия Никсона к механизму Государственного департамента, который он подозревал в игнорировании рассмотрения его пожеланий. В данном случае он был неправ, потому что после избрания Альенде значительных расхождений между ведомствами практически не было.

Никсона в разное время информировал о ходе второй фазы Том Карамессинес, руководитель тайных операций ЦРУ, и каждый раз в пессимистических тонах. Все сообщения ЦРУ Хэйгу и мне также носили негативный оттенок. Работа по этой фазе была прекращена мной 15 октября, как я покажу далее, по истечении одного месяца. Никсон это решение одобрил. На первой фазе при полной поддержке Государственного департамента делалась попытка поддержать шаг военных с целью начать новые выборы во многом в соответствии с курсом, желательным президенту. Но все кончилось таким же провалом, и попытки были прекращены – на этот раз комитетом-40.

Какой направленности ни была бы эта деятельность, будь то первая фаза (официальный подход комитета-40) или вторая фаза (односторонние действия ЦРУ), дискуссия все больше сводилась к роли чилийских военных. К 21 сентября стало ясно, что Фрей не проводит никаких планов, которые завершились бы его собственным переизбранием. Изобретательный ум Корри теперь занялся маневрированием, – явно подсказанным помощниками Фрея, – на основании которого ключевые члены кабинета уходят в отставку и подговаривают своих коллег последовать их примеру. Это дало бы Фрею предлог, если бы он захотел, заменить их военными офицерами. Другими словами, у Фрея должны были бы появиться средства для того, чтобы вызвать конституционный кризис, – предназначенный, как и по всем другим схемам, на проведение еще одних выборов, с тем, чтобы страна могла выбрать между Фреем и Альенде, между демократией и потенциальной диктатурой. Были сомнения относительно готовности Фрея пойти на это. Главным препятствием, однако, считался главнокомандующий чилийской армии генерал Шнайдер, который занял позицию, считая, что от политиков, ввергших Чили в такую переделку, следовало освобождаться. Другим камнем преткновения, как сообщалось, было опасение чилийских военных того, что, если они начнут действовать, то к ним станут относиться как к греческой хунте, – то есть лишат помощи Соединенных Штатов, и левые по всему миру будут третировать их.

Комитет-40 в силу этого уполномочил Корри обратиться к узкому кругу военных руководителей. Следовало довести до их сведения, что их участие в деле не нанесет ущерб американской военной помощи. Я не могу определить из моих записей, были ли переданы эти послания, когда и кому конкретно.

С 26 сентября по 5 октября меня не было в Вашингтоне, так как я сперва отправился в Париж на встречу с северными вьетнамцами, а затем вечером 27 сентября присоединился к Никсону в Риме в его поездке по средиземноморским странам. При каждой возможности Никсон стремился побудить дружественные правительства использовать свое влияние в Чили, чтобы не допустить вступления в должность Альенде или, по крайней мере, не рассматривать его победу как предопределенную. Он обнаружил, что не одинок в своей озабоченности будущим Чили.

29 сентября прошло заседание комитета-40 в мое отсутствие, под председательством заместителя Государственного секретаря Джонсона, на котором был сделан вывод о том, что чилийские военные будут двигаться в сторону новых выборов только в том случае, если будут опасаться экономического кризиса и прекращения военной помощи от Соединенных Штатов, если они не сделают никаких шагов. Шаги по информированию чилийских военных о том, что эти риски имеют реальную основу, были одобрены в мое отсутствие. Для острастки были прерваны каналы поставки военной помощи. На состоявшемся 6 октября после возвращения президента заседании комитета-40 мы столкнулись все с теми же проблемами, что стояли перед нами до нашего отъезда. Фрей не только не предпринял никаких действий; он ничего не сделал, чтобы не допустить одобрения с некоторыми оговорками съездом христианско-демократической партии 5 октября выборов Альенде чилийским конгрессом. Гамбит «Руба Голдберга» теперь окончательно приказал долго жить. Конгресс в Чили наверняка проголосует за Альенде. Уходило время и для пути к конституционному кризису в результате варианта с отставкой кабинета. Единственной оставшейся возможностью для недопущения вступления Альенде в должность был военный переворот в качестве прелюдии к новым выборам. Отражая консенсус, Алекс Джонсон и я направили совместное послание Корри по закрытым каналам – в рамках первой фазы – с просьбой к нему обстоятельнее разъяснить военным серьезность последствий президентства Альенде и передачей ему указания вновь подтвердить заверения относительно продолжения американской военной помощи, если они начнут действовать.

Первая и вторая фазы фактически начали сливаться в одну. 10 октября Центральное разведывательное управление доложило генералу Хэйгу – в рамках второй фазы – о том, что перспективы военного переворота были еще более слабыми, чем раньше. 14 октября представитель ЦРУ Том Карамессинес докладывал комитету-40 – в рамках первой фазы – о том, что «почвы для переворота в настоящее время не существует». Я высказал свое мнение присутствующим, что в нашем распоряжении осталось мало средств, с помощью которых мы могли бы повлиять на чилийскую ситуацию тем или иным способом. 15 октября я получил аналогичную информацию от Карамессинеса в рамках второй фазы. Единственной остающейся возможностью был дилетантский заговор, организованный генералом Роберто Вио похитить генерала Шнайдера и вывезти его в Аргентину. Я доложил Никсону: «Я встречался с Карамессинесом сегодня. Все выглядит безысходным. Я все отверг. Ничто не может быть хуже неудачного переворота». Никсон согласился. Он теперь смирился с президентством Альенде. Его главной озабоченностью было удержать Госдеп от настаивания перед ним на возобновлении отношений помощи правительству Альенде. Если Альенде национализирует американскую собственность, как приказал он, немедленно должна быть применена поправка Хикенлупера.

Карамессинес унес с собой после встречи со мной 15 октября указание остановить выполнение заговорщического плана генерала Вио и общий мандат на «сохранение наших вкладов» в Чили на случай (явно отдаленный) возникновения какой-то иной возможности. ЦРУ передало это указание группе Вио 17 октября; наша резидентура в Сантьяго уведомила их в том, что их план потерпит поражение, а, следовательно, будет иметь неприятные последствия, поэтому его не стоит выполнять.

Отдельный комитет сената, предположительно расследующий планы убийств, разрабатываемые правительством Соединенных Штатов, уделил огромное внимание в своем докладе за 1975 год рассуждениям о том, что либо Ал Хэйг, либо я вводили в заблуждение комитет по разведке, когда выступали с показаниями о том, что планирование переворота было прекращено 15 октября или что ЦРУ продолжало действовать, не имея на то указаний. Факты таковы. Сенатский отдельный комитет обнаружил вторую группу заговорщиков в дополнение к группе Вио, с которой ЦРУ поддерживало контакт и которая замышляла похитить генерала Шнайдера. Ни Хэйг, ни я не знали ничего об их существовании по той простой причине, что они никогда ничего не предпринимали. Когда я приказал прекратить планы относительно заговора 15 октября 1970 года, Никсон, Хэйг и я посчитали это концом как первой, так и второй фазы. Сотрудники ЦРУ в Чили со всей очевидностью полагали, что приказ относился только к Вио; они считали, что могли свободно продолжать дело со второй группой заговорщиков, о которой Белый дом ничего не знал. Они 19 октября выдали им три пистолета-пулемета, не поставив в известность никого в Белом доме. Военных заговорщиков, которым было нужно иностранное оружие, нельзя рассматривать серьезно. И они таковыми не были. В комедии ошибок, достойной «Кистоунских полицейских»[221], заговорщики должны были похитить Шнайдера в его автомобиле после официального обеда 19 октября. Они упустили его, потому что он отбыл в другой машине. На следующий день они предприняли новую попытку, но потеряли машину Шнайдера из виду в автомобильном потоке на улицах Сантьяго. Оружие было возвращено не использованным в нашу резидентуру в Сантьяго. Заговорщики ушли в заслуженную безвестность, которой они мило наслаждались до тех пор, пока об их подвигах не раструбил сенатский комитет.

Затем 22 октября группа Вио, которой прямо было сказано отказаться от выступления представителями ЦРУ 17 октября, стали действовать по собственной инициативе вопреки указаниям ЦРУ и без нашего ведома. Она попыталась выкрасть генерала Шнайдера и связала его. Шнайдер вытащил пистолет в порядке самообороны и был смертельно ранен в перестрелке. Смерть генерала Шнайдера в ходе неумелого заговора похищения, который мы приказали отменить и которому не оказывали никакой поддержки, никакого одобрения, является знаковым событием в расследовании сенатского отдельного комитета в отношении заговоров правительства США, направленных на убийство иностранных лидеров. Среди всех такого рода выпадов сенатский комитет действительно выяснил, что не было заговора США в отношении убийства генерала Шнайдера. На самом деле никто не планировал убийство, даже генерал Вио. Убийство никогда не обсуждалось и не подразумевалось ни по одной теме заседаний комитета-40 во время моего пребывания в должности помощника президента. Оно даже не рассматривалось как часть второй фазы. Вио планировал похищение – и мы сказали ему, чтобы он этого не делал. Вторая группа заговорщиков ничего не сделала вообще. И все планы как первой, так и второй фаз, даже отмененные планы с участием военных, были предназначены для того, чтобы вызвать новые выборы, цель которых состояла в проверке по ходу избирательной кампании из двух претендентов готовности чилийского народа получить демократического президента или открыто ленинистского типа. Было совершенно очевидно, что в гонке из двух кандидатов чилийский народ выбрал бы реформистского демократа Эдуардо Фрея.

После 15 октября наше внимание было обращено на период после вступления в должность Альенде. 17 октября я созвал встречу старшей группы анализа для обсуждения наших возможных вариантов после инаугурации Альенде. 18 октября – еще до начала всех попыток совершить переворот – я отправил президенту памятную записку, которая не оставляла сомнений в том, что на самом высочайшем уровне все наши мысли о перевороте были прекращены: «Как представляется, сейчас совершенно очевидно, что Альенде будет избран президентом Чили 24 октября в ходе тура выборов, проводимых конгрессом».

Я считаю, что мы были правы в нашей оценке угроз нашим интересам и интересам Западного полушария от вступления Альенде на пост президента. Решение, к которому мы стремились, состояло в том, чтобы продвигать четкий народный выбор между демократическими и тоталитарными силами. Мне казалось правильным тогда оказывать содействие таким усилиям, и это представляется мне таким же и сегодня. Я не приемлю предположения о том, что Соединенным Штатам не положено заниматься делами в серой зоне между дипломатией и военной интервенцией, в теневом мире, в котором наши противники имеют в качестве своих инструментов целые политические партии, как свои собственные используют бесконечно огромные иностранные ресурсы и бесчисленное количество организаций в качестве ширм прикрытия для маскирования их роли. Попытка была сделана любительски, в виде импровизации, совершенной в состоянии паники и исполненной в большом смятении. «Тайные операции» никогда так и не начались; в отличие от 1964 года мы мало что сделали и делали все с опозданием. Альенде вступил в должность; никакого переворота не было; у нас больше не было контактов, предназначенных для организации такового после октября 1970 года (несмотря на некоторые ложные и ошибочные инсинуации в докладе сената). Когда Альенде был окончательно свергнут, это было в результате его собственной некомпетентности и непримиримости; военные руководители без всяких консультаций с нами выступили против него по своей собственной инициативе, потому что были убеждены в том, что он был намерен захватить всю власть и готовился организовать свой собственный переворот с этой целью. У них были все основания так полагать – но об этом в моем втором томе.

Инаугурация Альенде

После 15 октября была признана невозможность предотвратить вступление Альенде на пост президента, и старшие официальные лица все больше стали заниматься проблемами отношений с правительством Альенде. Посол Корри, который ранее настаивал на том, что модус вивенди, своего рода сосуществование, с Альенде невозможно, изменил свое мнение и уже рекомендовал немедленно начать переговоры с новоизбранным президентом. Поскольку Альенде было нужно международное признание и законный статус, как теперь утверждал Корри, и поскольку это требовало нашего признания, нам следовало бы предложить отказ от враждебности в ответ на чилийскую сдержанность, особенно в вопросах об экспроприации. Я дал Корри возможность представить свои взгляды Никсону 15 октября. Никсон смирился с приходом к власти Альенде, но не с сотрудничеством с ним. Он ответил уклончиво, и с тех пор относил Корри к разряду «придурков».

Рекомендация Корри продемонстрировала дилемму нашей политики. Я так обрисовал ее для старшей группы анализа 17 октября:

«Если мы открыто и поспешно продемонстрируем свою враждебность, то наше отношение сплотит националистов вокруг Альенде. Если, с другой стороны, мы займем примирительную позицию, то рискуем произвести впечатление слабых или безразличных в отношении установления марксистского правительства в Западном полушарии».

После встречи накануне я пришел к выводу о том, что никто не верит в возможность долгосрочного примирения. Перед нами только стоит выбор в плане тактики. Вопрос в том, что лучше: либо если конфронтация будет выглядеть результатом действий самого Альенде, либо США следует начать действовать без промедления с позиций воинственной враждебности.

На следующий день я обрисовал состояние дел президенту. Я написал ему, что инаугурация Альенде, как отмечено выше, теперь не вызывает сомнений[222]. Правительство США было единодушно в том, что он является твердым, преданным марксистом с сильными антиамериканскими настроениями, который попытается установить тесные связи с Кубой и Советским Союзом, возглавить оппозицию влиянию США в нашем полушарии и на постоянной основе проводить враждебную нам политику. Он почти, несомненно, экспроприирует американские капиталовложения и, не исключено, без надлежащей компенсации. Само существование такого правительства неизбежно поощрит враждебные нам элементы в других латиноамериканских странах. Разумеется, Альенде начал правление, имея слабые позиции. Коалиция, поддерживавшая его, была фрагментарной; экономика разваливалась. Демократические традиции Чили на какое-то время мешали бы его шагам, направленным на создание тоталитарного государства. Военные ему не доверяли. «Для того чтобы справиться с этими трудностями, – писал я Никсону, – почти со стопроцентной неизбежностью будет сделана попытка придать «плану действий» Альенде законный и респектабельный вид; он должен заверить сомневающихся и озабоченных и действовать осторожно, чтобы избежать преждевременной оппозиции себе; согласно плану, оппозиция должна оставаться расколотой, а ее власть будет урезаться кусок за куском, насколько это в его силах. Имея собственный план действий и выбрав для себя соответствующие темпы, он, со всей вероятностью, будет иметь все возможности и научится консолидировать свою власть, а также нейтрализовать оппозицию через один-два года».

Таким образом, перед нами стояла дилемма, в которой наша политика примирения не работала бы. «Альенде не собирается добровольно корректировать свои цели, и он также не собирается проявлять хоть какой-то интерес к переговорам в плане такой корректировки, чтобы уживаться с нами. Политика США, направленная на поиски примирения с ним, таким образом, вряд ли оттолкнет его от антиамериканского курса, если он захочет и будет способен его занять». Другими словами, наш настоящий выбор заключается в том, что был определен старшей группой анализа: занимать ли нам сразу открыто враждебный подход или лучше будет занять «правильную», но «холодную» позицию, оставив на усмотрение самого Альенде возможность идти на конфронтацию. Я убедил президента поставить этот вопрос на рассмотрение на заседании Совета национальной безопасности. Я четко обозначил, что предпочел бы избежать конфронтации и занять «холодную, но правильную» позицию.

Следовало, однако, немедленно решить ряд специфических протокольных вопросов. Они касались нашей официальной реакции на теперь уже неизбежную инаугурацию Альенде. Я предложил, чтобы Рон Циглер объявил, что мы приняли во внимание выборы Альенде и что наши будущие отношения будут определяться в зависимости от решения самой Чили, что мы направим небольшую делегацию низкого уровня во главе с помощником Государственного секретаря Чарльзом Мейером для участия в церемонии, возобновим прямые поставки вооружения чилийским военным. Я рекомендовал, чтобы мы закрыли нашу станцию ВВС тестирования атмосферы в Чили (поскольку Альенде непременно потребовал бы этого) и консультировались с ключевыми латиноамериканскими правительствами в попытке координации политики в отношении нового чилийского президента по всему нашему полушарию.

Никсон одобрил все мои рекомендации. Они были пересланы в ведомства 21 октября. Чилийский конгресс проголосовал за избрание Альенде президентом 24 октября. 30 октября я поддержал рекомендацию Государственного департамента, чтобы помощник Государственного секретаря Мейер был уполномочен передать послание с поздравлением, в том смысле, что президент Никсон осознает ту великую честь и ответственность, возложенную на Альенде чилийским народом. Это было немногословное послание, и я настаивал на том, чтобы его передали устно, а не в письменном виде, но при этом были соблюдены все необходимые вежливые формы и оставался путь для примирительного ответа, если бы Альенде выбрал такой путь.

30 октября Альенде объявил состав своего нового кабинета из 15 министров. Все ключевые экономические посты и портфели для партийных назначенцев были отданы коммунистической партии (министерства финансов, общественных работ и труда); министерство экономики было отдано в руки независимого, но очень близкого коммунистам; четыре поста ушли в собственную социалистическую партию Альенде (министерство внутренних дел, иностранных дел, жилищного строительства и секретариат президента); семь других постов ушли в различные другие радикальные и отколовшиеся партии. Новый министр иностранных дел Клодомиро Альмейда был настолько левым, что в прошлом выступал против советских позиций из восхищения более радикальными китайскими коммунистами и кубинцами.

В своем последнем обращении к нации 31 октября уходящий президент Фрей констатировал свое намерение оставаться политически активным в качестве конструктивного оппонента Администрации Альенде. Он призвал чилийцев защищать демократию, предупредил против превращения университетов в поля политических сражений и, как представляется, отражал широко распространенную озабоченность будущим политических свобод при Альенде.

Альенде был приведен к присяге на совместном заседании конгресса 3 ноября. Он обещал «сохранять целостность и независимость нации и гарантировать конституцию и действовать в соответствии с конституцией». Он также призвал чилийцев «трудиться и идти на жертвы», необходимые для созидания социализма. Присутствовали на церемонии инаугурации представители из более чем 60 зарубежных стран, включая неофициальные делегации из Северного Вьетнама, Китайской Народной Республики, Восточной Германии и Кубы (последнюю возглавлял давний руководитель Коммунистической партии Карлос Рафаэль Родригес). Об антиамериканской направленности заранее можно было судить по приглашению на инаугурацию также и руководства Пуэрто-Риканской независимой партии. В открытых заявлениях, имеющих отношение к празднованиям, Альенде, как утверждают, говорил о том, что собирается провести общенародный плебисцит, если конгресс (в котором его Народное единство контролировало только 90 из 200 мест) отвергнет «новые формы» правления, которые он, возможно, предложит[223]. 5 ноября в речи на митинге, увенчавшем трехдневные торжества, Альенде пообещал создание «республики рабочего класса» и обвинил капиталистическую систему социально-экономического неравенства. Он намекнул на проведение крупной программы национализации.

Чарльз Мейер был принят Альенде и вручил послание Никсона. Альенде не продемонстрировал никаких свидетельств примирительного подхода. Общее направление его администрации было определено. Несколько дней спустя, например, памятник Че Геваре был торжественно открыт в рабочем пригороде Сан-Мигель. Латиноамериканские революционные боевики, включая генерального секретаря кубинской рабочей федерации, присутствовали на открытии памятника, которое было ознаменовано пением толпы национального гимна Чили и Кубы[224].

Именно в такой обстановке Совет национальной безопасности собрался на свое заседание 6 ноября для рассмотрения политики в отношении Чили. И обстановка эта едва ли стала лучше в результате проверенного сообщения того дня, в котором описывалась тайная встреча между Альенде и членами чилийской армии национального освобождения, радикальной группировки, созданной для продвижения революции в Боливии. Говорят, что Альенде пообещал, что как только его администрация прочно утвердится у власти, Чили превратится в центр оказания помощи и подготовки латиноамериканских революционных организаций, стремящихся «освободить» свои страны путем вооруженной борьбы.

Никсон принял, тем не менее, консенсус относительно выработки «холодного, но правильного» подхода. Он выразил озабоченность в связи с успешным укреплением власти Альенде, которое усилило бы всех наших противников по всей Латинской Америке и могло бы сподвигнуть всех колеблющихся на противостояние в отношении нас. Но Никсон согласился, что открытое проявление враждебности могло бы сыграть на руку Альенде. В силу этого Никсон решил вести политику, которая воплотилась в директиве, вышедшей 9 ноября. В ней подтверждалось, что открытая позиция Соединенных Штатов будет «правильной и холодной, чтобы не давать правительству Альенде основу для мобилизации внутренней и международной поддержки с целью укрепления его режима». Но в ней также содержался призыв к накоплению давления с целью недопущения консолидации «коммунистического государства в Чили, враждебного интересам Соединенных Штатов и другим странам этого полушария». Президент приказал, чтобы не выдавались никакие гарантии новым частным инвестициям, а старые, по возможности, прекращали свое действие, и чтобы мы использовали свое влияние в международных финансовых учреждениях для ограничения выдачи кредитов или иной финансовой помощи Чили. Никаких новых двусторонних экономических обязательств впредь не должно приниматься. Однако исключение было сделано для гуманитарных программ. Действующие обязательства будут выполняться.

Директива носила строгий характер, но была менее радикальной и решительной, чем производила впечатление. (Она, к примеру, была менее суровой, чем политика, позже применявшаяся против Аугусто Пиночета в Чили или Анастасио Сомосы из Никарагуа.) При новой политике чилийского правительства национализации без выплаты компенсации, нацеленной на то, чтобы воспрепятствовать частному инвестированию, с раздуванием правительством инфляции, достигшей уровня примерно 350 процентов (на день смерти Альенде), разрушением среднего класса и с дефолтом по выплатам международных долгов в 1971 году кредитоспособность Чили значительно упала в период с 1971 по 1973 год, независимо от политики, проводимой Соединенными Штатами в международных банковских институтах. Для международных финансовых учреждений, неважно, национальных или международных, было бы совершенно неблагоразумно выдавать значительные кредиты тому, кто в декларации во время избирательной кампании 1970 года («Первые 40 мер народного правительства») обещал «игнорировать обязательства по Международному валютному фонду, или тому, кто в своей программе Народного единства 1970 года объявил о намерении «экспроприации империалистического капитала и… увеличении наших возможностей самофинансирования нашей деятельности», и тому, кто рассматривал «совершенно необходимым пересмотреть, осудить и отвергнуть, как предполагает каждый случай, те договоры и соглашения, которые включают обязательства, ограничивающие наш суверенитет и, в частности, договора о поддержке на основе взаимности, пакты о взаимной помощи или другие пакты, которые Чили заключили с США».

Касаемо двусторонних программ помощи со стороны Соединенных Штатов, помощь в виде субсидий, как было упомянуто, была прекращена в 1968 году, когда Фрей еще оставался президентом. Программы займов сократились до всего лишь 40 млн долларов США в 1969 году и 70 млн долларов в 1970 году. Даже при Альенде на представляемые в виде исключения программы гуманитарной помощи было выделено 16,8 млн долларов США в рамках программы «продовольствие ради мира». Около 250 тысяч долларов было выделено на отдельные случаи оказания помощи при чрезвычайных обстоятельствах, и со стороны США были выделены льготные кредиты в рамках Межамериканского банка развития двум чилийским университетам в январе 1971 года. И сохранялся корпус мира. Пока Альенде оставался у власти, Соединенные Штаты также выделили 42 млн долларов США военной помощи, согласились на реструктуризацию долга Чили в размере около 250 млн, приняли участие в кредитах по линии МВФ на сумму 82,3 млн долларов и выполняли прежние обязательства по оказанию помощи на общую сумму примерно в 25 млн долларов США. Таким образом, Чили при Альенде оставались самым крупным получателем официальной американской помощи на душу населения в Латинской Америке. В общей сложности Альенде получил новые кредиты в размере примерно 950 млн долларов из разных источников, в том числе более 600 млн из коммунистических источников[225]. Как это ни болезненно признавать тем, кто выискивает внешние факторы устроенных марксистами экономических катастроф, не американское экономическое давление, а собственная политика Альенде привела его к падению.

Альенде недолго ждал, чтобы начать выполнять свою программу. 12 ноября он объявил о восстановлении дипломатических отношений с Кубой, в противоречие с резолюцией ОАГ 1964 года, которую Альенде осудил как не имеющую никаких «юридических и моральных оснований». Новое соглашение обговорил на переговорах во время инаугурации Альенде Карлос Рафаэль Родригес. Государственный департамент отреагировал на следующий день заявлением, в котором выражалось «сожаление» по поводу того, что Чили стала действовать, не использовав консультативный механизм ОАГ. Правительство Альенде также быстро подписало пакт с северокорейской делегацией. Не упоминая об установлении дипломатических отношений, этот документ, тем не менее, содержал признание де-факто. Чили срочно вышла из комиссии ООН по Корее.

Первый шаг Альенде против американской промышленности был сделан 20 ноября, когда он приказал в соответствии с положениями закона о труде 1945 года осуществить административное поглощение двух чилийских компаний, контролируемых американскими компаниями «Медь Северной Индианы» и «Ралстон пурина». Альенде обвинил их в том, что эти компании преднамеренно лишили чилийцев рабочих мест. За этим последовало выступление 26 ноября, – на пленуме Коммунистической партии, – в котором он объявил, что его правительство вскоре предложит законодательство, направленное на национализацию капиталовложений США, как и чилийских, и зарубежных банков, страховых учреждений и неопределенной промышленной собственности. Сообщалось, что законодательство будет, вероятно, сопровождаться предложением наделить правительство полномочиями вступать во владение рабочими установками (такими, как промышленные и горные предприятия), как и находящейся в частной собственности землей (уже официально принято). За этим выступлением последовало раскрытие планов крупномасштабной национализации базовой промышленности и установления централизованного планирования и управления промышленностью, банковским делом, торговлей и сельским хозяйством, как и было обещано в его программе 1970 года. Министр финансов Альенде, который обрисовал в общих чертах экономическую программу комитету чилийского конгресса, возложил всю вину за экономические проблемы Чили на «капиталистическую систему» и на иностранных, особенно американских, инвесторов.

В течение месяца Альенде амнистировал сотни революционных террористов, принадлежащих к организации МИР (Левое революционное движение), – которая находилась левее даже коммунистов, выступая за захват власти при помощи насилия. В течение года – в 1971 году – разыгрывая слом единства в полушарии, Фидель Кастро нанес визит в Чили, который длился почти месяц. Поездка завершилась совместным коммюнике, подтверждающим «совместную борьбу» и «совместные взгляды обоих правительств и народов при анализе ситуации в мире», осуждающим «империалистическую интервенцию» во Вьетнаме, приветствующим «кризис капиталистической монетарной системы» и «постепенный существенный рост экономической, политической, социальной и технической мощи социалистического лагеря».

Со временем кубинский зять Альенде, Луис Фернандес де Онья, который был активно вовлечен в планирование боливийской экспедиции Че Гевары, получил кабинет в президентском дворце в Сантьяго. Альенде организовал собственные силы безопасности, состоящие преимущественно из экстремистских членов террористической группы МИР, не подчиняющиеся существующей армии и полицейским структурам. Он тайно ввез огромные количества кубинского оружия для того, чтобы вооружить сторонников для уличных боев – интересная процедура для «конституционно избранного» президента. От 10 до 15 тысяч иностранцев без виз въехало в страну, чтобы оказать помощь в организации левой герильи для ведения партизанской войны в Чили и террористической деятельности в соседних странах. Были предприняты попытки сломать военную структуру; младшие офицеры устроили переворот для того, чтобы захватить военно-морские силы с молчаливого одобрения президента в 1971 году.

Миф о том, что Альенде был демократом, насаждался настолько усердно, насколько он был лжив. Факт состоит в том, что различные меры, предпринятые правительством Альенде, 26 мая 1973 года были объявлены чилийским Верховным судом неконституционными и вне закона, а палатой депутатов – 22 августа 1973 года. Именно оппозиция, которую он сам пробудил внутри Чили, привела в действие военный переворот 1973 года, в концепции, планировании и выполнении которого мы не играли вообще никакой роли.

В ноябре 1970 года все это было еще очень далеко. Мы были не в состоянии помешать приходу Альенде к власти. Мы были открыты к примирению и сотрудничеству, если бы Альенде, вопреки всем ожиданиям, был бы готов к этому. Но мы также были готовы и к защите собственных интересов в случае более правдоподобного развития событий, если бы Альенде сдержал все свои обещания.

Итак, Чили заняли свою нишу в нашей осени кризисов. Мы выиграли в Иордании и в Сьенфуэгосе, но нам предстояло выдержать брошенный нам вызов в Западном полушарии. Наши дискуссии обострили собственные возможности справляться с другими будущими кризисами. Мы выдержали все испытания, несмотря на их сложность, поскольку они происходили практически одновременно и так близко, начиная с мучительного опыта ситуации в Камбодже. Борясь с навалившимися на нас проблемами, мы могли теперь попытаться отформатировать события в свете наших собственных целей.

XVIII. Приглашение в Пекин

Конец варшавского канала

Внешне, казалось бы, не было ничего примечательного в первой официальной встрече за время администрации Никсона между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой. Она произошла в Варшаве в китайском посольстве 20 января 1970 года, когда наш посол в Польше Уолтер Стессел сидел за столом напротив Лэй Яна, поверенного в делах Китайской Народной Республики. Это была первая встреча за два года, но встречи на уровне послов такого рода проводились спорадически в течение 15 лет, и их главное значение, как представляется, заключалось в том, что они представляли собой самые длительные переговоры, которые не могли быть нацелены на какое-то одно важное достижение. Состоялись 134 встречи, и все они были безрезультатными. Повестка дня на 135-ю встречу была обречена на такого же рода бесплодность. Разница состояла в том, что после бюрократического кровопролития в Вашингтоне Стессел получил указание сказать нечто иное – и то же самое, как выяснилось, имел и Лэй Ян.

Главным камнем преткновения на предыдущих 134 встречах были наши отношения с Тайванем, классическая тема «Поправки-22»[226]: невозможно было представить никакого решения до тех пор, пока сохранялась американо-китайская враждебность, а враждебность никогда не закончилась бы до тех пор, пока не был бы урегулирован тайваньский вопрос. Другие вопросы, поднимавшиеся время от времени, были застарелыми проблемами, находившимися в режиме ожидания и представлявшими какое-то недоумение и недоразумение для двусторонних отношений: американские притязания на компенсацию национализированной собственности и долгов по объявленному дефолту; китайские усилия вернуть средства, вложенные в Соединенных Штатах и замороженные после 1949 года в соответствии с законом о торговле с врагом; наши усилия добиться освобождения американцев, содержащихся в тюрьмах в Китае; несколько спорадических попыток добиться доступа в Китай для американских газетчиков или изучить возможности для торговли.

Все известные темы должны были бы нудно повториться вновь и на 135-й встрече. Указания для нашей стороны готовило бюро по делам Восточной Азии и Тихого океана Государственного департамента, которое, не зная о письмах, отправленных китайцам в течение предыдущего года, не видело никаких причин в смене подхода, имевшего место на протяжении предыдущих 134 варшавских встреч, – ничем не заканчивавшихся, но также и не приводивших к какому-то фиаско или резкой конфронтации. Никсон, как и я, хотя и не был совершенно безразличен к традиционной повестке дня, увидел возможность в Варшаве передать новое и более значимое послание Китаю. Ни один из пунктов повестки не был в состоянии оказаться решаемым, а уж тем более оказаться решенным до тех пор, пока Пекин считал Соединенные Штаты своим главным иностранным противником, а Вашингтон видел в Китае источник всякого рода агрессии и революционной деятельности в Азии включая Вьетнам.

В течение 25 лет политики США рассматривали Китай как погруженное в раздумья, хаотичное, фанатичное и чужеродное царство, которое трудно понять и невозможно раскачать. Они были уверены в том, что Вьетнамская война является отражением китайского экспансионизма и что в истоках «культурной революции» лежит зацикленность в идеологической чистоте, чуждой, но нисколько не пугающей, американский темперамент. Со своей стороны, китайцы видели в масштабах наших усилий во Вьетнаме непропорциональность любым достижимым целям, а, отсюда, считали, что единственная рациональная цель этих усилий могла состоять в превращении Индокитая в плацдарм неизбежного нападения на Китай. Эти 20 лет тупика, – отражая искренние мнения, – ослепляли наших экспертов и, несомненно, их оппонентов в Китайской Народной Республике и не давали им возможности увидеть важную перемену: появление, пока еще туманно воспринимаемой общности интересов между Соединенными Штатами и Китаем. Руководители в двух странах начали, впервые в жизни целого поколения, рассматривать друг друга скорее через геополитическую, нежели идеологическую призму.

Движимый несомненным чувством угрозы советского наращивания сил на общей границе длиной в шесть с половиной тысяч километров, Китай хотел уменьшить количество своих противников и обрести новый противовес советскому давлению. Страдающая от травм, вызванных Вьетнамом, однако полная решимости формировать новую эру международных отношений, администрация Никсона была убеждена в том, что контакт с этой четвертой частью человечества мог бы открыть новые перспективы для нашей дипломатии. Обе стороны должны были действовать осмотрительно, нащупывая пути навстречу друг другу при помощи многозначительных, но сдержанных посланий и жестов, которые можно дезавуировать в случае отказа другой стороны. Совершенно не удивительно, что тонкие изменения, при помощи которых китайцы сигнализировали о своей готовности сменить курс, были сразу не замечены нашими специалистами. Проблема была запутана действиями из благих намерений, но довольно грубоватых по форме со стороны групп «китайской дружбы» в Америке.

Слишком многие из них основывали свои взгляды на абстрактных понятиях личной «доброй воли» или даже исторической вины, которые политикам было трудно примирить с реалиями американского национального интереса – или нового Китая. Китайцам была нужна не просто ничем не подкрепленная пустая благожелательность или даже не практические шаги, которые составляли суть предыдущего диалога, такие, как признание, членство в ООН, претензии, обмены. Они хотели стратегических заверений, часть которых снимала бы кошмар враждебного окружения. Именно это новая администрация и была готова обеспечить, а отсутствие у нее сентиментальности, за что ее так сильно осуждали, было позитивным качеством, поскольку совпадало с практическими потребностями Китая. Но нам нужно было преодолеть предубеждения двух десятилетий, парализующую хватку экспертов, распространяющуюся на различные установки, а также аномальное соперничество внутри самой администрации. Я считал, что мы не сможем ничего этого проделать до тех пор, пока не откажемся от происходящего в Варшаве загибающегося стандартного ритуала и особенно до тех пор, пока мы не установим переговоры на высоком уровне между специальными эмиссарами в одной из столиц, возможно, в Пекине.

Американские послы в Варшаве обычно не выбирались за их знание китайских дел. В силу этого для каждой встречи присылали сотрудника среднего уровня с текстом заявления, который с большим трудом проходил все согласования внутрибюрократического порядка и получал добро от дружественных стран. Наш посол зачитывал тогда это заявление; получал ответ, несомненно, выработанный по аналогичной схеме. Послам позволялось задать лишь несколько разъясняющих что-либо вопросов. На следующей встрече они зачитывали ответ, обстоятельно подготовленный заново в соответствующих столицах. На все это требовалось время, и это ни к чему не приводило. В преобладающей атмосфере недоверия ни одна из сторон не могла быть уверена в том, какая польза будет от искреннего высказывания реальных целей и взглядов. А недоверие не могло испариться без обсуждений, которые ничто бы не сдерживало. Я считал весьма важным перевести диалог на уровень, на котором участники переговоров могли бы включиться в разговор, предусматривающий какой-то компромисс, и были бы достаточно осведомлены о мышлении своих руководителей, чтобы сметь уловить стратегию, лежащую в основе их политики. Я хотел использовать встречу 20 января для демонстрации нашей готовности направить эмиссара в Пекин, и предложил президенту, что неважно, что будет сказано еще, если будут включены наши основные темы: что мы хотим начать по-новому; мы не станем участвовать в советско-американском кондоминиуме; мы стали бы вести дела не на основе идеологии, а на основе оценки взаимных интересов.

Ничто из этого не было приемлемо для тех, кто творил китайскую политику того времени. Каждая из этих тем неистово отвергалась, когда настал час готовить заявление для посла Стессела, которое он должен был зачитать 20 января. Специалисты по Азии не разделяли наши надежды на новый старт (частично по той причине, что не знали о происходившем по секретным каналам). Советские эксперты чувствовали себя не в своей тарелке из-за того, что Советский Союз будет противодействовать одному только факту ведения переговоров, а уж тем более из-за включения заверений относительно неприятия кондоминиума. Прогресс был обозначен в вопросе об отказе от применения силы в Тайваньском проливе, об участии в переговорах по контролю над вооружением или заверениях о мирном поведении в Азии, – ни один из которых Пекин даже не стал бы рассматривать, за исключением ситуации в более широком контексте. Что касается направления нашего эмиссара в Пекин, то одно только упоминание об этом вызывало паническую дрожь у наших чиновников, поскольку проведение таких переговоров, вероятнее всего, должно было быть за Белым домом и взято из рук Государственного департамента.

Бюрократическая схватка была урегулирована компромиссом сугубо традиционным бюрократическим способом: я уступил Госдепу по всем его любимым вопросам – ссылки на Тайвань, контроль над вооружениями, претензии/авуары, военнопленные и т. п. – в ответ на темы, которые считал существенными. Указания Стесселу в их конечном варианте были по-прежнему фактически ничего не говорящими, но, узнав о китайцах побольше, я пришел к пониманию, что недосказанность, каковы бы ни были ее мотивы, почти всегда впечатляла их. Китайцы, которые манипулировали иностранцами в течение трех сотен лет – и не без успеха, – склонны рассматривать настойчивое повторение отражением этакой утонченности.

Как оказалось, китайцы размышляли примерно в таком же русле, что и мы. На встрече 20 января Стессел зачитал заявление, повторявшее, что Соединенные Штаты не стремятся «вступить в кондоминиум с Советским Союзом, направленный против Китая». Он добавил одно предложение, деловая сухость которого затмила все бюрократическое славословие сказанного ранее: Соединенные Штаты «были бы готовы рассмотреть направление представителя в Пекин для прямых обсуждений с вашими официальными лицами или принять представителя вашего правительства в Вашингтоне для более детального изучения любой из тем, которые я упомянул в своих высказываниях сегодня, или других дел, о которых мы могли бы договориться».

Лэй Ян, китайский поверенный в делах, разумеется, не ответил на это поразительное отступление, но зачитал заявление, примечательное своим примирительным тоном в плане в целом обычной риторики по поводу Тайваня и двумя многозначительными предложениями, упрятанными среди знакомого многословия:

«Мы желаем рассмотреть и обсудить любые идеи и предложения, которые правительство США может выдвинуть в соответствии с пятью принципами мирного сосуществования, таким образом, реально помогающие уменьшить напряженность между Китаем и США. Эти переговоры могут либо по-прежнему проводиться на уровне послов, либо могут проходить на более высоком уровне или по другим каналам, приемлемым для обеих сторон».

Две официальные речи, подготовленные в столицах на расстоянии почти в 20 тысяч километров друг от друга, выдали фактически одно и то же предложение. Но характер варшавских встреч означал, что мы должны ждать месяц, прежде чем увидим, может ли эта идея быть продвинута на следующей встрече.

Меня вдохновило прочтенное сообщение в конце января о беседе между китайским премьером Чжоу Эньлаем и пакистанским послом в Пекине. Посол отметил, что, по его мнению, Чжоу Эньлай был, в первую очередь, озабочен Советским Союзом, во‑вторых, возрождением японского милитаризма. Что же касается Соединенных Штатов, то Чжоу со всей очевидностью рассматривал их как меньшую угрозу. Как представлялось, он был вполне готов к переговорам на высоком уровне с Соединенными Штатами, если бы мы проявили инициативу. Фактически, согласно этому сообщению, Чжоу Эньлай удивлялся явной нашей неготовностью «сделать такой же шаг, какой сделал Косыгин», – другими словами, направить высокопоставленное лицо в Пекин.

На всем протяжении Советы были страшно грубо-прямолинейными. На следующий день после варшавской встречи Добрынин появился в моем кабинете, стремясь получить информацию, совершенно не смущенный тем фактом, что сама Москва никогда не удостаивала нас такой любезности ни по одному вопросу. Когда я ушел от ответа на его вопрос, он сказал, что надеется на то, что мы не подумываем над тем, чтобы «использовать» Китай в качестве военной угрозы. Предположение выглядело настолько нелепо абсурдным, когда речь шла всего лишь о подготовленных выступлениях каждым послом, что я просто рассмеялся в ответ. Но другие сотрудники советского посольства делали аналогичные запросы на разных уровнях; несомненно, Пекин был «болезненной» точкой.

Пока мы ожидали варшавской встречи номер 136, мы удвоили наши усилия в поисках менее сдерживающих каналов. Одним из наказаний за 20 лет изоляции было то, что мы не имели ни малейшего представления, как нам подойти к китайским лидерам. Генри Кэбот Лодж представил меня одному своему другу, поверенному в делах западноевропейской страны в Пекине, который утверждал, что имеет доступ к китайскому руководству. С одобрения Никсона я послал этому дипломату сообщение, в котором указал на трудности проведения серьезных переговоров в Варшаве и предложил другой канал через нашего военного атташе в Париже, генерала Вернона Уолтерса (который показал себя таким искусным в деле организации моих секретных встреч с Ле Дык Тхо). Друг Лоджа взялся за поручение и затем каждые несколько недель после этого честно докладывал, что у него не было возможности передать его по адресу. В конце концов 10 месяцев спустя, 1 декабря 1970 года, он проинформировал нас, что должен вот-вот выполнить поручение, – я не представляю, что позволило ему так уверенно сообщать об этом, – но к тому времени мы уже установили альтернативный канал.

Варшавская встреча номер 136, запланированная на 20 февраля 1970 года, привела к очередному перетягиванию каната между Белым домом и Государственным департаментом. Мы столкнулись с вопросом, как нам реагировать, если, что казалось вполне вероятным, китайцы примут наше предложение направить эмиссара в Пекин или принять их посланца в Вашингтоне. Я хотел, чтобы Стессел обозначил договоренность в принципе и передал на усмотрение Вашингтона подготовку обстоятельного ответа. Государственный департамент высказал необычную рекомендацию, чтобы мы попридержали нашу собственную инициативу и просто приняли к сведению китайский ответ без какого-либо комментария. Помимо утраты контроля, – ничто не заставляет так реагировать бюрократический адреналин, как защита своих прерогатив, подвергающихся угрозам со стороны, – Госдеп был решительно не готов оказаться в положении ведомства, обязанного объяснять выбор нового места переговоров подозрительным союзникам, настойчивым нейтралам и постоянно подозрительному Советскому Союзу, не говоря уже о средствах массовой информации.

Я победил. Никсон приказал мне дать указание Стесселу отреагировать позитивно, разумеется, не оставив без внимания традиционное перечисление двусторонних проблем (Тайвань, претензии, авуары, военнопленные и т. п.), переживших все предыдущие 135 встреч. Для того чтобы удостовериться в том, что китайцы поняли изменение в нашем подходе, мы говорили о Китае с беспрецедентной обыденностью в докладе президента о внешней политике, который был опубликован за два дня до февральской встречи в Варшаве: «Китайцы великий и энергичный народ, который не может оставаться изолированным от международного сообщества. В перспективе нельзя себе представить стабильный и долгосрочный международный порядок без вклада со стороны этой страны с населением более 700 млн человек». Мы подчеркнули, что мы имеем дело не с риторикой, а с практической политикой. Ключом к нашим отношениям должны стать действия каждой стороны в отношении другой. В докладе со всей очевидностью отвергалось какое-либо желание занять чью-либо сторону в китайско-советском конфликте и, следовательно, какая бы то ни было идея кондоминиума:

«Наше желание к улучшению отношений не является тактическим средством использования столкновения между Китаем и Советским Союзом. Мы не видим для себя никаких выгод в разрастании этого конфликта, и у нас нет никаких намерений занять чью-либо сторону. Не заинтересованы Соединенные Штаты и в присоединении к какому-либо кондоминиуму или враждебной коалиции великих держав против любой из больших коммунистических стран. Наш подход совершенно очевиден – длительный мир будет невозможен до тех пор, пока некоторые страны рассматривают себя постоянными противниками других».

Более того, часть доклада, имевшая отношение к оборонной политике, как я уже упоминал, подчеркивала, что мы больше не рассматриваем Советский Союз и Китайскую Народную Республику единственным противником. Отныне наше военное планирование будет основываться на допущении о том, что совместная китайско-советская агрессия против нас перестала быть неминуемой вероятностью. Мы будем иметь дело с каждой страной отдельно на основе ее поведения в отношении нас.

Эти идеи были восприняты и правильно поняты. На 136-й встрече Лэй Ян сделал чрезвычайно миролюбивое заявление – и принял наше предложение направить эмиссара в Пекин. Казалось, мы были на грани прорыва. Если мы просигналили о смене подхода до варшавской встречи, то китайцы сделали это сразу же за ней. 22 февраля мы получили сообщение от пакистанского посла Хилали о том, что его президент Яхья Хан считает, что наши инициативы вдохновили китайцев. Эта фигура речи, несомненно, означала, что Яхья Хан получил информацию от самих китайцев, которые пока еще предпочитали действовать с нами косвенно, а не напрямую. Как считает Яхья Хан, китайцы теперь не были так сильно обеспокоены по поводу американо-советского сговора. Однако они были бы огорчены, если бы у Соединенных Штатов сложилось впечатление о том, что китайские заходы делаются из-за слабости или из страха. Перспективы постепенного прогресса были вполне благоприятны, особенно в связи с тем, что «вероятность расширения Вьетнамской войны представляется все меньше и меньше. Война между Китаем и США представляется сейчас отдаленной перспективой». Другими словами, Чжоу Эньлай понял нас. Он даже все это ухватил еще в начале 1970 года, что многие внутренние критики не сумели понять и признать: что мы уходим из Вьетнама. И он ответил на это явным намеком на то, что Китай не имеет намерений вступать во Вьетнамскую войну или ради этого затрагивать любой иной жизненно важный американский интерес.

Я немедленно ответил Хилали, что мы не можем контролировать различные гипотезы прессы, но Белый дом тщательно будет избегать каких бы то ни было комментариев, которые поставили бы под сомнение мотивы или мощь Китая. Я вновь предложил открыть канал, который больше бы подходил для конфиденциальных обменов, чем варшавские переговоры. Дорога в Пекин была открыта, если мы были готовы пройти по ней умело и со всей деликатностью.

Но накопившуюся за два десятилетия подозрительность было не так уж легко преодолеть. Теперь, когда мы оказались лицом к лицу с принятием китайцами нашего предложения, вновь выплыла на поверхность вся скрытая тревожность в нашем правительстве. На следующей варшавской встрече мы не смогли обойти вопрос, просто заполнив повестку дня любимым проектом каждого; даже самая искусная выработка указаний Стесселу не могла обойти без внимания главную реальность, суть которой состояла в том, что теперь нам надо было отвечать на китайское приглашение прибыть в Пекин.

Восточноазиатское бюро Госдепа считало, что поездка в Пекин без достижения предварительного прогресса по двусторонним проблемам, обсуждавшимся в течение 15 лет, означало бы уступку китайцам, и была чревато риском непонимания со стороны союзников, не говоря уже о враждебности со стороны Москвы. Бюро хотело, чтобы китайцы признали за нами наши главные азиатские озабоченности как входную плату за переговоры на высоком уровне. Я же придерживался того мнения, что двусторонние вопросы носили периферийный характер по сравнению с императивами, которые сейчас руководствовались китайцы. Только чрезвычайная озабоченность советскими целями могла бы объяснить китайское желание сесть за стол переговоров со страной, которую до сего времени называли не иначе как заклятый враг. Если я был прав, то китайцы на самом деле хотели обсудить глобальный баланс сил. Меня совершенно не волновала озабоченность Госдепа тем, что китайцы могли бы втянуть нас в затяжные унизительные переговоры в Пекине; они никак не могли хотеть унизить нас; приглашение в Пекин имело смысл только в том случае, если китайцы стремились сократить количество врагов. Само только открытие переговоров внесло бы революционные изменения в международные отношения демонстрацией того, что у нас появились возможности, которые прежде считались недоступными, и что мы были в состоянии выдвигать смелые инициативы, даже будучи под прессом войны во Вьетнаме.

Мнение Государственного департамента было обобщено в памятной записке Роджерса на имя президента от 10 марта, в которой предлагалась дата 19 марта для следующей варшавской встречи на уровне послов. Если мы давали президенту двое суток на размышления, то памятная записка была составлена по времени с прицелом на отсрочку проведения встречи. Китайцы не смогли бы приготовиться к встрече за такой короткий срок. А предложенная повестка дня делала маловероятным результативный исход встречи: соглашение в принципе о мирном урегулировании тайваньской проблемы, а также расширение торговли и взаимных контактов, некоторые односторонние жесты доброй воли с китайской стороны, такие, как освобождение американцев или расширение районов, открытых для поездок. Только после того как китайцы уступили бы по этим пунктам, что, как с оптимизмом рассчитывал Роджерс, займет «несколько» дополнительных варшавских встреч, можно будет без проблем обсуждать даже модальность миссии в Пекин на высоком уровне.

17 марта у меня был длительный официальный завтрак в ситуационной комнате с Маршаллом Грином, помощником Государственного секретаря по делам Восточной Азии и Тихого океана, во время которого он вновь настаивал на необходимости предварительного подтверждения китайской готовности удовлетворить наши озабоченности по двусторонним делам. После этого он написал мне личную записку, в которой суммировал свои страхи:

«Отправляться в Пекин без такого внесения ясности чревато серьезными рисками того, что Пекин сможет использовать нас в своих собственных целях в его взаимоотношениях с Советами, не дав нам никакой компенсации в плане наших двусторонних отношений с китайцами или в деле достижения прогресса в ослаблении напряженности в других частях мира, особенно в Юго-Восточной Азии. В силу этих же самых причин я считаю, что нам не следует предлагать обсуждать с китайцами такие модальности встречи, как средства связи, участников, ориентировочное время проведения, безопасность и т. п., до тех пор, пока мы не примем твердое и окончательное решение пойти на такую встречу. Наше обсуждение таких модальностей будет трактоваться как жесткое обязательство в отношении проведения встречи на высоком уровне со стороны Пекина, и может укрепить уверенность китайцев в том, что им нет необходимости обсуждать вопросы «по существу» с нами до тех пор, пока такая встреча не состоится. Принятие обязательства в данный момент будет, таким образом, означать ослабление нашей способности оказывать давление на китайцев сейчас с тем, чтобы они взяли на себя обязательство в дальнейшем в отношении их собственных намерений и переговорной позиции на встрече на высоком уровне».

Я не согласился с ним. Визит американского специального посланника в Пекин должен был вызвать геополитическую революцию; воздействие только на один Ханой стало бы очень и очень болезненным. Таковы были все «компенсирующие выгоды». В то же самое время я не мог представить себе, чтобы в Варшаве китайцы открыто отказались от принципов, менявших всю их политику в Азии, не имея ни малейшего представления о нашем всеобъемлющем подходе. Мы бы столкнулись, несомненно, с серьезными сложностями в отношениях с нашими азиатскими друзьями, но мы, так или иначе, столкнулись бы с большей частью всего этого по мере возвышения Китая, что он неизбежно, в конечном счете, сделал бы, выходя из им самим установленной изоляции. Соединенным Штатам следовало выбрать не пассивное созерцание стороннего наблюдателя, а позицию довольно целеустремленного архитектора происходящего.

Никсон разделял мои взгляды. В ходе нескольких разговоров он подчеркнул свое желание перенести место встречи в Пекин и направить специального представителя президента, а не обычного посла. Именно по этой причине Госдеп так норовисто вел себя по поводу всего этого предприятия. Никсон предложил мне обмануть аппарат Госдепа, позволив приятелю Лоджа, поверенному европейской страны в Пекине, проинформировать китайских руководителей о нашем принципиальном согласии направить президентского эмиссара. Мы тогда еще не знали, что этот будущий сводник дико переоценил свои возможности доступа к китайским руководителям, но поскольку он так и не вручил свое первое послание, я не видел смысла беспокоить его чем-то таким поразительным.

Эта внутренняя перепалка длилась неделю после даты, изначально определенной для начала собственно варшавской встречи. Чтобы завершить это дело до конца я отправил памятную записку в Госдеп 20 марта, предложив немедленную встречу в Варшаве и настояв на том, чтобы указание Стесселу отражало «позитивный» подход к идее переговоров на высоком уровне. Нам следовало также учесть намеки Лэй Яна о том, что и общие проблемы Дальнего Востока могли бы быть обсуждены, а не только традиционные китайско-американские вопросы. Госдеп ответил, что самый ранний срок, к которому он сможет подготовить «согласованное» заявление, будет 8 апреля (чем вызвал у меня некоторые так и не заданные вопросы, что именно он представил бы в не согласованном с ведомствами заявлении, если бы одобрили дату 19 марта). Эту дату я принял. Пекин ответил, предложив 15 апреля, хотя было ли это сделано из тактических или своих бюрократических соображений, не было известно[227]. Отсрочка дала возможность Госдепу придумать еще одну причину для отсрочки. Цзян Цзинго, заместитель премьер-министра Китайской Республики (Тайваня) и сын Чан Кайши, должен был посетить Вашингтон 22 апреля. Восточноазиатское бюро посчитало глупым назначать переговоры с Пекином в Варшаве в период за две недели до или через 10 дней после поездки (они никогда не рассказывали мне, откуда взялись эти цифры). С учетом этого Соединенные Штаты 1 апреля предложили китайцам 30 апреля или любое время после этого числа. Китайцы, уже к тому времени обозлившиеся, решили и сами поиграть в затягивание. Они прождали четыре недели, прежде чем дать ответ. 28 апреля они предложили дату 20 мая, и мы согласились.

Вообще было крайне необычно, что мы вообще получили хоть какой-то ответ. К 28 апреля Сианук в Пекине создал свое камбоджийское правительство в изгнании и освободительную армию. Чжоу Эньлай очень рьяно поддержал его дело. Южновьетнамские войска входили в район «Клюва попугая». Наши войска нацеливались на то, чтобы двинуться против убежищ. Перед лицом всего этого Китай принял продолжение переговоров, цель которых состояла в организации визита представителя империалистического врага в Пекин. И только 18 мая, то есть почти три недели спустя от начала нашей операции в Камбодже, китайцы выдали через агентство новостей «Синьхуа» («Новый Китай») краткое заявление о том, что в свете «наглого» вторжения в Камбоджу «китайское правительство считает больше не подходящим проведение 137-й встречи китайско-американских переговоров на уровне послов 20 мая, как было ранее запланировано. Что касается того, когда будет эта встреча проведена в будущем, будет решено позже путем консультаций между персоналом, находящимся на связи».

И это было к лучшему. Китай вряд ли участвовал бы в такой встрече, не сделав резкого обличительного выпада в наш адрес по поводу Индокитая. Взаимного раздражения было бы не избежать. Вместо этого отмена была совершена в самой сдержанной форме, какую можно было себе представить. Только время проведения, а не сам факт встречи считался «не подходящим». Китай дал ясно понять о своей готовности продолжать разговор и даже предлагал процедуру для его завершения. Будут случаться еще другие приостановки в силу событий, выходящих из-под контроля той или другой стороны, но с тех пор Китай и Соединенные Штаты никогда надолго не оставались без контактов.

Отмена встречи 20 мая была предопределена судьбой по еще одной причине. Наше правительство просто не было готово выступать с единых позиций. Разумеется, после многочисленных усилий мне удалось откорректировать указания для встречи 20 мая и исключить обсуждение технических аспектов визита спецпосланника, а также уполномочить Стессела провести разговор о взаимоотношении в более широком плане, особенно на Дальнем Востоке. Но изменения были сделаны с такой неохотой и упакованы напоказ в такую рутинную риторику, что Варшава со всей очевидностью не подходила для места проведения серьезных переговоров. Интерес Белого дома к разговору с Пекином относительно общих геополитических озабоченностей не мог быть реализован – или, по всей вероятности, даже понят – там. Варшавские переговоры так больше и не возобновились. Когда мы восстановили контакт позже в том году, это уже был иной канал с более острым фокусом.

Отношения в «треугольнике»

Расхождения в нашем правительстве по вопросам стратегии для варшавских переговоров были весьма серьезными, но их не было по общей желательности продолжения нашего примирительного подхода к Пекину. Государственный департамент умело снимал различные препоны на пути торговли и контактов, установленные во время Корейской войны. 16 марта официально были продлены еще на полгода запреты на поездки в Северный Вьетнам, на Кубу, в Северную Корею и в то, что тогда называлось материковым Китаем. Но фактически для Китая было сделано частичное исключение. Было объявлено, что отныне американские паспорта будут действительны для поездок туда с любыми «законными» целями. 29 апреля изготовленные в Америке компоненты и запасные части для продукции нестратегического назначения, произведенной в других странах, получили разрешение на экспорт в Китай. Практической целью было уменьшение всяких споров с дружественными странами по поводу экстерриториального характера нашего контроля. Основной целью был политический жест, который Пекин вряд мог истолковать как-то иначе.

Я оставался убежденным в том, что осторожные заходы Китая в отношении нас были вызваны быстрым и безустанным советским военным наращиванием на Дальнем Востоке. Перспектива военного конфликта вдоль китайско-советской границы маячила перед нами разными ужасными вариациями. Любой импровизированный ответ на такое ужасное событие был бы обязательно странноватым и, вероятно, неадекватным. На протяжении 1969 года я пытался получить план на случай чрезвычайной ситуации от нашего межведомственного механизма. Но министерства и ведомства считали наши варианты ужасными для рассмотрения, и поэтому представляли только осторожные отговорки: их перечень возможностей больше представлялся некоей страховкой от обвинений в недостатке дара предвидения, чем набором практических вариантов для президента. В начале 1970 года я решил попросить сотрудников моего аппарата разработать наши собственные планы, в результате чего получилось обширное и содержательное исследование, которое на протяжении нескольких лет служило нам в качестве основного планового документа. В одной книге несколько лет спустя этот план был осужден как еще один пример шага, предпринятого «втайне от остального правительства»; с нехарактерной для него скромностью автор, который покинул мой аппарат, не счел необходимым упомянуть, что именно он написал его![228]

Тем временем мы внимательно следили за состоянием китайско-советских отношений. В апреле 1970 года прошло сообщение о каком-то прогрессе на китайско-советских пограничных переговорах. Никсон прочитал об этом в утреннем выпуске информационного бюллетеня, чрезвычайно детальной подборке сообщений СМИ, подготовленной в течение ночи квалифицированной командой референтов Белого дома. Никсон обычно записывал комментарии на полях; комментарии эти отправлялись соответствующему члену аппарата с помпезным меморандумом, который младший помощник Холдемана писал в пассивном залоге, как будто записи Никсона были ударами молнии с высоты: «Поступила просьба, чтобы вы обратили внимание на сообщение, которое появилось…»). На этот раз я ответил, что, хотя прогресс на пограничных переговорах (что не было подтверждено) мог быть вызван китайским желанием добиться встреч на более высоком уровне с нами, подоплека происходящего никак не изменится:

«Мы знаем, что Советы чрезвычайно подозрительно относятся к китайской политике и намерениям, а китайцы дали ясно понять, что им не нужны «новые цари», как они теперь зовут советских руководителей. …Таким образом, по всей видимости, не требуется никаких значительных изменений в нашей стратегии в отношении коммунистического Китая. Китайцы, вероятно, по-прежнему хотят установить контакт с нами в качестве противовеса Советам. Имеется также, как представляется, определенный интерес с их стороны к развитию торговли с нами. Они, однако, может быть, считают, что нет большой срочности в продвижении вперед в деле с переговорами на более высоком уровне в Пекине, и мы можем столкнуться с ситуацией, когда сравнительно быстрый темп, который установился в наших контактах с китайцами в Варшаве с декабря 1969 года, замедлится».

Никсон обвел в кружок место, где упоминался Пекин, и написал от руки: «Надо сделать так, чтобы Госдеп не тянул резину с этим».

Все эти усилия и рассуждения временно оказались в заложниках у событий в Камбодже. Когда было объявлено о нападениях на схроны, нас обвиняли как внутри, так и за пределами правительства в торпедировании всяких надежд на улучшение отношений и с Москвой, и с Пекином. И действительно, даже говорили, что обе столицы теперь сблизятся в борьбе с нами. Но ничего даже отдаленно похожего на это не случилось. Имели место только обязательные словесные вспышки, и никаких действий какого бы то ни было порядка.

Как мы уже отметили в Главе XII, китайские заявления от 4 и 5 мая «сурово» предупредили Соединенные Штаты относительно их «грубых провокаций». Они утешали Ханой не обещанием увеличения помощи, а цитатой из заявления председателя Мао о том, что Соединенные Штаты являются «бумажным тигром» и что «огромные просторы Китая являются надежным тыловым районом» Вьетнама. Я сказал президенту: «Китайцы выступили с заявлением, фактически говорящим, что они не предпримут ничего конкретного».

События в Камбодже не только не свели двух коммунистических гигантов вместе, они создали новый плацдарм для соперничества, поскольку и Пекин, и Москва маневрировали за влияние на различные повстанческие силы в Индокитае. Сианук уютно устроился в изгнании в Пекине, расстроив планы как Москвы, так и Ханоя. И в более широком смысле сдержанная китайская и советская реакция на наши военные действия вновь показала возможности дипломатии в рамках «треугольника» в плане оказания помощи в прекращении войны. Стало совершенно ясно, что ни одна коммунистическая держава не станет рисковать резким разрывом с нами из-за Вьетнама, опасаясь, что мы всеми силами тогда поддержим другую сторону.

18 мая «Правда» опубликовала острую атаку на Китай, обвинив Китайскую Народную Республику в отказе от советских призывов к совместным действиям в Камбодже. Китайцы, остро реагирующие на такого рода обвинения, ответили, запустив свою самую тяжелую артиллерию, заявление, опубликованное 20 мая от имени Мао Цзэдуна под заголовком «Народы всего мира, сплачивайтесь и громите американских агрессоров и всех их приспешников!». Если убрать всю избыточную риторику, это заявление тоже раскрывало очень странное предупреждение. В своем анализе для президента я отмечал следующим образом:

«По существу… заявление носит весьма и весьма умеренный характер. Предлагается только «теплая поддержка» трех народов Индокитая, даже без обычной фразы о том, что Китай является «тыловым районом» этой борьбы[229]. Проводится тезис о том, что слабая страна может победить сильную страну, что может показаться слабым утешением в Ханое. В заявлении нет никаких угроз, в нем не предлагаются никакие обязательства, оно не содержит никаких личных оскорблений в Ваш адрес и избегает изложения позиций по спорным двусторонним вопросам.

В тактическом плане заявление Мао служит нескольким целям:

– Оно использует в пропагандистском плане Ваши действия в Камбодже.

– В нем ставится в личную заслугу Мао китайская поддержка Сианука.

– В нем Советы поставлены в неловкое положение тем, что прямо указывается, что 20 (других) стран признали Сианука (что Москва не сделала и никогда не собирается делать)».

На следующий день Ханой публично отблагодарил Мао, но сделал это в заявлении, в котором проскочило много тонких расхождений между его взглядами и позицией Пекина. В то время как Китай говорил о необходимости единого фронта народов Индокитая (ссылка, среди прочих, на многолетние расхождения между вьетнамскими и камбоджийскими коммунистами), Ханой привлек внимание к необходимости единого коммунистического мира, фактически предлагая Мао уладить свои разногласия с Москвой.

Заявление Мао дошло до Вашингтона в то время, когда Никсон был в особенно злобном настроении. Не дождавшись моего анализа, он приказал всем составным частям Седьмого флота, которые не были нужны во Вьетнаме, двинуться в Тайваньский пролив: «Все это хлам, но будет выглядеть воинственно. Я хочу, чтобы они знали, что нас не напугать, и мы не струсим. …Я не хочу никаких многословных документов. Никаких МИНБ[230]. Я хочу, чтобы ты связался с Мурером и сказал ему, что это приказ главнокомандующего. Можешь сказать и Лэйрду. Никакого пересмотра. Я хочу, чтобы они дошли туда в течение 24 часов». Это был один из тех приказов, невыполнение которых в течение суток, как понимали коллеги, будет на пользу общественному благополучию. И как я уже отмечал ранее, фраза «никакого пересмотра» подчеркивала неуверенность Никсона. После того как у нас появилась возможность обсудить реальное значение заявления Мао, Никсон отказался от нового перемещения в Тайваньском проливе. Не в наших национальных интересах было увязывать Камбоджу с безопасностью Китая. Мао открыл массу возможностей для возобновления долгого продвижения наших двух стран на пути друг к другу, и ничего нельзя было бы выиграть от прекращения этого движения в порыве досады.

К середине июня, когда страсти вокруг Камбоджи улеглись, мы, таким образом, попытались вновь возобновить контакты. 15 июня генерал Уолтерс получил указание подойти к своему китайскому коллеге в Париже, военному атташе по имени Фан Вэнь и сказать, что у него есть послание, которое он хотел бы вручить. Уолтерсу был передан текст, который он должен был зачитать и который содержал нашу к тому времени уже знакомую тему: поскольку варшавский форум был слишком на виду у всех и носил слишком формалистический характер, мы хотели бы открыть другой канал для конфиденциальной связи. Но наша система тайных каналов, которая так интересовала советских, не представляла пока никакого интереса для китайцев. Вероятно, они не понимали, как серьезное правительство могло управляться таким способом; если дело обстояло именно таким образом, то они были в этом не одиноки. (Позже они стали большими мастаками этого дела.) Доблестный Уолтерс дважды пытался передать свое послание, один раз летом, другой в начале сентября, но каждый раз безрезультатно. Оба раза Уолтерс отлавливал Фан Вэня и упоминал о поручении из Вашингтона, Фан Вэнь мямлил, что проинформирует свое правительство, и исчезал в своей машине. Ответа не было.

Вполне возможно, что Китай тоже испытывал внутренние трудности в отношении новой политики. Есть все основания предположить, что коммунистические страны одинаковы в плане человеческого неприятия новшеств. У нас было впечатление, что в Пекине различные, подчас сталкивающиеся политические воззрения продвигались практически одновременно, причем возглавляемые Линь Бяо военные особенно предпочитали жесткую линию. (Это, как представляется, нашло свое подтверждение, когда многие из высшего китайского военного руководства были заменены через короткое время после моей секретной поездки в Пекин.) С другой стороны, сообщалось, что Чжоу Эньлай сказал восточноевропейским дипломатам в начале июня, что Пекин ожидает возобновления контактов с Соединенными Штатами в Варшаве после «временного» перерыва, вызванного камбоджийским кризисом. Чжоу по своей инициативе делал эти комментарии нескольким гостям в контексте выражения желания Китая улучшить отношения со всеми странами в мире[231]. Как представляется, это было подтверждено в мягкой форме, когда китайцы вновь отложили варшавские переговоры 20 июня, подчеркнув, что их возобновление будет «обсуждено позже в подходящее время». С другой стороны, в китайской политике звучала и воинственная нотка. 27 июня китайцы «отметили» 20-ю годовщину решения президента Трумэна разместить Седьмой флот в Тайваньском проливе, которое они осудили как «оккупацию США священной территории Китая о. Тайвань вооруженными силами». Пекин осудил Соединенные Штаты за неоднократные военные «посягательства» на суверенную территорию Китая, включая 13 такого рода инцидентов со времени вступления на свой пост Никсона.

Гораздо тревожнее было то, что 2 июля китайцы послали два МиГа-19 в явно продуманной попытке перехватить и по возможности сбить самолет С-130, выполнявший разведывательный полет в 160 километрах от китайского берега. Это было впервые с 1965 года, когда Китай попытался прервать обычную разведывательную миссию. Я направил президенту памятную записку по поводу «загадочных и даже тревожных» аспектов этого события. Я подчеркнул, что мы не можем отказаться от наших разведывательных миссий далеко от берега, не играя при этом на руку тем в Китае, кто выступает за жесткую линию. Но более всего я был озабочен тем, что этот инцидент продемонстрировал нам в плане внутрикитайской борьбы:

«Вероятно, самая правдоподобная гипотеза состоит в том, что кто-то в силовых структурах действительно хотел подорвать китайско-американские отношения. Делая скидку на обычную резкость их пропагандистского языка, следует отметить, что китайцы в течение примерно двух лет осторожно и в зондажном порядке проверяли, на что мы могли бы пойти для улучшения отношений. Эту политику обычно связывают с Чжоу Эньлаем и группой умеренных, которая доминировала во внутренней политике в это же самое время. За последнюю пару недель появились свидетельства подъема фанатиков и признаки их борьбы против их условного исключения из перестроенной партии. Военно-воздушные силы во время «культурной революции» были самым радикально настроенным видом вооруженных сил. Попытка сбить самолет, не исключено, связана с политической борьбой или борьбой за власть и предназначена прекратить умеренный сдвиг во внешней политике. Злодеи, вполне возможно, хотели, чтобы при помощи провоцирования нас на соответствующую реакцию и сердитые заявления дискредитировать любых сторонников ограниченного налаживания отношений с США».

Неожиданно 10 июля стало проявляться, что китайцы урегулировали свои внутренние противоречия. Пекин объявил об освобождении епископа Джеймса Уолша, который был арестован в 1958 году и приговорен в 1960 году к 20 годам тюрьмы за шпионаж. Одновременно поступившая информация о том, что Хью Редмонд, американский бизнесмен, приговоренный в Шанхае в 1954 году к пожизненному заключению за шпионаж, покончил жизнь самоубийством за три месяца до этого, умерила эйфорию. Однако выбранное для освобождения епископа Уолша время было символическим. Оно совпало с объявлением, и точно сбалансировало это событие, о возобновлении переговоров с Советским Союзом о судоходстве по пограничным рекам.

С нашей стороны, мы продолжали демонстрацию жестов, которые не могли быть отвергнуты и не нуждались в подтверждении. Например, в конце июня компания «Дженерал моторс» обратилась за разрешением включить производимые в США дизельные двигатели и запасные части для отправки в Китай 80 больших самосвалов, произведенных в Италии фирмой Роберто Перлини. Министерство обороны высказало возражения против этого первого примера продажи запасных частей для Китая. Госдеп и министерство торговли рекомендовали одобрить. В памятной записке на имя президента (от 13 июня) я поддержал Госдеп и минторг. Китайцы настаивали на выпускаемых в США двигателях как части сделки, несмотря на мнимое безразличие к торговле с США и на то, что другие двигатели были доступны. Они вполне могли таким вот образом испытывать наши намерения. 24 июля Никсон одобрил эту сделку, и 28 июля министерство торговли объявило об этом решении. 26 августа Соединенные Штаты объявили о снятии ограничений, запрещавших американским нефтяным компаниям за рубежом заправлять иностранные суда с нестратегическими товарами на борту, направляющимися в или из Китая.

Хотя китайцы продолжали сохранять молчание, мы не скрывали суть наших действий. 16 сентября 1970 года я сказал группе редакторов и издателей Среднего Запада в Чикаго:

«Самое большое соперничество, которое может существовать на сегодняшний день в мире, представляет собой… соперничество между Советским Союзом и коммунистическим Китаем. Вдоль границы в шесть с половиной тысяч километров существуют территориальные претензии одной стороны и военное наращивание – другой. Это значительно усугубляется еще и спором между двумя великими коммунистическими государствами за то, кто из них представляет центр коммунистической ортодоксии, что придает этакий псевдорелигиозный оттенок их конфликту».

Именно это и придавало определенную срочность нашему сближению с Пекином. Именно поэтому, несмотря на временные перерывы, Вашингтон и Пекин неумолимо двигались навстречу друг другу.

Пакистанский канал

Эти сигналы были все правильными, но мы оба, и Никсон, и я, были убеждены в том, что важнее всего было установить конфиденциальные средства связи, не зависящие от устоявшихся бюрократических интересов и заведенных порядков, связи, которым обе стороны могли бы всецело доверять. 27 сентября, когда я был в Париже, мой приятель Жан Сэнтени сказал мне, что он иногда встречается с китайским послом Хуан Чжэнем в приватном порядке. Я попросил его упомянуть о нашем желании установить прямой контакт. Сэнтени сделал это в декабре.

Чжоу Эньлай и Мао Цзэдун, совершенно независимо друг от друга, пришли к выводу, что настало время послать нам сигнал. К сожалению, они переоценили нашу остроту восприятия, так как то, что они посылали, было настолько обтекаемо, что наши грубые западные мозги совершенно не восприняли этот посыл. 1 октября, в национальный праздник Китая, Чжоу Эньлай привел американского писателя Эдгара Сноу – старого друга китайских коммунистов – и его жену на трибуну на площади Тяньаньмэнь (Ворота небесного спокойствия) постоять рядом с Мао и сфотографироваться с Мао, принимавшим ежегодный праздничный парад. Это был беспрецедентный случай. Ни один американец не удостаивался ранее такой чести. Непостижимый председатель пытался этим что-то сказать. (Как позднее сам Сноу анализировал этот случай: «Все, что делают китайские руководители публично, имеет определенную цель»[232]. Со временем я понял, что Мао намеревался символически показать, что американские отношения сейчас находятся в центре его личного внимания, но в то время это было сугубо теоретическим видением: мы не уловили этот знак, когда он случился. Излишняя острота восприятия привела к провалу в установлении связей.

Там, где Мао использовал тонкую рапиру, Никсон действовал кузнечным молотом, чтобы передать свой сигнал. Почти в тот же самый момент, когда Сноу наблюдал парад по случаю национального праздника, Никсон давал интервью журналу «Тайм», в котором внимание сосредоточил на недавно завершившемся иорданском кризисе. Среди многих высказываний Никсона оказалось заложена фраза на тему о том, что Китай начинает играть мировую роль и о своем собственном участии в этом:

«Возможно, такая роль пока еще будет не так уж и возможна в ближайшие пять лет и даже десять лет. Но через 20 лет это должно уже произойти, иначе мир окажется перед смертельной опасностью. Больше всего, что я хотел бы сделать перед смертью, так это посетить Китай. Если я не смогу этого сделать, то пусть хотя бы мои дети это сделают»[233].

Во второй половине октября Никсон придал еще один дополнительный толчок своему усилию. Несколько глав правительств прибыло в Организацию Объединенных Наций на празднование ее 25-летия. Никсон принял многих из них в Вашингтоне и использовал эту возможность для того, чтобы подчеркнуть свою заинтересованность в китайско-американском сближении. Весьма важной была его встреча в Овальном кабинете 25 октября с президентом Пакистана Яхья Ханом, который собирался посетить Пекин. Президент ознакомил Яхья Хана со всеми аспектами, которые мы хотели внести на варшавские переговоры, но не смогли. Он попросил его передать, что мы рассматриваем восстановление китайско-американских отношений как «важное» дело, что мы никогда не вступим в кондоминиум против Китая и что мы хотели бы послать тайного высокопоставленного эмиссара в Пекин. Никсон упомянул Роберта Мерфи, Томаса Э. Дьюи или меня самого в качестве возможных спецпредставителей.

На следующий день Никсон затронул те же самые темы с румынским президентом Николае Чаушеску, продолжив беседу, начатую во время его визита в Бухарест в 1969 году. Но на случай, если эта беседа достигнет советских ушей, – что было вполне вероятно, – Никсон велеречиво говорил о своем желании иметь хорошие отношения как с Китаем, так и с Советским Союзом. Позже в тот же день Никсон использовал визит Чаушеску для того, чтобы сделать очередной шаг, но уже на публике. Во время государственного обеда Никсон сказал тост за многие общие интересы Соединенных Штатов и Румынии, выделив хорошие отношения, такие, которые Румыния имеет с Соединенными Штатами, Советским Союзом и «Китайской Народной Республикой». Это был первый раз, когда американский президент использовал официальное название Китая. И для того чтобы убедиться в том, что румыны услышали и поняли суть нашего послания, я повторил все темы, затронутые Никсоном, в частной беседе с Чаушеску в президентской резиденции «Блэр Хаус» 27 октября.

Теперь нам оставалось только ждать. Ноябрь не стал благоприятным месяцем, поскольку мы в очередной раз заблокировали прием Пекина в ООН, побудив тем самым авторов в «Жэньминь жибао» использовать набор хорошо отточенной брани. 19 ноября, за день до голосования в ООН, я дал старт двум межведомственным исследованиям. Одно касалось нашей долгосрочной политики в отношении Китайской Народной Республики; второе делало попытку изучить вопросы китайского представительства в Организации Объединенных Наций в свете сокращения поддержки в ООН нашей позиции[234],[235].

Сообщение в конце ноября о торговом соглашении между Москвой и Пекином вызвало очередные вопросы со стороны Никсона. Я не считал подписанные суммы значительными. И я также не считал, что китайско-советские разногласия могут быть преодолены простым примирением. И не может торговый жест отменить тот факт, что 40 советских дивизий разместились на протяжении границы в шесть с половиной тысяч километров, не признанной Китаем. И не могут торговые сделки снять напряженность, с какой советские руководители вынуждены были смотреть на 800 млн раскольников на южных границах страны, жадно поглощающих глазами обширные и богатые пустые просторы Сибири, так непривлекательные для русских, что они осваиваются отверженными, независимо от того, какой режим правит в российской столице. Я так написал президенту:

«И для Советов, и для китайцев такое проявление более нормальных отношений является важным противовесом широко распространенным спекуляциям на Западе относительно того, что две страны так заняты своими продолжающимися спорами, что могут оказаться восприимчивыми к давлению, направленному на достижение крупного урегулирования отношений с нами и западными европейцами. Признаки того, что отношения улучшаются, таким образом, полезны как для Пекина, так и для Москвы.

Тем не менее все это больше относится к категории формы, чем существа, и нет никаких свидетельств того, что могут быть решены фундаментальные проблемы. Действительно, наша разведка показывает продолжающееся улучшение военного потенциала вдоль китайско-советской границы, и этот факт играет определенную роль в китайской готовности продолжать подавать сигналы по поводу нормализации межгосударственных отношений – позиции, которую они с ходу отвергали еще два года тому назад».

Что мы не знали в то время, так это то, что китайцы уже направили нам сообщение, совершенно иное по содержанию, по сравнению с тем, что мы получали раньше. Президент Яхья Хан находился в Китае с 10 по 15 ноября, и мы полагали, что там ничего не произошло. А затем, три недели спустя, 8 декабря, посол Ага Хилали связался с сотрудником моего аппарата Хэлом Саундерсом и сказал, что у него есть «поручение» для меня, связанное с поездкой Яхья Хана. Мы так и не получили вразумительное объяснение, почему Яхья Хан ждал почти три недели после возвращения в Пакистан, чтобы передать послание. Вероятно, китайцы из своих собственных соображений установили дату, после которой оно могло бы быть передано. Возможно, также, что причиной была тщательная предосторожность самого Яхья Хана. В любом случае на следующий день я пригласил Хилали в Белый дом, где в моем кабинете несколько минут после шести часов вечера он предъявил конверт, содержащий написанное от руки послание на бумаге с голубыми полосками, который был вручен ему, поскольку Яхья Хан не доверял безопасности телеграфной связи. (Таков был порядок для всех посланий, поступавших через пакистанский канал.) Хилали сказал, что он не был уполномочен оставить документ мне. Он поэтому должен продиктовать его содержание, говоря при этом медленно, чтобы я успел скопировать его. Мы были так заняты этой механической рутиной, что не заметили абсурдность действий этого элегантного представителя элиты страны, имеющего глубокие религиозные корни, диктовавшего содержимое послания от лидера воинственной азиатской революционной страны представителю лидера западного капиталистического мира. И мимо нас ушло такое странное явление, когда в век моментальной связи мы вернулись к методам предыдущего столетия, – от руки написанная нота, привезенная посланцем и зачитанная им вслух. Событие фундаментальной важности проходило в педантичной, почти рутинной форме.

Я был, в любом случае, слишком занят, чтобы дать оценку тому возбужденному состоянию, в котором находился. Как правило, в дипломатии отдельные события являются частью последовательной серии; они сливаются в один сплошной поток, окончательное значение которого может быть рассмотрено только через призму времени. В принципе, поворотные моменты становятся очевидными только в ретроспективе. Однако принесенное Хилали послание, несомненно, было из числа важных событий. Это не было уже косвенным завуалированным сигналом, который можно было бы дезавуировать при возникновении первых сложных ситуаций. Это было авторитетное личное послание Ричарду Никсону от Чжоу Эньлая, который подчеркивал, что выступает не только от себя лично, но также и от имени председателя Мао и заместителя председателя Линь Бяо. Китай, как объявил Чжоу Эньлай, «всегда хотел и всегда стремился вести переговоры мирными средствами. …Специального посланника президента Никсона будут горячо приветствовать в Пекине для того чтобы можно было обсудить тему освобождения китайских территорий, называемых Тайванем». Чжоу Эньлай достойно отметил, что много других посланий было получено из Соединенных Штатов через различные источники, «но впервые предложение поступило от главы через главу главе. Соединенные Штаты знают, что Пакистан является великим другом Китая, и поэтому мы придаем большое значение этому посланию».

Короче говоря, личный представитель президента приглашается в Пекин. Разумеется, что цель встречи, как было сказано, должна состоять в обсуждении вопроса об «освобождении китайских территорий, называемых Тайванем». Но я посчитал это стандартной формулой, вероятно, необходимой для того, чтобы обезопаситься на предмет утечек или вероломства Вашингтона. Это не выглядело посягательством на нарушение идеологической чистоты при выдаче приглашения своему архипротивнику на таких условиях. Мао Цзэдун, Линь Бяо и Чжоу Эньлай ни за что не стали бы ассоциировать себя с любым приглашением, которое было бы явно невыполнимо. Чтобы захотеть организовать визит американского эмиссара, они должны были руководствоваться некими глубинными мотивами, чем просто будущим одной из провинций Китая. Здесь должна была быть замешана безопасность собственно всего Китая.

Как только Хилали ушел, я прошел по коридору в Овальный кабинет, где мы с Никсоном долго говорили. Мы были единодушны в нашей готовности принять приглашение. Мы согласились с тем, что мы не могли ограничить повестку дня одним только Тайванем, и были уверены в том, что это отражало и китайские приоритеты тоже, как бы неохотно они могли заложить все это в свое сообщение. В силу этого я подготовил ответ, который я вручил Хилали 16 декабря. В нем была разработана процедура также и с нашей стороны. Если китайские записи по пакистанскому каналу были написаны от руки, то наши, соответственно, были на бумаге ксерокс без печатного бланка или водяных знаков правительства Соединенных Штатов Америки. Они шли без подписи (и наш бюрократический аппарат об этом не был поставлен в известность.)

Наш ответ ясно давал понять, что Соединенные Штаты были бы готовы для переговоров на высоком уровне в Пекине для обсуждения «широкого круга вопросов, которые имеются между Китайской Народной Республикой и Соединенными Штатами, включая вопрос Тайваня. …Встреча в Пекине не ограничится только тайваньским вопросом, а охватит другие шаги, нацеленные на улучшение отношений и ослабление напряженности. В том, что касается военного присутствия США на Тайване, впрочем, политика правительства Соединенных Штатов состоит в том, чтобы уменьшить свое военное присутствие в регионе Восточной Азии и Тихого океана по мере уменьшения напряженности в этом регионе».

(Последнее предложение было предназначено для того, чтобы поддержать китайский интерес к урегулированию войны во Вьетнаме увязкой вывода войск с Тайваня с окончанием конфликта в Индокитае. Это была формулировка, которая использовалась во многих межведомственных исследованиях в рамках нашего правительства. Она попала почти без изменений и в Шанхайское коммюнике, которым завершился визит Никсона год и два месяца спустя.) Наше послание предлагало провести встречу официальных лиц на невысоком уровне для выработки всего необходимого к визиту эмиссара. Обе стороны фактически согласились на встречу в Пекине.

Встав на этот курс, китайцы умножили количество сигналов. 18 декабря Мао принял Эдгара Сноу для большого интервью, шаг, который, однако, вновь переоценил нашу восприимчивость и наш разведывательный потенциал. Если Никсон открыто выразил свое желание посетить Китай в интервью журналу «Тайм» в октябре, то Мао впервые выразил готовность принять Никсона во время того, что позже станет интервью журналу «Лайф» (несомненно, заставив помучиться душу Генри Льюиса). Мао сухо заметил Сноу, что «в настоящее время проблемы между Китаем и США должны быть урегулированы Никсоном». Поэтому Мао «был бы рад поговорить с ним, или как с туристом, или как с президентом». Путем тонких манипуляций Сноу были переданы записи переводчицы Нэнси Тан[236] разговора, но ему не разрешали опубликовать его статью в течение нескольких месяцев. Китайцы уверенно посчитали, что мы узнаем об интервью и что передача записи беседы, наряду с отказом в разрешении на публикацию материала, повысит его аутентичность. Если это так и было, то они оказались разочарованы. Мы узнали об интервью только несколько месяцев спустя, а к тому времени у нас уже была установлена связь с Чжоу Эньлаем, вполне определенная для разумения нашими не такими уж гибкими мозгами[237].

Так или иначе, но интервью Сноу с Мао интересно тем, что в нем говорится о состоянии умов лидеров в Китае в декабре 1970 года. Оно показывает, что они рассматривают визит президента уже в то время, когда идея не высказывалась на официальном уровне ни в одном из наших сообщений. Оно раскрывает тот факт, что китайцы обратили внимание на все односторонние американские шаги. Сноу так процитировал одного высокопоставленного китайского дипломата: «Никсон уходит из Вьетнама». Понимание направленности нашей вьетнамской политики на площади Тяньаньмэнь, как представляется, было сильнее, чем на Гарвардской площади. Разумеется, Сноу предположил, что именно наша сторона напросилась направить эмиссара в Пекин. Запись в каком-то смысле отличается. Обе стороны предлагали встречи на более высоком уровне на одной и той же встрече в Варшаве 20 января. Пока мы не получили официальное китайское приглашение, мы оставляли открытой возможность для Вашингтона стать местом встречи. Статья Сноу также подразумевала, что президент напросился с визитом в Пекин. На самом деле, если Никсон выказал абстрактное желание посетить Китай в своем интервью в октябрьском номере журнала «Тайм», то первая ссылка на президентский визит во время какого-либо из наших обменов возникла в высказывании Чжоу Эньлая, переданном 11 января 1971 года. Не исключено, китайцы сохранили свое традиционное представление о себе как о Срединном царстве, в которое варвары прибывают для уплаты дани; Китай не один среди многих стран, которые действительно не любят выглядеть в качестве просителей.

23 декабря Жан Сентени встретился с китайским послом Хуан Чжэнем, и посол сказал, что передал своим руководителям мое послание (которое я передал Сентени в сентябре), в котором обозначалось наше желание установить надежный канал связи. Таким был способ Пекина проверки и подтверждения подходов другой стороны.

Когда только начался 1971 год, китайцы отправили нам еще одно важное послание, на этот раз через Румынию. Вполне очевидно, что китайцы не были уверены в том, как с нами поддерживать связь, как, собственно, и мы сами. Румынский посол Корнелиу Богдан нанес мне визит в Белый дом 11 января с посланием, переданным через заместителя премьер-министра Георге Радулеску во время его визита в Пекин в конце ноября. (Вновь нет никакого объяснения за длительную отсрочку во вручении этого послания.) Нам зачитали письменное послание от Чжоу Эньлая, почти тождественное переданному через Яхья Хана. В нем также было сказано, что и оно было «рассмотрено председателем Мао и Линь Бяо». Тайвань, как было сказано, является «неразрешенным вопросом», существующим между Соединенными Штатами и Китаем; если Соединенные Штаты готовы его урегулировать, американский специальный представитель будет желанным гостем в Пекине. Там было, однако, также и совершенно новое и поразительное замечание Чжоу Эньлая. Тот ничтоже сумняшеся предположил, что, поскольку президент Никсон уже посетил Бухарест и Белград, то его также будут рады видеть в Пекине.

Таким вот образом вопрос о визите президента в Китай был поднят в первый раз. А поставив Пекин в один ряд с Бухарестом и Белградом, – двумя столицами, которые мы посетили как раз по причине их независимости от Москвы, – Чжоу Эньлай дал ясно понять: что бы формально ни говорилось о Тайване, Китай более всего был заинтересован в том, чтобы бросить вызов Советам. Китайская записка никак не затрагивала Индокитай. Война во Вьетнаме могла бы помешать спокойствию в Америке; она не была препятствием для примирения с Китайской Народной Республикой, открыто являющейся революционным государством, на границах которого идет война и которое четыре года назад рассматривалось как подстрекатель конфликта. Я обратил внимание Никсона на эти моменты в очередной памятной записке для Никсона. Он записал на ней, что нам не следует демонстрировать быструю готовность отвечать китайцам.

В соответствии с этим указанием я прождал до 29 января для того, чтобы ответить румынскому послу. Он возвращался в Бухарест для консультаций и посчитал бы странным, что я упустил эту возможность и не отреагировал на сообщение Чжоу Эньлая. Ради того чтобы избежать каких-либо недоразумений или толкований значения различных формулировок, я передал Богдану послание, в котором слово в слово было то, что передавалось Хилали месяцем ранее: мы готовы вести переговоры по широкому кругу международных вопросов, включая Тайвань. Единственным отличием было то, что послание было устным, а не письменным, что показывало наше небольшое предпочтение пакистанскому каналу. Мы полагали, что позиция Пакистана в отношении Китая и Советского Союза менее сложная, чем у Румынии. (Бухаресту трудно избежать информирования Москвы.) Я не ссылался на президентский визит. До тех пор пока мы не получили ответ на наше раннее послание относительно повестки дня, такой заход был бы преждевременным и потенциально ставящим в неловкое положение.

Ничего вновь не оставалось делать, как ждать. Я использовал этот перерыв для того, чтобы что-то узнать о Китае. В промежуток времени с середины декабря и началом апреля я трижды встречался с группами ученых экспертов по Китаю из разных именитых высших учебных заведений. Отрадно было сообщить, что мои бывшие коллеги достаточно просветили меня и подбросили ряд замечательных новых идей. Сторонние советчики, как я должен был бы помнить сам, работают в трудных условиях, несмотря на свои знания. Величайшая потребность политического деятеля в совете извне представляет собой промежуточное царство между тактикой и целями. Тактика обычно так зависит от сложившейся на данный момент ситуации, что посторонние люди, не имеющие доступа к телеграммам, редко могут внести значимый вклад. С другой стороны, окончательные цели отражают философские ощущения и политические интересы. В то время как советчик может помочь дать некоторое представление о чем-нибудь, для того, чтобы быть эффективным, он должен быть хорошо знаком собственно с мироощущением данного политического деятеля – изменения, разумеется, требуют гораздо больше уверенности в себе, чем экспертных знаний. Протяженность по времени, в течение которого совет извне представляется более всего полезным, носит среднесрочный характер, вести политика за пределы срочного, но, не доводя до конечной цели, – перспектива от двух до пяти лет. К сожалению, это обычное рутинное занятие научных работников политическими проблемами, и они, как представляется, чувствуют себя обманутыми, лишенными возбуждения от близости к власти, если их приглашают в Вашингтон, чтобы они делали не больше, чем они делают дома. Тогда, вместо того, чтобы сосредоточиться на среднесрочных целях, они стремятся засыпать политика сиюминутными советами тактического порядка или вырабатывать рекомендации в плане великой стратегии до тех пор, пока, чуть не очумев от этих советов, этот политик не начинает по-новому воспринимать и, как никогда ранее, любить своих обычных старых аппаратчиков.

Именно так было с синологами в 1971 году. Научные эксперты по Китаю были убеждены, что вопросами первостепенной важности для Китая были Вьетнам и Тайвань. А это оказалось совершенно неправильно. Меня убеждали в том, что в числе приоритетов лежит вопрос о контроле над вооружениями. Китайцы никогда даже не упоминали эту тему, и наотрез отвергали, когда это делали мы. Они упорно придерживались голлистского взгляда на то, что все в целом представляет собой очередную форму американо-советского сговора. Еще одним почти всеобщим экспертным мнением было то, что до улучшения американо-китайских отношений нам необходимо будет признать Пекин как единственное правительство Китая или, по крайней мере, дать возможность Пекину войти в Организацию Объединенных Наций. Это тоже было ошибкой. Прорыв произошел за месяцы до того, как последнее событие произошло, и за семь лет до того, как президент Картер сделал первое. Двусторонняя торговля и обмены входили также в число приоритетов ученого мира (обмены означали, что профессура могла бы посещать Китай); эти вещи представляли минимальный интерес для китайцев, на них они шли в минимальных масштабах сугубо в символических целях. Многие придерживались также мнения о том, что Китай станет настаивать на заверении с нашей стороны о том, что мы уходим из Азии. Правильно было как раз наоборот. Китай отчаянно хотел, чтобы мы были в Азии как противовес Советскому Союзу. Я выслушивал вежливо предложения своих коллег, сдерживая свое нетерпение пониманием, что я едва ли был бы более полезен, когда работал научным консультантом в двух предыдущих администрациях.

Вторая возможность для повышения своего образовательного уровня, пока мы ждали китайский ответ, была предоставлена тремя межведомственными исследованиями, которые были запрошены в 1969 и 1970 годах по поводу китайской политики, вопроса о членстве в ООН и нашей военной стратегии в Тихом океане[238]. Одно преимущество системы СНБ для тайной дипломатии, в которую мы сейчас включились, заключалось в том, что она, эта система, позволяла президенту и мне получать мнение ведомств и идеи, не раскрывая наши тактические планы. Таким образом, я запросил, как часть исследования нашего военного положения в Азии, мнение о том, какая часть наших сил на Тайване была нужна для индокитайских операций, и какая часть потребовалась бы в качестве части в обеспечение договора о взаимной безопасности с Тайванем. Это дало мне некоторые идеи относительно того, что можно было бы уступить, если бы мы должны были убрать некоторые войска по мере «ослабления напряженности в регионе». Я сказал на заседании старшей группы анализа следующее: «Нечто, что мы никогда не проделывали в прошлом, заключается в том, чтобы добиться уступок ради изменений в военной расстановке сил, которые мы собираемся, так или иначе, предпринять. Было бы совсем неплохо такого рода информацию довести до сведения Тайваня».

Огромное количество бюрократической и интеллектуальной энергии было потрачено на вопрос о китайском представительстве в Организации Объединенных Наций, с чем я буду иметь дело несколько позднее.

Еще одним занятием в феврале и начале марта 1971 года была южновьетнамская военная кампания, проводившаяся при нашей материально-технической и воздушной поддержке с целью перекрытия тропы Хо Ши Мина в районе лаосского выступа. Некоторые наши критики в конгрессе и СМИ открыто заявляли, что видят в этой ограниченной операции – в самой южной оконечности Лаоса, в районе, в котором постановления лаосского правительства не действовали почти десятилетие, – провокацию для Пекина, равную по масштабу с продвижением Макартура до реки Ялуцзян в 1950 году. Нерешительные усилия со стороны армии Республики Вьетнам, которую до того времени поносили в пух и прах, были осуждены многими критиками как предвестник нападения на сам Северный Вьетнам, по поводу чего, как говорилось, Пекин мог бы вмешаться с тем, чтобы этого не допустить. (Если бы на самом деле южные вьетнамцы имели такие возможности, то война во Вьетнаме закончилась бы совершенно по-иному.) Но мы были убеждены в том, что Китай ведет более крупную игру и не захочет по собственной инициативе оказаться в самом худшем своем кошмаре, – американо-советском сговоре, – развязав войну против нас ради Ханоя в необитаемых джунглях Южного Лаоса.

События подтвердили это суждение. В этом плане 4 февраля 1971 года «Жэньминь жибао» выдала красочное осуждение операции в Лаосе. Но точно так же, как в предыдущем году в связи с Камбоджей, она постаралась тщательно избежать персональных нападок на Никсона. Была прямая ссылка на Мао – и только один раз по той же теме, что и в предыдущем году по Камбодже: «Укрепляя свое единство, поддерживая друг друга и упорно продолжая затяжную народную войну, три народа Индокитая непременно преодолеют все трудности и добьются полной победы». Другими словами, Вьетнам был вполне способен победить в своей собственной войне; Китай не станет включаться в нее в военном плане.

Чтобы мы не упустили из внимания главное, китайские руководители выбрали день публикации гневной статьи в «Жэньминь жибао» для того, чтобы послать нам еще один сигнал. Цяо Гуаньхуа, китайский заместитель министра иностранных дел и старый друг и соратник Чжоу Эньлая, сказал норвежскому послу в Пекине Оле Альгарду о том, что Китай обратил внимание на новые тенденции в американской политике. Война в Индокитае сделала невозможным возобновление варшавских переговоров, как сказал Цяо, но рано или поздно китайцы захотят сесть и начать переговоры с нами. Он высказал особое пожелание встретиться со мной и попросил, чтобы наше внимание было привлечено к этой беседе. Мы отметили это послание и дали с удвоенной силой Китаю понять наши ограниченные цели в Лаосе. Никсон объявил на пресс-конференции 17 февраля о том, что «эта акция не направлена против коммунистического Китая. Она направлена против северных вьетнамцев, которые нацелились против Южного Вьетнама и Камбоджи. Соответственно, я не считаю, что в коммунистическом Китае имелись какие-то причины трактовать этот шаг как угрозу против них или какие-то причины как-то реагировать на это». Заслуживает внимание сдержанность, какую продемонстрировал Чжоу Эньлай во время визита в Ханой с 5 по 8 марта. Он предложил северным вьетнамцам моральную и материальную поддержку, но воздержался от каких-либо персональных выпадов против Никсона или угроз китайского вмешательства.

Тем временем, во втором послании президента конгрессу по вопросам внешней политики, опубликованном 25 февраля 1971 года, мы подтвердили наше желание улучшить отношения. В первый раз в американском официальном документе имела место ссылка на Китайскую Народную Республику в ее официальном названии. И мы продолжали облегчать ограничения на торговлю с Китаем. 15 марта Государственный департамент сообщил о президентском решении снять все ограничения на использование паспортов США для поездок в Китайскую Народную Республику. С тех пор поездки в Китай были разрешены с любой законной целью. (Китайцы были менее щедрыми с въездными визами, выдав только три для американцев за полтора года.) По моему указанию Рон Циглер привлек внимание к этому решению на брифинге в Белом доме: «Мы рассчитываем на взаимность, но ее отсутствие нас тоже не остановит».

17 марта китайцы продемонстрировали, до какого уровня ругани они способны дойти, когда серьезно намерены что-то делать: они развернули неистовое наступление на Советский Союз. Три главные китайские газеты опубликовали совместную передовую статью по случаю 100-летия Парижской коммуны 1871 года, подчеркнув, что победа революции требует «силы революционных масс». Брежнев был осужден как «ренегат». Соединенные Штаты были преподнесены в резко контрастирующей, но второстепенной роли. Советский Союз сменил нас в качестве главного противника Пекина.

Хотя Москва могла только потерять от демонстрации своего чувства уязвимости, Китай представлял для Советов весьма болезненную тему, чтобы они могли проигнорировать даже словесные нападки, что все теперь смогли увидеть. 26 марта советский внешнеполитический еженедельник «Новое время» поместил статью с острыми нападками на Соединенные Штаты за проведение «дипломатии улыбок» в отношении Китая в надежде на дальнейшее ухудшение советско-китайских отношений. Даже «ультрареакционные» группы в Соединенных Штатах, как утверждалось, выступают за установление связей с Пекином ради этой неблаговидной цели.

Март завершался XXIV съездом советской коммунистической партии в Москве. Генеральный секретарь Л. И. Брежнев в своем официальном докладе 30 марта горестно извещал о продолжении тупика в отношениях СССР с Китаем, однако «решительно» отвергал «клеветнические вымыслы» по поводу Советского Союза, «распространяемые Пекином и внушаемые китайскому народу»[239]:

«Сеять раздор между Китаем и СССР тем более абсурдно и вредно, что это происходит в обстановке, когда империалисты активизируют свои агрессивные действия против свободолюбивых народов. Обстановка более чем когда-либо требует сплочения, совместных действий всех антиимпериалистических, революционных сил, а не раздувания вражды между такими государствами, как СССР и Китай».

Однако практические предложения Брежнева доказывали, что у Москвы совсем мало возможности предотвратить то, чего она больше всего боялась. Он предложил провести конференцию пяти ядерных держав – Соединенных Штатов, Советского Союза, Англии, Франции и Китая – «для рассмотрения вопросов разоружения во всем объеме». А поскольку отказ Пекина от всех этих планов был заранее известен, то это было еще одной очевидной попыткой изолировать Китай. И у Соединенных Штатов, если они правильно понимали собственные интересы, не было никаких мотивов присоединяться к такого рода попыткам.

К концу марта общее направление было вполне ясно. Мы приближались к концу первого этапа нашего долгого и трудного путешествия. В это время Чжоу Эньлай сделал еще один гигантский шаг вперед.

Дипломатия пингпонга

Драматические события, которые вот-вот должны были обрушиться на нас, были предопределены систематическим восстановлением Китаем своей глобальной дипломатии после паралича «культурной революции», который был его собственным детищем. В мае 1969 года Пекин начал менять послов, из которых все, за исключением одного, были отозваны во время беспорядков. В 1970 году он пытался установить новые связи со странами, с которыми у него прежде не было дипломатических отношений. К началу апреля 1971 года Госсекретарь Роджерс докладывал президенту о том, что Пекин был признан семью новыми странами за предыдущие полгода, больше, чем за предшествующие семь лет. Как сообщил Роджерс, Китай обсуждал восстановление дипломатических отношений с такими разными странами, как Австрия, Ливан, Перу и Камерун. Он делал заходы в плане восстановления связей и установления новых миссий по оказанию экономической помощи в нескольких африканских странах; он также стремился к улучшению отношений с Англией и Японией, распространял свой зондаж на восточноевропейские страны, находившиеся в советской орбите. По мнению Роджерса, большая часть усилий Пекина, как представляется, была направлена на расширение поддержки его вступлению в Организацию Объединенных Наций. 3 марта Чжоу Эньлай ясно дал понять британскому поверенному в делах в Пекине, что повышение англо-китайских отношений зависит от изменения позиции Англии по вопросу о вступлении Китая в ООН и закрытии британского консульства в Тайбэе.

1 апреля 1971 года Государственный департамент сообщил еще об одном примечательном событии. Чжоу Эньлай, к примеру, принял бывшего японского министра иностранных дел Айитиро Фудзияму в марте и сказал ему, что «в какой-то момент возможно одно неожиданное улучшение» в отношениях с Соединенными Штатами. Чжоу сказал, что он очень внимательно прочитал послание президента по вопросам внешней политики и «особое внимание обратил на тот факт, что впервые американский президент назвал Китай его официальным названием». В той же памятной записке Государственного департамента помещено сообщение о впечатлениях Эдгара Сноу от его недавних бесед с Мао и Чжоу. У Госдепа не было полного текста интервью, поэтому он проигнорировал важную его часть, связанную с приглашением Никсону; вместо этого сообщил, что Сноу покинул обе встречи с впечатлением о том, что «не существует немедленной перспективы улучшения китайско-американских отношений из-за войны в Индокитае». Мао, как говорилось в памятной записке, не ожидает прогресса в американо-китайских отношениях ранее 1972 года. Негативный вывод был опровергнут, но мы тогда этого не знали, еще одним, явно банальным предложением в том же самом сообщении в абзаце о неоднозначных отношениях Китая с Японией. У двух стран имелись свои проблемы, как указывал Государственный департамент, но среди позитивных признаков было то, что «Пекин также направил свою команду по настольному теннису в Японию для участия в международном турнире, первом таком мероприятии за последние несколько лет». Пять дней спустя мы все поняли смысл и значение этого предложения.

Команда настольного тенниса из США также соревновалась в этом турнире, 31-м чемпионате мира по настольному теннису, проходившему в Нагое, Япония. Девять молодых американцев нашей команды пока не знали этого, но они вскоре стали игроками сложной шахматной партии. 4 апреля, в день отдыха в соревнованиях, Глен Коуэн, 19-летний студент из колледжа города Санта-Моника недалеко от Лос-Анджелеса, обратился к капитану китайской команды, трехкратному чемпиону мира Чжуан Цзэдуну и напросился проехать в автобусе с китайскими игроками на экскурсию на ферму по выращиванию жемчуга на полуострове Миэ[240]. («Напросился», почти определенно, не совсем подходящее слово; китайцы ни за что не согласились бы, если бы они не прибыли в Нагою с твердым указанием подружиться с американцами. Одним из самых примечательных талантов китайцев является их умение преподнести тщательно спланированное действо как случайное.) На следующий день Коуэн ожидал Чжуана для того, чтобы закончить встречу, и предложил ему футболку в подарок. Коуэн, второкурсник, специализирующийся на истории и политологии, позднее сказал, что хотел «содействовать развитию дружбы со всеми, включая китайцев». К его удивлению, Чжуан принял подарок и в ответ дал Коуэну шейную косынку с напечатанными китайскими сценками[241].

6 апреля к всеобщему оглушительному сюрпризу китайцы пригласили американскую команду посетить Китай. Президент Ассоциации настольного тенниса США Грэм Б. Стинховен и администратор американской команды позвонил в американское посольство в Токио, чтобы проконсультироваться. Без колебаний эксперт по Китаю посольства Уильям Каннингем, ничего не знавший о наших заходах в отношении Пекина, кроме общего нашего желания улучшить отношения, рекомендовал Стинховену принять приглашение[242]. Каннингем заслуживает высокой оценки за свою прозорливость и инициативу. Вашингтонская бюрократия была менее смелая. 7 апреля Государственный департамент сделал так, чтобы его не обвинили в безрассудстве, и доложил в Белый дом: «Хотя мы в этом пока еще не совсем уверены, приглашение могло быть сделано, по крайней мере, частично в ответ на недавние инициативы со стороны США». Визит стал международной сенсацией; он привлек внимание всего мира, чему способствовало осторожная режиссура со стороны Чжоу Эньлая. Радио Пекина уделило первостепенное внимание прибытию команды в Китай, хотя были приглашены также еще несколько национальных команд.

На следующий день после китайского приглашения американской команде по пинг-понгу Никсон выступил с речью по Вьетнаму. Объявляя о выводе дополнительно 100 тысяч американских военнослужащих в период с 1 мая по 1 декабря 1971 года, Никсон также громко отстоял свою индокитайскую политику, включая лаосскую операцию. Это не произвело совершенно никакого негативного впечатления на Пекин. Игрокам в настольный теннис из Соединенных Штатов был оказан ослепительный прием в Китае. 14 апреля в здании Всекитайского собрания народных представителей их принимал Чжоу Эньлай, достижение, которое оставалось по-прежнему неосуществленной мечтой большинства западных дипломатов, аккредитованных в Пекине. «Вы открыли новую главу в отношениях между американским и китайским народами, – сказал необычный китайский премьер. – Я уверен, что это новое начало нашей дружбы получит непременную поддержку большинства наших двух народов». Когда ошеломленные спортсмены не ответили, премьер продолжил эту тему. «Разве вы не согласны со мной?» Американцы взорвались аплодисментами. Они быстро пригласили китайскую команду в поездку по Соединенным Штатам. Приглашение было принято немедленно.

Все это мероприятие было детищем Чжоу Эньлая. Как и все китайские действия, оно имело множество слоев, каждый со своим смыслом, при том, что покрытая блестящим лаком поверхность была менее всего значимой частью. Самое очевидное при всем при этом было то, что приглашение молодым американцам символизировало приверженность Китая налаженным отношениям с Соединенными Штатами. А на более глубоком уровне оно заверяло – больше, чем какое-либо дипломатическое сообщение по любым возможным каналам, – о том, что эмиссар, который теперь-то уж точно будет приглашен, вступит на дружественную землю. Это был сигнал Белому дому о том, что наши инициативы были замечены. Тот факт, что игроки не могли представлять какую-то конкретную политическую тенденцию, повышал прелесть данного маневра с точки зрения китайцев. Китай был способен высказать свою точку зрения, не вызвав раздраженных комментариев с американской стороны. Чжоу Эньлай тоже знал, как что-то продемонстрировать, не получив отказа в ответ. Внутри Китая это мероприятие помогло примирить общественность и партийные кадры с неизбежными и революционными изменениями курса. Но в этом было и тонкое предупреждение нам: если китайские заходы будут отвергнуты, Пекин сможет активировать народную дипломатию и постараться отстоять свою точку зрения в рамках кампании общественности, во многом схожей с тем, что делает Ханой.

Но более всего ситуацию делало интригующе-загадочной то, что мы ожидали возвращения Добрынина из Советского Союза в любой момент с приглашением к встрече на высшем уровне. Объявление о московском саммите могло бы прервать китайский заход, а слишком сильная китайская дипломатия могла бы расстроить нашу политику в отношении Советов. В данном случае неумирающая тяга Советов к мелким преимуществам привела Добрынина обратно с еще одним ведущим к затягиванию дела ответом. Его хозяева по-прежнему не отказались от использования встречи на высшем уровне в качестве приманки получения уступок по Берлину. Излишний ум зачастую плохо сказывается; в данном случае у нас были карты, о которых политбюро было не в курсе. Москва сама решила нашу проблему за нас; ее тактика давления дала нам возможность продолжать наши действия, не нарушая сложную конструкцию треугольника.

Во многих отношениях недели, прошедшие после пинг-понговой дипломатии, были самыми сумасшедшими за весь этот мучительный процесс. Только президент и я понимали все последствия шага Чжоу Эньлая, потому что только мы одни были в курсе всех контактов между Пекином и Вашингтоном. Мы знали, что должно случиться нечто грандиозное, но мы толком не понимали, какой канал проявит себя и конкретно какие формы все примет. Как часто бывает накануне великих событий, Никсона охватили разные противоречивые предчувствия и надежды, его переполнял сплав высокой национальной цели в сочетании с политическими и личными расчетами. Он боялся, что Китай в последний момент от всего откажется, что я считал совершенно невероятным. В то же самое время у него возникали задние мысли и сомнения относительно того, что уже было решено, – что нижестоящий эмиссар должен посетить Пекин перед любой президентской поездкой. Совершенно не обращая внимания на тот факт, что мы никогда не отвечали на китайские заходы относительно президентского визита, Никсон теперь хотел опустить стадию поездки спецпосланника, поскольку она примет на себя часть блеска с его поездки. Я напомнил ему, что мы не слышали от китайцев в течение трех месяцев прямого упоминания ни о том, ни о другом предприятии и что неподготовленная президентская поездка в Китай была слишком опасна. Никсон был возбужден до такой степени, что впал в эйфорию по поводу стоящих перед нами перспектив. Но его также обуревали чувства хронического беспокойства по поводу того, что никакое его начинание никогда не завершится благоприятным исходом.

Естественно, я разделял понимание Никсоном важности предстоящего события. У меня было меньше сомнений, чем у него, относительно того, что китайцы могут от всего отказаться или пойти по стопам Ханоя в развязывании психологической войны. Ханой хотел сломить нашу волю; Пекин нуждался в нас в качестве противовеса Москве. Ханой был занят беспрестанными нападками на авторитет нашего правительства; Китай делал ставку на Вашингтон с его авторитетом и решимостью поддерживать глобальный баланс силы. Меня больше всего беспокоило одно: понимал ли Пекин наш метод правления достаточно хорошо, чтобы знать, по какому каналу обращаться к нам.

Но мы контролировали свои чувства и нервы, Никсон был согласен с тем, что нам следует делать заходы в отношении Пекина по уже установленным каналам и ждать очередного послания от наших загадочных партнеров по другую сторону земного шара. Мы послали новые сигналы, чтобы продемонстрировать наш последовательный курс. В 1970 году комитет заместителей министров СНБ получил указание разработать программу по наращиванию количества поездок и объема торговли с Китаем. К середине марта 1971 года был выработан довольно большой список, в котором были собраны все возможные шаги в рамках административных полномочий президента и не требовавшие признания китайцами или взаимности с их стороны. Увлеченный духом этого мероприятия в целом, комитет заместителей министров СНБ рекомендовал немедленно одобрить весь пакет. У меня возникли сомнения. Хотя я был одним из инициаторов политики «безотказных шагов», я не был сторонником действий такого масштаба без взаимности и до того, как мы узнаем характер китайского ответа. В памятной записке президенту от 25 марта – задолго до приглашения команды по настольному теннису – я разделил список на три составные части. Первый пакет предназначен для поддержания торговли с Китаем на уровне, немного уступающем уровню торговли с Советским Союзом; на второй стадии торговля с Китаем сравнялась бы с объемом американо-советской торговли; на третьей стадии она превысила бы товарооборот с Советским Союзом. Я рекомендовал, чтобы первый пакет был осуществлен в самом ближайшем будущем и в одностороннем порядке; выполнение задачи второго и третьего этапов должно было зависеть от развития наших отношений с Китаем и основываться на взаимности.

Эта памятная записка была на столе у Никсона, когда новость о приглашении команды по настольному теннису дошла до нас. Я сказал ему, что это было оптимальное время для президентского решения. Никсон одобрил базовую стратегию 12 апреля и приказал, чтобы первый этап был выполнен немедленно. 13 апреля я уведомил различные ведомства. 14 апреля Белый дом устами Рона Циглера объявил о первом крупном акте отмены сохранявшегося несколько десятилетий торгового эмбарго против Китая. Он поместил эти новые меры в контексте китайской политики администрации, как она развивалась с 1969 года, но признал, давая разъяснения по этой истории, что события вокруг пинг-понга повлияли на время данного объявления. В тот же день я уведомил министерства и ведомства об отдельном президентском решении одобрить продажу французских самосвалов с двигателями и трансмиссией американского производства Китайской Народной Республике.

Чтобы быть эффективной, дипломатия «треугольника» должна опираться на естественные стимулы и пристрастия игроков. Необходимо избегать впечатления того, что кто-то «использует» одного из участников-соперников против другого; в противном случае кто-то один становится уязвимым для ответного удара или шантажа. Враждебность между Китаем и Советским Союзом лучше играла нам на руку, если мы поддерживали тесные отношения с каждой стороной, чем они между собой. Остальное можно было оставить в зависимость от характера развития событий.

13 апреля я пригласил Юлия Воронцова, оказавшегося вновь советским поверенным в делах, судьба которого состояла, как представляется, в том, чтобы получать неприятные новости, и сообщил ему на один день раньше о нашем решении начать торговлю с Китаем. Я подчеркнул, что это не несет никакого антисоветского подтекста. Это обычное средство примирения, применяемое дипломатией, при помощи которого цель маневра получает формальное заверение, предназначенное для того, чтобы как лишить его спокойствия, так и успокоить, и которое стало бы противоречить своей цели, если бы в него поверили на самом деле. Советским дипломатам не присуща доверчивость, но я считал, что последствия говорили сами за себя. Я также попросил Циглера таким же точно образом отрицать антисоветские намерения на брифинге в Белом доме. Он так и поступил, но в соответствии с указанием он сбалансировал это заявлением, в котором прозвучало согласие с Чжоу Эньлаем: «Нет сомнений в том факте, что инициативы Никсона перевернули новую страницу в наших отношениях с Китаем».

«Наблюдатели за Вашингтоном» в Пекине, должно быть, были удивлены признаками «фракционного раздора» в Вашингтоне. С одной стороны, президент оказался на волне эйфории. На заседании съезда Американской ассоциации издателей газет Никсон красноречиво говорил о своих долгосрочных целях нормализации отношений между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой, «чтобы покончить с изоляцией континентального Китая от мирового сообщества». Он отметил различные шаги, которые были предприняты, и указал на то, что его политика начинает приносить свои плоды. Верный своей привычке ходить по краю обрыва, от чего его советники начинают ерзать в замешательстве, он упомянул, что посоветовал своей дочери Трише и ее жениху (которые собирались пожениться в июне) провести медовый месяц в Китае. Он высказал надежду на то, что они когда-нибудь смогут повидать Китай. «На самом деле я сам надеюсь когда-нибудь сделать это».

С другой стороны, вице-президент Спиро Агню сказал группе журналистов, что он не согласен с политикой нормализации отношений с Пекином и что он выступил против этого на заседании СНБ до случая с пинг-понгом. Разговор, как предполагалось, не должен был быть опубликован, однако журналистская сдержанность имеет свои пределы. Взаимоотношения между президентом и вице-президентом никогда не бывают легкими; обескураживает, когда рядом человек, мечта всей жизни которого будет достижима после смерти того, с кем он рядом. Ощущение Никсона касательно того, что он окружен потенциальными соперниками, не нуждалось в каком-либо подтверждении. Он списал эту оплошность как еще один пример невозможности того, чтобы Агню стал его преемником, – мнение, которого он придерживался в отношении большинства потенциальных кандидатов, – и отдал распоряжение Холдеману попросить Агню воздержаться от дальнейших комментариев по поводу Китая.

Опасения нарастали, пока мы ждали; Никсон беспокоился о том, что все это предприятие могло потерпеть крах. В итоге, 27 апреля мы решили выйти на китайцев напрямую. В Париж был отправлен курьер с письмом для Жана Сентени со срочной просьбой к нему вручить китайскому послу официальное предложение открыть канал связи с нами в Париже. Мы выбрали Париж, потому что, по крайней мере, вполне было возможно, что длительное китайское молчание по пакистанскому или румынскому каналам могло означать, что ни один не заслуживал доверия. Письмо, однако, так и не было вручено. Когда оно было еще в пути наконец активизировался пакистанский канал, и мы остановили посланца.

Первая информация пришла 27 апреля в 15.45 – сообщение о том, что Хилали нужно было меня увидеть на пять минут. Хилали, которому Хал Саундерс сказал, что я на следующий день ухожу в отпуск, настоял на том, что его информация не может ждать. Поэтому я принял его в 18.12. Он передал мне написанную от руки памятную записку на двух страницах, препровождающую послание Чжоу Эньлая в ответ на послание президента Никсона от 16 декабря (полученное, как мы сейчас узнали, китайцами 5 января). В послании, написанном красивым почерком, говорилось именно нижеследующее:

«Послание от премьера Чжоу Эньлая

Премьер Чжоу Эньлай благодарит президента Яхья за передачу послания президента Никсона от 5 января 1971 года. Премьер Чжоу Эньлай весьма признателен президенту Яхья и будет признателен, если президент Яхья передаст следующее устное послание президенту Никсону:

«В силу возникшей на данное время ситуации не было возможности ответить раньше на послание президента США Премьеру Китайской Народной Республики.

В настоящее время рассматриваются контакты между Китайской Народной Республикой и Соединенными Штатами. Однако, если отношения между Китаем и США должны быть восстановлены фундаментально, США должны вывести все свои Вооруженные силы из китайского Тайваня и района Тайваньского пролива. Решение этого ключевого вопроса может быть найдено только путем прямых обсуждений между высокопоставленными ответственными лицами двух стран. В силу этого китайское правительство подтверждает свою готовность принять открыто в Пекине специального посланника президента США (например, г-на Киссинджера) или Госсекретаря США или даже президента США самого для прямых встреч и обсуждений. Разумеется, если президент США считает, что время еще не созрело, то к этому вопросу можно будет вернуться в более поздние сроки. Что касается условий, процедурных моментов и других деталей встречи и дискуссий на высоком уровне в Пекине, то, поскольку они не имеют существенного значения, представляется, что вполне возможно урегулировать все вопросы надлежащим образом при содействии президента Яхья Хана. 21 апреля 1971 года».

Я спросил Хилали, когда это послание было получено в Пакистане. Вернувшись к себе в кабинет, он перезвонил мне, чтобы сказать, что оно пришло 23 апреля. Задержка была вызвана тем, что в Вашингтон его отправили с курьером.

Можно только гадать, почему Чжоу Эньлаю понадобилось ждать так долго для того, чтобы с нами связаться. Лаосская операция, вполне вероятно, помешала сделать это раньше; китайцы, не исключено, были сбиты с толку, как были и мы в поисках лучшего канала. Мы и они пришли к одному и тому же выводу относительно Румынии; этот канал был просто-напросто слишком уязвим, слишком отягощен своими собственными потребностями и слишком неудобно расположен с географической точки зрения для организации последней стадии установления контактов, каким бы полезным он ни был на начальной стадии. Китайцы делали попытку с Норвегией; мы пытались действовать через Париж. Было бы интересно узнать, почему Пекин отказался от последнего канала. Вероятно, он был высокого мнения об эффективности французской разведки, вероятно, он был обеспокоен возможностью советского внедрения в этот канал, вероятно, его связи с Парижем были не на соответствующем уровне. Вероятно, по классической китайской манере, Чжоу Эньлай выжидал получения приглашения от варваров после откровенного намека пинг-понговой дипломатии. Он, может быть, точно так же был заинтригован нашим молчанием, как и мы его. Это было очень опасно, но наша выдержка во внешнем плане заставила китайцев предпринять нехарактерный для них шаг и первыми пойти на приглашение.

Итак, мы, в конце концов, оказались в конце одного пути и начале нового. Теплый тон Чжоу Эньлая говорил о том, что нам не стоило опасаться унижения; безапелляционный тон предыдущего сообщения был отброшен. Тема предложенной встречи по-прежнему вертелась вокруг Тайваня, однако акцент был сделан скорее на выводе наших войск, чем на отказе от наших отношений. Китайцы стремились к встрече на высоком уровне, целью которой должно было бы стать фундаментальное восстановление отношений с Соединенными Штатами. Президент был приглашен особо, в официальном сообщении, а не в какой-то устной форме, которую всегда можно было бы дезавуировать. Чжоу Эньлай также не хотел зависеть от риска, когда подчиненные могли бы расстроить наш общий план, спорами и торговлей вокруг «модальности» переговоров. Сохраняя технические средства пакистанского канала, он обеспечивал конфиденциальность, рассмотрение на высоком уровне и принятие быстрых решений.

Хилали покинул мой кабинет через всего лишь 20 минут. Я немедленно отправился на встречу с президентом и застал его в гостиной Линкольна, где и зачитал ему послание. Не было особой необходимости что-то обсуждать. Послание говорило само за себя.

В течение часа Никсон перезвонил мне по телефону. Даже великие события, в конечном счете, сводятся к оперативным вопросам; наш первый состоял в том, кого послать в Китай. Изначально мысли не было о том, чтобы послать меня. Мы были согласны в том, что Дэвид Брюс был бы идеальным эмиссаром. Я действительно обсуждал этот вопрос с Брюсом в мае прошлого года относительно вероятности такой миссии. Но мы пришли к выводу о том, что роль Брюса как главы нашей делегации на парижских мирных переговорах по Вьетнаму может сделать его выбор в глазах китайцев очевидной уловкой; мы не хотели осечки на самой начальной стадии. (Это мнение оказалось правильным. Пекин отклонил Брюса как члена моей делегации на вторую поездку в Китай в октябре. Позже они передумают и будут согласны с тем, чтобы он стал первым главой нашей миссии связи в Пекине.) Мы обсудили длинный список других кандидатов, включая Джорджа Буша и Эллиота Ричардсона. Долго рассматривалась кандидатура Нельсона Рокфеллера, может быть, в сопровождении Ала Хэйга. Посчитали, что с каждым может возникнуть проблема при организации тайной поездки, либо по причине недостаточного знакомства с нюансами мышления Никсона, либо по причине того, что они могли сильно отвлечь внимание от поездки самого Никсона. Тот даже несколько раз предлагал имя Тома Дьюи и расхваливал всячески его способности. К сожалению, Дьюи был больше не в нашем распоряжении, поскольку умер за несколько месяцев до этого. Имя Роджерса не выдвигалось, да оно и не могла быть предложено, при том понимании, что Никсон считал, что именно его, а не Государственный департамент следует считать – и справедливо – автором китайской политики.

Сдерживая нашу возбужденность, мы говорили о значимости этого события. Никсон полагал, что наша твердость по Вьетнаму пробила нам путь в стратегическом плане, хотя то там, то здесь возникали короткие задержки. Только Америка, занимающая сильные позиции в Азии, могла серьезно восприниматься китайцами. Я сказал президенту, что течение стало меняться, мы начинали видеть очертания нового международного порядка. Мы фактически связали различные звенья нашей политики, как мы намеревались это сделать: «Мы сделали это сейчас, нам удалось все скрепить воедино». То же самое случилось и в Европе, Берлин, переговоры по ОСВ, и на Ближнем Востоке. Никсон поднял один вопрос: огорчат ли китайцев предстоящие объявления относительно переговоров по ОСВ (договоренность от 20 мая рассмотреть ограничения наступательных и оборонительных вооружений одновременно). Я сомневался в этом. Они играли в игру по-крупному. Никсон спросил, не навредит ли объявление о советской встрече на высшем уровне в сентябре, – что мы по-прежнему рассматривали как вполне возможное, – нашей китайской инициативе. Я не считал, что советские руководители будут действовать с такой быстротой; они все еще ждали вьетнамских протестов в нашей стране, чтобы те ослабили нас еще больше. Они еще не отказались от попыток заставить нас пойти на дальнейшие уступки в качестве платы за согласие на встречу на высшем уровне. Чжоу Эньлай, как мне представлялось, сделал «более сложный анализ». Но если бы, как оказалось, я ошибался, мы просто оказались бы перед лицом выбора приоритета двух встреч на высшем уровне, а это уж слишком. Были нищими, а стали королями – роскошь, которой у нас не было два года.

Работа на высоком посту часто приводит к массе проблем, к разочарованиям, мелкому расчету. Вместо резких взлетов в представлении общественности это обычно означает накопление кажущегося бесконечным давления и напряженности, явный выход из которых оказывается всего лишь проходом к новому набору проблем. Характер руководителей испытывается на прочность их готовностью упорно добиваться своего перед лицом неопределенности и создавать задел на будущее, которое они не смогут ни продемонстрировать, ни полностью разгадать. Но время от времени нескольким счастливцам удается поучаствовать в событии, которое, как они знают, все изменит. Я в тот вечер отправился домой несколько позже обычного и сидел в раздумьях один в своем кабинете. На протяжении двух лет моим кошмаром было то, что Вьетнам истощит уверенность нашей страны в своих силах и лишит ее важной способности оберегать свободные страны и отстаивать все надежды на прогресс. Пока послевоенный мир рассыпался на части, а наш созидательный вклад был как никогда незаменим, мы оказались в опасности уничтожения нашего национального естества в острой борьбе за один из уголков в Юго-Восточной Азии. Что бы ни случилось в Индокитае, нам все равно необходимо было начать новую эру международных отношений – недостижимая цель без национальной преданности и национального консенсуса. Послание из Пекина сказало нам больше всего о том, что, несмотря на Индокитай, у нас был шанс поднять самооценку американского народа к будущему возможностей. На этот раз имелась перспектива того, что американцы наконец-то смогут начать объединяться вокруг представления о более конструктивном и мирном мире, и у них будет надежда, полученная путем демонстрации того, что даже в несчастье Америка по-прежнему обладала внутренними силами для великих свершений. Впервые за последние два года я пережил, помимо общего состояния волнения, момент эйфории и внутреннего мира.

Мы с Никсоном снова встретились на следующее утро в Овальном кабинете. Никсон попросил меня зачитать китайскую записку Холдеману и объяснить ее значение. Причина не в том, что Никсон сам ее не понял; скорее, было похоже, что ему хотелось посмаковать и пережить момент завершения большого дела, слыша его описание для старого коллеги из времен одинокого изгнания. Это было своего рода оправданием, подтверждением того, что одиночество и муки тех лет были не напрасными.

Было еще одно ничем не завершившееся обсуждение возможного спецпосланника, на этот раз в присутствии Холдемана. Никсон по-прежнему был озабочен тем, что китайцы могли использовать ту же тактику, что и Ханой, и начать оказывать давление на нас, приглашая другие американские политические фигуры в противовес нам (опасения, которые он так никогда и не преодолел). Я выразил сомнения по этому поводу. Стратегические требования Пекина не совпадали с ханойскими. Он никогда не захочет представить открытие Китая как добытое путем вымогательства; а медленно действующая администрация не сможет удовлетворить потребность Китая в гарантиях в чрезвычайной ситуации. Вашингтон втягивается в игру в качестве противовеса советскому давлению, и, с китайской точки зрения, желательно, чтобы этот вес был достаточно тяжелым и добровольным. Никсон, тем не менее, просил меня помешать любым попыткам действий Пекина с его политическими оппонентами. Мне было легко выразить свое согласие, но намного труднее было знать, что с этим делать.

Позже в то утро Никсон сказал мне, что он решил остановиться на мне в роли эмиссара; мне следовало начать подготовку немедленно. Его мотивация была сложной, как всегда бывает в случае с политическими лидерами. Только романтики со стороны считают, что люди, которым удалось победить в трудной борьбе за власть, принимают решения исключительно на основе аналитических идей. Главная мотивация Никсона, несомненно, состояла в том, что я понимаю лучше всего нашу политику и что, будучи хорошо знакомым со своим сложным шефом, я смогу организовать такой вид поездки в Пекин для него, в которой ему будет очень и очень удобно. Он мог просить меня без какой-то неловкости с его стороны поднять требования по связи с общественностью для своих постоянно чего-то добивающихся помощников из числа передовой группы. Еще одним фактором был, несомненно, тот, что из всех потенциальных эмиссаров я более всего был под его личным контролем. Я входил в аппарат Белого дома, у меня не было средств афиширования моей деятельности, кроме как через пресс-отдел Белого дома, поэтому мой успех будет успехом президента. Я, по большому счету, был неизвестен широкой публике, за два с половиной года работы я ни разу не давал пресс-конференций для записи.

В тот момент я не могу сказать, что был сильно удивлен. Я, скорее, почувствовал сильное облегчение в связи с тем, что после длительной работы над проектом смогу довести дело до желанной цели. Что касается Никсона, то какими бы сложными ни были его мотивации, ему надо отдать должное за смелость в деле революционизирования нашей послевоенной внешней политики, несмотря на глубокий шок, который испытают многие из его традиционных сторонников. Поддержанный только своим советником по национальной безопасности, не имея оправдания, представляемого нормальными процессами прохождения через бюрократическое чистилище, он дал добро на поездку, которая, в случае ее провала, неизбежно привела бы к политической катастрофе для него и международной катастрофе для страны. Тот факт, что шансы были все на нашей стороне, ничего не значил для одиночества при выборе, когда он принимался. То, что Никсон был, как правило, доверчивым, не меняет того факта, что необходимо быть решительным человеком, чтобы пройти по краю обрыва только с одним единомышленником.

Планы и отклонения от них

После того как нас продержали в ожидании четыре месяца, мы не хотели давать официальный ответ сразу же, чтобы не выглядеть слишком уж жаждущими. Но решение необходимо было быстро перевести в оперативные сроки, особенно с учетом того, что мы оба, и Никсон, и я, собирались в отпуск – он в Сан-Клементе, я – в Палм-Спрингс.

Я пригласил к себе Ага Хилали 28 апреля, чтобы дать ему промежуточный ответ. Наши письма китайцам вначале были составлены мною от руки после обсуждения с президентом. Потом они проходили, как правило, через несколько дополнительных разработчиков, чтобы получить мнение Ала Хэйга и Уинстона Лорда и мои собственные переосмысления. Затем все это перепечатывалось и вновь показывалось Никсону; мои записи показывают, что он одобрил письма без внесения изменений.

В нашем промежуточном ответе выражалась признательность президенту Яхья Хану за его деликатность и такт, а также благодарность Чжоу Эньлаю за его сообщение, которое мы расценили как позитивное, конструктивное и обходительное. Мы готовы были ответить в таком же духе. Пекин мог ожидать официальный ответ в течение недели с 10 мая. Принимая во внимание озабоченность президента тем, что Китай мог бы обратиться к другим американским политическим фигурам, а также для того, чтобы не допустить нервотрепки у самих китайцев, я добавил несколько личных, – следовательно, таких, от которых легко можно было отречься, – наблюдений. Я предложил, чтобы Яхья Хан общался с Чжоу Эньлаем, как сам он считает, учитывая важность ведения американо-китайских обменов по этому каналу, вплоть до того времени, когда будут взамен установлены прямые официальные связи. Мы рассчитывали, что китайцы не станут больше предпринимать никаких инициатив до тех пор, пока мы не ответим официально и не назначим своего эмиссара. Речь шла о том, чтобы не нанести ущерба расширению обменов между людьми – студентами, журналистами, научными работниками, – что мы горячо приветствовали. Я подчеркнул, что это следует передать не как официальную американскую позицию, а как личную оценку Яхья Хана нашего подхода. Я не сомневался в том, что Чжоу Эньлай все поймет правильно. 5 мая пакистанцы сообщили нам, что все письма были переданы китайцам 1 мая – в тот самый день, когда подрывные демонстрации делали попытки парализовать Вашингтон, чтобы, как утверждали организаторы, убедить правительство в необходимости работать во имя мира.

Но прежде чем письмо достигло Пекина, наша любопытная система правления продемонстрировала отступление от нормы, что осложнило все наше мероприятие. На самом деле это был не столько удар, сколько проверка решимости, с которой китайское руководство искало улучшения отношений с нами. Государственный департамент был, конечно, не в курсе писем, которые отправлялись, – хотя он вполне мог чувствовать, что что-то происходит из пинг-понговой дипломатии и множества исследовательских памятных записок по китайской политике, подготовкой которых мы озадачивали всех в системе СНБ. Один аспект китайской политики, находившийся под контролем Госдепа, представлял собой вопрос китайского представительства в Организации Объединенных Наций. И эта тема проходила с интенсивностью пострадавшей прерогативы.

Департамент, правильно посчитав, что поддержка в ООН нашей традиционной инициативы постепенно снижается, горел желанием сконструировать прием Китайской Народной Республики в Организацию Объединенных Наций в какой-то такой форме без исключения Тайваня. Он хотел бы понравиться либеральному крылу в конгрессе, который мучил нас из-за Вьетнама, при этом не настраивая против нас консерваторов, не говоря уже о президенте, который намного раньше получил так много поддержки со стороны «китайского лобби»[243]. Департамент в силу этого выступил с рядом планов, у которых была одна общая черта, – все они были против как Тайваня, так и Китайской Народной Республики, их поддерживала только небольшая группка журналистов и членов конгресса. Среди них были сторонники «универсальности»: речь шла о том, что обе части всех разделенных стран должны быть допущены в ООН. Это было близко с решением о двух Китаях, всегда яростно отвергавшихся как Тайбэем, так и Пекином. Это также вызвало бы неприятие в то время со стороны Южной Кореи и Западной Германии. Другим планом было принятие Китайской Народной Республики большинством голосов и предоставление ему места в Совете Безопасности, в то время как Тайвань оставался бы в каком-то неопределенном статусе членом Генеральной Ассамблеи (с применением процедурной формы о том, что для исключения необходимы две трети голосов). Это тоже было неприемлемо как для Тайваня, так и для Китайской Народной Республики. Это, однако, было приемлемо для многих внутренних критиков нашей китайской политики, и это могло бы через год-два привести нас к критике в рядах Генеральной Ассамблеи. Госдеп в течение нескольких месяцев продавливал принятие президентом решения относительно выбора подхода, потому что ему было необходимо время, чтобы добиться поддержки выбранного им варианта. Я тянул с согласия президента, потому что не хотел подвергать опасности непрочные начинания нашей новой китайской политики из-за вопроса, который будет иметь провокационный характер, сам не будучи в состоянии добиться разрешения, и который будет преодолен самим ходом развития наших отношений с Пекином.

Это было отражением теологической природы наших дебатов по Китаю, которые многие эксперты продолжали рассматривать как «решение» проблемы ООН сугубо с богослужебной точки зрения как абсолютную предпосылку любого улучшения наших отношений с Пекином – мнение, которое никогда не упоминалось ни в одном китайском сообщении ни по какому каналу. И действительно, никакие китайские сообщения даже не поднимали вопрос о членстве в ООН. Будучи не в состоянии заполучить выбор президента, Государственный департамент просто открыто выдвинул свою теоретическую позицию для того, чтобы получить преимущества в политических дебатах. 28 апреля представитель департамента объявил в качестве нашей позиции, что суверенитет над Тайванем и Пескадорскими островами[244] является «нерешенным вопросом, который подлежит будущему международному урегулированию», то есть то, что обе стороны китайского спора отвергали, поскольку и та, и другая считали эти территории частью суверенного государства Китай. Цель такого заявления заключалась в том, чтобы дать нам возможность заложить юридическую основу для принятия Пекина в ООН с сохранением места в Генеральной Ассамблее за Тайбэем. И дальше продолжая осложнять дела, Госсекретарь Роджерс, находясь 29 апреля в Лондоне на министерской встрече стран – членов СЕАТО, показался на телевидении и объявил, что приглашение Мао Цзэдуна Никсону, как было сообщено в журнале «Лайф» Эдгаром Сноу, «сделано совершенно случайно». Он не считал, что это «серьезное приглашение». Он продолжил говорить о том, что внешняя политика Китая носит «экспансионистский» характер во многих отношениях. Политика Китая страдает паранойей в отношении остального мира, И если наши усилия по улучшению отношений с СССР и Китаем содействовали вражде между ними, то это «дивиденд», – хотя, как он добавил, отнюдь, не наша цель. Роджер вдобавок сказал, что никсоновская поездка в Китай, согласно линии, которую активно ведет его восточноазиатское бюро все это время, вполне возможна «когда-нибудь в конце пути», но только при условии, если Китай решит присоединиться к международному сообществу каким-то не уточненным образом и станет следовать «правилам международного права».

Тот факт, что Роджерс не знал о наших обменах, в какой-то мере оправдывал всю эту сумятицу; но влияние его высказываний от этого не уменьшалось. Эти высказывания нас с Никсоном просто поразили. Мы были озабочены тем, что Пекин мог бы истолковать заявление Роджерса как наш ответ на его послание или сделать вывод о том, что мы полагали, что Китай поддается давлению, несмотря на его предупреждения несколькими месяцами ранее не рассматривать его готовность сотрудничать с нами как признак и проявление слабости. Такое заявление редко делается странами, которые на самом деле ощущают себя сильными. Китайцы были явно обеспокоены тем, что мы могли бы расширить свои требования; в таком случае, как мы опасались, они могли бы снова погрузиться в изоляцию или вернуться к очередному приступу воинственной риторики, чтобы продемонстрировать свою невосприимчивость к давлению. Нам необходимо было направить заверения, но представлялось глупым перегружать пакистанский канал, помимо того факта, что было не так-то легко сформулировать дезавуирование заявления Государственного секретаря, которое не принесло бы больше вреда, чем пользы. Никсон сделал все от него зависящее, чтобы восстановить хоть какие-то перспективы, на своей пресс-конференции 29 апреля. Он дал ясно понять, что никакого решения не было принято относительно нашего подхода в вопросе о членстве в ООН; перечислил разные предложения, представленные на его усмотрение, начиная с решения в формулировке «двух Китаев» до одностороннего представительства. Дальше этого он не мог пойти, не отмежевавшись публично со своим Государственным секретарем. Он включил примирительную ссылку относительно возможного визита в Китай, возможно, более значимую в Пекине, чем в Вашингтоне: «Я надеюсь и фактически предполагаю посетить с визитом континентальный Китай когда-нибудь в любом качестве – я не знаю, в каком именно качестве». Это было умелое представление.

Китайская радиопередача от 4 мая определила пределы китайского допущения наших бюрократических выкрутасов. Утверждение Государственного департамента о том, что статус Тайваня представляет собой «нерешенный вопрос», было осуждено как «наглое вмешательство» в китайские дела и проявление «враждебности в отношении китайского народа». Пекин категорически заявил, что «есть только один Китай в мире» и что «Тайвань является неотъемлемой частью священной территории» Китая. В радиопередаче визит американской команды настольного тенниса в Китай был представлен как «новое развитие» в дружбе между американским и китайским народами, но было добавлено, что шаги администрации Никсона по улучшению американо-китайских отношений являются «мошенническими» и представляют собой попытки «заработать политический капитал и выбраться из положения изоляции». Радиопередача стала предупреждением для нас не давить слишком сильно; но не привела к прекращению наших обменов.

Ибо имелись также сдерживающие элементы и в свободе действий самого Китая. Возможно, у нас была склонность отходить от официальной линии, но дивизии на границах Китая были советскими. Советы перевели новые военные дивизии к монгольской границе, в результате чего общее количество этих войск составило 44 дивизии. Китайцы значительно нарастили свои собственные сухопутные войска. Пограничные переговоры между СССР и Китаем зашли в тупик. Брежнев на встрече с руководителями западных коммунистических партий выразил большую озабоченность прогрессом в американо-китайских отношениях. Советский телевизионный комментатор объявил 25 апреля, говоря об американо-китайских отношениях, что «давление не окажет влияния на Советский Союз, и что такая политика обречена на провал». Страны, объявляющие, что они не поддаются давлению, либо блефуют, либо им везет в том, что их никогда в этом не разоблачали.

Я продолжил разработку своих планов на поездку в Китай. С собой на отдых в Палм-Спрингс я взял мешок книг о китайской философии, истории и искусстве. Уинстон Лорд получил задание подготовить справочные материалы. Эта его обязанность была чрезвычайно болезненным делом в связи с необходимостью держать все в секрете от его красивой, очаровательной и умной жены Бетти, китайской американки, родившейся в Шанхае, чьи родители, выходцы с материка, имели тесные связи с Тайванем. Уинстон занялся подготовкой увесистых тетрадей по каждой теме, которая могла бы, так или иначе, возникнуть по ходу дела.

Для начала технических приготовлений 3 мая я направил по закрытым каналам сообщение нашему послу в Пакистане Джозефу Фарлэнду:

«По весьма чувствительным причинам, известным только президенту и мне, президент желает, что Вы нашли какой-то… личный предлог для того, чтобы совершить поездку в Соединенные Штаты с тем, чтобы Вы могли посовещаться со мной. Наша встреча должна быть совершенно тайная, а ее характер не подлежит разглашению никому, за исключением президента, Вас и меня самого. … Я понимаю все трудности, которые это сообщение принесет Вам, но я уверен, что Вы понимаете, что важность, какую президент придает нашей встрече, из серии имеющих первостепенное значение».

Сбитый с толку, но проявивший лояльность Фарлэнд полетел в Лос-Анджелес по «частным делам», как он объяснил это своим начальникам. Я отвез его оттуда в Палм-Спрингс на частном самолете одного моего друга. 7 мая он встретился со мной тайно в частном доме, в котором я остановился. Мы провели три часа вместе; Фарлэнд затем вернулся в аэропорт Лос-Анджелеса; упоминаний о посещении Фарлэндом Палм-Спрингса не было вовсе.

Нам повезло в том, что наш посол в Пакистане на то время не был кадровым дипломатом из внешнеполитических кругов. Сторонник традиций никогда бы не отреагировал, не перестраховавшись «личным» контактом с боссами департамента в Вашингтоне. Более того, Фарлэнд был как, собственно говоря, способный, так и добросовестный человек. Он организовал сложные приготовления для моей поездки с безотказным мастерством и осторожностью. 7 мая в Палм-Спрингсе я изучил с ним все связи с Пекином, которые проходили по пакистанскому каналу. Я сказал ему, что технические приготовления для этой поездки должны быть осуществлены через него, чтобы избежать недопонимания, которое вполне возможно при продвижении такого сложного материала через такое большое количество рук. А Фарлэнд смог использовать сотрудников своего посольства для изучения выполнимости тех или иных приготовлений, при условии, что он не рассказывает им об их настоящей цели. На то время я предполагал встретиться с китайскими представителями или в Пакистане, или в удобном аэропорту в Южном Китае. Я сказал Фарлэнду, что буду информировать его обо всех письмах, которые отправлю Яхья Хану через Хилали. Я буду рассчитывать на него в плане контроля над сотрудниками посольства, пока нахожусь в Пакистане, и подкрепления моей «легенды».

Фарлэнд порекомендовал провести встречу в Китае; лучше быть записанными на пленку китайцами, которые в любом случае будут иметь запись, чем пакистанцами. Я сказал Фарлэнду, что предпочитаю установить и использовать закрытый канал связи ВМФ через военно-морского атташе в Карачи. Адмирал Элмо Р. Зумвалт, младший, руководитель военно-морскими операциями, установил для меня аналогичный канал, давший удовлетворительные результаты во время берлинских переговоров. (Позже мы посчитали канал ВМФ слишком громоздким. С помощью Хелмса мы разработали эффективную систему через ЦРУ.)

Закрытые каналы того времени были любопытным явлением. Вместо бюрократии, которая как бы исключалась, взамен они превращали пользователя в заложника другого пользователя – до тех пор, пока мы в итоге не смогли установить каналы, непосредственно из Белого дома, без использования услуг какого-то иного ведомства. По существу, закрытая связь представляет собой систему связи, которая старается обойти обычные процедуры. Однако она требует принадлежащего кому-то оборудования. Как правило, исключаемой стороной был государственный департамент. Он становился жертвой в силу технических причин и привычек: технические причины возникали в силу того, что его компьютеры автоматически распространяли даже самые секретные телеграммы по всему зданию по ранее установленному критерию; привычка же возникала в силу того, что дипломаты живут продажей информации и становятся безгранично хитроумными в обходе официальных запретов. Именно по этой причине даже сам Государственный департамент установил свою систему внутренних закрытых каналов, и именно по этой причине каждый современный президент старался избегать официальной машины связи Госдепа. Хелмс знал, как ограничить поток телеграмм; он контролировал закрытые каналы с большой осторожностью и на все 100 процентов.

Я описал Фарлэнду планируемый маршрут. Я покину Вашингтон с «ознакомительной» поездкой, в которую войдут Сайгон, Бангкок, Дели, Исламабад и Париж. В месте каждой остановки я запланировал множество информационных брифингов и встреч, но не предполагал проведения пресс-конференций. Со мной в самолете не собирались лететь представители прессы. К тому времени, когда я достиг бы Исламабада неделю спустя, как надеялся, все местные журналисты утратили бы интерес к моей персоне до такой степени, что я не представлял бы для них никакого интереса в плане новостей, и там, соответственно, не было бы проявлено никакого большого интереса со стороны прессы. Фарлэнд сказал мне, что в Исламабаде был только один американский стрингер, не работающий ни на одно новостное агентство.

Мы согласились, что самым эффективным было бы организовать мой приезд в Пакистан в пятницу утром. Фарлэнд спланировал бы целый день разных мероприятий как с посольством, так и с пакистанским правительством. Если президент Яхья Хан согласится, он мог бы пригласить меня провести выходные в каком-нибудь удобном тихом местечке, скажем, в Хайберском проходе или в каком-нибудь горном перевале. Мой самолет был бы размещен в заметном месте в аэропорту. Я отправился бы в Китай на американском, пакистанском или китайском самолете, который уже заблаговременно находился бы в Пакистане. Мы приняли бы окончательное решение после того, как узнаем место встречи и рассмотрим все возможности. Я заметно появлюсь вновь после отсутствия в течение не более чем полутора дней и отправлюсь на запад в Париж. Фарлэнд все это считал вполне решаемым. Он пообещал связаться с Яхья Ханом немедленно по возвращении. Я сказал Фарлэнду, что проинформирую Хилали о его роли в этом деле.

В мае и июне появились возможности сделать еще один шаг вперед в наших экономических отношениях с Китаем, а также передать позитивные сигналы. 7 мая Государственный департамент, министерства торговли, финансов и транспорта опубликовали правила по выполнению объявления Белого дома от 14 апреля, в котором сообщалось о либерализации экономических отношений с Китаем. Министерство финансов сняло все ограничения на использование долларов США или долларовых инструментов (за исключением тех, которые были заблокированы на счетах) в сделках с Пекином. В результате американским китайцам было разрешено отправлять доллары родственникам на материк. Принадлежащим американцам судам под иностранными флагами было разрешено останавливаться в портах материкового Китая. Корабли под флагом Соединенных Штатов отныне могли перевозить грузы, предназначенные для материка, из США в некитайские порты или из некитайских портов в другие.

9 мая я вернулся в Вашингтон из отпуска, проведенного в Палм-Спрингсе, подготовив проект ответа Чжоу Эньлаю на его последнее письмо. Никсон одобрил его на следующее утро и в полдень я вручил его Хилали без подписи:

«Президент Никсон внимательно изучил послание от 21 апреля 1971 года от Премьера Чжоу Эньлая, переданное благодаря любезности президента Яхья Хана. Президент Никсон согласен, что прямые переговоры на высоком уровне необходимы для разрешения вопросов, разделяющих Соединенные Штаты Америки и Китайскую Народную Республику. В силу важности, которую он придает нормализации отношений между нашими двумя странам, президент Никсон готов принять предложение премьера Чжоу Эньлая о том, чтобы он посетил Пекин для прямых переговоров с руководителями Китайской Народной Республики. На такой встрече каждая сторона могла бы свободно поднять вопрос, который вызывает у нее принципиальную озабоченность.

Для подготовки визита президента Никсона и установления надежного контакта с руководителями Китайской Народной Республики президент Никсон предлагает предварительную секретную встречу между его помощником по национальной безопасности д-ром Киссинджером и премьером Чжоу Эньлаем или любым другим китайским официальным лицом соответствующего уровня. Д-р Киссинджер был бы готов принять участие в такой встрече на китайской территории, лучше всего в каком-то месте в пределах удобного полетного расстояния из Пакистана, которое могла бы предложить Китайская Народная Республика. Д-р Киссинджер будет уполномочен обсудить обстоятельства, которые сделали бы визит президента Никсона наиболее всего полезным, повестку дня такой встречи, время такого визита, и начать предварительный обмен мнениями по всем предметам, представляющим взаимный интерес. Если будет представляться желательным, чтобы специальный посланник прибыл в Пекин открыто между секретным визитом в Китайскую Народную Республику д-ра Киссинджера и прибытием президента Никсона, д-р Киссинджер будет уполномочен организовать такой визит. Ожидается, что о визите президента Никсона в Пекин может быть объявлено вскоре после секретной встречи между д-ром Киссинджером и премьером Чжоу Эньлаем. Д-р Киссинджер будет готов прибыть, начиная с 15 июня.

Предлагается, чтобы точные детали поездки д-ра Киссинджера, включая размещение, продолжительность пребывания, средства связи и подобные дела были обсуждены при посредничестве президента Яхья Хана. Для соблюдения секретности важно, чтобы никакой другой канал не использовался. Имеется также в виду, что эта первая встреча между д-ром Киссинджером и высокопоставленными лицами Китайской Народной Республики будет строго секретной (выделено в оригинале письма. – Г.К.)».

Мы позже узнали, что китайцы чрезвычайно подозрительно отнеслись к нашему желанию соблюсти секретность. Вероятно, они посчитали ее средством, которое позволило бы нам быстро сменить курс. Китайская осторожность была усугублена сомнениями в нашей способности сохранить конфиденциальный характер наших контактов[245],[246]. Трудно сейчас снова восстановить чувство взаимного незнания друг друга у Соединенных Штатов и Китая. Кроме формалистических представлений на варшавских переговорах, мы вообще не имели никаких контактов с китайским руководством. Письма, процитированные в этом томе, в буквальном смысле были единственным средством коммуникации. Поскольку китайские руководители не верят в пустую болтовню, большинство западных дипломатов в Пекине месяцами не видят никого из важных китайских официальных лиц. Немногие из них вообще когда-либо сталкивались с главным китайским руководителем, кроме сугубо церемониальных мероприятий. В силу этого у нас не было даже каких-то пикантных новостей, которыми периодически обмениваются между собой дружественные правительства. У нас не было никакого представления о том, с чем мы столкнемся в Пекине.

Кроме того, мы знали, что если объявление будет сделано до визита, то мы окажемся в ловушке между теми, кто хочет заполучить перечень уступок, и теми, кто хочет получить гарантии нашей непреклонности. Зарубежные страны стали бы просить информировать их и давать заверения по поводу встреч, повестка дня которых не представляла ничего иного, кроме как возможности каждой из сторон поднять вопросы, представляющие интерес для нее. И все это стало бы предметом всеобщего внимания и обсуждения и было бы пересказано в столице, с которой мы могли общаться только при помощи третьих стран. Одни страны могли бы пытаться упредить наш визит, другие – помешать ему. Слабый росток, с таким трудом взращиваемый в течение более двух лет, мог бы вполне быть загублен. Со временем китайцы пришли к пониманию наших мотиваций; у меня сейчас нет сомнений в том, что секретность первой поездки обернулась гарантией прочного и управляемого улучшения взаимоотношений.

Самой значительной частью сообщения стало наше официальное принятие приглашения президенту посетить Пекин. Мы подчеркивали секретность, но старались развеять озабоченности китайцев согласием на то, что о его поездке можно было бы объявить сразу же после первой, и что второй афишированный визит спецпосланника мог бы быть организован до поездки Никсона. Мы подчеркивали, что не согласимся на переговоры только о Тайване; каждая сторона могла бы свободно «поднять вопрос, который вызывает у нее принципиальную озабоченность». Это письмо было получено в Пекине 17 мая.

20 мая после нескольких месяцев препирательств Соединенные Штаты и Советский Союз объявили о прорыве процедурного характера на переговорах по договору об ОСВ. До сего времени Советы настаивали на том, чтобы договор по ОСВ имел дело с ограничением ПРО; теперь Москва и Вашингтон согласились действовать одновременно с ограничениями как наступательных, так и оборонительных вооружений, как хотели этого мы. Никсон беспокоился, что это могло обеспокоить китайцев. Я не был так озабочен, – но считал, что это повод продемонстрировать Пекину преимущества контактов с американцами. Мы могли заверить китайцев напрямую в том, что объявление о договоренностях по ОСВ не подразумевают американо-советский кондоминиум. С одобрения президента я направил предварительную копию официального объявления Фарлэнду, чтобы тот передал Яхья Хану для китайцев. В сопроводительном письме содержалось заверение в том, что мы «не станем заключать соглашение, которое было бы направлено против Китайской Народной Республики», и что я готов был бы обсудить «этот вопрос и такого же рода вопросы» во время предстоящей секретной поездки.

Пока ждали ответ из Пекина, обнаружили, что мы не одни, у кого имеется такой своеобычный бюрократический аппарат. 26 мая старый коллега из Гарварда позвонил и, захлебываясь от волнения, сказал, что был в Оттаве накануне и что члены недавно учрежденной там китайской миссии жаловались на то, что президент Никсон был приглашен посетить Китай, но не приедет. То был странный сигнал – как бы половинка знака; китайский официальный представитель, который в курсе всей истории, знал бы, что Соединенные Штаты положительно ответили на приглашение. Это также было и неким предупреждением – преднамеренным или нет – относительно того, что китайцы сделают с нами открыто, если инициатива провалится. Мы вскоре окажемся в позиции обороняющихся за то, что не смогли воспользоваться возможностью улучшить китайско-американские отношения. Я решил пошутить по поводу возможности президентского визита и направить всю энергию профессора на дело, предложив ему попытаться организовать мне встречу с новым китайским послом в Канаде, когда он прибудет.

31 мая мы получили взволнованное, но таинственное послание от Хилали. Длинное послание из Пекина направлено с курьером из Пакистана; Хилали передали только обтекаемые намеки о его содержании. Оно явно было обнадеживающим; Хилали был совершенно уверен в том, что китайцы приняли суть нашего предложения. Мы провели в нетерпении два дня, ожидая пакистанского посланца. Государственный департамент, не знающий о нашем плане и понятно обеспокоенный необходимостью начать агитацию по сбору голосов в ООН относительно китайского представительства, выбрал этот момент для того, чтобы заполучить президентское решение об откорректированном варианте формулы «двух Китаев». Предложенный механизм представлял собой речь государственного секретаря в конце июня. Худшего срока трудно было себе представить, и это демонстрировало опасности нашего двуканального стиля правления. Но Никсон не собирался вступать в конфронтацию со своим Государственным секретарем в некоем представлении, в котором ему пришлось бы давать какие-то объяснения. Поэтому он просто-напросто объявил на пресс-конференции 1 июня, что он не станет принимать решения по вопросу о китайском представительстве до 15 июня. Дата была выбрана не случайно. В конце концов посланец из Исламабада прибыл. Хилали поспешил встретиться со мной с ответом Чжоу Эньлая 2 июня в 20.10:

«Премьер Чжоу Эньлай серьезно изучил послания президента Никсона от 29 апреля, 17 и 22 мая 1971 года и доложил с большим удовольствием Председателю Мао Цзэдуну, что президент Никсон готов принять его приглашение посетить Пекин для прямого разговора с руководителями Китайской Народной Республики. Председатель Мао Цзэдун отметил, что он приветствует визит президента Никсона и с нетерпением ждет того случая, когда у него может появиться возможность прямых бесед с Его Превосходительством президентом, во время которых каждая сторона могла бы свободно поднять вопрос, который вызывает у нее принципиальную озабоченность. Нет никаких сомнений в том, что первым вопросом, который должен быть решен, является основным спорным вопросом между Китаем и Соединенными Штатами, представляющий собой проблему конкретного пути вывода всех вооруженных сил США из Тайваня и района Тайваньского пролива.

Премьер Чжоу Эньлай приветствует приезд д-ра Киссинджера в Китай в качестве представителя США, который прибудет заблаговременно для предварительной секретной встречи с высокопоставленными китайскими официальными лицами с целью подготовки и принятия необходимых мер по организации визита президента Никсона в Пекин.

Премьер Чжоу Эньлай считает, что было бы предпочтительно, если бы д-р Киссинджер определил дату прибытия в Китай между 15 и 20 июня, и что он может лететь прямо из Исламабада в закрытый китайский аэропорт. Он может лететь в пакистанском «Боинге», или китайский специальный самолет может взять его на борт, если необходимо. …Премьер Чжоу Эньлай возлагает большие надежды на встречу с д-ром Киссинджером в Китае в ближайшем будущем».

Трудно было бы преувеличить то облегчение, которое я испытал. Чжоу принял наше предложение о том, что каждая сторона могла бы свободно поднять вопрос, который вызывает у нее принципиальную озабоченность. Это гарантировало возможность обсуждения глобальных вопросов, интересовавших нас больше всего. Чжоу вновь облек тайваньскую проблему в форму, наиболее всего приемлемую для нахождения решения: вывод войск США. Китайские руководители не могли пойти так далеко, если бы они не хотели и даже желали пересмотра китайско-американских отношений.

Я вышел из своего кабинета в западном крыле в основное здание, чтобы проинформировать президента. Никсон проводил обед для никарагуанского президента Анастасио Сомосы. Я сказал военному помощнику, стоящему у дверей в государственный обеденный зал, что настоятельно важно, чтобы президент увиделся со мной на несколько минут, и как можно скорее. Я в течение нескольких минут ходил по холлу взад-вперед в ожидании. Примерно в 21.30 президент вышел. Я сказал ему о письме; бодро он повел меня в гостиную Линкольна, нашел немного бренди и два стакана и предложил тост за проделанное и то, что еще предстояло проделать. Никсон помнит тост: «Генри, мы пьем не за нас самих лично или за наш успех, или за политику нашей администрации, сделавшей это послание и то, что случилось сегодня вечером, возможным. Давай выпьем за будущие поколения, у которых будет больше шансов жить в мире, в результате того, что мы сделали»[247]. Мои воспоминания не такие точные; возможно, было еще пока рановато для таких возвышенных заявлений. Однако цитата точно отражает чувства и разгоревшиеся надежды на то, что мы сможем возродиться из горечи и раскола печальной войны с новой национальной верой в будущее нашей страны.

Я передал наш ответ в Пекин, – составленный Уинстоном Лордом и мной после множества черновых проектов, – Хилали два дня спустя во второй половине дня 4 июня. В нем президент Никсон выражал признательность за теплые слова приветствия по случаю моего визита. «В силу недостатка времени и необходимости организовать подходящий предлог для своей поездки д-р Киссинджер находит невозможным покинуть Вашингтон до начала первой недели июля. Соответственно, президент Никсон предлагает, чтобы д-р Киссинджер прибыл в Китай 9 июля и покинул 11 июля, на пакистанском «Боинге» из Исламабада в Пекин». (Эти сроки были соблюдены.) В нашем письме была высоко оценена китайская готовность соблюсти секретность и подтверждалось, что я буду иметь полномочия подготовить коммюнике, которое будет опубликовано вскоре после визита, «если на это будет общее желание». Выбрали выходные 9 июля, потому что Роджерс планировал быть в Лондоне позже в июле, а мы не могли сделать объявление о президентской поездке в Пекин во время поездки государственного секретаря.

11 июня Чжоу Эньлай принял дату 9 июля в короткой записке; мы только позже узнали, что это было очень неудобно и затруднительно для них из-за запланированного на несколько дней визита северокорейского премьера Ким Ир Сена. Яхья Хан, имевший проблемы в Восточном Пакистане, был всемерно захвачен воодушевлением этой миссии. Хилали принес написанную от руки записку от Яхья Хана 19 июня: «Вышеупомянутое послание из Пекина завершает окончательно эту проблему. Заверьте нашего друга в том, что абсолютно защищенные приготовления будут предприняты с нашей стороны, и ему не следует волноваться на этот счет».

Отступать уже было нельзя. Нам оставалось только действовать. Первая проблема состояла в том, чтобы убедить Государственного секретаря в необходимости для меня осуществить длительную «ознакомительную» поездку по Азии, – первую зарубежную поездку в самостоятельном качестве помощника по национальной безопасности. Он был по понятным причинам не очень охотно настроен. Для него было довольно болезненно видеть, как сотрудники СНБ доминируют в политических процессах в Вашингтоне; а еще тяжелее было признать предположение, что я смогу начать вмешиваться в проведение внешней политики за рубежом. Возражение было фактически принято. Государственный департамент должен быть видимым фокусом нашей внешней политики. Если президент не верит своему Государственному секретарю, он должен его сменить, а не заменять его советником по безопасности. Если он не доверяет Государственному департаменту, президент должен усилить уровень исполнения своих директив, не обходя его при помощи механизма СНБ. Так или иначе, хотя эти постулаты остаются неоспоримыми чисто в теоретическом плане, их не так уж легко выполнять. Для достижения необходимой согласованности политики нужен сильный Государственный секретарь, который одновременно вполне готов выполнять президентские пожелания не только формально, но и во всех их нюансах. Такое сочетание бывает весьма редко в истории; за последнее время часто недоставало то одного, то другого качества.

В июне 1971 года у меня была менее беспристрастная точка зрения, и в любом случае эта мудрость не имела бы никакого значения для проблем, с которыми мы столкнулись. Поскольку после принятия китайцами 9 июля мы прошли точку невозврата. Не имело почти никакого значения, когда Государственный департамент выразил протест против моего визита на полуостров Индостан, который организуется не в самое подходящее время или который может быть неверно истолкован с учетом напряженности, вызванной волнениями в Восточном Пакистане. Я вкратце изучил возможности прилета в Китай с американской военно-воздушной базы на Окинаве, но решил, что это будет неприятным символом для Пекина и излишне унизительным для Японии совершить секретную поездку из того места, которое мы признавали японской территорией, но не ставя в известность об этом японское правительство. Никсон ни за что не отдаст прямого распоряжения; он поставил перед Холдеманом задачу уговорить Роджерса дать добро. Наконец, Государственный департамент неохотно снял свои возражения против этой поездки. Что касается информирования Роджерса о моей окончательной цели поездки, то президент вынашивал идею пригласить Роджерса в Сан-Клементе на время большей части моей азиатской поездки. Так он смог бы выдать новости в более подходящий момент или, по крайней мере, в контролируемых им обстоятельствах.

Еще одной сложностью стало то, что весь высший уровень правительства Соединенных Штатов, казалось, был охвачен неутомимой страстью к Тайваню именно тогда, когда мне предстояло отправиться в Пекин. Прежде всего, нам нужно было убедить вице-президента Агню не наносить долго ожидавшийся визит к Чан Кайши. Он утешился мировым турне с главным акцентом на Ближний Восток и Африку. Затем Мел Лэйрд вынашивал идею инспектирования оборонительных установок на Тайване именно в те дни, когда я был бы в Пекине. Он уже запланировал отправиться в Японию и Корею для встреч с министрами обороны союзников. Лэйрд был хорошим солдатом, не поинтересовавшись причинами моей просьбы, он изменил свой маршрут.

Результатом всех этих плановых поездок, однако, стал тот факт, что не осталось ни одного президентского самолета для моей поездки. Президенту было необходимо два для его переезда в Сан-Клементе, у Агню был один и Лэйрд взял оставшийся вип-самолет. В итоге мы отыскали командный самолет Тактического авиационного командования ВВС США, напичканный электронным оборудованием, чрезвычайно неудобный и с двигателями настолько устаревшими, что для него требовалась длинная дорожка для разбега. При взлете создавалось впечатление, что самолет на самом деле предпочитает достичь пункта назначения по земле.

Как раз когда казалось, что все технические и бюрократические проблемы уже разрешены, случилось событие, которое отвлекло наше внимание на большую часть времени, остававшегося до моего отбытия в поездку: публикация так называемых «Документов Пентагона». После того как мы месяцами сражались за установление секретного канала с Пекином, преодолев множество препятствий и подозрений, неожиданная публикация более 7000 страниц секретных документов стала мощным ударом по нашей администрации. Документы, конечно, никоим образом не навредили собственно президентству Никсона. Действительно, были некоторые настроения среди политических работников Белого дома использовать их как иллюстрацию махинаций наших предшественников и трудности, которые мы унаследовали. Но такой подход казался мне противоречащим интересам общественности: наша внешняя политика никогда не сможет опираться на преемственность, на которую должны опираться другие страны, а наша система правления, несомненно, утратит все доверие к ней, если каждый президент будет контролировать процесс рассекречивания для того, чтобы громить своих предшественников, или если его свобода действий в отстаивании системы секретности станет делом всех заинтересованных партий и сторон. Публикация этих документов носила избирательный характер, была односторонней и совершенно очевидно имела намерение стать орудием политической войны. Был нанесен несправедливый ущерб личным репутациям некоторых людей, например, Джона Макнотона. Этот уважаемый государственный служащий, который, насколько мне было известно, в основном выступал против войны, был представлен в «Документах Пентагона» как злобный разжигатель войны, но в 1971 году его уже не было в живых, и он не мог защитить себя, погибнув вместе с семьей в авиакатастрофе.

Нашим кошмаром в то время было то, что Пекин мог сделать вывод о том, что наше правительство слишком неустойчиво, слишком подвержено разного рода воздействиям и слишком ненадежно, чтобы быть полезным партнером. Масштабное излияние государственных секретов было призвано вызвать сомнения относительно нашей надежности в умах других правительств, дружественных и враждебных, а на самом деле – относительно стабильности всей нашей политической системы. Одновременно у нас проходили секретные переговоры с северными вьетнамцами, которые, как мы полагали, – ошибочно, как оказалось, – были близки к прорыву. Мы находились в важной точке на подверженных разным колебаниям переговорах по договору об ОСВ. И мы были на завершающей стадии непростых переговоров по Берлину, которые тоже зависели от соблюдения секретности.

Я не только поддерживал Никсона в его противодействии такому масштабному воровству и несанкционированному разглашению, я побуждал его к действиям. Неудачное усилие было предпринято в суде для того, чтобы заблокировать публикацию запретом в соответствии с гражданским правом. (Идея этого шага была не моей, но я не возражал против нее.) Я не знал о других принятых позже шагах, убогость, типичное ребячество и неэффективность которых привели к падению администрации Никсона. Я считаю те методы не заслуживающими оправдания, но продолжаю верить в то, что воровство и публикация официальных документов нанесли серьезный вред стране. В том случае публикация «Документов Пентагона» не помешала нашему заходу в отношении Пекина. Но это не меняет смысла указанного принципа. Мы не могли знать этого в то время, и те, кто выкрал документы, не учитывали последствий своих действий или даже думали об этом – их целью был, в конце концов, подрыв доверия нашему правительству. Можно только гадать, убедила ли Пекин наша энергичная защита принципа конфиденциальности, или ему было это все безразлично.

После нескольких недель волнения тайная поездка была почти готова. Я выбрал себе помощников: Джон Холдридж, сотрудник внешнеполитической службы и специалист по Китаю, который занимался Восточной Азией в аппарате СНБ, Дик Смайсер, еще один сотрудник внешнеполитической службы и специалист по Вьетнаму в моем аппарате, Уинстон Лорд, лауреат наград Госдепа и минобороны, а теперь мой специальный помощник по самым острым вопросам, доверенное лицо и близкий друг.

Я всегда считал, что секрет переговоров лежит в тщательной подготовке. Участник переговоров должен знать не только техническую сторону переговоров, но и все их нюансы. Он должен более всего иметь четкое представление о своих целях и путях их достижения. Он должен изучить психологию и цели своего партнера по переговорам с другой стороны и определить, могут ли, и если могут, то как они могут быть согласованы с собственными психологией и целями. Он должен знать все как свои пять пальцев, потому что впечатление нерешительности ведет к колебаниям или непримиримости; потребность в частых консультациях за столом переговоров подрывает авторитет переговорщика. Именно по этой причине мои коллеги и я отправились в Ки-Бискейн на выходные 19–20 июня, чтобы просмотреть все справочные материалы, которые уже были переписаны много раз, – и еще будут переписаны несколько раз вновь и вновь, перед тем как нам отправиться в путь. (Я обычно рассказываю историю об одном профессоре из Гарварда, который потребовал, чтобы некий студент написал одно за другим 10 вариантов курсовой работы, каждый раз возвращая вариант со словами: «Не мог бы ты подготовить вариант получше?» После десятого варианта студент воскликнул в отчаянии: «Нет, я не могу сделать лучше, чем это». «В таком случае, – сказал профессор, – теперь я прочту его». Хотя такого не было на самом деле, мои сотрудники считают, что с ними именно это и происходит.) Тома справочных материалов включали информацию по темам, которые я рассчитывал обсудить с Чжоу Эньлаем, – Индокитай, отношения с Советским Союзом, Индия и Пакистан, торговля и обмены, Тайвань и американцы, содержащиеся в тюрьмах Китая. В материалах разбиралась известная позиция Пекина по этим вопросам и предлагалась позиция, которую мне следовало бы занять. (Большая часть этих материалов была взята из межведомственных исследований, которые мы заказывали в рамках системы СНБ.) Имелся проект вступительного заявления и общий документ по цели визита и стратегии, которой следовало придерживаться. Работа над составлением этих документов обострила мое мышление; они могут быть рассмотрены президентом, что даст ему возможность одобрить и сформировать наш подход.

В тот месяц изнурительной подготовки мы также должны были следить за другой стороной «треугольника». 8 июня я пригласил Анатолия Добрынина в Кэмп-Дэвид для обсуждения на досуге американо-советских отношений. Добрынин сказал мне милостиво, что у Советского Союза нет возражений против постепенного улучшения наших отношений с Китаем; он даже дал мне советскую оценку отдельным китайским руководителям. Он продолжил свою игру в кошки-мышки в связи с московским саммитом. Ориентировочный график на сентябрь 1971 года теперь под разными предлогами отодвигался, поскольку Советы старались извлечь дополнительные уступки по другим переговорам, особенно по Берлину и Европейской конференции по безопасности и сотрудничеству. Но было приятно иметь на руках козыри, о которых другая сторона была совершенно не в курсе. Когда я сказал Добрынину, что после 14 месяцев изучения, представляется, что время для определения даты встречи на высшем уровне должно было бы уже давно созреть, он, очевидно, вновь решил, что имеет дело с пригодным для использования нетерпением. На самом деле я совершенно не спешил. Я просто хотел определить последовательность предстоящих встреч на высшем уровне. Я слегка предпочел бы пекинский саммит первым. Если бы он ответил позитивно, то у нас была бы мудреная проблема выбора очередности для предстоящих саммитов. Советы снова непреднамеренно разрешили проблему за нас. Я попытался представить реакцию Добрынина, если бы неожиданно сказал ему, где планирую побывать в течение месяца.

10 июня Белый дом опубликовал перечень статей, изъятых из списка контроля над торговлей с Китаем в соответствии с президентским решением от 14 апреля. Пресс-релиз и заявление Рона Циглера сообщали, что широкий перечень нестратегических товаров становится доступным для экспорта в Китай. Разрешен также китайский коммерческий импорт впервые за 20 лет. В заявлении отмечалось, что мы «позже рассмотрим возможность дальнейших шагов» в отношении Китая. Большая часть односторонних ограничений, наложенных на Китай с 1940-х и 1950-х годов, теперь снималась. Время подачи сигналов подходило к концу; следом шли переговоры.

28 июня в рубрике светской хроники «Нью-Йорк таймс» меня перечислили как возможного будущего посла в Пекине. Билл Роджерс посчитал это смешным; я пошутил, что это, возможно, была утечка из Государственного департамента, чтобы отправить меня, по возможности, как можно дальше из Вашингтона. Роджерс подтрунивал, что это неплохая поездка, если кому-то хочется от всего этого избавиться. Я согласился. Сказал, что мне нравится китайская еда.

30 июня пресс-секретарь Белого дома сделал краткое объявление во время своего регулярного брифинга о том, что президент Никсон отправляет меня с ознакомительной поездкой в Южный Вьетнам с 2 по 5 июля. А затем я отправлюсь в Париж для консультации с послом Дэвидом Брюсом. На пути в Париж я должен буду провести переговоры с официальными лицами в Таиланде, Индии и Пакистане. Кроме того, чтобы отвлечь Советы, которых всегда информировал Ханой, я договорился об еще одной секретной встрече с Ле Дык Тхо в Париже 12 июля. Таким образом, не было никакого промежутка в моем графике, который мог бы вызвать подозрения.

Наконец настало 1 июля, день, когда мои спутники и я отправились в тесном и неудобном самолете в исключительно важное путешествие в нашей жизни.

XIX. Поездка в Пекин

«Поло 1»: начало

Одна из самых неприятных встреч в моей карьере состоялась 1 июля 1971 года. Посол Китайской Республики Тайваня Джеймс Шэнь Цзяньхун пришел ко мне с визитом для того, чтобы обсудить вопрос сохранения места Тайваня во время следующего голосования на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций о китайском представительстве. Шэнь выразил пространные возражения против плана Государственного департамента относительно «двойного представительства», на основании которого могли бы быть сделаны попытки принять Пекин в ООН, не исключая Тайвань. Мне было очень трудно сосредоточиться на деталях, поскольку именно 1 июля был тот день, когда я должен был отправиться в свою поездку в Азию для тайного свидания в Пекине. Ни одно правительство не заслуживало того, что должно было произойти с Тайванем, и менее всего он сам. Он был преданным союзником; его поведение в отношении нас было примером, достойным подражания. Его представители, прежде всего его посол, вели себя с такой обыкновенной надежностью и тонким умом, столь характерным для китайского народа. Мне представлялась моя роль с Шэнем особенно мучительной, поскольку я знал, что вскоре его сугубо эзотерические дискуссии относительно процедурных маневрирований в ООН окажутся мелочью по сравнению с более важными событиями. Но я не мог сказать ему ничего, и на самом деле было важно, чтобы я вел себя, по возможности, нормально и бесстрастно, как обычно.

Мой дневник показывает, что я встречался не только с Шэнем, но и с советником президента Доном Рамсфелдом, мексиканским министром иностранных дел Эмилио Рабаса и индийским послом Л. К. Джха. У меня также состоялось три встречи с президентом в общей сложности на более чем два часа для просмотра моих справочных книг. Позже отчеты говорили о ночных встречах в гостиной Линкольна президента с задумчивым помощником по национальной безопасности и Государственным секретарем, совместно разрабатывавшими стратегию. Все это было по большей части рекламной ерундой. Меня позднее один журналист попросил дать интервью об этих встречах, и я умолял Холдемана спасти меня. Он согласился. «Тебе остается только врать», – признал он, добавив новую грань нравственному предписанию правдивости. На самом деле, хотя я беседовал с Никсоном, когда излагал китайское послание от 2 июня, мы редко встречались с президентом в гостиной Линкольна и никогда вместе с Роджерсом. Наши разговоры о китайской поездке почти всегда проходили в Овальном кабинете или в его укрытии в здании исполнительного управления. 1 июля мы обсуждали преимущественно влияние, которое открытие Китая могло бы оказать на советские подходы и на войну во Вьетнаме. Большую часть времени мы потратили на порядок, в каком могли бы быть проведены предстоящие встречи на высшем уровне с Китаем и Советским Союзом. Мы все еще ничего не услышали от Москвы относительно встречи в сентябре. Мы решили, что, каким бы ни был ответ, китайская встреча на высшем уровне станет первой.

Поездка повысила нервную чувствительность антенны Никсона в отношении публичных отношений и связанной с этим шумихи. Пойдя на принятие решений без консультации с исполнительными органами власти и конгрессом, Никсон чувствовал себя буквально голым, если бы что-то пошло не так. В принятии таких решений в одиночестве он был до чрезвычайности смел. Но в его сложной личности высокие мотивы постоянно воевали с менее благородными соображениями. Он очень хотел быть известен как первый американский руководитель, посетивший Пекин, поэтому он периодически просил меня изменить место моего собственного визита на любое другое в Китае. Я не знал, как все это преподнести как пакистанцам, так и китайцам. Мы и так уже вызвали подозрение, настаивая на секретности. Будучи не знакомыми с китайской безопасностью или внутренними процедурами согласования, мы, возможно, подтвердили бы эти подозрения, пытаясь назначать еще и место переговоров. Таким образом, я тянул с этим вопросом, как Никсон мог судить по письмам в Пекин, – каждое из них он видел до его отправки, и ни одно из них не предлагало другое место встречи. Я покинул Вашингтон, однако с наставлением найти другое место для моей встречи.

Еще одно пожелание Никсона состояло в том, чтобы коммюнике о моем визите не упоминало мое имя. Он хотел, чтобы его фамилия и Чжоу Эньлая были первыми в официальном китайско-американском документе. Он не объяснил, как можно объявлять о визите американского эмиссара в Пекин, не сообщив фамилию этого спецпосланника, если не стремиться получить в Китае репутацию полной непонятливости. Реальность позаботилась об этой проблеме. Никсон также хотел получить китайские заверения в том, что ни один другой американский политический деятель не будет приглашен до его визита. Я поднимал этот вопрос в косвенной форме перед Хилали, но решил отложить подобные просьбы до своего прибытия в Пекин, с тем большей готовностью, что никто из нас не имел ни малейшего представления о том, что мы увидим, когда прибудем туда.

Примерно за неделю до моего отправления я показал президенту информационный бюллетень, этакую подборку справочных материалов, которую я с моим коллективом составили вместе. Большой черный фолиант, которому дали кодовое название «Поло», предположительно по имени первого посетителя Китая европейского происхождения. Никсон внимательно изучил сопроводительный меморандум и исписал титульную страницу пометками от руки. Бюллетень начинался с «обзорного материала», в котором были изложены возможные цели Китая, связанные с моим приглашением, и наши цели в его принятии.

Несомненно, как утверждалось в моем документе, китайцы рассчитывали укрепить международное положение своей страны и подорвать положение Тайваня; вполне может быть внесен некоторый раздрай среди наших союзников; перед Советским Союзом возникнут новые сложности. Вполне может оказаться так, как предполагают многие эксперты, что главная цель Пекина состоит в том, чтобы убрать Соединенные Штаты из Азии; несомненно, какое-то преимущество могло бы быть достигнуто в рядах воинственно настроенных революционеров тем, что мы оказались бы униженными. Но в итоге я не считал, что такой курс вероятен или соответствует обстоятельствам, которые привели к моему визиту и приглашению президента. «Мы допустили, – говорилось в моем меморандуме, – что они действуют частично в ответ на советскую военную угрозу вдоль их границ, и им совершенно не нужно унижать нас, если они хотят нас использовать в том или ином виде в качестве противовеса Советам». Американский уход из Азии, к которому китайская пропаганда (и американские внутренние критики) призывала за последние годы, на самом деле не отвечает китайским целям тоже, поскольку создастся вакуум, который Советы могут попытаться заполнить. Китайцы должны понимать, что попытка давить на нас может вызвать достаточное сопротивление, чтобы ускорить американо-советский кондоминиум, которого они так сильно опасаются. Со временем, как утверждается в моем меморандуме, китайцы даже смогут оценить значение продолжающихся тесных американских отношений с Японией, которая принимает в китайских глазах угрожающие размеры как соперник и потенциальная угроза.

Вследствие этого я предлагал во время визита сосредоточиться на основах международного положения, которые привели к моему визиту, на совпадении целей, которые каждая сторона, как представляется, хотела бы подтвердить. В этих рамках я стану обсуждать международную роль Китая, какую-то степень понимания относительно неприменения силы в наших двусторонних отношениях, сокращение наших войск на Тайване и китайское видение Советского Союза. Я буду стремиться к некоторому умеренному воздействию на ситуацию в Индокитае, помня о том, что сам по себе факт встречи и последующего саммита приведет в значительной степени к деморализации Ханоя. Мы будем стремиться установить некую связь, не зависящую от третьих сторон. Без сомнения, мы столкнемся с синдромом Срединного царства, что мы варвары, пришедшие платить дань центру культуры и политики, но можем смириться с такими представлениями «в полной уверенности в нашем собственном месте в истории и национальной мощи».

Кроме того, подборка справочных материалов содержала большой проект вступительного заявления, тезисы по различным вопросам и обширные справочные материалы. Я не могу выразить словами, как внимательно Никсон изучал эти материалы, обычно он сосредоточивал внимание на сопроводительной записке и не обращал внимания на справочные материалы.

1 июля мы с Никсоном провели большую часть времени вместе за изучением комментариев, которые он набросал на титульной странице. Среди них была его неизменная жесткая риторика, с которой он отправлял меня с каждым поручением. Он хотел, чтобы я подчеркнул, что, если на него будут сильно давить, то он «ужесточит действия против Вьетнама». Он считал, что я должен держать в игре «возможный поворот в сторону Советов», демонстрируя тонкое понимание дипломатии «треугольника». Он хотел, чтобы я подчеркнул, что опасения Китая в отношении Японии лучше всего снимаются продолжающимся американо-японским альянсом. Не все вызывающие у Никсона озабоченность вопросы находились в плоскости высокой политики. Он также хотел, чтобы я вновь и вновь повторил то, что уже было передано через Хилали, – что он хочет «резко ограничить число политических гостей» перед любым президентским визитом. Он просил меня организовать отгрузку зерна перед его собственной поездкой, что могло бы успокоить его критиков из числа консерваторов. Выпуская пар своей неприязни по отношению к Пьеру Трюдо, он заметил, что будущие контакты или каналы с китайцами могут проходить где угодно, но только не через Оттаву. Большая часть из всего этого представляло присущие ему штампы, на исполнении которых Никсон никогда не станет настаивать, если мне удастся успешно организовать желаемый саммит. Никсон был слишком опытным, чтобы не знать, что мы можем все страницы исписать словами, но не будем в состоянии как-то сформировать и повлиять на события до встречи с китайцами.

Я вылетел с базы ВВС Эндрюс примерно в 20.00. Мне предстояло посетить Сайгон, Бангкок и Дели перед приземлением в Исламабаде, столице Пакистана и трамплину к моему настоящему пункту назначения. На каждой остановке, какой бы ни была тема нашего разговора, я старался заранее смягчить эффект от объявления, которое вскоре, как я знал, будет сделано. Говоря о дипломатии пинг-понга и нашем ослаблении торговых ограничений, я объяснял причины того, почему мы решили сделать шаги в направлении навстречу Китаю, подчеркивая в принципиальном плане необходимость глобального равновесия. Я сказал Индире Ганди, что мы будем продолжать выступать против неспровоцированного военного давления со стороны любого ядерного государства, как это сформулировано в доктрине Никсона. Нам следует подождать публикации мемуаров моих собеседников для того, чтобы узнать, было ли это впоследствии истолковано как двуличие или понято как единственное заверение, которое было позволено сделать в тех обстоятельствах.

Невоспетым героем этой поездки был Уинстон Лорд. Он не только контролировал важные подготовительные мероприятия, но также и должен был отслеживать распределение документов внутри моей команды. А это было весьма необычным заданием. В силу того, что имело место три уровня знания. Некоторые знали, куда я собираюсь и что должен сказать, когда прибуду туда. Другие знали о пункте моего назначения, но не знали о повестке, их задача состояла в том, чтобы помогать мне во время других остановок. Но были еще и те, кто не знал вообще ничего. Лорд должен был проследить, чтобы каждая группа получала документы и маршрутные листы в соответствии с уровнем их знания и не более того. И он должен был делать это, будучи уверенным в том, что справочные материалы для каждой остановки были составлены на конкретную дату, в соответствии с моими общеизвестными мягкими и характерно вежливыми указаниями. Ему удавалось сохранять уважение всех участников и собственную вменяемость, не самое плохое достижение этого путешествия.

Во время всей поездки я получал закрытые сообщения из Вашингтона, при помощи которых мой заместитель Ал Хэйг держал меня в курсе того, что на тот момент лихорадило Белый дом. Холдеман передавал президентский приказ, чтобы моя команда воздерживалась от высказывания сотрудникам Государственного департамента своего мнения о «Документах Пентагона». Когда я поинтересовался значением этого странного требования, стало ясно, что Холдеман просто выражает давнее беспокойство президента относительно лояльности моего аппарата; Никсон боялся, что они могут поддержать то, что он воспринимал как симпатию к официальным лицам Государственного департамента к тем, кто осуществил утечку документов. В течение нескольких часов после моего отбытия из города Роджерс показал, что он выучил некоторые бюрократические уроки. Он попытался воспользоваться моим отсутствием, чтобы получить добро президента на поездку Джо Сиско на Ближний Восток для участия в очередном раунде переговоров. На самом деле уже два эмиссара отбывали в Каир для предварительных контактов, когда поступила памятная записка от Роджерса. Это был совершенно очевидный маневр. Из Сайгона я послал телеграмму о том, что такая поездка сейчас только усилит напряженность на Ближнем Востоке и что ее следует отложить. Я предложил механизм назначения даты встречи СНБ по Ближнему Востоку на день вскоре после моего возвращения. Президент согласился.

Ожидание явно больше действовало на нервы тех, кто оставался в Вашингтоне, чем на нас, кто был занят делом. Постоянно я получал указания, повторявшие то, что мне уже говорилось бесчисленное количество раз перед отлетом: никаких имен в коммюнике, никаких других политиков в Китае до Никсона. Очередная волна паники докатила до нас, когда Белый дом узнал, что автор колонки Джеймс Рестон будет с визитом в Пекине как раз в то время, когда там буду и я. В свете такого «подозрительного поворота событий» мне посоветовали послать срочную депешу моим «хозяевам» (псевдоним китайцев, тонко подобранный, чтобы смутить радистов-связистов, поскольку Пекин был упомянут в начале того абзаца) во время моей следующей остановки (Дели), с просьбой к ним или отложить визит Рестона, или дать мне «необходимые гарантии». Я представить себе не мог, как отправлюсь в посольство Пекина в Дели, не привлекая внимания, по крайней мере, каких-нибудь индийцев. В такой ситуации я написал ответную телеграмму: «Что касается Рестона, то мои протесты не повлияют на решение хозяев. …Я уверен, что они смогут сохранить секретность, если захотят».

5 июля, когда я был еще в Бангкоке, Хэйг проинформировал меня о том, что Воронцов вручил долгожданный ответ Советов по поводу саммита. Они теперь предлагали отложить его с сентября 1971 года, как планировалось, на более поздний срок в этом году. Даже при этом было выдвинуто условие относительно продвижения на идущих переговорах и «предположения» о том, что за этот период не случится осложнений. В очередной раз Советы по глупости оказали нам огромную услугу, перехитрив самих себя. Ответ Кремля освобождал нас от сложности проведения двух параллельных встреч на высшем уровне. Москва не могла обвинять нас за то, что мы открылись первыми Пекину. Теперь мы могли завершать наш план с минимальными трениями.

Я телеграфировал Хэйгу, что не следует отвечать Воронцову и что посол Кеннет Раш в Бонне должен найти какой-нибудь предлог для того, чтобы избежать дальнейшего продолжения переговоров по Берлину до моего возвращения. Я заметил, что советский ответ «не следует считать чистой воды провалом», потому что теперь советскую встречу на высшем уровне можно провести позже при более благоприятных психологических обстоятельствах. Никсон бы вне себя от советского ответа и искал способы отомстить. Я отсоветовал демонстрировать какое-то негодование или вообще как-то реагировать. Если мы сыграем в «классную продуманную игру», возможен благоприятный исход. Мы не могли себе позволить роскошь «уйти в пике». Следующие десять дней, как я был убежден, дадут нам более эффективный ответный удар, чем любой официальный ответ.

На таком фоне дурных предчувствий в Вашингтоне и маневрирования сверхдержав я направился в Исламабад. Мое пребывание было тщательно спланировано неутомимым Фарлэндом при посредстве секретных телеграмм ЦРУ. Кодовые имена, которые могли обмануть пятилетних на три минуты, использовались при любой возможности (мое было «руководитель»). Одна проблема состояла в том, как избавиться от протокола, присущего визиту на высоком уровне. Изначально мы исходили из того, что Яхья Хан для видимости пригласит меня на одну из горных станций для спокойной беседы. В этом было свое неудобство, состоящее в том, что мне пришлось бы планировать остановку на три дня. В накаленной атмосфере гражданской войны в Восточном Пакистане и потока бенгальских беженцев в Индию, оставаться на день дольше в Пакистане, чем в Индии, значит дать повод для разговоров о фаворитизме и предпочтении Пакистана, с соответствующими отзвуками в Дели, среди нашей бюрократии, в СМИ и, прежде всего, в конгрессе. Яхья Хану понадобится исчезнуть на два дня, что увеличивало риски утечки с пакистанской стороны. И в любом случае было совершенно неуместно использовать главу государства исключительно в целях прикрытия.

Поэтому я предложил опубликовать график, согласно которому у меня будет только двое суток с 8 по 10 июля, приблизительно столько, сколь я находился в Индии. По прибытии я сошлюсь на боли в животе. В аптеке посольства запросят лекарства. Мое недомогание усилится до того времени, когда Яхья Хан не пригласит меня за обедом использовать президентский дом отдыха в Натхиягали в горах для выздоровления. Под этим предлогом я мог добавить дополнительно еще один день к моему пребыванию в Пакистане и исчезнуть на два дня в Пекин. И все равно все было не так просто, как могло показаться. Если я «заболел», как мы могли помешать врачу посольства поспешить позаботиться обо мне? И как можно удержать посольских сотрудников, годами натренированных на внешнеполитической службе, не быть на побегушках у президентских эмиссаров 24 часа каждый день? Наш гениальный посол нашел решение, которое лучше всего сам он смог обобщить в собственной секретной телеграмме: «Посольский врач больше не представляет проблему. Он уезжает 6 июля. Посольская медсестра вполне управляема при таких обстоятельствах и не станет пытаться навязывать свои услуги. Заместитель посла отправляется в отпуск 7 июля; директор отделения Агентства по международному развитию США отправляется в отпуск с отбытием из страны 2 июля. Все остальные находятся под контролем». Это был почти стопроцентно первый случай в долгой и блистательной истории дипломатической службы, когда посол гордился тем, что отправил все ключевые фигуры из города на время визита представителя президента и что он был отмечен Вашингтоном за свою предусмотрительность. (Боги решили наказать меня за человеческую самонадеянность; в Дели у меня действительно разболелся живот, и я был вынужден терпеть молча, чтобы не пострадало мое достоинство, когда мы прибыли в Пакистан.)

Наш план даже предусматривал возможность разоблачения. В таком случае должно было быть опубликовано простое заявление Белого дома примерно следующего содержания: «Д-р Киссинджер встречается с руководителями Китайской Народной Республики по их просьбе. После возвращения д-ра Киссинджера и доклада президенту будет сделано заявление». У меня не было иллюзий, что такое облегченное заявление успокоило бы поднявшийся шум.

Мой визит в Исламабад шел точно по сценарию. В резиденции посла Фарлэнда состоялся второй завтрак с участием тех, кто оставался в посольстве, встреча с президентом Яхья Ханом, брифинг в посольстве, а затем вновь частный обед с Яхья Ханом и старшими помощниками. Возможно, я был виновником последнего приятного дня у Яхья Хана перед тем, как его свергли. Яхья Хан увлекся детективной атмосферой «казаков-разбойников» нашего предприятия. Он лично изучил каждую деталь моего тайного отъезда. Он предоставил все возможности своего правительства в наше распоряжение и дал мне доверенного личного пилота. Он не просил ничего взамен – вопреки утверждениям многих средств массовой информации того времени. Его любезность не была отплачена той же щедрой монетой от нашего правительства во время беспорядков в Восточном Пакистане. Яхья Хан был грубоватым, прямым солдатом с ограниченным воображением, оказавшимся вовлеченным после потрясений в Восточном Пакистане в события, к которым его не подготовил ни его опыт, ни обучение. Он совершил серьезнейшие ошибки. И, тем не менее, оказал огромную услугу нашей стране. И в анналах истории должно быть отмечено, что он вел себя с нами честно.

Во время обеда в мою честь Яхья Хан начал выполнять наш план. Моя боль в животе стала темой общего разговора. Яхья Хан громко объявил, что жара в Исламабаде помешает моему выздоровлению; настоял на том, чтобы я поправлялся в Натхиягали, частном поместье по соседству с президентским домом для гостей в горах над городом Мерри. Когда я стал возражать, он принялся утверждать, вопреки всем свидетельствам истории, на том, что в мусульманской стране решающими являются пожелания хозяина, а не гостя. Он был так убедителен, что один из моих агентов секретной службы, который подслушал разговор, немедленно организовал для своего коллеги посещение горной станции в «передовой группе». Около полуночи тот агент позвонил, сильно сокрушаясь; он осмотрел внешний вид гостевого дома и нашел его неподходящим. Ничего не оставалось делать, как попросить пакистанцев задержать незадачливого агента в Натхиягали вплоть до моего возвращения из Пекина.

В одном из последних сообщений из Сан-Клементе до моего убытия меня информировали о том, что президент наконец-то – 8 июля – проинформировал своего Государственного секретаря о моей поездке в Китай, представив это так, что визит стал результатом решения, сделанного в последнюю минуту, в ответ на приглашение, которое я получил, находясь в Пакистане. Мне было также сказано по закрытому каналу за несколько часов до отлета в Пекин иметь в виду, что эксперты по связи с общественностью считают 22.30 вашингтонского времени 15 июля оптимальным временем для любого объявления. И в заключение меня предупреждали о том, что Мел Лэйрд, находясь в Токио, любезно объявил на японской пресс-конференции, что он не возражает против независимого японского ядерного потенциала и что переговоры о договоре ОСВ подтвердят стратегический паритет, который мог бы придать стимул для японской ядерной программы.

Ничто из этого не могло охладить мое возбуждение и предвкушение, когда я уходил спать примерно в 23.00 после обеда с Яхья Ханом. Единственный раз, находясь на этом посту, я страдал бессонницей. Я попытался представить, что будет впереди. Впервые тоже у меня было чувство неуверенности в плане такой важнейшей миссии в незнакомой мне столице, где я буду отрезан от всех видов связи.

В 3.30 ночи 9 июля я встал в доме приема гостей в Исламабаде и очень рано позавтракал. В 4.00 часа утра меня и моих спутников отвезли на пакистанских военных машинах в аэропорт на авиабазе Чаклала в сопровождении секретаря по международным делам Султана Хана. Мои помощники Уинстон Лорд, Джон Холдридж и Дик Смайсер сопровождали меня, как и агенты секретной службы Джон Д. Реди и Гэри Маклеод. По предложению Фарлэнда у меня была шляпа и солнцезащитные очки, чтобы гарантировать, что никакой случайный прохожий не узнает меня – совершенно невероятный случай в такой ранний час в Исламабаде, в котором вряд ли мое имя было так уж хорошо знакомо. Самолет «Боинг-707» пакистанских международных авиалиний (ПМА) стоял в ожидании на военной стороне аэропорта. Самолет совершил испытательный полет в Пекин 6–7 июля и вернулся с китайскими штурманами, которые должны были сопровождать рейс 9 июля. Они оставались на борту самолета и вне поля зрения до тех пор, пока мои сотрудники и я не прибыли. Самолетом управлял личный пилот Яхья Хана, которого проинформировали об опасности перехвата радиосообщений и который соответственно был осторожен в этом плане. Мой собственный самолет был припаркован в гражданской части аэропорта Чаклала, вне пределов видимости «Боинга» ПМА и на виду любых случайных журналистов или сотрудников посольства.

Перед отлетом я написал от руки короткую телеграмму Хэйгу с подтверждением того, что я понял предпочтительное время публикации сообщения о путешествии Никсона. Я проинформировал Сан-Клементе о том, что китайцы направили не просто трех штурманов, но и высокопоставленную делегацию из четырех человек, чтобы сопровождать меня в пути. Президент Яхья Хан сказал мне, что китайцы были «очень обижены» американским упорством в отношении секретности и, возможно, будут настаивать на полном объявлении. «Вылетаю в прекрасной форме». Этими словами заканчивалось мое сообщение. В 4.30 утра мы уже летели в Пекин, расстояние в пути 4 тысячи километров, время в пути 4 часа 45 минут.

Через несколько часов, в 8.00 утра 9 июля, когда я уже приближался к Пекину, вступил в силу план прикрытия. Фальшивый автомобильный кортеж проследовал без меня в трехчасовое путешествие на 80 километров в Натхиягали; среди пассажиров были посол Фарлэнд, мой помощник Дэвид Гальперин, два других агента спецслужб и пакистанский помощник М. М. Ахмед. Хал Саундерс (который был ознакомлен с планом) оставался в Исламабаде для обсуждения двусторонних вопросов с пакистанскими официальными лицами и реагирования на возникновение чрезвычайных ситуаций. В 9.00 утра следующего дня (когда я уже был в Пекине почти 24 часа) Дэвид Гальперин из Натхиягали позвонил Халу Саундерсу в Исламабад, чтобы «проинформировать» его о том, что мне нужен еще один день отдыха, и отменить все мои встречи. Гальперин также позвонил пилоту моего официального самолета и попросил, чтобы он оформил все необходимые изменения в плане полета. Посольство получило указание отправлять телеграммы в оставшиеся на пути остановки – Тегеран (краткая остановка для дозаправки), Париж, Сан-Клементе, а также в Вашингтон – информируя их о моем «пересмотренном графике».

Первым человеком, которого я увидел ранним утром на борту «Боинга» ПМА в аэропорту Чаклала был Чжан Вэньцзинь, заведующий отделом Западной Европы, Америки и Океании китайского министерства иностранных дел, которого Чжоу Эньлай в знак важности, с которой он относился к визиту, направил его сопровождать меня в Пекин. (Вероятно, в соответствии с теорией о том, что все представители Запада выглядят одинаково, китайское министерство иностранных дел собрало Западную Европу, обе Америки, Австралию и Новую Зеландию в одном отделе.) Выглядя как испанский гранд с картины Эль Греко, – хотя, конечно, одетый во френч стиля Мао, – Чжан сочетал строгую элегантность и скрытый ум. Его владение английским языком было впечатляющим. Он редко говорил на нем, однако его знание помогало ему во время работы над выработкой документов. Он приветствовал нас, как будто это было вполне естественное дело в мире для высокопоставленного китайского дипломата лететь за 4 тысячи километров, чтобы сопровождать капиталистическое официальное лицо к месту пребывания правительства, объявившего себя источником мировой революции.

С ним была переводчица Тан Вэньшэн – знаменитая Нэнси Тан – родившаяся в Бруклине и поэтому говорившая на великолепном американском английском. Я поддразнивал ее, говоря, что в силу того, что она родилась в Америке, ей, в отличие от меня, не запрещено конституцией стать президентом. Такая перспектива вряд ли прельщала ее; интеллект и живость долгое время скрывали ее фанатичную идеологическую приверженность. Она считала себя больше чем просто переводчиком, в нескольких случаях она не колебалась вступать в спор с Чжоу Эньлаем в нашем присутствии. Третьим членом группы Чжана была Ван Хайжун, сотрудница МИД. Говорили, что она племянница или внучатая племянница Мао, робкая, мягкая особа с взглядом пугливой лани. (Обе женщины окажутся на всех моих встречах с Мао, как и на встречах с Чжоу.) Четвертым членом был Тан Лунбинь из протокольного отдела МИД.

Я никогда не встречался с китайскими коммунистами; не встречались с ними, должен добавить, и члены моей команды секретной службы, которым не сказали о пункте моего назначения и которых чуть не хватил инфаркт в связи с увиденным. Их обязанность состояла не просто в полете в иностранном самолете, – что само по себе противоречило всем принципам их подготовки, – но в самолете, угнанном группой китайских коммунистов в направлении, к которому не было проведено подготовки «передовой» группой и в котором у них не будет возможности выяснить, кто представляет угрозу безопасности. Джон Д. Реди и Гэри Маклеод выполняли свои обязанности и держались мрачно рядом со мной, куда бы нас ни вели. Они даже настаивали на присутствии на встречах с Чжоу Эньлаем. (Позднее китайцы исключили сотрудников охраны.) Они охраняли две наши тяжелые сумки с секретными материалами, таская их повсюду, в том числе и на прием пищи или в поездку в Запретный город. Они вели себя так, будто могли противостоять всем 800 млн китайцев.

Срединное государство: первая встреча с Чжоу Эньлаем

Не часто бывает так, что кому-то удается пережить вновь в зрелом возрасте способность юности как бы остановить время; это придает каждому событию тайну новизны, дает возможность наслаждаться каждым моментом жизни в силу его неповторимости. А по мере взросления мы утешаемся чем-то уже привычным, реакция на что становится чисто механической. В той же мере, когда мир делается все более обычным, этакой рутиной, время словно ускоряет свой ход, а жизнь становится похожей на калейдоскоп, казалось бы, взаимозаменяемых переживаний. Только какое-то поистине экстраординарное явление, как новое, так и трогательное, как необычное, так и всеохватное, восстанавливает невинность прежних лет, когда каждый день казался драгоценным приключением в определении смысла жизни. Именно так и было со мной, когда самолет пронесся над покрытыми снегом Гималаями, влетая в небеса розоватого оттенка, озаряемые встающим солнцем. Мы летели очень близко к К2 (Чогори), второй высочайшей вершине мира. Я всегда относил Китай к числу густонаселенных стран мира, считал страной с хорошо обработанной землей, однако мы летели несколько часов над бесплодными пустынями, испещренными оазисами. Уинстон Лорд горд тем, что стоял впереди всех в самолете, когда тот пересек границу и, таким образом, технически оказался первым официальным американцем, попавшим в Китай.

Мы с китайцами сели вокруг стола и вели непринужденную беседу, как будто никогда не было и дня перерыва в контактах между нашими странами; не было ничего, что напоминало бы о злобной брани, которая еще вчера была в порядке вещей во всех общественных дебатах наших стран. Китайцы осторожно выясняли причины нашей настойчивости на секретности. Стыдимся ли мы признать, что встречаемся с китайскими руководителями? Неуважение Джона Фостера Даллеса, проявившееся в отказе пожать руку Чжоу Эньлаю на Женевской конференции 1954 года по Индокитаю не было забыто. На это была сделана ссылка во время этого полета, а также по разному поводу в течение последовавших дней и во время последовавших визитов. Я сказал Чжану, что целью моей поездки является объявление о новом периоде в наших отношениях, но что лучше всего, если мы вначале согласимся в целом по контексту. Он ответил, что премьер Чжоу Эньлай будет готов затронуть все темы.

Мы приземлились на военном аэродроме в пригороде Пекина в полдень, в 12.15 по пекинскому времени, пятницы 19 июля. Нас встречал маршал Е Цзяньин, один из самых старейших членов китайского политбюро и заместитель председателя государственного комитета обороны, Хуан Хуа, недавно назначенный посол в Канаде (позже первый посол Китая при ООН и еще позднее министр иностранных дел), Хань Сюй, исполняющий обязанности шефа протокола (позднее заместитель главы китайской миссии связи в Вашингтоне), и еще один переводчик, Цзи Чаочжу, который изучал химию в Гарварде, а потом занялся совсем другими делами. Он находился с Мао и Эдгаром Сноу во время упомянутого парада.

Маршал Е Цзяньин отвез меня в город в огромном лимузине с опущенными занавесками. Выглядывая из-за занавески, я усмотрел широкие чистые улицы, движение по которым было не очень интенсивным, если не считать велосипедистов. Мы пересекли огромную площадь Тяньаньмэнь. Мы направлялись в правительственную резиденцию для гостей, прибывающих с государственным визитом, где было расположено много гостевых домов на территории огороженного парка в западной части города. Как мне сказали, в этом парке находилось озеро, в котором император ловил рыбу. Каждый из многих гостевых домов располагался на маленьком полуострове, связанном с соседним небольшим элегантным мостом. Весь комплекс передавал чувство чрезвычайного простора и покоя, нарушаемого только вниманием часовых, появляющихся из укрытия за кустом, когда кто-то пытался пересечь мост. (Позже часовые стали менее заметны, и весь парк стал доступен для гостей.)

Дома были наследием периода советского влияния; они были выстроены в тяжелом, помпезном викторианском стиле, который в коммунистических странах подтверждает высокий статус. В гостиной, заставленной массивными креслами и диванами, составляющими четырехугольник, маршал Е предложил нам чувствовать себя как дома и предложил нам чай, который и выпил вместе с нами. На подъезде к правительственной резиденции он извинился за то, что не может оказать мне достойный открытый прием; но это будет исправлено, когда президент посетит Пекин (предсказание, которое не было на самом деле полностью выполнено). Маршал пригласил нас поесть и предложил нам такое разнообразие и обилие блюд, что это заставило меня высказать предположение нашим хозяевам, что когда-то тысячи лет назад китаец был обвинен в том, что уморил голодом какого-то важного гостя, и они теперь полны решимости не допустить, чтобы такое повторилось вновь.

Чжоу Эньлай приехал в 16.30. На его изможденном выразительном лице доминировали глаза с пронзительным взглядом, передающим такое сочетание интенсивности и ответной реакции, осмотрительности и спокойной уверенности в себе. На нем был безупречно сшитый серый китель в стиле Мао, простой и вместе с тем очень элегантный. Он двигался с изяществом и достоинством, заполняя комнату не физическим доминированием (как это делали Мао или де Голль), а аурой контролируемого напряжения, железной дисциплины и самоконтроля, как будто он был сжатой пружиной. Он распространял атмосферу легкой непринужденности, которая не должна была, однако, обмануть внимательного наблюдателя. Быстрая улыбка, понимающее выражение, явно означавшее, что он понимает английский даже без перевода, ощутимая настороженность – все это были черты человека, который сгорел в нем самом, иссушая его полвека жизненно важным значением умения владеть собой. Я встретил его у дверей в гостевой дом и демонстративно протянул свою руку. Чжоу быстро улыбнулся в ответ и принял рукопожатие. Это был первый шаг для того, чтобы наследие прошлого осталось в прошлом.

В отличие от Мао Цзэдуна Чжоу Эньлай жил за границей; родившись в семье представителей среднего класса в 1889 году, он был блестящим студентом, учился и работал во Франции и Германии в 1920-е годы. Когда я встретил его, он был в числе руководителей китайского коммунистического движения уже почти 50 лет. Он участвовал в Великом походе. Он был единственным премьером в Народной Республике – в течение почти 22 лет, – из которых девять лет он еще был и министром иностранных дел. Чжоу вел переговоры с генералом Маршаллом в 1940-е годы. Он был исторической личностью. Одинаково хорошо разбирался в философии, мог вспоминать о прошлой жизни, делать исторический анализ, осуществлять тактический зондаж и демонстрировать юмор и остроумие. Он очень хорошо оперировал фактами, особенно поражали его знания американских событий и, собственно говоря, моей собственной биографии. Было мало пустого как в его словах, так и в его движениях. Все это отражало внутреннюю напряженность человека, озабоченного, как он сам подчеркивал, бесконечными ежедневными проблемами 800-миллионного народа и усилиями по сохранению идеологической веры для следующего поколения. Одна мысль, как пригласить президента Никсона таким образом, чтобы соответствовать всем этим озабоченностям, со всей очевидностью, была делом, требующим проявления каких-то эмоций и представлявшим определенную трудность для него.

И все явно потому, что для китайцев наше прибытие имело даже еще большее значение, чем для американской стороны. Для нас это было начало выгодного нового поворота в международных отношениях. Для китайцев это должен был быть личный, интеллектуальный и эмоциональный кризис. Они начинали с небольшой раскольнической группы, не имевшей надежд на победу, выдержавшей Великий поход, воевавшей с японцами и в гражданской войне, выступавшей против нас в Корее, а затем бросившей вызов Советам и навязавшей сами себе «культурную революцию». И вот они здесь – общаются с заклятым врагом последних 25 лет, когда мы вмешались в то, что они назвали «освободительной войной» на их собственных границах, – разыгрывая столкновение философских противоречий. Эта нравственная двойственность отражалась в характерной для Чжоу черте определенной задумчивости, в эпизодической шизофрении его представления, в рваном ритме, в котором было составлено объявление о моем визите, усеянное эпическими байками о Великом походе и отчетами о вдохновляющем руководстве со стороны Мао Цзэдуна. И, тем не менее, было в Чжоу также что-то от внутренней безмятежности, что позволяло ему, как вскоре сам узнаю, воздерживаться от мелочного маневрирования, которое было присуще нашим переговорам с другими коммунистами. Все наши встречи во время этого и последовавших визитов продолжались по нескольку часов (заседания от пяти до семи часов были в порядке вещей); и, тем не менее, он никогда не демонстрировал какого-либо нетерпения или показывал вид, что у него есть еще какие-то другие дела. Нас никогда не прерывали телефонными звонками или иными бюрократическими нуждами, естественными при управлении таким огромным государством. Я, бывало, шутил, что высокопоставленные официальные лица в Вашингтоне не смогли бы высвободить столько свободного времени, даже если настанет Второе пришествие.

Чжоу Эньлай мог также продемонстрировать чрезвычайную личную любезность. Когда младшие члены нашей группы заболели, он посещал их. Несмотря на разницу в наших протокольных постах, он настаивал на том, чтобы наши встречи чередовались и проводились то в моей резиденции, то в здании ВСНП, чтобы он приезжал ко мне столько же раз, сколько и я к нему. После того как мы остановились на Париже как нашем будущем месте контактов, Чжоу, тем не менее, предложил, чтобы мы продолжали эпизодически использовать пакистанский канал, потому что «у нас в Китае есть поговорка, что не стоит разрушать мост после того, как перейдешь по нему».

В одном случае (в июне 1972 года) я сказал ему, что солдаты, которые выходили на мосты, соединяющие разные гостевые коттеджи, заставляют меня чувствовать себя подобно водопроводчику из романа Кафки «Замок», который, будучи вызванным, почему-то не получил доступ туда, куда его вызывали, и потратил всю свою жизнь на то, чтобы попасть внутрь, забыв совершенно о том, зачем его призывали[248]. Я не знаю, почему я хотел пройти по мосту, но знаю, что прошел. Чжоу рассмеялся, но ничего не сделал во время той поездки. Моя следующая поездка состоялась в феврале 1973 года. В последнюю ночь пребывания, когда я упаковывал свои вещи, сотрудница из протокола постучала в мою дверь и сказала мне, что премьер приглашает меня на частную беседу. Нас отвезли на машине на другую сторону озера, где Чжоу Эньлай и я проговорили до трех часов ночи. Когда я уже собрался уходить, он неожиданно сказал по-английски: «Давайте прогуляемся». Продолжая разговор, мы пересекли два моста, затем он сел в свою машину, которая сопровождала нас, и уехал. Это был необычный жест.

Даже китайцы, как представляется, относились к нему с особым почтением, видя в нем из всех своих руководителей особые человеческие качества. Во время визита в конце 1975 года я спросил молодую переводчицу о здоровье Чжоу Эньлая. Слезы брызнули у нее из глаз, когда она сказала мне, что он серьезно болен. Не случайно, что после смерти его так горько оплакивали или что необычные выражения стремления к большей свободе, которые появились в Китае в конце 1970-х годов, привели к воспоминанию и восхвалению его имени.

Чжоу Эньлай, если говорить коротко, был одним из двух или трех производящих самое глубокое впечатление людей, которых я когда-либо встречал. Учтивый, бесконечно терпеливый, чрезвычайной умный, тонкий, он вел наши дискуссии с легкой грацией, проникавшей в самую суть наших новых отношений, как будто бы не было иной разумной альтернативы. Проблема сведения вместе двух обществ, таких чуждых друг другу по идеологии и истории, была весьма значительной. Житейская мудрость обычно советует устранять особенные причины напряженности: но тут была одна причина напряженности – Тайвань, – которая не позволяла достичь быстрого решения, в то время как остальные были слишком обыденными, чтобы создавать основы длительных отношений. Ответ состоял в обсуждении основных принципов: восприятия глобальных и особенно азиатских дел таким образом, чтобы разъяснить наши цели и перспективы и тем самым навести мосты и преодолеть пропасть взаимного незнания друг друга. Именно по той причине, что мало что можно было сделать на практике, элемент доверия должен был появиться на основе дискуссий по концептуальным вопросам. Чжоу Эньлай и я провели часы вместе, существенным образом придавая осязаемые формы нематериальным признакам нашего взаимного понимания.

Чжоу задал тон в первые полчаса нашей встречи. Я приготовил большое и слегка педантичное вступительное слово, цитируя факты из истории американо-китайских отношений, которая привела к нынешней встрече. В конце вступительной части я сказал в попытке красноречия: «многие гости приезжали на эту прекрасную, а для нас загадочную землю». Чжоу поднял руку: «Вы обнаружите, что никакая она не загадочная. Когда вы станете знакомы с ней, она уже не будет такой загадочной, как вам представлялось до этого». Я был потрясен, но Чжоу Эньлай был, несомненно, прав. Нас волновали не двусторонние вопросы между нами, – по крайней мере, с самого начала. Нам нужно было создавать доверие; устранять таинственность. В этом была его основная цель в работе со мной, как моя, с ним.

Случилось так, что беседы между Чжоу и мной были длиннее и глубже, чем с кем-либо из других руководителей, с которыми я встречался, находясь на государственной службе, за исключением, может быть, Анвара Садата. Два идеологических противника представляли каждый свою точку зрения на мир с откровенностью, которая редко возникает между союзниками, и глубиной, которую можно ощущать только в присутствии великого человека. Во время моего первого визита я провел 17 часов в беседах с Чжоу Эньлаем. С каждым последующим визитом во время его пребывания на посту премьера мы проводили от шести до десяти часов вместе ежедневно с перерывом только на еду. И даже тогда беседа носила философский, юмористический, просветительский характер. То же самое повторилось, когда Никсон посетил Китай. Так была создана структура, выдержавшая множество ударов и ставшая одним из фундаментов современных международных отношений.

Влияние личности на события никогда не бывает легко определить. Конечно, Китай и Соединенные Штаты сошлись вместе в силу необходимости. Меня привела в Пекин не абстрактная добрая воля, это было совпадение интересов; благоприятствовало развитию наших отношений не личная дружба с Чжоу Эньлаем, а совместно ощущаемая опасность. Но тот факт, что эти интересы были ясно увидены и прочувствованы, в связи с чем были предприняты активные действия, имел место благодаря руководству, которое – с обеих сторон – умело использовало минимум представленных возможностей. То, что Китай и Соединенные Штаты станут искать сближения в начале 1970-х годов, было заложено в мировой обстановке того времени. Но то, что это случится так быстро и будет развиваться так естественно, произошло благодаря, ни много ни мало, яркой личности и исключительному восприятию китайского премьера.

Разумеется, мы использовали друг друга; в этом в какой-то мере и состоит цель дипломатии. Но еще одной ее целью является создать совместимость намеченного. Только любитель или неуверенный в себе человек думает, что может постоянно переигрывать своего партнера по переговорам. Во внешней политике никогда не следует забывать, что действие происходит, циклично повторяясь, а по последующим вопросам с теми же самыми людьми. Обман приводит к жертвованию структурой ради временной выгоды. Надежность – вот в чем состоит цементирующая составляющая международного порядка среди оппонентов, мелочность и низость – враг постоянства. Это Чжоу Эньлай усвоил, и это помогло нам достичь не идентичных целей, но сравнительного анализа того, что необходимо для использования международного равновесия ради нашей общей выгоды в данный конкретный момент истории.

Чжоу Эньлай никогда не боролся за то, чтобы заработать мелкие очки. Я вскоре понял, что лучше всего иметь дело с ним, представив разумную позицию, объяснив ее во всех деталях, а затем твердо следовать ей. Иногда я доходил даже до того, что давал ему посмотреть внутренние материалы, которые подтверждали наши выводы. Чжоу действовал аналогичным образом; самоубийственным методом была острая торговля по типу баш на баш. В одном случае при обсуждении шанхайского коммюнике я высказал возражение против двух предложений в разделе коммюнике, объяснявшем китайскую точку зрения. Хотя мы не несли ответственность за то, что говорили китайцы, я считал, что возникнут противоречия в совместном коммюнике. В ответ я предложил отказаться от двух предложений, излагающих американскую позицию. «Оставьте ваши два предложения для президента, если хотите, – сказал Чжоу нетерпеливо. – Мне они не нужны. Вам нет нужды торговаться; все, что вам следует сделать, так это убедить меня, почему наш язык вас смущает». Он умел держать слово; наиболее выбивающиеся из общей линии пассажи исчезли из китайского текста. (Но ничто не пропадает в Китае; два месяца спустя они объявились снова в китайском выступлении в ООН, но тогда это был односторонний документ, и мы могли просто эти предложения проигнорировать.)

У меня не было иллюзии относительно системы, которую представлял Чжоу Эньлай, и я не сомневался в том, что ради достижения своих целей он может быть грозным противником так же, как он мог быть обворожительным партнером по переговорам. Новое общество в Китае было завоевано огромной, на мой взгляд, чрезмерно высокой ценой. Жертвы в плане свободы, непосредственности, культуры, семейного уклада, казалось мне, зашли далеко за пределы того, что любая группа лидеров имеет моральное право навязывать своему народу. Китайцы были хладнокровными практиками в проведении силовой политики, совсем не похожие на романтиков-филантропов, какими их себе представляли в западных интеллектуальных кругах. И все же, когда Чжоу Эньлай умер, я почувствовал большую печаль. Мир окажется менее ярким, перспективы будут не так ясны без него. Никто из нас никогда не забывал о том, что наши отношения носят по существу двусмысленный характер, или упускал из виду возможность того, что по историческим меркам пути наших двух стран могут идти параллельно на протяжении лишь мимолетного мгновения. После этого они вполне могут разойтись и пойти в обратных направлениях. Но если такой день наступит, китайцы пойдут на конфронтацию с такой же решимостью и практичностью, с какой они осуществляли сотрудничество, когда это отвечало их интересам. Но одной из наград в моей жизни на государственной службе было то, что в момент, каким бы кратким он ни был по безжалостным историческим меркам, я мог работать с великим человеком, преодолевая идеологические барьеры в бесконечной борьбе государственных мужей во имя спасения какого-то постоянства от незначительности человеческого предвидения.

Чжоу Эньлай и я начали наш первый разговор во второй половине дня 9 июля в моем гостевом доме, примерно через четыре часа после нашего прибытия в Пекин. Мы смотрели друг на друга через покрытый зеленой тканью стол, неудобно сидя в плетеных креслах типа тех, что можно найти на старомодных летних курортах. От него по обе стороны сидели маршал Е Цзяньин, Хуан Хуа и Чжан Вэньцзинь. Холдридж, Смайсер и Лорд составляли мою команду, все мы были под неотрывным оком агентов секретной службы Реди и Маклеода, которые не собирались бросить меня на милость не прошедших проверку иностранцев. Передо мной на столе лежал толстенный том справочных материалов, к которому я больше не обращался после того, как Чжоу сам истолковал мое вступительное слово. Чжоу, как всегда, использовал только один листок бумаги с написанными несколькими словами на нем, предположительно, общие темы, которые он хотел бы обсудить.

Мы оба пришли к единому выводу, что самым важным результатом этой первой встречи должно было бы стать понимание каждой стороной фундаментальных интересов другой стороны. И если мы пришли к правильному выводу, то настоятельная потребность, которая свела нас вместе, предопределит направление наших будущих отношений при условии, что ни одна из сторон не попросит другую сторону сделать то, что ее ценности или интересы запрещают делать. Замешенный на такой основе ход бесед, характер которых представлялся в виде легкого подшучивания и использования художественных образов, как будто это был диалог между двумя профессорами политической философии, почти заставил забыть, что наказанием за ошибку стало бы продолжающаяся изоляция одной стороны и обострившиеся международные проблемы для другой. Неудавшаяся миссия повышала бы риски для Китая. Это бесспорно придало бы смелости Советам. Это привело бы к дискредитации нас на родине. И это легко превратило бы отступление из Индокитая в бегство. Хотя мы оба знали, что теряет каждый из нас, и, несмотря на срок в 48 часов, который нельзя было нарушить, – я должен буду вновь появиться в Пакистане в пределах этого времени, чтобы не вызывать подозрений, – ни один из нас на этой первой встрече не ставил под сомнение вопрос, которым будет определяться характер моей поездки: речь шла о нашей способности согласиться на президентский визит. Мы оба действовали так, как будто это было второстепенным легкорешаемым делом. Торопя друг друга с учетом поджимающих сроков, мы оба пытались продемонстрировать, что у нас есть другие варианты. Проявляя вежливость, делая философские отступления и периодически демонстрируя юмор, мы пытались передать то, что мы все еще можем отыграть назад, что мы еще не перешли Рубикон. И, тем не менее, мы уже знали, что Рубикон уже перейден, нам ничего не оставалось делать, как идти вперед.

О президентском визите было сказано кратко нами обоими в самом начале, а затем мы не возвращались к этой теме вплоть до конца второго дня, примерно за 18 часов до моего отбытия. Вместо этого Чжоу затратил какое-то время нашей первой встречи, которая длилась почти семь часов (включая обед), высказывая свое общее согласие с концепциями, заложенными в речи Никсона в Канзас-Сити 6 июля. Я оказался несколько в невыгодном положении, поскольку был не в курсе ни самого факта, ни содержания речи, что подтвердило непреложную истину: даже самые тщательные приготовления могут дать слабину в результате какого-то случая. На следующее утро Чжоу широким жестом вручил мне вместе с завтраком текст на английском языке с его собственными пометками и просьбой вернуть этот экземпляр, поскольку он был у него единственным. Оказалось, что это были совершенно случайные замечания, сделанные президентом на встрече с руководителями средств массовой информации Среднего Запада, собранных на брифинг по вопросам внутренней политики, устроенный членами кабинета министров и помощниками из Белого дома. Никсон и ошеломил, и заинтриговал собравшихся руководителей, обсуждая «широкий контекст» «отношений между этими (внутренними) программами и проблемами, которые стоят перед Америкой в мире». Побуждаемый своим внутренним возбуждением по поводу того, что, как он знал, скоро произойдет, Никсон похвалил кабинет как «креативный, они работают продуктивно, они одни из самых способных людей в мире». Именно в силу этого было «важно, чтобы эта администрация предприняла первые шаги в направлении прекращения изоляции материкового Китая от мирового сообщества». Он видел впереди мир из «пяти великих сверхдержав (Соединенные Штаты, Западная Европа, Япония, Советский Союз и Китай), взаимоотношения между которыми станут определять структуру мирной ситуации нашего времени. Чжоу отверг термин «сверхдержава». Китай ни за что не станет играть в такие игры. Это было верно и разумно; Китаю мы были нужны как раз в силу того, что у него не было сил для того, чтобы одному составлять баланс Советскому Союзу.

Чжоу и я по молчаливому согласию не поднимали спорные вопросы на всю катушку. Тайвань был упомянут только коротко во время первого заседания. Больше времени было отведено моему объяснению нашей политики в Индокитае, акцент был сделан при этом на секретные переговоры с Ле Дык Тхо, которые, как представлялось, в какой-то непродолжительный момент продемонстрировали вероятность прорыва. (Мы должны были собраться на следующую встречу с Ле Дык Тхо всего лишь через несколько дней.) В то время как Советы выставляли напоказ свою информированность об этих секретных переговорах, Чжоу клялся, что ничего о них не знал. Он ограничился несколькими уточняющими вопросами. Это был хороший способ избежать необходимости определяться с выбором позиции. Наш первый день переговоров завершился в 23.20, и мы ничего не урегулировали и даже не обсудили вопрос, требовавший своего разрешения.

В субботу утром 10 июля нас отвезли в Запретный город, бывший императорский дворец, построенный в XV веке. Огромная территория, обычно привлекающая туристов, была закрыта для посещений на полдня, чтобы для нас, шести американцев, могли провести отдельную экскурсию. В сопровождении Хуан Хуа мы были проведены по его дворам с прекрасной планировкой, залам и садам, удивлялись, как и все другие иностранные представители, бывавшие здесь до нас, роскошной архитектуре в красных и золотых тонах, резьбой по камню и бронзовым львам. Желтые крыши, казалось, ниспускались, подобно водопаду, в пруды из песка, который покрывали многие площади. Огромные пространства, которые когда-то были резиденцией китайских императоров, веривших, что это центр вселенной, и на продолжительные периоды времени превращавших свои притязания в реальность. Директор всех китайских археологических музеев повел нас на выставку недавно откопанных сокровищ (многие из них позже выставлялись в Соединенных Штатах).

В полдень наша встреча с Чжоу возобновилась в здании Всекитайского собрания народных представителей, этом гигантском сооружении, – представлявшем собой нечто среднее между неоклассицизмом Муссолини и коммунистическим барокко, – смотрящем на Запретный город и построенном за 13 месяцев в 1959 году на празднование 10-й годовщины коммунистической победы в китайской гражданской войне. Каждый большой зал внутри здания был назван в честь какой-то провинции Китая. Там имелся банкетный зал, который мог вместить несколько сот человек, по крайней мере, один театр, а также множество других мест для заседаний. Мы встретились в зале провинции Фуцзянь, названном в честь провинции, расположенной напротив Тайваня, тонкость, которая – как и интервью Сноу – к сожалению, мною была не понята, поскольку в то время я не знал названия зала и, к своему сожалению, не понимал его значения. В непроходимой тупости есть свои преимущества. (Чжоу был вынужден указать на все это во время следующей встречи, когда мы заседали в другом зале.)

Настроение на этот раз отличалось от того, какое царило в предшествующий вечер. Не тратя времени на прелюдии, Чжоу начал мощное представление китайской точки зрения. Не прибегая к пустой риторике, Чжоу высказал многое из того, что я позже узнал как китайская коммунистическая заповедь – о том, что «великий бунт в Поднебесной», что Тайвань является частью Китая, что Китай поддерживает «справедливую борьбу» северных вьетнамцев, что большие державы сговариваются против Китая (не только Соединенные Штаты и Советский Союз, но также и милитаристская Япония), что Индия является агрессивной, что Советы жадны и угрожают миру, что Китай никогда не будет и никогда не захочет стать сверхдержавой, наподобие Америки и России, что Америка находится в трудном положении из-за того, что мы «протянули свои руки слишком далеко». Чжоу произнес этот длинный злой перечень и завершил все многообещающим вопросом – есть ли смысл, с учетом наших таких больших трудностей, в президентском визите.

Я ответил так же жестко, указав на то, что Пекин поднял вопрос о президентском визите и что мы не можем принять никакие предварительные условия. Я больше этот вопрос даже не стану поднимать. Китайские руководители должны сами решить, приглашать или нет. Я затем начал намеренно резко давать отповедь пункт за пунктом в ответ на выступление Чжоу. Он остановил меня после упоминания первого пункта, сказав, что утка остынет, если мы сперва не поедим.

За вторым завтраком с «уткой по-пекински» настроение изменилось, и сердечность Чжоу вернулась. Когда завтрак окончился, Чжоу затронул тему «культурной революции». Я высказался в том плане, что это внутреннее дело Китая, но Чжоу продолжил, настаивая на том, что, если мы должны общаться друг с другом, понимание этой драмы будет иметь решающее значение. Тактично маскируя несомненную боль, Чжоу описал Китай разрывающимся между страхом бюрократизации и эксцессами идеологического рвения. Он обрисовал дилемму общества, воспитанного в вере в единую истину, когда неожиданно множество фракций, представляющих различные истины, стали сражаться на улицах до такой степени, что плоды 50-летней борьбы оказались под угрозой. Он вспомнил, как был заперт в своем кабинете на несколько дней «красными охранниками», хунвэйбинами. Он поставил под сомнение необходимость таких кардинальных мер, но Мао был мудрее. Он был проницательным человеком и мог заглянуть далеко в будущее. Бросая ретроспективный взгляд, я сомневаюсь в том, что Чжоу вообще поднял бы этот вопрос, если бы он не захотел отмежеваться от «культурной революции», хотя бы до какой-то степени, и дать понять, что она окончена.

После второго завтрака я продолжил свою отповедь и говорил еще час, пока Чжоу неожиданно и буднично не предложил лето 1972 года для президентского визита, как будто осталось только определить сроки. Он добавил, что благоразумнее было бы, если бы мы встретились с советскими руководителями раньше. Зная о советских маневрах вокруг саммита, я ответил, что, хотя встреча на высшем уровне в Москве возможна, визиты должны проходить в том порядке, в каком они организуются – сперва Пекин, потом Москва. У меня не сложилось впечатление, что Чжоу опечалился в связи с этой информацией. Когда я указал на то, что летний саммит, приуроченный близко к нашим выборам, может быть неправильно понят, Чжоу предложил весну 1972 года. Я согласился. Мы закончили в 6 вечера, потому что Чжоу нужно было устроить обед в честь еще одного неназванного гостя (мы узнали позже, что это был северокорейский вождь Ким Ир Сен). Чжоу Эньлаю нравилось работать примерно с 12 дня до раннего утра. Он предложил, чтобы мы встретились вновь после обеда в 22.00 для выработки совместного сообщения о моем визите.

Я вернулся с моими сотрудниками в гостевой дом на ужин. Все китайские официальные лица неожиданно исчезли, и мы остались одни с работниками нашего гостевого дома. Это был мучительный вечер из-за переноса, а затем откладывания заседаний, ночных прогулок к часовым и едва скрываемого беспокойства по поводу того, что еще может случиться. (Все наши стратегические переговоры проходили во время этих прогулок из опасений, что нас могут подслушать.) Насколько нам было известно, китайцы передумали. В конце концов, примерно в 23.15. Чжоу вернулся, его государственный обед завершился поздно. Но вместо того, чтобы заняться коммюнике, мы размышляли в течение часа о будущем Индии и Германии. Он в основном придерживался мнения о том, что Индия была агрессором в отношении Китая в 1962 году; существовала большая опасность того, что аналогичная политика применяется в отношении Пакистана в 1971 году. Он уполномочил Хуан Хуа заняться вместо него выработкой сообщения и затем отбыл.

Но Хуан Хуа не объявился прямо сразу. Необъяснимое ожидание было тем более зловещим, потому что мы говорили не о разработанном коммюнике, а о заявлении из одного-двух абзацев, сообщающем о президентском визите в Пекин. Мы так никогда и не узнали, было ли это сделано преднамеренно, чтобы вывести нас из равновесия, было ли у них заседание политбюро, захотел ли Мао пересмотреть переговоры или, как могло быть вероятнее всего, мы столкнулись с комбинацией всего этого вместе. Наконец Хуан Хуа появился, не сказав ни слова объяснения, вежливый, обходительный, невозмутимый.

Хуан Хуа привез проект коммюнике, которое вызвало немедленное неприятие. В лучших традициях Срединного государства в нем предлагалось принять, будто Никсон напросился на приглашение. Цель была зафиксирована как обсуждение Тайваня в качестве начала нормализации отношений. Я отверг оба предложения.

Мы ни за что не хотели оказаться в Пекине в роли просителей. Мы ни в коем случае не прибыли лишь для того, чтобы обсуждать Тайвань или просто попытаться «нормализовать отношения». Должны были быть рассмотрены и другие вопросы, представляющие взаимный интерес. Хуан Хуа, сделав мудрый, практичный и характерный жест, предложил отложить выработку проекта и каждому рассказать откровенно своему партнеру, в чем заключаются его потребности. Совершенно ясно, что ни одна сторона не хотела оказаться в роли просителя; ни в чьих интересах было давать понять, что повестка дня будет односторонней. Мы потратили два часа на это. Я объяснил наши озабоченности в связи с принципиальными и внутренними требованиями; мы ни за что не хотим выглядеть в роли выпрашивающих приглашение; Тайвань не может быть единственной темой повестки дня. Хуан Хуа указал на тот удар, который окажет это объявление на китайские народные массы. Редко переговоры бывают настолько откровенными, и почти никогда без потенциального противника. Примерно в 1.40 ночи Хуан Хуа предложил 30-минутный перерыв, во время которого они попытаются выработать язык, приемлемый для нас, и покинули комнату. Мы пошли прогуляться по территории и вернулись ждать их возвращения; в 3.00 ночи мы узнали, что они уехали и не вернутся до 9.00 утра.

Мы снова собрались в 9.40 утра в субботу 11 июля, на три с половиной часа до времени отбытия, которое нельзя было нарушить. Хуан Хуа по-прежнему был китайским представителем, продолжая мое знакомство с китайским переговорным стилем. Как я упомянул ранее, другие участники переговоров, стремящиеся поразить вышестоящих или общественность, порой используют технику переговоров типа «салями». Они стараются отыгрывать свои уступки, нарезая как можно более тонкими слоями на протяжении как можно очень длительного периода времени. Этот метод создает иллюзорное впечатление жесткости. Поскольку ни одна сторона не может определить, какой из слоев салями является последним, каждый подвергается искушению переждать весь процесс и тем самым продлить его дальше. Неизбежно напряжение нарастает и расходуется на то, что потребовало так много времени, энергии и стремления к успеху. Это легко может увести участника переговоров за рамки разумного. Я, несомненно, предпочитал стиль, который китайцы применили в отношении нас и с которым Хуан Хуа ознакомил меня в то утро. Он представлял собой определение, насколько это возможно, характера разумного решения. Потом необходимо сделать один заход и придерживаться все время выбранной позиции. Где это было возможно, я старался применить этот подход на переговорах, которые проводил позднее, – его жестко критиковали как тактику «упреждающих уступок». Фактически же, хотя первоначальная уступка представляется больше, чем тонкий кусочек по технике «салями», количество общих уступок почти непременно бывает меньше. Стратегия одного прыжка в выгодную для обороны позицию однозначно устанавливает неизменяемую позицию. Ее легче защищать, чем осуществлять совокупное воздействие на протяжении длительного периода времени путем незначительных шагов, при которых сам процесс всегда грозит оказаться доминирующим над самим существом дела.

Как бы то ни было, Хуан Хуа представил свой проект в 9.40 утра таким близким к нашим потребностям, что мы могли принять его с изменением только одного слова. Действительно, хорошо, что я предложил китайцам первыми представить свой вариант. Он больше подходил нам, чем наш собственный. (Каждая сторона расстаралась учесть точку зрения другой стороны.) Это было совместное объявление, которое Никсон должен будет прочитать 15 июля. Как только подготовка проекта была завершена, Чжоу Эньлай, ожидавший неподалеку, появился вновь. Мы обсудили место контакта на будущее и выбрали Париж – генерал Уолтерс будет иметь дел с тамошним китайским послом Хуан Чжэнем. Когда мы завершили наше дело, Чжоу в присущей ему манере уделил какое-то время ознакомлению меня с международными новостями, достигшими Пекина, пока я был отрезан от связи.

Мы попрощались с Чжоу, а мои сотрудники и я вместе с оставшимися китайцами уселись за веселый прощальный второй завтрак. Вся напряженность исчезла. Обычно бесстрастное лицо маршала Е Цзяньина озаряла улыбка. По дороге в аэропорт он рассказал мне о своей жизни. Он был офицером гоминьдановской армии, когда услышал о небольшом отряде Мао в горах, и к ним присоединился, поскольку больше всего увидел в Мао учителя. Когда мы подъезжали к ожидавшему пакистанскому самолету, он заметил, что никто из участников Великого похода и не мечтал увидеть победу в своей жизни. Они считали, что их борьба рассчитана на будущие поколения. С китайским искусством представлять тщательно запланированное как нечто спонтанное, как раз когда мы подошли к трапу, он сказал: «Ну, вот, мы здесь, и вы здесь».

Ни один отчет о секретной поездке не может быть полным без рассказа о моих рубашках. Помня о всяких превратностях суматошной 12-дневной поездки по всей Азии, я попросил моего помощника Дэйва Гальперина гарантированно отложить пару чистых рубашек в течение всего длинного маршрута специально на Пекин. Вне сомнения, я напоминал Гальперину об этой необходимости несколько раз с моей обычной настырностью. Когда пакистанский самолет взлетел из аэропорта Чаклала и стремительно подлетал к Гималаям, Гальперин, возвращаясь на горную станцию с секретной службой, был в шоке, обнаружив, что отложил рубашки так старательно, что я не взял их в свой багаж. При этой мысли ему стало физически плохо. Я был в ужасе, когда в самолете захотел сменить рубашки перед прибытием в Пекин. Тут я стал вспоминать гальперинское имя такими словами, которые нельзя назвать ласковыми, как обычно выражал бы свои чувства к нему. В отчаянии я одолжил несколько белых сорочек у Джона Холдриджа – выпускника Вест-Пойнта ростом 189 сантиметров, фигура которого никак не совпадала с моим более плотным телосложением. На фотографиях, снятых на память китайцами нашей группы во время нашей экскурсии по Запретному городу, у меня весьма загадочная улыбка на лице, в облачении, в котором я выглядел как человек, не имеющий шеи. Но дело было не только в размере одеяния, поскольку эти рубашки, принадлежащие старому специалисту по Азии, были с заметными этикетками «Сделано на Тайване». Я говорил правду в буквальном смысле слова, когда говорил нашим хозяевам, что Тайвань очень близок мне.

Потом случилась драма с Джеймсом Рестоном. Скотти Рестон, присутствие которого в Пекине вызвало так много беспокойства в Белом доме, естественно, никакой проблемы для китайцев не составлял. Он с женой прибыли в Южный Китай 8 июля, за день до моего прибытия в Пекин. В Гуанчжоу их официальный сопровождающий сообщил им об «изменении планов». Им надлежало задержаться в районе Гуанчжоу на два дня и отправиться в Пекин поездом вечером 10 июля. Они прибывали в столицу утром 12 июля. Рестон высказал протест и попросил немедленно отправить их в Пекин. Но «Нью-Йорк таймс» не вызывает такого ужаса в Китае, как в Вашингтоне. Ему сказали, что вопрос не обсуждается. Чжоу Эньлай радостно проинформировал меня 10 июля о том, что Рестон едет поездом медленной скорости, в результате чего его приезд в Пекин удобно откладывается на дату намного позже нашего отбытия.

Рестону было сказано утром 15 июля о сообщении о том, что я находился в Пекине. Это задело его больше всего. «В то самое время, – вспоминал Рестон позднее[249], – или примерно в то, как мне кажется, меня схватил приступ боли в области паха. К вечеру у меня поднялась температура 39,4 градуса по Цельсию, и в своем бреду я мог видеть г-на Киссинджера плывущим по потолку моей спальни, улыбающимся мне из угла крытого двухколесного экипажа рикши». Оказалось, на самом деле это не было элементарной журналистской обидой, а самым настоящим острым аппендицитом. Ему вырезали аппендикс 17 июля в «Антиимпериалистическом» госпитале (подлинное название того времени помещения, построенного в 1916 году фондом Рокфеллера, позже переименованного в госпиталь «Дружбы» ко времени визита Никсона)[250]. Акупунктурные иглы были воткнуты ему в локти и ниже колен, чтобы облегчить послеоперационный дискомфорт. Пока он лежал в постели с торчащими иголками, никакая медицина, даже китайская, не могла облегчить муки, которые он чувствовал, будучи так близко и, тем не менее, упустив такую огромную сенсацию.

Мы с моими коллегами вылетели обратно в Пакистан 11 июля в состоянии огромной эйфории и нагрузились последним набором китайских блюд, поставленных на борт самолета, а также последним изданием на английском языке трудов Мао и фотоальбомами нашего визита, подготовленными в течение ночи.

Мы с Лордом составили отчет президенту. Его выводы обобщили, возможно, излишне восторженное и не очень скромное состояние души:

«Мы заложили для Вас и Мао основы, которые помогут перевернуть страницу истории. Но у нас не должно оставаться иллюзий относительно будущего. Глубочайшие различия и годы изоляции стоят между нами и китайцами. Они будут проявлять твердость до и во время встречи на высшем уровне по вопросу о Тайване и другим важным вопросам. И они будут непримиримыми врагами, если наши отношения будут испорчены. Моя оценка этих людей состоит в следующем: они очень сильно проникнуты идеологией, вплоть до фанатизма по силе своих убеждений. В то же самое время они продемонстрировали внутреннюю уверенность, которая позволяет им, не нарушая своих принципов, быть основательными и надежными в делах с другими.

Более того, процесс, которому мы сейчас дали начало, вызовет огромнейшую ударную волну по всему миру…

Так или иначе, но мы хорошо понимали все риски, когда вставали на этот курс. Мы знали, что альтернатива нас не устраивает – продолжающаяся изоляция от одной четвертой самых талантливых людей мира и от страны, богатой прошлыми достижениями и с будущим потенциалом.

И даже с рисками можно было вполне справиться, и можно было обратить их в свою пользу, если мы сохраним железные нервы и будем проводить нашу политику со всей ответственностью. В том, что касается Советского Союза, мы должны будем ясно дать понять продолжающиеся приоритеты, которые придаем нашим конкретным переговорам с ними. Точно так, как мы не станем сговариваться с ними против Китая, мы не намерены сговариваться с Китаем против них. В случае правильного проведения наша новая китайская политика может оказывать для нас долгосрочное выгодное воздействие на Москву.

С Японией наша задача сведется к тому, чтобы прояснить, что мы не собираемся переносить нашу опору в Азии с нее на Китай. По вопросу о Тайване мы можем рассчитывать на несколько большее, чем ограничение ущерба в результате подтверждения наших дипломатических отношений…

Для Азии и для всего мира нам необходимо продемонстрировать, что мы расширяем масштабы деятельности нашей дипломатии таким образом, что не только не вредим интересам других стран, но, напротив, выступаем в их поддержку.

Наши действия, как с китайцами, так и с другими, требуют надежности, точности, тактичности. Если мы сможем освоить этот процесс, то совершим революцию».

Заявление, которое потрясло весь мир

Обратный полет в Пакистан показался намного короче, чем путешествие в Пекин. Мы все были в приподнятом настроении; еще одна группа варваров поддалась тонкой китайской лести и гостеприимству, тем более внушающих доверие, потому что все выглядело будто в порядке вещей. Мы все согласились с Чжоу Эньлаем в том, что сообщение, твердо запланированное на следующий вторник в 22.30 по вашингтонскому времени, «потрясет мир». Теперь я просто не представляю себе, как нам удалось сохранить секретность по приземлении в Пакистане, имея в ручной клади собрания сочинений Мао и китайские фотоальбомы. Вероятно, секретность срабатывает лучше всего в тех случаях, когда никто даже и подумать не может о такой возможности.

Мы прибыли в Исламабад на военной стороне аэропорта Чаклала примерно в 15.00 11 июля. Султан Хан, как всегда услужливый и ненавязчивый, встречал нас там. Мы проехали объездным путем к дороге на город Мерри и там повернули на Исламабад, как будто возвращались с горной станции. Я нанес короткий визит вежливости Яхья Хану, по-детски возбужденному в связи с удачным предприятием. Я поблагодарил его за усилия и за дух, с которым он осуществлял эти усилия. Пять месяцев спустя Яхья Хан был свергнут. Я больше не виделся с ним. Позже я встретился с как можно большим числом сотрудников американского посольства, включая моего сопровождающего офицера, который в нарушение всех установок государственного департамента потерял контакт со мной и пока еще не врубился в произошедшее. К 18.00 мы вернулись в свой собственный самолет, направляясь на запад в Париж через Тегеран. Я прибыл в аэропорт Ле Бурже за полночь, завершив день, начавшийся со встречи с Чжоу Эньлаем 18 часов назад.

Все внимание в Париже было сосредоточено на Вьетнаме. Вьетконговцы только что опубликовали свою ежегодную мирную программу, вновь фактически призывающую к свержению южновьетнамского правительства. Набирал ежегодный уже ставший ритуальным нажим на нас со стороны конгресса и СМИ с требованием показать гибкость. Меня преследовали журналисты по всему Парижу не для того, чтобы определить причину заболевания моего живота в Пакистане, а чтобы увидеть, смогу ли я встретиться с Ле Дык Тхо, который, как было известно, находится в Париже. Случилось так, что мы встретились. Дэвид Брюс, глава нашей парижской делегации, пришел в посольство через парадный вход, где была сосредоточена пресса. Со всей очевидностью, он и я должны были рассмотреть нашу стратегию. (Брюс был в курсе как моей китайской поездки, так и секретных вьетнамских переговоров.) Я проскочил через задние ворота благодаря одной из процедур, так изобретательно и эффективно разработанных генералом Уолтерсом (и описанных в Главе XII). Моя секретная встреча с северными вьетнамцами продолжалась три часа. Она оказалась самой обнадеживающей из всех, которые я когда-либо проводил. В течение нескольких опьянительно-возбуждающих недель мы полагали, что сможем одновременно добиться прорывов к миру во Вьетнаме и в отношении Китая. Уинстон Лорд и я по пути обратно после встречи с Ле Дык Тхо были настолько преисполнены тщеславия, что даже обсуждали, какое из достижений будет считаться исторически более значимым. После того как мы проникли в посольство через задние ворота, я накоротке встретился с журналистами, когда прощался с Брюсом.

В тот вечер я ужинал в ресторане с моим другом Маргарет Осмер, привлекательной и умной телевизионной журналисткой. Сидевшая там же некая американка в духе веяний времени стала громко упрекать меня: позор на мою голову сидеть в ресторане с молодой дамой вместо того, чтобы трудиться во благо мира. В ресторане меня подхватил посол Артур Уотсон, который отвез меня к моему самолету; время отлета было определено с тем условием, чтобы я мог достичь Сан-Клементе рано утром.

Я прилетел на авиабазу морской пехоты в Эль-Торо, Калифорния, в 7.00 утра во вторник 13 июля. Моя поездка по странам мира длилась 12 дней. Ал Хэйг, отстаивавший крепость героически и весьма эффективно в мое отсутствие, встретил меня, и мы вместе отбыли в вертолете в Сан-Клементе. Ричард Никсон нетерпеливо ждал на вертолетной площадке. Он знал об успехе моей поездки, когда я телеграммой послал согласованное кодовое слово по пути в Тегеран. Этим словом было «эврика». Это повергло его в такой восторг, что вопреки нашему изначальному пониманию он затребовал немедленный отчет телеграммой. Я послал ее из самолета, и он отреагировал, сердечно меня поблагодарив и попробовав даже пошутить, сообщив мне, что у меня будет отгул после моего возвращения. Он также попросил, чтобы я, прежде всего, дал ему частный полный отчет, после чего «прошедший санобработку», то есть исключающий нежелательную информацию, отчет должен быть направлен его «гостю», – кодовое имя, придуманное Хэйгом для Государственного секретаря, который остановился в Сан-Клементе. Нас очень сильно похвалили в итоге за нашу сноровку в соблюдении информации в секретности. Оценивая состоявшиеся обмены, я больше склонен благодарить чистую удачу и чрезвычайную свободу действий со стороны ЦРУ, которое провело все эти обмены.

Я провел время с 7.20 до 9.30 утра с президентом, сделав детальный отчет событий и предоставив мой письменный доклад. Мы оба осознавали, что открыли новые возможности для нашей дипломатии. Неизбежны определенные последствия для отношений с Советским Союзом, но мы полагали, что со временем все устаканится к нашей пользе. Влияние на войну во Вьетнаме может быть очень глубоким. Когда я улетал, Чжоу пожелал мне успеха в наших переговорах. Хотя я сомневался в том, что китайские лидеры могут или захотят сделать что-либо напрямую, моя поездка станет крупным поражением для Ханоя. Лживые «семь пунктов» вьетконговской программы уйдут с первых страниц газет, поскольку они подрывали кампанию Ханоя, нацеленную на то, чтобы истощить нас психологически и подорвать поддержку со стороны нашей общественности. Американский народ увидит, что его правительство способно на смелые шаги ради мира. Это поддержит всех тех в мире, безопасность и прогресс кого зависит от уверенной в себе и полной решимости Америки. У нас действительно возникнут проблемы с Японией и Тайванем. Рано или поздно они обратятся к нам по мере активизации дипломатического наступления Пекина. Поездка дала нам возможность скорее управлять событиями, чем ожидать их пассивно.

Мы говорили о подобных последствиях в скромном кабинете Никсона в пристройке к его резиденции в Сан-Клементе, выходящей окнами на Тихий океан. Так и подмывало представить далекие берега Китая, находящиеся на расстоянии нескольких тысяч километров.

Холдеман присоединился к нам примерно в 9.30, и разговор сделал практический поворот. Он хотел знать о числе журналистов, которые должны будут сопровождать президента. Он был разочарован, узнав, что я не урегулировал этот вопрос, скептически отнесся, когда я проинформировал его, что оцениваю всю команду при Чжоу Эньлае примерно человек в 50. Только одних агентов службы безопасности будет больше этой цифры, не говоря уже о составе прессы. Холдеман не видел смысла в творении истории, если там не будет телевидения для трансляции этого события. Это привело к пикировке между Никсоном и Холдеманом по поводу того, как заполучить максимальное освещение прессой и больше всего телевидением, сохраняя какой-то контроль над тем, кто конкретно может поехать. Никсону было присуще среди прочего тщеславие и понимание того, что он мог шантажировать прессу, требуя более благоприятной оценки для себя, проявляя особое отношение к тем, кто, как он представлял, относился к нему справедливо. Нет необходимости говорить, что ему никогда не удавалось этого сделать; ни он сам, ни Холдеман не имели вето на вопрос, кого средства массовой информации предпочтут послать с Никсоном в Пекин.

Более серьезным был вопрос о том, как президент будет представлять совместное сообщение. Все правила статистики в сфере связи с общественностью рекомендуют одну из тех эффектных и эмоциональных речей, которые особенно выделяют время правления президента Никсона. Но я решительно был против этого. Мы были у самых истоков новых отношений; чем больше мы приукрашивали их, тем больше обременяли тонкую дипломатию, которая должна была бы придать им содержание. Нам придется уговаривать обеспокоенных противников, мы должны будем успокоить обеспокоенных друзей. Время подошло для всех этих начинаний. Но на этой еще начальной стадии нам не следует ничего ни обещать, ни как-то квалифицировать. Никсону надо сделать так, чтобы объявление, каким бы кратким и ходульным оно ни было, говорило само за себя. Никсон согласился, но не очень охотно, Холдеман – с большими сомнениями. В течение дня Никсона охватило настроение этого события, и он все больше преисполнялся энтузиазмом по поводу предстоящего воздействия немногословного и загадочного представления. Лорд и я подготовили краткий набор сопроводительных высказываний (так прошел обещанный мне отгул). Два с половиной года планирования, усилий и предвкушений были ужаты в четыре сотни слов.

Были некоторые сложности в том, как объявить о появлении президента. Если будет высказана просьба о предоставлении телевизионного времени, то непременно пойдут спекуляции о том, что темой будет Вьетнам. Возникшее в результате разочарование, как опасался Холдеман, могло бы испортить впечатление от объявления. По этой причине он выступал за открытую формулировку о том, что президент хотел бы обратиться к нации по вопросу, не относящемуся к Вьетнаму. Я выступил против. Всякие предположения, которые вызовет такое объявление, будут противоречить поставленной цели. Я был убежден в том, что президент не должен извиняться по окончании речи.

В конце к нам присоединился Роджерс. Я дал ему «прошедший санобработку» вариант отчета о моей поездке, который предложил Никсон. Мы обсудили его роль в разворачивающихся событиях. Уведомление иностранных правительств будет обязанностью Государственного департамента. Роджерс со знанием дела взялся за эту работу. Был разработан сценарий; он начинает с Японии примерно за час до президентского выступления.

Следующие двое суток прошли в волнениях по поводу того, сможем ли мы сохранить секрет, и мы были также в состоянии выхода из стресса, которое следует после огромного напряжения сил. На протяжении моей работы на государственной службе мои собственные эмоции в какой-то мере не совпадали по фазе с моим окружением. Мой момент душевного подъема случался тогда, когда было ясно, что успех в том или ином начинании возможен. Это обычно происходило за несколько дней или иногда недель до того, как общественность и даже некоторые коллеги узнавали об этом. К тому времени, когда все доходило до общественности, я был уже занят делами на следующей фазе. Во внешней политике не бывает все ровным, каждое достижение завоевывается новыми мучительными усилиями. Каждое продвижение должно быть подкреплено дополнительными усилиями. Так было и в Сан-Клементе в те два напряженных и, тем не менее, спокойных дня накануне выступления президента. Мои коллеги были заняты передачей в телевизионной студии за двое суток до события. У меня был упадок сил от действия разницы во времени и растущей озабоченности по поводу того, как справиться со всем тем, что мы наделали.

Во второй половине дня 15 июля Никсон ослабил свое напряжение одним из тех представлений на краю пропасти, при помощи которых он любил демонстрировать свою тягу к искусству и, в качестве награды, помучить своих младших коллег. Узнав, что у меня второй завтрак с журналистом (лондонской) «Санди таймс» Генри Брэндоном и его очаровательной женой Маффи, Никсон пригласил их обоих в свою резиденцию. Показывая им комнаты и гуляя по саду, он продолжал бросать скрытые намеки, а я испытывал чувство неловкости от риска раскрытия секрета в последнюю минуту. Никсон говорил мечтательно о Китае на далеком берегу Тихого океана, расстилавшегося перед нами, о необходимости новых отношений и его желании совершить поездку по Азии. К счастью, он говорил так обтекаемо и кратко, что до Брэндона все дошло только по прошествии времени; но он явно нарушил мое эмоциональное равновесие[251].

В 14.45 по тихоокеанскому летнему времени (17.45 по североамериканскому восточному летнему времени) 15 июля западное крыло Белого дома сделало загадочное объявление о том, что президент сделает «важное заявление» на всех телевизионных и радиостанциях через пять часов. Агентство Ассошиэйтед пресс передало бюллетень примерно через 20 минут после этого: «Президент Никсон делает «важное заявление» по всем телевизионным и радиостанциям в 22.30 сегодня вечером (САВЛВ) на секретную тему, которую Овальный кабинет Белого дома отказывается обсуждать раньше времени».

В 17.45 по Тихоокеанскому летнему времени я вылетел с президентом на вертолете в Лос-Анджелес. На телеканале «Эн-би-си» в Бербэнке (Калифорния) Никсон появился перед общенациональными камерами и микрофонами и выступил с краткой речью на семь минут:

«Добрый вечер. Я запросил это телевизионное время сегодня, чтобы объявить о важном событии в наших усилиях по созиданию прочного мира во всем мире.

Как я отмечал в целом ряде случаев за последние три года, не может быть стабильного и прочного мира без участия Китайской Народной Республики и ее 750-миллионного народа. Именно поэтому я предпринял инициативы в ряде областей для того, чтобы открыть дверь для более нормальных отношений между нашими двумя странами.

Во исполнение этой цели я направил д-ра Киссинджера, моего помощника по национальной безопасности, в Пекин во время его недавнего мирового турне для проведения переговоров с премьером Чжоу Эньлаем.

Объявление, которое я сейчас зачитаю, обнародовано одновременно в Пекине и в Соединенных Штатах:

«Премьер Чжоу Эньлай и д-р Киссинджер, помощник президента Никсона по национальной безопасности, провели переговоры в Пекине с 9 по 11 июля 1971 года. Зная о выраженном президентом Никсоном желании посетить Китайскую Народную Республику, премьер Чжоу Эньлай от имени правительства Китайской Народной Республики передал приглашение президенту Никсону посетить с визитом Китай в удобное время до мая 1972 года. Президент Никсон принял это приглашение с удовлетворением.

Встреча между руководителями Китая и Соединенных Штатов предназначена для того, чтобы добиться нормализации отношений между двумя странами, а также обменяться мнениями по вопросам, вызывающим озабоченность обеих сторон».

Предвидя всякие неизбежные рассуждения, которые последуют за этим объявлением, я хочу изложить нашу политику в как можно более ясном свете.

Наше действие, направленное на поиски новых отношений с Китайской Народной Республикой, не будет осуществляться в ущерб нашим старым друзьям. Оно не направлено против какой-либо другой страны. Мы стремимся к дружественным отношениям со всеми странами. Любая страна может быть нашим другом, не становясь противником любой другой страны.

Я предпринял это действие в силу своего глубокого убеждения в том, что все страны выиграют от уменьшения напряженности и от улучшения отношений между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой.

Именно руководствуясь таким духом, я предприму то, что, как я глубоко уверен, станет путем к миру, к миру не только для нашего поколения, но и для будущих поколений на этой земле, на которой мы все проживаем. Благодарю вас и желаю вам спокойной ночи».

Когда Никсон покидал телестудию в Бербэнке, небольшая, но громкоголосая группка приветствовала его, скандируя лозунг «Убирайся из Вьетнама».

За 45 минут до этого полковник Ричард Т. Кеннеди, замещая меня в Вашингтоне, вручил несчастному Воронцову копию выступления Никсона, сопровождаемую нотой, напоминающей Советам о «последовательности событий, которые предшествовали объявлению 15 июля» – весьма прозрачный намек на то, как Советы забавлялись с нами по вопросу о встрече на высшем уровне. В ней подчеркивалась наша готовность поднять отношения с Советским Союзом на новую основу. Прозвучало предупреждение о «серьезных последствиях» в случае, если наши надежды не оправдаются. Все заверения в выступлении и в ноте не могли подсластить горькую пилюлю, выразившуюся в том, что переговорные позиции между Вашингтоном и Москвой изменились.

Никсон и его высокопоставленные сотрудники отправились в ресторан «Перино» в Лос-Анджелесе, где Никсон отметил свой бесспорный триумф. Он медленно двигался к нашему столику в кабинке в углу, наслаждаясь поздравлениями от некоторых посетителей и получая пожелания всего самого доброго от других гостей, кто еще не слышал новости. Мы праздновали ужином с крабами и бутылкой «Шато Лафит Ротшильд» 1961 года. Когда мы уходили, он вновь задержался в холле, останавливая других гостей и представляя меня как человека, который съездил в Пекин, к удивлению нескольких человек, не смотревших телевизор. Это было трогательное зрелище. Никсон не хвастался. Он действовал примерно так, будто не мог толком поверить в то, что сам только что объявил. Робость была взаимной. Никсон всегда чувствовал себя неловко с незнакомыми людьми, а другие гости проявляли робость в общении с президентом. В часы своих побед Никсон был на удивление беззащитен и с нетерпением ждал признания, не будучи в состоянии преодолеть пропасть, при помощи которой он изолировался от своих соотечественников. В этом смысле сцена в ресторане Перино символизировала триумф и трагедию Никсона.

Наступило несколько дней возбужденного состояния – и абсурда. Поздравления сыпались со всех точек планеты. СМИ были почти единодушны в своей хвале. Звучали некие грубые комментарии, и не только со стороны консерваторов, но, что весьма интересно, от немногих американских либеральных критиков, опасавшихся того, что мы без необходимости настраиваем против себя Советский Союз. Но все это утонуло в событии, которое поразило воображение мира. Не было недостатка в советах: некоторые люди настаивали на том, чтобы президент посетил Пекин и Москву в ходе одной поездки; в каждой группе были свои собственные любимые проекты, которые должен был бы осуществить Никсон (завершение войны во Вьетнаме, расширение торговли и т. п.). Но это были хорошие проблемы, если бы так было; ранее нас не забрасывали добровольцы такими предложениями по оказанию помощи в проведении нашей политики.

Страсть к путешествиям на Тайвань в нашем кабинете немедленно сменилась почти неутолимым желанием высокопоставленных официальных лиц посетить Пекин по неожиданно насущным деловым вопросам. Сенаторы и конгрессмены наводнили нас предложениями относительно своих поездок на материк и просьбами о том, чтобы я использовал свои новые контакты для организации встреч с Чжоу Эньлаем. Даже агент певицы из ночного клуба умудрился пробиться с предложением услуг его клиентки для поездки по ночным заведениям Китая. Когда ему было сказано, что в Китае нет ночных клубов, он недоверчиво пробурчал и списал это на неправдоподобное оправдание наглости Белого дома.

На Холдемана давил его шеф, заставляя рассматривать событие как уникальную возможность «продать» Никсона, приукрасив драму, чтобы превратить ее в эпическую поэму. Таким образом, родились во многом апокрифические сказания о посиделках в гостиной Линкольна Никсона, меня самого и Роджерса. Мне дали детальный совет проинформировать прессу относительно сходства между Чжоу Эньлаем и Никсоном. Потребовались героические усилия, чтобы убедить сотрудников Белого дома, запуганных Холдеманом, что история происходит, ее не придумывают и что на этот раз, так или иначе, сдержанность со стороны президента является самой лучшей политикой в области отношений связей с общественностью.

Никсон вначале чувствовал себя не в своей тарелке по поводу того, что похвала пришла так щедро от либеральных кругов, которые он терпеть не мог, и была довольно скупой от консерваторов, к которым он ощущал эмоциональную принадлежность. Но спустя несколько дней и благодаря некоторым усилиям в плане разъяснительной работы даже консерваторы стали признавать возникший потенциал. Главная мрачная нота пришла из Японии, премьер-министр которой Эйсаку Сато был верным другом Соединенных Штатов. Особенно болезненно было доставлять проблемы человеку, сделавшему так много для цементирования дружбы между нашими двумя странами. Объявление о Китае стало известно в Японии как первый «удар Никсона», за которым месяц спустя последовал второй удар программы чрезвычайных экономических мер, в соответствии с которыми был установлен контроль над заработной платой и ценами внутри страны и торговые и валютные ограничения за рубежом.

Армин Мейер, наш способный посол в Японии в то время, был в числе более всего потрясенных. Он слушал объявление по радио вооруженных сил, когда его стригли, и вначале подумал, что ссылка Никсона на слово «Китай» была оговоркой. Как Мейер пишет в своих мемуарах[252], его первой реакцией было чувство горечи по поводу такой бесчувственности. Это была реакция, которую, как он говорит, разделяли многие американцы и японцы в Токио. Однако, «после нескольких дней и недель размышлений» Мейер пришел к заключению о том, что «президент и его помощник по национальной безопасности не могли осуществить все это в какой-то совершенно иной форме, чтобы можно было гарантировать полную реализацию». Мейер выдвинул ряд причин: что японцы были совершенно не способны сохранить тайну, что другие союзные страны (Тайвань, Корея, союзники в Юго-Восточной Азии, НАТО) имеют больше претензий на проведение предварительных консультаций (не говоря уже о Советах), что японская политика не была подорвана в результате нашей политики, но всего лишь была лишена возможности оставаться впереди нас на пути, по которому она начала двигаться задолго до нас, – так как не далее как 22 января 1971 года Сато открыто предложил увеличить торговые связи и контакты между работниками печати с Пекином и начать переговоры на правительственном уровне.

Бросая ретроспективный взгляд, я считаю, что мы могли бы выбрать более чуткий подход к информированию японцев, хотя соображения Мейера предусматривали предварительные консультации. Было бы намного вежливее и благоразумнее, к примеру, отправить одного из моих сотрудников по пекинской поездке в Токио для того, чтобы проинформировать Сато за несколько часов до официального объявления. Это сочетало бы в себе секретность с демонстрацией особого отношения к хорошему и верному другу. Под давлением количества событий такая мысль не пришла в голову ни к кому, это было серьезной оплошностью. Обвинение в «игнорировании наших союзников» было подхвачено многими нашими критиками, чья преданность нашим военным альянсам и консервативным союзникам до этого хорошо скрывалась. Но даже по прошествии почти десятилетия я не знаю, как можно было бы тогда сохранить все в тайне. Деликатность события и уникальность представившейся возможности обусловили то, что Соединенные Штаты смогли сами контролировать содержание своего представления.

В своем выступлении президент смог подчеркнуть, что наша политика не направлена против какой-либо другой страны и не будет проводиться в ущерб и за счет наших старых друзей. Как формалистически это ни выглядит, можно только представить то смятение, если бы хаотичные спекуляции возобладали бы в то время. Если бы о поездке было объявлено заранее, то она вызвала бы недели разных кривотолков, на которые мы бы не могли давать ответа. Противники получили бы возможность поднять вопрос о жутких последствиях, которые не смогли бы рассеять никакие заверения, – особенно учитывая тот факт, что мы на самом деле не очень-то контролировали повестку дня переговоров. Даже явные сторонники могли бы смутить нас, выдвинув традиционную повестку дня, которой мы бы хотели избежать. И некоторые страны, претендующие на необходимость предварительных консультаций, также были весьма заинтересованы в саботировании этой поездки. Сохранять контроль над развитием событий было синонимом сохранению контроля над нашей политикой и ее последствиями. Как было признано в послании президента по вопросам внешней политики 9 февраля 1972 года, мы заплатили высокую цену за сохранение секретности, но эта цена была «неизбежна» и причины ее были «первостепенной важности».

Исход моей поездки был непредсказуемым. Мы не хотели рисковать, создавая чрезмерные ожидания, разного рода давление, заставляя обе стороны занимать какие-то отрытые позиции еще до того, как стали известны результаты. Шоковый эффект от смены позиций был бы неизбежен, независимо от того, как была бы проведена поездка (посмотрите на опыт пинг-понговой дипломатии). В любом случае, как утверждается в послании, никаких значимых переговоров с китайцами не произойдет до поездки Никсона, до которой у нас будет несколько месяцев на консультации с нашими союзниками – обещание, выполненное точно.

Мой коллега Билл Сафайр обнаружил прецедент для нашей позиции:

«19 июля 1971 года

Памятная записка на имя: Генри Киссинджеру

От: Билла Сафайра

Прилагается цитата относительно секретности, которую, если представится возможность, Вы можете использовать:

«Самая опасная из всех моральных дилемм: когда мы вынуждены скрывать правду для того, чтобы помочь истине восторжествовать».

Даг Хаммаршельд».

«Китайская карта»

Дипломатия «треугольника», в которую мы теперь включились, в глазах общественности не была, по вполне понятным причинам, оценена моментально и всеми. Неуклюжей попыткой было бы натравливать Китай против Советского Союза. Разыгрывать «китайскую карту» не входило в наши планы. Китайско-советская вражда развивалась по своей собственной динамике. Не мы ее создавали, мы на самом деле были не в курсе ее накала большую часть того десятилетия. Ни Пекин, ни Москва не ссорились друг с другом ради того, чтобы заручиться нашей поддержкой; они заручались нашей поддержкой именно в силу того, что ссорились между собой. Мы не могли «воспользоваться» этим соперничеством; оно само собой воспользовалось. До той степени, до какой мы бы пытались усугубить это соперничество, до той степени мы бы пострадали в других отношениях. Как это ни парадоксально, мы могли бы даже насторожить и встревожить Пекин, если бы стали так действовать: говорить о «китайской карте» означало бы, что из-за цены мы не стали бы ее разыгрывать. Китайцы часто высказывали свое опасение, что в случае достижения своих целей с Москвой мы могли бы посчитать Пекин отработанным материалом. Мао предупреждал нас о том, чтобы мы «не становились на плечи Китая, чтобы достичь Москвы». Любая попытка манипулировать Пекином могла бы заставить Китай оттолкнуться от нас, возможно, пересмотреть все варианты отношений с Советским Союзом, обрести контроль над своей собственной судьбой. Точно так же любой наш шаг разыграть «китайскую карту» мог бы подтолкнуть Советы прекратить их кошмар в виде враждебных держав на двух фронтах ударом по одному направлению, пока не поздно, возможно, по Китаю, который был слабее и не защищен американской системой альянсов.

Игра, которая разыгрывалась, называлась равновесием. Мы не стремились присоединиться к Китаю в провокационной конфронтации с Советским Союзом. Но мы были согласны с необходимостью попридержать геополитические амбиции Москвы. Отправка боевых подразделений в Египет, обстоятельства, приведшие к сирийскому вторжению в Иорданию, создание военно-морской базы в Сьенфуэгосе и столкновения на китайско-советской границе были частью постоянного вызова равновесию, чему следовало оказывать сопротивление. Более того, как Китай, так и Соединенные Штаты хотели расширять свои дипломатические вариации: Пекину это нужно было для того, чтобы освободиться от самоизоляции, навязанной себе в период «культурной революции», Вашингтону – для того, чтобы укрепить безопасность в международной системе, которая менее зависима в плане стабильности от постоянного американского вмешательства.

Но если Китай и Соединенные Штаты оказались в одной упряжке, благодаря общей озабоченности, они не пришли к автоматическому согласию о том, как вести себя. В этом лежали семена будущих трудностей. Пекин вступал в конфронтацию с Москвой с таким же решительным и бескомпромиссным рвением, с каким раньше победил в гражданской войне. Вызов Пекина носил полемический и философский характер, он выступал не только против геополитических устремлений Москвы, но также и против идеологического господства. Мы соглашались с необходимостью давать отпор геополитическим амбициям, но нам совершенно ни к чему было оказаться вовлеченными в их идеологический спор. Кроме того, наличие огромного арсенала оружия массового уничтожения накладывало на нас ответственность доверительного характера за сотни млн жизней. Мы имели моральные и политические обязательства стремиться к сосуществованию, по мере возможности. Мы бы не дрогнули в связи с конфронтацией в случае брошенного нам вызова, но термоядерный век обязывает нас к взаимной сдержанности. Критики – в том числе и в Пекине – могли бы иронизировать над такого рода изысканиями и заявлять об их тщетности, но, как ни парадоксально, только занимаясь этим, мы смогли бы объединить вокруг себя наш народ, когда столкнулись с военным давлением.

С самого начала мы с Никсоном были убеждены – одни среди высших политических деятелей – в том, что Соединенные Штаты не могут принять советский военный удар по Китаю. Мы придерживались этого мнения еще до каких бы то ни было контактов; попросили подготовить планы на случай чрезвычайной ситуации еще летом 1969 года. Безусловно, это не находило отражения в каком-либо соглашении между Пекином и Вашингтоном – и даже Варшавские переговоры не велись в то время. Все основывалось на трезвом геополитическом расчете. Если бы Москве удалось унизить Пекин и ослабить его до полного бессилия, весь вес советских военных усилий был бы направлен против Запада. Такая демонстрация советской жестокости и американской слабости (или безразличия – результат был бы таким же) содействовала бы выдвижению других советских требований от Японии до Западной Европы, не говоря уже о многих гораздо меньших странах по периметру советских границ. Несомненно, дипломатия «треугольника» требовала подвижности и маневрирования. Нам не было необходимости так или иначе играть мускулами, но, как в дзюдо, следовало использовать вес противника, чтобы подтолкнуть его в нужном направлении. В случае успеха у нас появлялось больше вариантов в отношениях с любой из сторон, чем у них по отношению друг к другу. Всегда также оставался риск противодействия с обеих сторон. Я обобщил эту стратегию в памятной записке Никсону (в октябре, перед второй поездкой в Китай):

«Нам нужна наша китайская политика, чтобы показать Москве, что она не может говорить от имени всех коммунистических стран, что в ее интересах договариваться с нами, что она должна принимать во внимание возможность сотрудничества США – КНР (Китай) – и все это без злоупотребления советской паранойей. Благотворное воздействие на СССР является, возможно, единственным самым большим плюсом, который мы получим от китайской инициативы.

И мы уже получили это. Нет ничего такого, что следует делать китайцам. Наши интересы здесь совпадают, и нам необходимо только продолжать идти по пути, на который мы уже встали. Давление на русских – это то, на что мы никогда не указывали в открытую. Факты говорят сами за себя».

В то же самое время имело место естественное совпадение интересов по некоторым делам между нами и Китаем. Вопреки мнению ученых и других экспертов Китай не изменил свою политику по отношению к нам так заметно лишь для того, чтобы вернуть себе Тайвань, несмотря на его многократные упоминания об этом. Он хотел занять его место в международных делах и показать миру свой престиж и важность. Это обеспечивало бы какую-то безопасность по отношению к советскому давлению и уменьшало бы опасность американо-советского кондоминиума. Я написал Никсону:

«Китайцы хотят снять с себя угрозу войны на два фронта, представить новые расчеты в Москве относительно или нападения, или опоры на КНР и, возможно, сделать СССР более уступчивым в делах с Пекином. Конкретно от нас они хотят заверений о недопущении сговора между США и СССР».

Их мы были в состоянии дать. Они были заложены в нашей инициативе и в наших собственных интересах. Мы шли по туго натянутому канату, мы рисковали. Нам следовало быть осторожными и никогда не склоняться ни в одну, ни в другую сторону, – независимо от каких бы то ни было ударов, – или мы могли бы свалиться в бездну.

Во время моего первого визита я сказал Чжоу Эньлаю, что мы продолжим иметь дела с Москвой, но станем информировать Пекин в деталях о любых пониманиях, затрагивающих китайские интересы, которые сможем достичь с Советами, и будем принимать во внимание китайскую точку зрения. Эти заверения были подтверждены Никсоном в послании Чжоу Эньлаю от 16 июля; мы также приложили текст ознакомительного брифинга по моей пекинской поездке, который я устроил для журналистов 16 июля, – знак внимания, предназначенный для подтверждения нашего интереса к укреплению новых отношений.

Это послание было первым контактом, осуществленным по новому парижскому каналу, согласованному в Пекине, и доставлено оно было 19 июля генералом Уолтерсом китайскому послу Хуан Чжэню. Послания по парижскому каналу готовились моими сотрудниками и мной, после одобрения Никсоном они отправлялись нарочным в Париж членом аппарата ситуационной комнаты и вручались неутомимым Уолтерсом, – который моментально предоставлял нам новый стимул для дополнительных посланий, отправляя нам графические отчеты о его встречах с гостеприимными китайцами. Уолтерс даже превзошел свои собственные высокие стандарты преувеличения при детальном описании атмосферы, окружающей обстановки, конкретных участников событий и кухни. Человек определенных вкусов, Уолтерс потчевал нас байками об экзотических деликатесах, часть из которых он ел только из чувства патриотического долга. Он и Хуан Чжэнь, оба люди военные, вскоре стали обмениваться военными историями с энтузиазмом, который не мог ослабить тот факт, что в нескольких случаях они принимали участие в одних и тех же боевых действиях, только по разные стороны линии фронта.

У нас было много поводов для использования парижского канала, потому что вскоре мы были по горло заняты нашими связями с Москвой. Вопреки опасениям советологов Москва не прореагировала враждебно – по крайней мере, на начальном этапе. Московское радио в своих передачах изложило новости русским радиослушателям, дословно излагая текст коммюнике, но опустив предложение «Президент Никсон принял это приглашение с удовлетворением». Первый авторитетный комментарий с советской стороны пришел девять дней спустя. С деланым равнодушием газета «Правда» объявила 24 июля[253]: «В Советском Союзе не видят в китайско-американских контактах какого бы то ни было повода для сенсаций», и далее писала:

«Конечно, дальнейшее развитие событий полнее раскроет подлинные намерения Пекина и Вашингтона. Наша партия и государство будут учитывать все возможные последствия китайско-американских контактов.

Разумеется, всяческие расчеты использовать контакты Пекина и Вашингтона для какого-то «давления» на Советский Союз, на государства социалистического содружества являются лишь следствием утраты чувства реальности».

Разумеется, точно так, как давление не достигается в результате объявления об этом, так оно и не заканчивается от его отрицания.

Достоверная советская реакция была сделана не по пропагандистским, а по дипломатическим каналам. Советский Союз начал действовать энергичнее на двух фронтах, чтобы справиться с новой международной реальностью. Вначале он попытался быстро улучшить свои отношения с Вашингтоном: неожиданно он обеспокоился созданием впечатления, что более серьезные дела могут быть завершены в Москве, а не в Пекине.

19 июля Добрынин даже несколько печально поинтересовался, не повлияла ли советская нота от 5 июля, обходя вопрос о встрече на высшем уровне, на нашу китайскую политику. Я избежал ответа на этот вопрос. Правда, как я заметил, состояла в том, что она облегчила нам путь в Пекин. Мы, так или иначе, пошли бы по этому пути, но двигались бы окольным путем. Неожиданно московский саммит перестал быть недостижимым. Станет ли президент, как поинтересовался Добрынин, рассматривать возможность посещения Москвы раньше Пекина? Мой ответ совпал с ответом, который я дал Чжоу Эньлаю: встречи на высшем уровне будут проходить в порядке объявления. Другие переговоры, которые были месяцами заморожены, стали по мановению волшебной палочки размораживаться: например, Берлин и переговоры о предотвращении случайного возникновения ядерной войны. Как я буду описывать повсюду, переговоры по обоим этим вопросам стали быстро продвигаться к завершению в течение нескольких недель после пекинского объявления.

Но существовала и какая-то зловещая сторона в советской политике. В нараставшем индо-пакистанском конфликте Советский Союз обнаружил возможность унизить Китай и наказать Пакистан за посредничество. Напряженность на субконтиненте усилилась многократно после того как военное правительство Пакистана попыталось подавить попытку Восточного Пакистана отделиться. Индия и Советский Союз оказались в фактически естественном альянсе. Индия, со своей стороны, на начальной стадии приветствовала объявление 15 июля Никсона, министр иностранных дел Индии Сваранг Сингх сделал очень щедрое заявление о том, что это «значительное, позитивное событие». Но к 20 июля Индия начала демонстрировать совсем другое, она стала задействовать придуманные ею китайско-американские замыслы на субконтиненте в качестве предлога для своих собственных планов с Советским Союзом. Отвечая на вопросы в парламенте, Сваранг Сингх сказал: «Мы не можем наблюдать с равнодушием за этим (китайско-американским сближением), если оно означает доминирование двух стран над регионом. …Мы не можем в настоящее время полностью исключить такую возможность… (и) какое-то время мы рассматривали пути и средства недопущения возникновения такой ситуации». Имея в виду Советский Союз, Сваранг Сингх продолжил: «В этом деле мы не одиноки. Существуют другие страны, как большие, так и маленькие, которые даже еще больше обеспокоены, чем мы».

То, что Сингх имел в виду, стало известно всем 9 августа, когда Индия и Советский Союз подписали договор о дружбе, который, в сущности, давал Индии советские гарантии на случай китайского вторжения, если Индия вступит в войну с Пакистаном. Таким действием Советский Союз преднамеренно открывал дверь войне на субконтиненте; это было первое из ряда действий на протяжении 1970-х годов, когда Советы разжигали конфликты, поставляя оружие и давая заверения странам, обладающим большим стимулом в плане использования силы. Я согласен с проницательным анализом, сделанным Хэлом Зонненфельдтом и Биллом Хайлендом:

«Вполне очевидны аспекты, ведущие к эскалации: если китайцы окажутся под давлением со стороны Пакистана для того, чтобы противостоять советским действиям, что они сделают? Если они ничего не сделают, Советы добились важного достижения, – несомненно, одной из их целей является представить китайцев как слабых союзников. Если, с другой стороны, китайцы поднимут ставку, тогда Советы должны будут тоже ответить, чтобы поддержать свое реноме, репутацию надежности, которую им надо будет подкрепить, по крайней мере, еще большим количеством современных вооружений и т. п…

Таким образом, индо-пакистанский конфликт становится своего рода китайско-советским столкновением через посредников».

Зонненфельдт и Хайленд также предсказали, что Советы могут попытаться унизить Румынию, которая была другом Китая. Фактически Советы начали вести войну нервов против этой страны в конце лета. Мы очень активно протестовали против этого, и, может быть, помогли покончить с этой травлей.

Единственный способ защитить слабый росток нашей китайской политики, чтобы он не был растоптан таким сочетанием советского объятия и угрозы, сделать так, чтобы Пекин понял наши действия. Соответствующим образом мы активизировали наши контакты с китайцами через Париж. В период между 1 августа и концом сентября мы обменялись боˊльшим количеством посланий, чем за предыдущие 20 лет. Я использовал свои визиты в Париж на секретные переговоры с Ле Дык Тхо для встреч, тоже секретных, трижды, с послом Хуан Чжэнем. Способный, учтивый ветеран Великого похода, Хуан Чжэнь позже стал первым главой китайской миссии связи в Вашингтоне. Я прилагал большие усилия, чтобы информировать китайцев обо всех наших шагах в отношении Москвы и наших оценках советских намерений. Мы держали Пекин в курсе в связи с неожиданной готовностью Советов к встрече на высшем уровне; за четыре недели проинформировали их о содержании соглашений о предупреждении случайного возникновения войны и по Берлину. Обе стороны обменялись мнениями по поводу ухудшения ситуации на Индийском субконтиненте. Зная о нежелании Китая присоединиться к конференции пяти ядерных держав, мы отвергли предложение Брежнева о проведении такой конференции на том основании, что в ней будет смысл только в случае участия всех сторон.

Конечно, Пекину не предоставлялось никакого права вето в отношении нашей политики или наших действий; ни разу он и не делал таких попыток. Наша цель состояла в том, чтобы добиться того, чтобы китайские руководители поняли суть и характер наших действий, а также наше видение международной обстановки. Китайские руководители как бы с безразличием воспринимали нашу информацию, которую мы им передавали, правильное отношение к событиям, на развитие которых они не могли повлиять. Хотя, несомненно, Пекин предпочел бы, чтобы мы заняли открыто антагонистическую позицию по отношению к Москве, он понял, что наш подход к внешней политике лишен сентиментальности и носит геополитический характер. Мы не были готовы платить за сосуществование ценой баланса сил. Мы были готовы к разрядке напряженности – перед лицом внутренней и зарубежной оппозиции, – но только при том, если Советы откажутся от военного давления и будут демонстрировать политическую сдержанность.

Две другие темы также заполонили новый канал связи через Париж – одна очевидная, вторая скрытая. Тема официальных контактов присутствовала во время второй моей поездки в Китай, куда я отправился для подготовки встречи на высшем уровне. Вскоре ее оттеснил на второй план вопрос, который ранее никогда не обсуждался, но который мы очень остро осознавали: свержение Линь Бяо в Китае. Пертурбации, по всей вероятности, были вызваны резким новым поворотом в политике Китая в отношении нас, так, во всяком случае, говорил Никсону Мао Цзэдун в феврале 1972 года. Они со всей очевидностью отражали глубоко сидящие деформации в китайской политике. Но мы никогда этот вопрос не затрагивали. Вторая моя поездка в Китай обсуждалась во время наших обменов мнениями задолго до моего июльского визита. В июле Чжоу Эньлай был готов к этому, не исключено, для того, чтобы устранить любые возможные ярлыки, прилипшие к секретности первого визита, а, вероятно, он был достаточно опытен, чтобы понимать, что президентская поездка слишком рискованна, пока важные вопросы не урегулированы заблаговременно.

Никсон по-прежнему был готов сам организовать следующий визит, но вскоре должен был преодолеть свое тщеславие. Никсон никогда не оставлял организацию встреч на высшем уровне на волю случая. Все его саммиты были в основе своей подготовлены еще до его приезда. Он ни за что не стал бы участвовать ни в одном – за исключением его отчаянных последних месяцев – без рационального представления о его исходе. Только таким ответственным и должен был бы быть курс любого президента. Главы правительств многое ставят на кон, чтобы становиться главными переговорщиками. Они, как правило, слишком сильно заняты, чтобы освоить многочисленные детали, от которых зависит успех переговоров. Они слишком зациклены на самих себе, чтобы изящно примириться с неизбежным давлением растянувшихся переговоров. Если возникает тупиковая ситуация, вряд ли кто-то сможет помочь. Саммиты, к тому же, слишком коротки по времени, чтобы позволить тщательный и детальный анализ, который обеспечивает долгосрочность любого соглашения. Никсон это понимал и одобрительно относился к подготовке к моему второму визиту.

Обмены с Пекином, приведшие к моему второму визиту, оказались не без вызывающих раздражение моментов. С одной стороны, даже за тысячелетия в своей истории китайцы никогда не сталкивались с передовой группой по организации визита президента, особенно такой, опыт которой формировался лихорадочными поездками кандидата в президенты в самом сердце Америки, преследуемой маниакальной идеей фикс Белого дома при Никсоне в отношении связей с общественностью. Когда я предупредил Чжоу Эньлая о том, что Китай когда-то в прошлом выжил после варварских вторжений, но никогда не сталкивался с передовыми группами людей, это было шуткой только отчасти. Одно послание должно было быть посвящено только одному объяснению того, что делает передовая группа и почему ее размеры должны быть почти равны тому, что, по своей наивности, я сказал Чжоу Эньлаю, будет представлять собой весь президентский контингент. Кроме того, мы ни разу не летали американскими самолетами в Китай. Тут возникали как политические, так и сугубо технические сложности. И, в конечном счете, китайцы отвергли мое предложение, чтобы меня сопровождал Дэвид Брюс, несмотря на согласие с этим со стороны Чжоу в июле. Пекин теперь просил «понятных объяснений», что было вполне справедливо, с учетом гнева Ханоя и беспрестанных обвинений радио Москвы в том, что Пекин сговаривается в вопросе об Индокитае.

Все эти обмены происходили на фоне зловещих, если не загадочных сообщений из Пекина. В сентябре мы неожиданно узнали, что все руководители Китая исчезли из поля зрения общественности на пять дней; все китайские самолеты не покидали землю в течение какого-то времени. Когда прошел месяц, стало ясно, что несколько ключевых фигур в руководстве было снято со своих постов, включая многих из высшего руководства вооруженных сил. В первую очередь, среди неожиданно отсутствующих оказался Линь Бяо: министр обороны, заместитель премьера государственного совета, заместитель председателя политбюро Коммунистической партии, председатель военного комитета политбюро[254] и назначенный 9-м съездом КПК в апреле 1969 года преемник председателя Мао Цзэдуна. 12 сентября китайский военный самолет разбился таинственным образом в Монголии. 20 сентября был отменен ежегодный парад празднования китайской революции 1 октября. Несомненно, нечто масштабное происходило в Китае.

У нас не было информации, полученной из первых рук. Сообщения от китайцев по другим вопросам продолжали поступать. Это были неизменно четкие сообщения. Не было перерыва в планировании моей поездки и даже ни малейшего намека – за исключением материалов в нашей прессе – о том, что визит президента находится под угрозой. Временами с пекинского конца поступали резкие выпады, но всегда этому давалось адекватное объяснение. С одной стороны, неожиданно расцвели наши отношения с Советским Союзом. Не только были заключены соглашения по Берлину и о предотвращении случайного возникновения войны, но Громыко посетил Вашингтон, чтобы привезти официальное приглашение президенту посетить Москву. В то время как год назад Советы ни перед чем не останавливались, чтобы избежать спекуляций в прессе относительно саммита, теперь они старались как можно скорее сделать открытое сообщение об этом. Мы довольно долго их придерживали, чтобы нам самим дать время для объявления о моей второй поездке в Пекин 5 октября. Ровно неделю спустя мы объявили о встрече на высшем уровне в Москве, запланировав ее на какое-то время в мае 1972 года. Какими бы ни были частные размышления самих китайцев, они сжали зубы и не сказали ни слова.

Китай и Организация Объединенных Наций

Подготовка моей поездки в октябре совпала с ежегодными дебатами по вопросу о том, кто должен представлять Китай в Организации Объединенных Наций – Тайбэй или Пекин. Наше открытие Пекину эффективно предопределило исход ооновских дебатов, хотя мы не сразу это поняли. Даже до 1971 года мы были заняты в фактически арьергардных действиях. А теперь все эти процессы активизировались.

Китайская Республика была одним из основателей Организации Объединенных Наций; она была среди первых постоянных членов Совета Безопасности. После революции 1949 года голосование проводилось почти ежегодно в Генеральной Ассамблее по вопросу о том, какое правительство – Китайской Республики на Тайване или Китайской Народной Республики в Пекине – было «подлинным» представителем Китая. Вначале было большинство против приема Пекина. Однако с приемом десятков новых африканских и азиатских стран количество стран, выступающих в поддержку Пекина, возрастало с каждым годом. Соединенные Штаты отошли на оборонительные позиции в процедурных вопросах по защите позиции Тайваня. Начиная с 1961 года, мы и группа союзников ежегодно предлагали резолюцию, согласно которой предложение изменить представительство Китая считалось «важным вопросом», требующим большинства в две трети голосов Генеральной Ассамблеи для его одобрения. До тех пор, пока мы могли собирать простое большинство на первое голосование, мы могли потом блокировать Пекин сбором одной трети плюс один голос на второе голосование.

В 1969 году резолюция о «важном вопросе» прошла с большим отрывом в 71 голос «за», 48 «против» и при четырех «воздержавшихся». Албанская резолюция в пользу предоставления места Пекину и исключения Тайваня потерпела поражение с таким раскладом: 48–56—21. Выступая против нее, мы добились большинства только в 8 голосов, в сравнении с 14 голосами годом ранее. Хотя решение принять Китайскую Народную Республику по-прежнему потерпело бы поражение, поскольку не смогло бы добиться большинства в две трети голосов, пропекинские силы со всей очевидностью двигались к психологическому прорыву простого большинства. Не только все больше новых стран было принято с каждым годом в Организацию Объединенных Наций, но нарастание влияния стран третьего мира стало подрывать наш традиционный латиноамериканский блок поддержки, и даже наши натовские союзники стали проявлять норов.

18 июня 1970 года Госсекретарь Роджерс направил президенту памятную записку с анализом расстановки сил в Генеральной Ассамблее, поскольку приближалось голосование 1970 года. Роджерс размышлял (правильно), что статус-кво, возможно, сохранится в 1970 году, но ситуация быстро ухудшается. Он предупреждал президента и говорил о необходимости смены тактики, не исключено, перехода к какой-то формуле относительно «двойного представительства». Роджерс не давал никаких рекомендаций, но давал понять, что он выступает за стандартное возражение США приема Пекина в 1970 году. Никакого президентского решения не поступило.

Однако гипотетическое поражение в конечном счете было вполне вероятно. Канада признала Пекин 13 октября 1970 года. Оттава проинформировала нас о том, что Канада будет продолжать голосовать с нами по резолюции о «важном вопросе», но, возможно, проголосует за албанскую резолюцию в пользу предоставления места Пекину. По мере приближения голосования в Генеральной Ассамблее давление нарастало. Сенатор Джейкоб К. Джавитс, член нашей делегации на Генеральной Ассамблее, настаивал, чтобы администрация «придерживалась более позитивного курса», поменяла наш акцент на недопущение Пекина в ООН и придерживалась линии на сохранение Тайваня в Организации Объединенных Наций. Соединенные Штаты сделали значительный сдвиг в том направлении, когда 25 октября Рон Циглер дал понять, что мы выступаем против исключения Тайваня, а не против приема Пекина: «США выступают против приема пекинского режима в ООН в ущерб Китайской Республике».

19 ноября я потребовал провести межведомственное исследование долгосрочного вопроса о китайском представительстве. На следующий день было проведено голосование. Резолюция о «важном вопросе» прошла с результатом 66–52—7 (разница в 14 голосов резко контрастировала с 23 голосами год назад). Албанская резолюция получила 51 голос «за», 49 «против» и 25 воздержавшихся. Она не набрала двух третей голосов – но впервые большинство голосов было подано в пользу Пекина.

Как мы и опасались, большинство за албанскую резолюцию оказалось неким психологическим рубежом. Японский министр иностранных дел проинформировал наше посольство в начале января 1971 года о своих пессимистических оценках перспектив формулы двойного представительства (в направлении которой мы работали) и в отношении резолюции о «важном вопросе». 22 января премьер-министр Сато на открытии сессии нового парламента говорил о стремлении Японии к улучшению двусторонних отношений с Пекином и предложил начать межправительственные контакты. Англия и Бельгия в частном порядке отмечали, что они предполагают поражение позиции США в 1971 году. Генеральный секретарь ООН У Тан сказал, что Пекин победит в 1972 году. Появились признаки того, что Секретариат ООН готовил планы на случай вступления Пекина. Англичане, рассчитывая повысить уровень своих связей с Пекином, даже намекали на то, что они, наверное, выступят против нас в вопросе о двойном представительстве.

Государственный департамент на самом деле выработал формулу о двойном представительстве, и вскоре стало совершенно очевидно, что в этом деле возникали свои аспекты типа «Уловки-22»[255] («Поправка-22»), связанные с общим результатом и отчетностью. Если мы будем настаивать на тактике «важного вопроса», двойное представительство, которое, не исключено, потребует поддержки в виде простого большинства, не пройдет из-за невозможности получить две трети голосов. С другой стороны, если мы откажемся от принципа «важного вопроса», албанская резолюция, вероятно, пройдет простым большинством, и Тайвань будет исключен. Во время обсуждения на старшей группе анализа 9 марта я обозначил собственные сомнения относительно формулы двойного представительства. Если страны будут пытаться изыскать лучший путь выхода из тупика, наши различные уловки с двойным представительством могли бы сработать. Но если они полны решимости улучшить свои отношения с Пекином, как того хотели и мы, они станут голосовать за то, чтобы был принят Пекин за счет исключения Тайваня. Я полагал, что последнее будет с большей вероятностью. Но представительство Китая было единственным мероприятием, входящим в сферу контроля Государственного департамента, поэтому оно занималось им с неослабевающей настойчивостью. Существовали и иные стимулы для проявления максимальной активности. Госдепартамент так никогда и не оправился от обвинений 1950-х годов в том, что он был «мягок в отношении к коммунизму», когда речь шла о Китае. Карьеры внешнеполитических работников были погублены из-за этого вопроса. Многие в Госдепе преувеличивали, как потом оказалось, оценки влияния «китайского лобби». Теперь, как я уже делал такое предположение, он оказался в необычном положении, при котором, ратуя за некоторую форму двойного представительства, он мог бы угодить как либеральной, так и консервативной публике. Либеральной – потому, что она стала бы рассматривать этот шаг как направленный на то, чтобы принять Китайскую Народную Республику в Организацию Объединенных Наций. Консервативной – потому, что это было бы попыткой сохранить место Тайваня в той или иной форме. Единственное, что было плохо с двойным представительством, заключалось в том, что и Пекин, и Тайбэй отвергали эту формулу, большинство в пользу нее становилось заполучить все труднее и труднее.

Все это вылилось в давление с целью продвижения позиции двойного представительства среди общественности, предпочтительно в виде важного выступления Государственного секретаря – как раз в тот момент, когда мы предпринимали первые предварительные шаги в направлении Пекина. Именно по этой причине Государственный департамент 28 апреля – день спустя после получения нами приглашения от Чжоу Эньлая Никсону – назвал статус Тайваня «неурегулированным». Это была правовая опора в позиции Госдепа по формуле о двойном представительстве.

С течением времени у меня выработались большие сомнения относительно политики, предложенной Государственным департаментом. Она, несомненно, нанесла бы ущерб нашим отношениям с Пекином и даже в какой-то степени с Тайванем. Не было никакой возможности, чтобы эта позиция сохранилась даже на какое-то время. Страны, пожелавшие заполучить хорошие отношения с Пекином, ни за что не стали бы использовать такой уж слишком очевидный маневр. Такая позиция была весьма щекотлива и с таким же успехом обречена на провал. Наше новое заступничество в вопросе о вступлении Пекина в ООН усилило его поддержку. Но коль скоро Пекин отвергал формулу двойного представительства, эта новая поддержка направлялась на албанскую резолюцию, исключавшую Тайбэй, а не на сохранения места Тайваня в Генеральной Ассамблее. Мы могли бы отсрочить вступление Пекина на год или два, но конечный исход был уже предопределен.

Все больше я предпочитал придерживаться нашей существующей позиции (блокирования Пекина), обреченной на провал в том виде, каков он был на тот момент. Это было, по крайней мере, принципиально. Не требовались никакие правовые увертки. В итоге мы бы терпели поражение до тех пор, пока не встали бы в бескомпромиссную позицию враждебности по отношению к Пекину и не превратили бы все это в испытательный полигон наших отношений с другими странами. А этого мы просто-напросто делать не хотели. На заседании СНБ, на котором обсуждалась эта тема 25 марта, после рассмотрения дела с двойным представительством и вице-президент Агню, и министр финансов Конналли утверждали, что нам будет лучше потерпеть поражение, находясь на ясной и определенной позиции, чем фактически конструировать наше собственное поражение, заработав самое большее одно– или двухгодичную отсрочку. Никсон сказал мне после этого, что он согласен с этим мнением.

Но он, как и я, не очень-то хотел ссориться с Роджерсом по этому вопросу. Нас могли обвинить в упрямстве и в отказе от попытки использовать потенциально плодотворный путь спасения места за Тайванем, поскольку Государственный департамент говорил нам, что имелся какой-то шанс согласия Пекина с этим планом. Никсон в силу этого предпочел потянуть. Он позволил Государственному департаменту, так или иначе, идти своим путем, – но не до того решающего времени, когда мы сделаем прорыв в отношениях с Пекином или явно потерпим поражение. Не без страданий он помешал выступлению Роджерса о двойном представительстве в январе, затем в апреле и в итоге в июне. Находясь под постоянным давлением в плане объявления нашей позиции, Никсон сказал на пресс-конференции 1 июня, как я уже упоминал, о том, что не станет предпринимать решения вплоть до середины июля.

Во время моей секретной поездки я сказал Чжоу Эньлаю о том, какую позицию мы планируем занять. Чжоу подтвердил, что двойное представительство ни в какой форме не будет принято Пекином. С другой стороны, Китай существовал долгое время без членства в ООН и может подождать еще немного. У меня не сложилось впечатления, что он рассматривал этот вопрос как центральный в китайско-американских отношениях.

Убедившись в том, что цена приемлема, президент, после моего возвращения, дал «добро» Роджерсу на выдвижение предложения относительно формулы о двойном представительстве. И Роджерс сделал это 2 августа в большом заявлении в защиту вступления Пекина в Организацию Объединенных Наций, но против исключения Тайбэя. Решение о принадлежности места Китая в Совете Безопасности должна была сделать Генеральная Ассамблея. (К началу сентября мы были вынуждены отойти от этой позиции и фактически рекомендовать, чтобы место Китая в Совете Безопасности отошло Пекину, в надежде на то, что большинство стран привлечет компромисс.) В интервью с Джеймсом Рестоном 5 августа Чжоу Эньлай довольно мягко отклонил это предложение, назвав его – не совсем верно – противоречащим самому себе. 6 августа китайский посол в Оттаве, мой новый друг Хуан Хуа, сказал «Нью-Йорк таймс», что Китай не займет свое место, согласно такой формуле. Это был почти что самый обходной и примиренческий способ, с которым можно было бы отклонить наше предложение. Как Чжоу Эньлай, так и Хуан Хуа настаивали, однако, на том, что поездка президента в Китай не подвержена угрозе из-за нашей позиции в ООН.

22 сентября мы проиграли важное процедурное голосование, ставшее предзнаменованием некоторых будущих явлений. Генеральный комитет ООН поставил албанскую резолюцию в повестку дня впереди резолюции США относительно двойного представительства. В связи с тем, что мы ограничивали понятие «важного вопроса» только вопросом об исключении, стало совершенно очевидно, что Пекин будет допущен до того, как наша формула о двойном представительстве могла бы вообще быть поставлена на голосование. Пока мы вели битву по этому процедурному вопросу, Пекин попросил, чтобы мы отложили объявление о моей октябрьской поездке. (Интересно, что Пекин, как представляется, считал, что объявление о моей поездке во время этого маневрирования могло бы подразумевать благословение Пекина в отношении нашей формулы.) О моей поездке было объявлено 5 октября.

«Поло2»

Когда я рассматриваю обмены, предшествующие тому, что мы назвали кодовым именем «Поло 2», трудно представить, как мы довели все это до сведения Пекина, имея всего лишь пакистанский канал. В промежутках мы умудрились опутать наши новые отношения бюрократическими сложностями. Китайцы обалдели от размеров того, что мы назвали передовой группой президентской поездки, и от того, что за ней должен последовать третий визит еще большей по составу группы. Им пришлось обучаться методам бюрократического управления, неизвестным даже стране, которая изобрела бюрократию 2 тысячи лет назад. Разделение и изолированность информации, которые Уинстону Лорду приходилось отслеживать во время моей первой поездки, возросли в своей сложности, когда мы привезли с собой большую группу технического персонала в октябре. Моя группа обладала, по крайней мере, четырьмя уровнями информации, которую неутомимый Лорд должен был держать в голове. Я, Лорд и Холдридж были в курсе и политики, и некоторых технических сторон поездки президента (хотя мы не имели представления, как он собирался использовать ее у себя в стране). Дуайт Чапин, заместитель помощника президента и руководитель передовой группы, был полностью знаком со всеми техническими вопросами (и, вероятно, знал больше, чем я знал о планах в отношении связей с общественностью). Технический состав по вопросам безопасности и связи был знаком только с вопросами в пределах их компетенции. И, в заключение, имелся еще и представитель Государственного департамента, способный, толковый и остроумный старый специалист по Китаю Альфред Дженкинс. Он был экспертом по двусторонним вопросам, составлявшим содержание китайско-американских дискуссий на протяжении двух десятилетий; моя задача состояла в том, чтобы дать ему чувство причастности, не давая возможности участвовать в ключевых геополитических дискуссиях, особенно в подготовке проекта коммюнике.

Я разрешил эту проблему самым лучшим образом, передав по парижскому каналу предложение китайцам по вопросам обеспечения моей поездки такой сложности, при которой менее способные люди никогда не смогли бы разобраться во всем в отведенное время. Все это требовало несколько уровней встреч, каждая из которых приспосабливалась с точки зрения информации «для узкого круга лиц» определенной группы, предпочтительно проводившихся в одно и то же время, так, чтобы Чжоу и я и ограниченная группа могла решать самые чувствительные вопросы без помех.

Китайцы, имевшие большой опыт соприкосновения со странностями варваров, отнеслись ко всему этому с примечательной уверенностью. Они помогали разрешить наши бюрократические проволочки, как будто это было самым привычным делом оказывать помощь стране, которую еще полгода назад называли капиталистическим архиврагом. И действительно, китайцы организовывали встречи, на первый взгляд кажущиеся такими спонтанными, что создавалось впечатление, что это было целиком их идеей. Прежде всего, разумеется, должно было быть много встреч между неустрашимым генералом Уолтерсом и китайским посольством в Пекине. Уолтерс доложил в своем характерном стиле об одной встрече с послом Хуан Чжэнем, во время которой он напился крепкого алкогольного напитка под названием маотай, о котором у меня уже были свои мучительные воспоминания:

«Затем внесли блюда. Во-первых, фаршированная выпечка, круглые фаршированные пирожки, жареные креветки и, наконец, суп. Большие порции всех этих блюд выкладывались с верхом на мою тарелку с регулярными интервалами. Все это смачивалось ароматным красным вином и бесцветным алкоголем, который, должно быть, имеет отношение к высокооктановому бензину с числом 110. С учетом того, что от одного только запаха креветок меня тошнит, я был вынужден утопить их в соевом соусе. Хуан Чжэнь с одобрением отметил, что я умею пользоваться палочками. Каждый глоток этой бесцветной жидкости создавал у меня впечатление, что внутренности моего горла сгорали, но потом рыбный привкус креветок доказывал, что дело не в этом. Я с осторожностью подходил к крепким напиткам, поднося рюмки много раз к губам, но пил очень мало, чтобы и не напиться, и спасти свой пищеварительный тракт. Шла длинная болтовня о китайской кухне, когда я был в состоянии вообще говорить».

Прежде чем я смог отправиться в свое путешествие, произошел ставший к тому времени уже почти традиционным спор с Государственным департаментом. Роджерс узнал о моей поездке за несколько дней до объявления о ней, он очень сильно возражал, на сей раз на основании того, что поездка помешает нашей стратегии относительно китайского представительства в Организации Объединенных Наций. Он был прав в принципе: президенту не следует посылать эмиссаров, которые не зависят от Государственного секретаря. Я не считал, что на голосование в ООН будет оказано какое-то решающее воздействие, так не считал и наш посол в ООН Джордж Буш. Моя октябрьская поездка, несомненно, подкрепляла убеждение в том, что появление Китая на мировой арене уже стало реальным фактом. С другой стороны, поездка позволяла продемонстрировать, что можно иметь деловые отношения с Пекином, хотя и выступать при этом против исключения Тайваня из ООН. (Китайцы тоже, как отмечалось, кажется, опасались, что тут может быть палка о двух концах.) Мы пытались обратить внимание на это наших колеблющихся союзников. Проблема заключалась не в какой-то конкретной поездке, а в основном течении: теперь, когда Пекин выходил на мировую арену из навязанной им самим себе изоляции, страны не станут опираться в голосовании на юридические формулы, а будут учитывать политическую важность, которую они придают своим отношениям с Пекином. Подлинным водоразделом стало объявление Никсона 15 июля. Голосование по процедурным вопросам 22 сентября предопределило общий исход.

В любом случае мы вряд ли могли изменить дату визита, согласованную уже два месяца назад, не нанеся ущерба нашим новым отношениям с Пекином. Если поездка президента должна осуществиться в начале 1972 года, – поскольку необходимо было избежать дублирования с московской встречей на высшем уровне, – мы не могли ничего откладывать. (И очень хорошо, что мы не отложили мою поездку, поскольку, поступи мы так, я оказался бы в Пекине в самый разгар индо-пакистанской войны.)

Итак, я отправился 16 октября, на этот раз намного удобнее на «борту номер один» президентского самолета, испытывая маршрут, запланированный для Никсона, с остановками на Гавайях и на Гуаме. Это давало бы возможность президентской команде добраться до Китая, не слишком утомившись от смены часовых поездов и нарушений суточного ритма организма. Я прибыл 20 октября в Китай, который только недавно пережил массовые чистки в высшем руководстве. Китайцы переживали философский кризис, разрываясь на части между потребностями реальной политики и требованиями идеологии. Этим можно объяснить частично обстоятельства, связанные с прохладным приемом или, по крайней мере, некоторой отчужденностью. Когда мы приземлились в Шанхае, погода была местами облачной, только небольшая группка людей встречала нас – та же самая четверка, которая встречала нас в Исламабаде в июле, плюс представители канцелярии по иностранным делам Шанхая. Они вели себя корректно, но очень сдержанно. В Пекине тоже приемная комиссия была аналогична той, которая нас встречала, когда мы прибыли тайно, хотя на этот раз о визите было объявлено публично. Как и раньше, группу встречавших возглавлял маршал Е Цзяньин, к которому присоединился исполняющий обязанности министра иностранных дел Цзи Пэнфэй.

Во время нашей поездки из аэропорта в ту же саму резиденцию, в которой мы останавливались раньше, кортеж автомобилей двигался по дорогам, которые вновь были закрыты для движения и очень сильно охранялись. Войдя в свои комнаты, мы обнаружили, что в каждой лежала пропагандистская брошюра на английском языке с призывом на обложке к народам мира «свергнуть американский империализм и их собачьих прихвостней». Плакаты с аналогичными надписями были вывешены на улицах, по которым проезжала наша кавалькада, большинство на китайском языке, но один или два были на английском. Я не собирался терпеть оскорбления, независимо от того, какое большое значение я бы ни придавал американо-китайским отношениям. Я дал указание одному члену моего аппарата вручить буклет сотруднику китайского протокола со словами о том, что его, должно быть, оставила там предыдущая группа гостей. Я попросил все остальные брошюры собрать и передать китайцам без комментариев. Они взяли их молча.

Китайцы создавали новый и тонкий механизм сближения с Соединенными Штатами не для того, чтобы разбить его об алтарь идеологии. Дружелюбный настрой начал устанавливаться, как только Чжоу Эньлай принял всю нашу группу в здании Всекитайского собрания народных представителей позже в тот же день. После того как была сделана общая фотография у входа в зал переговоров, Чжоу рассадил нас за неизменными кружками с зеленым чаем и начал говорить слова приветствия, адресованные каждому члену группы. Премьер проделал домашнее задание по изучению наших биографий на «хорошо» и похвалил моих помощников, подчеркнув их достоинства в плане образования и профессионального роста или, как в случае с Алем Дженкинсом, сославшись на его проживание в Китае 25 лет назад.

Наше предварительное заседание было посвящено общим вопросам и повестке дня. Чжоу Эньлай затем устроил банкет в нашу честь, на котором он произнес тост чрезвычайной теплоты, совершенно не зашоренный идеологическими спорами, без всяких ссылок на войну в Индокитае. Он посвятил мой визит дружбе между Китаем и Соединенными Штатами. Он не забыл и о тонкой лести, пошутив о моей склонности к философии, использовал прозвучавшее несколько месяцев назад высказывание – мое вступительное заявление, в котором я назвал Китай страной загадок. Тост не был опубликован, а поскольку он был менее официальным, то он дает лучшее представление о стиле Чжоу, чем все официальные выступления:

«Д-р Киссинджер и друзья, я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы приветствовать специального представителя президента Никсона д-ра Киссинджера и других американских друзей, прибывших в Китай с этим промежуточным визитом. Цель нынешнего визита д-ра Киссинджера состоит в том, чтобы сделать все приготовления, связанные с политическими дискуссиями и техническими вопросами предстоящего визита президента Никсона.

Новая глава будет теперь открыта в истории отношений между Китаем и Соединенными Штатами, после того как они были обрезаны в течение 22 лет, и мы должны сказать, что заслуга в этом исключительно председателя Мао Цзэдуна и президента Никсона. Конечно, должен быть кто-то, кто служит как бы гидом, и этим человеком являлся д-р Киссинджер, который смело осуществил секретный визит в Китай, так называемую «загадочную землю». Это весьма примечательно. Теперь уже во второй раз д-р Киссинджер посещает землю, которую больше не следует считать «загадочной». Он прибыл как друг, и привез с собой несколько новых друзей.

Что до меня, то, хотя я никогда не был в Соединенных Штатах, у меня очень много американских друзей, и я имею хорошее представление о Соединенных Штатах. Совершенно очевидно, что общественные системы в наших двух странах отличаются друг от друга, то же самое относится и к нашим соответствующим мировоззрениям – д-р Киссинджер любит использовать в этом контексте слово «философия» – они совершенно различны, и, тем не менее, это не должно помешать нам находить точки соприкосновения. Китайско-американские переговоры продолжались вот уже 16 лет, но точки соприкосновения так и не были найдены. А теперь президент Никсон лично прибудет в Пекин для дискуссий, и д-р Киссинджер является его доверенным лицом, первопроходцем. Мы надеемся, что эти дискуссии дадут позитивные результаты.

Наши оба народа великие народы. Несмотря на то, что наши две страны разделяют просторы Тихого океана, узы дружбы связывают наши оба народа. После того как была принята в этом году команда США по настольному теннису, мы приняли ряд других американских друзей. Мы надеемся, что эта новая эра наступит в новом духе.

Предлагаю тост за дружбу между великим американским народом и великим китайским народом и за здоровье д-ра Киссинджера и всех других наших друзей!»

Упоминание Чжоу Эньлаем нашего первоначального разговора так, как будто бы мы вели продолжающийся диалог, было характерной чертой, одним из китайских проникновенных качеств. Все, что говорилось мне когда-либо китайцами различного уровня во время любых визитов, было частью хитроумного плана, – даже тогда, когда мой замедленный западный ум требовал какого-то времени на переваривание услышанного. И темы выдвигались между встречами, которые разделяли месяцы, так, как будто не было никакого между ними разрыва.

В конце обеда Чжоу обошел комнату, пожимая руки и чокаясь рюмкой с каждым членом моей команды, включая младший персонал, секретарей и команду самолета. Это настроило на теплый лад оставшуюся часть нашего пребывания, которое было частично предназначено китайскими организаторами для того, чтобы приучить китайский народ к новым отношениям.

Однако китайцам прежде всего было необходимо разрешить вопрос с брошюрами в наших комнатах и плакатами, которые мы встретили по пути в город. Исполняющий обязанности министра иностранных дел посетил меня в гостевом доме на следующий день после нашего прибытия, чтобы сопроводить меня на встречу с Чжоу Эньлаем. В машине на пути в здание Всекитайского собрания народных представителей он отметил, что у каждой страны есть свои средства связи со своим народом; мы использовали газеты и телевидение, китайцы использовали плакаты. Он указал на плакат, мимо которого мы как раз проезжали, как на пример. Только что вывешенный там, где еще вчера висел плакат, бичующий американский империализм, он имел текст на английском языке: «Приветствуем афро-азиатский турнир по настольному теннису». А несколько минут спустя Чжоу Эньлай мимоходом упомянул, что мы должны смотреть на действия Пекина, а не на его риторику; антиамериканская пропаганда «стреляет из пустых пушек».

Я не знаю, были ли оскорбительные лозунги выставлены противниками Чжоу, а Чжоу потом использовал мой протест, чтобы заставить Мао взять верх над ними, или они были установлены с одобрения Чжоу для того, чтобы проверить пределы нашей толерантности, или написаны задолго до нашего визита и оставались на местах в силу бюрократической косности. Каковы бы ни были причины, больше неприятных инцидентов не было. Мы не встречали враждебных лозунгов, и многие такие образцы плакатов были замазаны. (Когда мы покинули Пекин через пять дней, аналогичные надписи в аэропорту были восстановлены.)

Настроение после этого резко изменилось. И действительно, оставшаяся часть моего визита была отмечена неимоверной вежливостью и дружественным отношением и, что даже важнее всего, главным усилием по созданию в общественном мнении китайцев представления о том, что американцы находились там как почетные гости. В день нашего прибытия официальная партийная газета перечислила группу приветствия; высокие ранги ее членов подчеркивали важность, придаваемую визиту. 21 октября «Жэньминь жибао» поместила две фотографии Чжоу и меня; это было впервые за 20 лет, когда американское официальное лицо было заснято рядом с китайским руководителем.

Вечером 22 октября нас отвезли в здание Всекитайского собрания народных представителей посмотреть «революционную» пекинскую оперу – жанр искусства необычайно отупляющей скуки, в котором злодеи были олицетворением зла и носили черное, хорошие ребята носили красное и, как я мог понять, девушка влюбилась в предателя. Мы в сопровождении маршала Е Цзяньина, исполняющего обязанности министра иностранных дел Цзи Пэнфэя, секретаря премьер-министра и других руководящих китайских работников вошли в зал, в котором к нашему удивлению было собрано примерно пять сотен китайских официальных лиц среднего звена. Это было тщательно отобранная группа, и это было впервые, когда круг лиц, которому нас показывали, был расширен, помимо высшего руководства. Мы опаздывали примерно на два часа, встреча с Чжоу неожиданно растянулась. Сразу же после того, как мы вошли, маршал Е Цзяньин и другие высшие руководители начали громко аплодировать, вызвав ответную реакцию присутствовавших зрителей. Я должен со всей откровенностью признать, что американские гости не вызвали шквал оваций, частью потому, что мы были незнакомы с коммунистическим обычаем хлопать в ответ. В любом случае людям давали понять, что эти американцы были однозначно приемлемыми для страны лицами, своего рода персонами грата.

На следующий день 23 октября мое представление общественности продвинулось еще на один шаг показным появлением на публике. Утром меня повезли на Великую Китайскую стену и на Минские могилы, совершенно не скрытого, как это было в июле, от любопытных туристов. Во второй половине дня наши хозяева организовали посещение Летнего дворца, находящегося примерно в получасе езды к западу от Пекина. Меня вновь сопровождал знаменитый маршал Е Цзяньин, который проследил, чтобы он и я были правильно представлены вместе перед тем, что китайцы называют «массами». Исполняющий обязанности министра иностранных дел и секретарь премьер-министра также присутствовали. Кульминацией этого эпизода стало наше чаепитие на борту лодки, которая передвигалась при помощи шеста по озеру на виду в буквальном смысле сотен китайских зрителей, – включая, ко всему прочему, северовьетнамского журналиста, который сделал снимки. Чжоу позже упомянул мне о его присутствии и извинился. Я не стал возражать; меня совершенно не волновало, если Ханой получил сигнал. Я предполагал, что у Чжоу на уме была такая же цель. Тот факт, что дул сильный холодный ветер, не помешал нашим хозяевам; они явно хотели, чтобы катание на лодке состоялось, и только ураган смог бы помешать этому «контакту» с китайским народом.

Постепенное нарастание выставления напоказ общественности отвечало китайским внутренним потребностям, но проверкой результативности нашего визита была наша способность организовать визит президента, продвинуться дальше в нашем политическом сближении и начать согласовывать коммюнике. Детали, связанные с поездкой Никсона, были урегулированы очень быстро. Мы предложили две даты, 21 февраля и 16 марта; Чжоу выбрал более раннюю. Поскольку размеры предложенной нами группы сопровождающих лиц были намного больше, чем те, которые я обозначил в июле, я попросил моих сотрудников подготовить справочный материал, для Чжоу, в котором были обозначены размеры прошлых президентских поездок, «сокращенный оптимальный план» для визита Никсона в Китай и «самый минимальный план», который мы в итоге составили. Я очень надеялся на то, что, если мы представим разумное предложение, Чжоу не станет особенно возражать. Китайцы изучали справочный материал два дня и потом приняли то, что мы посчитали самой минимальной командой сопровождающих президента лиц, в которую по-прежнему входило несколько сотен человек. Чжоу Эньлай по каким-то своим соображениям использовал этот повод, чтобы сказать мне, что он видел фильм «Паттон», узнав о восхищении Никсона фильмом и его персонажем.

Оставшиеся технические вопросы сами собой разрешились с легкостью, сравнимой с одержимым единодушием ребят из передовой группы. Эксперты по связи вышли с амбициозным планом, который прерывал бы все телефонные линии в Пекине. Я сказал Чжоу, что к тому времени, когда мы все закончим, он сможет позвонить в Вашингтон. А сможет ли он по-прежнему дозвониться до Шанхая, это был уже другой вопрос. Глава нашей команды безопасности отличился тем, что попросил список подрывных элементов во всех местах, которые президент предположительно мог посетить. Это высветило довольно интересную проблему, потому что в Китае консервативные республиканцы, несомненно, были бы отнесены к числу подрывных элементов, а если бы мы спросили, сколько сочувствующих коммунистам находится там, то мы столкнулись бы с неразрешимой проблемой при ответе: 800 млн. Наш специалист по вопросам безопасности также яростно противился предложению о том, чтобы президент мог путешествовать китайским самолетом или передвигаться в китайском лимузине – в его пособии не упоминался ни один надежный иностранец и ни одно надежное иностранное средство передвижения. В конечном счете, Никсон должен будет переубедить его.

Чжоу и я провели вместе свыше 25 часов, рассматривая ситуацию в мире, а еще 15 часов работая над заявлением, которое позже станет известно как Шанхайское коммюнике. Обзор дел в мире шел по образцу, установленному в июле, но был более глубоким. Чжоу и я понимали, что мы были не в том положении, чтобы принимать официальные соглашения. Мы могли попытаться понять цели и тактику друг друга. В той мере, в какой будут совпадать, они приведут к взаимодополняемости нашей политики.

Я уже выразил свою оценку выдающихся качеств Чжоу Эньлая. Я не встречал такого руководителя – за исключением де Голля – с аналогичной способностью охватывать мировые события. Его знание деталей было удивительным, но там, где многие руководители используют детали, чтобы избежать сложностей, Чжоу также с чрезвычайным мастерством ухватывал суть связей между событиями. Он был приверженцем своей идеологии, но использовал веру, которая помогала ему удержаться на протяжении десятилетий борьбы, чтобы настроить свою страстную натуру на самую проницательную и лишенную сентиментальности оценку реальности, какую я когда-либо встречал в своей жизни. Чжоу Эньлай не приравнивал руководство с объявлением личного неприятия кого-либо или чего-либо, этакой идиосинкразии. Он понимал, что государственный деятель не может создавать реальность, и был в восторге от старой китайской пословицы: «Кормчий должен управлять судном, используя волны; в противном случае судно потонет в волнах». Искусство управления государством требовало знания того, что не может меняться, как и понимания пределов, отведенных для творчества. В такой необычайной манере, – ни разу не обсуждая общие действия, – продолжали Соединенные Штаты и Китайская Народная Республика процесс координации своих подходов к вопросам глобального мира и равновесия.

Самым впечатляющим состязанием была встреча, посвященная подготовке коммюнике по итогам визита Никсона. Посторонний наблюдатель склонен верить, и его поощряют в этом главы правительств, что эти совместные объявления появляются спонтанно в ходе дискуссий, которые они намерены обобщить. Как правило, верно совершенно обратное. Дискуссии между главами правительств обрамляются итоговым коммюнике, проект которого, как правило, составляется заблаговременно. Оставлять выработку коммюнике на момент конкретного визита это значит накликать беду. На протокольные мероприятия уходит масса времени; слишком велика опасность попасть в цейтнот. Главам правительств следует тратить время на встречи с коллегами, чтобы лучше понять ощущения и мышление своих партнеров, а не придираться к языку. Это поможет им принимать решения в будущем; это может все изменить в критический момент кризиса.

Никсон уполномочил меня обсудить на переговорах текст коммюнике по итогам его визита. Я мог связываться с Вашингтоном посредством телетайпа в моем самолете, но у Никсона не было сотрудников, которые могли бы просматривать мои рекомендации – все эксперты по Китаю были со мной. Да он и не стремился к этому. Как и во всех переговорах после 1971 года, он предоставил мне широкие полномочия. Никсон видел и одобрил проект коммюнике, подготовленный мной и моими сотрудниками. Оно следовало традиционному стилю, высвечивая нечеткие моменты соглашения и затеняя разногласия общими моментами и банальностями. В данном случае оно ясно подразумевало больше общего, чем это было на самом деле. Я вручил этот проект Чжоу Эньлаю вечером 22 октября. Следующим вечером Чжоу высказал свое предварительное ответное мнение – что наш проект может служить основой для обсуждения. Естественно, китайцы захотели бы добавить свои мысли в тех или иных местах. Исполняющий обязанности министра иностранных дел Цзи Пэнфэй начнет процесс переработки вместе со мной на следующее утро.

К моему удивлению в назначенный час появился сам премьер. В нетипичной для него манере он произнес изобличительную часовую речь – по прямому указанию Мао, как он сказал. Он заявил, что наш подход неприемлем. В коммюнике следует изложить фундаментальные разногласия, в противном случае формулировки будут давать «ложное представление». Наш проект подразумевает, что мир представляет собой конечную цель. Китайцы считают, что гораздо важнее борьба, чем мир, или, по крайней мере, мир, который вытекает только из борьбы. Наш проект говорит о каких-то иллюзорных соглашениях, а китайцы не боятся стоять перед лицом реальности существующих разногласий. В дополнение ко всему, нам следует отказаться от наших связей с Тайванем. Наш нынешний проект представляет собой набор банальностей, который подписали бы Советы, но не стали бы даже ни задумываться о нем, ни исполнять его.

Мой обычный подход к переговорам заключается в том, чтобы вести их в полушутливой манере, чтобы мой партнер чувствовал себя свободно, избегать превращения любого вопроса в испытание воли на прочность и подчеркивать переход к жесткости, когда необходимо подвести черту. В силу этого я ответил в необычно жесткой манере. Я сказал, что уважаю убеждения Чжоу, но провозглашения непогрешимых доктрин неуместны ни в каком коммюнике. Китайцы не стали бы нас уважать, если бы мы начали наши новые отношения с предательства наших старых друзей; мы не откажемся от наших связей с Тайванем. Проблемы, существующие между нами, должны быть разрешены историей, а не силой. Мы находимся здесь не для того, чтобы зафиксировать философские расхождения, а чтобы определить курс. Мы не можем просто перечислить разногласия; должен быть какой-то прорыв в будущее. Я не думаю, что нам следует рисковать и откладывать выработку проекта коммюнике из разрозненных частей уже во время визита президента. Но выбор остается за Чжоу Эньлаем.

После перерыва Чжоу сказал, что он внесет предложенный проект ближе к концу дня. Накормив нас жареной уткой, Чжоу вручил свой документ вечером. Проект был беспрецедентным по своей форме. В нем излагалась китайская позиция по целому ряду вопросов в чрезвычайно бескомпромиссных выражениях. Далее оставались пустые страницы для нашей позиции, которая, как предполагалась, должна была бы быть противоположной. Никакого компромисса в вопросе о Тайване. Вначале я был поражен. Закончить президентский визит перечнем разногласий было весьма и весьма необычно. Да это, на мой взгляд, было совершенно неприемлемо и в международном, и во внутреннем планах. Но по дальнейшем размышлении я начал понимать, что сама новизна подхода могла бы помочь разрешить наши затруднения. Констатация расхождений успокоит союзников и друзей тем, что их интересы отстаиваются; если мы смогли бы выработать какие-то общие позиции, они предстали бы как подлинные убеждения твердо отстаивающих свои принципы руководителей. Мы избежали бы разъяснения банальностей, что пагубно для стандартных коммюнике. И мы не стали бы рисковать возникновением противоречий и злого умысла после публикации коммюнике, а каждая сторона объясняла бы значение расплывчатых формулировок в свою собственную пользу.

После краткого перерыва я сказал Чжоу Эньлаю, что принимаю этот его базовый подход. Коммюнике может содержать обширное перечисление расхождений; мы предоставим американскую позицию в этой части позже. Однако язык разногласий должен быть в духе происходившего события. Некоторые из китайских формулировок сделаны в непреклонном и неприемлемом виде; президент не смог бы поставить свою подпись под документом, в котором повторяются стандартные пропагандистские позиции, публикующиеся в газетах ежедневно. Мы ни за что не примем такой язык, который стремится осудить нас или унизить американского президента, даже несмотря на то, что это ясно обозначено как китайская точка зрения. Кроме того, должны быть и какие-то общие позиции, иначе все путешествие будет представляться как бесполезное мероприятие. Я пообещал представить встречный проект утром следующего дня.

Все дело превратилось в соревнование на выносливость. Лорд переработал проект коммюнике, пока я поспал три часа. Потом он отправился спать, а я перерабатывал его проект оставшуюся часть ночи. Мы сосредоточили внимание на смягчении языка китайской позиции, написании разделов, отражающих американскую позицию, и прорабатывая некоторые общие точки согласия. Мы преднамеренно выбрали умеренные формулировки для изложения нашей точки зрения, потому что это будет нашей первой возможностью представить американские ценности и цели китайской общественности. Мы выбрали твердый тон, но без воинственности.

Наш встречный проект от 25 октября, врученный на заседании, продлившемся целый день, с перерывами временами на несколько часов, пока китайцы переводили наш текст, изучали его и, без сомнения, уточняли свою позицию у Мао Цзэдуна. Как я уже упоминал, Чжоу согласился убрать самые грубые предложения из части, констатирующей китайскую позицию. Мы наметили ключевые общие мнения, особенно пункт, касающийся противодействия гегемонии. (Хотя это слово стало позже священной китайской мантрой, на самом деле впервые оно было представлено нами.)

Тайвань, как ожидалось, оказался самым трудным вопросом. Нам была нужна формулировка признания единства Китая, являвшаяся тем самым моментом, по которому Тайбэй и Пекин соглашались, без поддержки притязаний любой из сторон. В итоге я представил американскую позицию по Тайваню в таком виде: «Соединенные Штаты признают, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива утверждают, что есть только один Китай. Правительство Соединенных Штатов не оспаривает эту позицию». Я не думаю, что все, что сделал или говорил, поразило Чжоу так, как эта неоднозначная формулировка, с которой обе стороны смогли прожить почти в течение десятилетия. (Справедливости ради, должен сказать, что я позаимствовал ее из документа государственного департамента по планированию переговоров, которые сорвались в 1950-е годы.) Китайцы попросили сделать перерыв в 23.35. В 4.45 утра нам передали новый китайский вариант, а утром в 5.30 вернулся Чжоу Эньлай. Мы редактировали текст еще несколько часов вплоть до 8.10 утра, завершив практически безостановочное 24-часовое заседание, мы согласовали основные контуры того, что станет впоследствии известно как Шанхайское коммюнике. То был весьма необычный документ. Его явные, временами жестокие разногласия как раз высвечивали по контрасту общие позиции – озабоченность в связи с гегемонией (эвфемизм советского экспансионизма), приверженность цели нормализации отношений. Раздел, касающийся американских отношений с Тайванем в области обороны, оставался открытым, но позиции двух сторон были в достижимых друг для друга пределах, следовало также пополнить количество общих позиций. Я был уверен, что мы смогли бы найти решение, когда вернулся бы с Никсоном в феврале.

Мы наметили наш отлет на 9.00 утра. Чжоу отвел меня ко входу в гостевой дом и впервые заговорил со мной по-английски: «Скорее возвращайтесь, чтобы вволю наговориться».

Организация Объединенных Наций

Едва мой самолет отправился домой, как телетайп отстучал новости о том, что мы проиграли сражение в Организации Объединенных Наций за сохранение места Тайваня. Чжоу позже сказал мне, что узнал о голосовании незадолго до моего отлета, но что не хотел ставить меня в неловкое положение, оказавшись первым, кто сообщит мне об этом. По иронии судьбы, во время визита у меня не сложилось впечатления, что китайцы рассчитывали победить на этой сессии. Чжоу затронул эту тему только один раз и очень коротко, указав, что для Пекина важнее всего был статус Тайваня, а не членство в ООН; Пекин ни за что не занял бы место на основании формулы о двойном представительстве.

Голосование прошло на неделю раньше ожидаемого срока, в основном потому, что меньше стран выступило, чем ожидалось. Сторонники албанской резолюции решили форсировать голосование в понедельник вечером 25 октября. Героические усилия нашего представителя в ООН Джорджа Буша не помогли помешать ему. В 21.47 световое табло над подиумом в Генеральной Ассамблее высветило итог: резолюция по важному вопросу, которую мы все еще рассчитывали выиграть, потерпела поражение 59 голосами против, при 55 «за» и 15 воздержавшихся. Каждый член НАТО, кроме Люксембурга, Португалии и Греции, голосовал «против» или воздержался. «Нью-Йорк таймс» сообщала о том, что было дальше:

«Танзанийцы, которые были среди тех, кто отстаивал интересы Пекина, вскочили со своих мест в первом ряду и станцевали танец победы. Алжирцы, соавторы резолюции, обнимали друг друга. Албанцы степенно пожимали руки. Остальные встали и радостно аплодировали. Ритмичное хлопанье эхом отражалось от стен. Голосование по албанской резолюции полтора часа спустя было разочаровывающим. Результат был таков: 76–35 при 17 воздержавшихся (и без единого союзника по НАТО на американской стороне)»[256].

Таким образом, албанская резолюция прошла большинством голосов. Американская резолюция по двойному представительству и месту в Совете Безопасности для Пекина, которую наше правительство так трудно и мучительно вырабатывало, формируя и продвигая ее, так никогда и не была поставлена на голосование. Суть проблемы была в том, что дружественные страны сменили свою позицию. Многие из них долгое время уже разрывались между своим желанием не выступать против нас и собственными интересами снискать расположение у набирающего силу Китая. Пока Соединенные Штаты занимали позицию вражды по отношению к Пекину, они опасались, что голосование по приему Народной Республики вызовет какое-то наказание с нашей стороны. А как только мы решительно пошли на сближение с Китаем, перестали опасаться, что мы наложим такие штрафные санкции. Таким образом, все усилия Госдепа составить резолюцию «разумного компромисса» были тщетны. Голосуя за прием Пекина, другие страны могли не только соблюсти собственные геополитические интересы; поддержка Пекина стала также способом успокоить своих внутренних левых, что было тем более полезно, потому что делалось в пику Соединенным Штатам.

Реакция в конгрессе была горькой и на удивление всеохватывающей. Появилось сильное настроение отомстить ООН и тем странам, которые проголосовали за исключение Тайваня. Госсекретарь Роджерс на пресс-конференции во вторник 26 октября приветствовал прием Пекина в ООН, но сказал, что Соединенные Штаты «глубоко сожалеют» в связи с исключением Тайваня; это «самый неудачный» прецедент, который «будет иметь множество негативных последствий в будущем». Он сказал, что администрация не поддержит уменьшение взноса в бюджет ООН в качестве ответной меры, но, чтобы предупредить нападки со стороны конгресса, предложил-таки, чтобы «члены Организации хорошенько подумали» над тем, «по средствам или не по средствам живет» ООН. На следующий день, в среду 27 октября, Рон Циглер сделал более острое заявление. Говоря на основании записей, сделанных во время беседы ранним утром с Никсоном, Циглер заявил, что президент был вне себя от «спектакля» с «весельем, хлопаньем в ладоши и танцами» после голосования; Никсон расценил это как «шокирующую демонстрацию» «нескрываемого ликования» и «личной враждебности». Остерегаясь от осуждения собственно голосования, Циглер предупредил, что оскорбительное и недостойное поведение «может очень серьезно помешать поддержке Организации Объединенных Наций в стране и в конгрессе» и «даже повлиять на ассигнования на помощь иностранным государствам», поскольку некоторые из делегатов, демонстрировавших такую радость, прибыли из стран, к которым Соединенные Штаты были «довольно щедры». Заявление Циглера подстегнуло истерию на Капитолийском холме. Самыми оскорбленными и обиженными, как ни странно, оказались либералы, которые всегда выступали за прием Пекина в ООН. Поправки консерваторов в плане сокращения взноса США в бюджет ООН были представлены в сенате. Но группа либеральных сенаторов во время неожиданно голосования поздно вечером в пятницу 29 октября в приступе истерии времен Вьетнама зарубила весь законопроект администрации на выделение 3,3 млрд долларов в виде помощи иностранным государствам, вставив его вместе с антивоенными поправками и положениями взамен двусторонней и многосторонней помощи. Никсон справедливо осудил это «весьма безответственное действие, которое фактически уничтожает 25-летнюю конструктивную внешнюю политику обеих партий и ведет к неприемлемым рискам в плане национальной безопасности Соединенных Штатов».

Тем временем, я вернулся 26 октября в Белый дом, который уже находился в состоянии тревожного возбуждения. Кое-кто в правительстве увидел возможность ослабить мои позиции, распуская замечания, в которых вина за исход голосования по Китаю возлагалась на мою поездку в Пекин. А президент обеспокоился моей неожиданной популярностью. Он выбрал меня для секретной поездки частично в силу того, что я был меньше всего на виду, чем возможные претенденты, и меня было легче контролировать. Но Никсон, как и другие президенты, совершенно не намеревался оказаться в тени собственного помощника. Я мог видеть пульсацию разных настроений в Вашингтоне, когда меня попросили остановиться на Аляске на обратном пути, чтобы я не прибыл домой в день голосования в ООН (это попросил Роджерс) – фактическое признание того, что моя поездка стала причиной такого исхода. И я сошел с трапа в дальнем углу базы ВВС Эндрюс, недоступном для представителей прессы и фотокорреспондентов.

То не было героическим возвращением на родину, особенно после напряженных усилий предшествующих дней. Однако это не имело ровно никакого значения. Нельзя превращать в политический вопрос тот факт, что дипломатическое поражение, которое было признано как неизбежное, произошло несколько раньше, чем ожидалось. И хотя Никсон мог быть брюзгливым и мелочно придирчивым, он не собирался рисковать неизбежным триумфом или ключевым элементом своей внешней политики.

Планирование его поездки в Пекин ускорилось и вскоре поглотило все другие соображения. Пекин занял свое место в Организации Объединенных Наций, не без частной шутки между Чжоу и мной. Как показал заместитель министра иностранных дел Китая Цяо Гуаньхуа, китайцы никогда ничего не выбрасывают. Он включил в свою первую публичную речь в Организации Объединенных Наций почти всю палитру той полемики, которую я убрал из проекта коммюнике. Я, в свою очередь, поручил Джорджу Бушу выразить сожаление по поводу того, что Пекин решил начать участие в этой международной организации «стрельбой из пустых пушек чистой риторики». Чжоу Эньлай понял, хотя одни авторы передовиц посчитали это резким, а другие удивлялись такой странной метафоре.

15 ноября я предложил по нашему парижскому каналу, чтобы новой китайской миссии при ООН было разрешено иметь дела с американскими партнерами на случай чрезвычайной ситуации. Китайцы согласились 20 ноября. Эта связь вскоре понадобилась во время индо-пакистанской войны. Фактически я встречался тайно в Нью-Йорке примерно с десяток раз в течение следующих полутора лет с Хуан Хуа, которого быстро перевели из Оттавы в качестве представителя Китая в ООН. Эти встречи, наряду с моими ежегодными поездками в Китай, стали основным каналом связи вплоть до создания миссий связи в Вашингтоне и Пекине в середине 1973 года.

В День благодарения моего 9-летнего сына Дэвида, летящего вместе со мной в Сан-Клементе на борту президентского самолета, пресса Белого дома замучила вопросами, знает ли он пока еще находящуюся под секретом дату китайской поездки Никсона. Дэвид слышал, как по радио упоминался март, и сказал это. Пресса радостно сообщила это как сенсацию. Несколько дней после этого меня преследовали журналисты, желавшие узнать, собираюсь ли я заставить замолчать моего сына за то, что он выдал государственную тайну. Но сообщения об «утечке информации» через Дэвида были ошибочными, как и сообщение радио, которое он услышал с самого начала. 29 ноября Белый дом объявил согласованную дату визита Никсона в Пекин – к счастью для моего сына, это оказалось 21 февраля 1972 года.

Год, начавшийся с обтекаемых и зондажных посланий Пекину через третьи стороны, заканчивался прямыми переговорами и несколькими прямыми каналами. После отсутствия связи с китайскими лидерами на протяжении 20 лет мы провели один из самых полномасштабных обзоров международных отношений в моей дипломатической практике. Американский президент собирался посетить китайскую столицу; коммюнике было уже по существу согласовано. За один гигантский шаг мы преобразовали нашу дипломатию. Мы внесли новую гибкость в нашу внешнюю политику. Мы захватили инициативу и покорили воображение нашего народа. Нам предстояло пойти еще дальше, разумеется. Но мы сделали новый шаг и прошли уже часть пути.

Примечания

1Памятная записка президенту от 10 сентября 1969 года

От: Генри Киссинджера

Тема: Наш нынешний курс во Вьетнаме

Я глубоко озабочен нашим нынешним курсом по Вьетнаму. Эта памятная записка предназначена для того, чтобы проинформировать Вас о причинах моей озабоченности. Она не предлагает обсудить альтернативные варианты линии поведения, ее цель состоит в рассмотрении истории вопроса.

Пока время действует как против нас, так и против нашего противника, оно бежит быстрее в свете нашей стратегии, чем в свете их стратегии. Этот пессимистический взгляд основан на моем рассмотрении стратегии Ханоя и возможном успехе некоторых элементов нашей стратегии.

I. Стратегия США

В действительности, мы пытаемся разрешить проблему Вьетнама на трех тесно взаимосвязанных фронтах; 1) внутри самих США, 2) во Вьетнаме и 3) путем дипломатии. Для того чтобы добиться наших главных целей путем дипломатии, мы должны добиться заметных успехов на обоих других фронтах.

А. США

Давление со стороны общественности на Вас в плане быстрейшего решения вопроса о войне усилится – и я считаю, что усилится сильно, – в предстоящие несколько месяцев. Хотя опросы могут показать, что большое число американцев сейчас удовлетворены тем, как администрация решает вопросы, связанные с этой войной, отчетливо прослеживаются элементы, свидетельствующие об испарении этой поддержки. Планы проведения студенческих демонстраций в октябре хорошо известны, и хотя многие американцы будут против действий студентов, им также напомнят об их собственной борьбе против этой войны. Как будет упомянуто ниже, я не считаю, что «вьетнамизация» сможет значительно снизить давление в пользу окончания войны и может на самом деле усилить давление с какого-то момента. Особенно значительным является явная оппозиция со стороны многих «умеренных» общественных деятелей, в частности, в прессе и на Восточном побережье (н-р, журнал «Лайф»). Результатом рецидива усилившейся озабоченности со стороны общественности должна стать поляризация общественного мнения. Вы окажетесь в какой-то степени в том же положении, в каком был президент Джонсон, хотя истинный смысл Вашего положения будет отличаться. Вы окажетесь между «ястребами» и «голубями».

Результатом такого давления на правительство со стороны общественности станет обострение внутренних расхождений, которые уже стали очевидными для общественности и для Ханоя. Заявления представителей правительства с попытками смягчить «ястребов» или «голубей» смогут смутить Ханой, но также закрепят их на их пути ожидания нашего ухода.

Б. Вьетнам

Следует рассмотреть три фактора на вьетнамском фронте – 1) наши усилия, направленные на то, чтобы «победить в войне» путем военных действий и умиротворения, 2) «вьетнамизацию» и 3) политическую позицию правительства Вьетнама.

1) Я не верю в то, что при наших нынешних планах мы сможем выиграть войну в течение двух лет, хотя наш успех или неудача в нанесении ущербы противнику остается очень важным делом.

2) «Вьетнамизацию» следует рассматривать как с точки зрения перспектив получения возможности передачи войны в руки вьетнамцев, так и с точки зрения оказания воздействия на Ханой и на наше общественное мнение. Я не испытываю оптимизма по поводу способности южновьетнамских вооруженных сил взять на себя большую часть бремени, которую позволят передать нынешние планы Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму. Эти планы, однако, предусматривают период в два с половиной года, во время которого бремя войны будет передаваться правительству Вьетнама. Не думаю, что у нас будет столько времени.

Кроме того, «вьетнамизация» столкнется со всевозрастающими по своей серьезности проблемами, если мы продолжим двигаться по этому пути.

– Вывод войск США превратится в нечто, подобное соленым орешкам для жаждущей американской публики: чем больше американских войск отправится домой, тем больше будут требовать вывода остальных. В итоге это может привести к требованиям одностороннего ухода – возможно, в течение года.

– Чем больше войск будет выведено, тем более это поощрит Ханой – меньше всего мы сможем обмануть их способностью южных вьетнамцев встать на наше место. У них есть возможность нападать на войска правительства Вьетнама, чтобы поставить нас в неловкое положение во время процесса вывода или ждать до тех пор, пока мы не выведем крупные силы, а потом сделать это (особенно после периода повышенной инфильтрации).

– Каждый выводимый американский солдат будет в относительном плане представлять все большую важность для осуществления усилий на Юге, поскольку будет представлять собой более значительный процент сил США, чем его предшественник. (Нам не следует, разумеется, продолжать выводить боевые части, но мы можем сделать акцент на вспомогательные войска в следующей партии выводимых войск. Рано или поздно, однако, мы должны будем добраться до сути наших операций там.)

– «Вьетнамизация» может и не привести к снижению потерь в войсках США вплоть до самых окончательных этапов, так как наш уровень потерь может не соотноситься с общей численностью американских войск в Южном Вьетнаме. Чтобы убить примерно 150 американских солдат за неделю, противнику надо атаковать лишь незначительное количество наших сил.

– «Вьетнамизация» зависит от расширения основы правительства Вьетнама, а новое правительство Тхиеу не имеет такой значительно широкой базы, как старое (см. ниже). Самым лучшим способом расширения основы вьетнамского правительства было бы создание впечатления того, что сайгонское правительство побеждает или, по крайней мере, установилось на постоянной основе. Чем больше неопределенности в отношении исхода войны, тем меньше перспективы «вьетнамизации».

3) Мы сталкиваемся с дилеммой, связанной с вьетнамским правительством: нынешнее вьетнамское правительство не может идти намного дальше по пути политического урегулирования, не подвергая серьезной опасности свое собственное существование; но в то же самое время оно не пошло так далеко, чтобы этого было достаточно для того, чтобы такое урегулирование стало вероятным.

Неспособность Тхиеу «расширить» базу своего правительства вызывает беспокойство, но не потому, что он не смог включить большое разнообразие политиков Чайного домика Сайгона. Вызывает беспокойство тот факт, что эти политики со всей очевидностью не верят в то, что Тхиеу и его правительство вызывают много надежд на будущую мощь, и потому, что новое правительство не предлагает сотрудничество с нейтральными фигурами, которые могли бы сыграть свою роль в будущем урегулировании. И это не говоря уже о его общей неспособности наращивать политическую мощь в некатолических деревнях. В дополнение к этому, когда войска США будут выведены, Тхиеу становится более зависимым от политической поддержки южновьетнамских военных.

В. Дипломатический фронт

В силу этого отсутствуют достаточные перспективы прогресса во Вьетнаме для того, чтобы убедить Ханой пойти на реальные уступки в Париже. Их непремиримость также основана на их оценках растущей внутренней оппозиции в США в отношении нашей вьетнамской политики. Выглядит все так, будто они готовы попытаться пересидеть и переждать нас.

II. Стратегия Ханоя

Нет сомнения в том, что противник пострадал в результате военных действий союзников на Юге и не в состоянии развивать инициативу на постоянной основе. Статистика по активности, начатой по инициативе противника, равно как и некоторые из недавних заявлений Во Нгуен Зиапа показывают сознательное решение Ханоя утвердиться в стратегии «затяжной войны». Она явно состоит из «примечательных» разнообразных действий небольших подразделений и упора на нанесение потерь США (особенно путем ракетного и минометного обстрелов). Такой образ действий, как представляется, ясно показывает малозатратную стратегию, нацеленную на нанесение скорее психологического, чем военного поражения США.

Такое мнение об их стратегии подкреплено нашими оценками степени инфильтрации противника. Они могут внедрить больше людей, согласно разведывательным данным, несмотря на растущие внутренние трудности. Единственным логическим объяснением того, почему они не сделали этого, является то, что больше людей для этого конвейера не требуется, – по крайней мере, в течение нескольких месяцев – для поддержки недорогостоящей стратегии затяжной войны. Кажется самым вероятным, что они пытаются «показать» нам свое желание фактически взаимного вывода, хотя полностью сбрасывать это со счетов не стоит. Нет никаких подтверждений этому по дипломатическим каналам – за исключением увязки Суан Тхюи пунктов 2 и 3 программы ВРП – и я не считаю, что они доверяют нам настолько, чтобы «вывести» больший процент своих людей, чем мы своих, как они стали бы делать.

Принятие Ханоем стратегии, предназначенной для того, чтобы выждать нашего ухода, соответствует как его доктрине ведения революционной войны, так и его ожиданиям все более значимых проблем у США.

III. Выводы

Короче говоря, я не считаю, что мы сможем достичь достаточно очевидного прогресса во Вьетнаме, чтобы удерживать позиции внутри США (и правительства США), а Ханой принял на вооружение стратегию, которой он должен быть в состоянии следовать какое-то время, – если не случится какой-то сбой типа китайско-советских враждебных отношений.

2 В моей памятной записке президенту от 11 сентября 1969 года, среди прочего, утверждалось:

С учетом истории прежних сверхоптимистичных сообщений по Вьетнаму за последние несколько лет практически невозможно будет убедить американский народ в том, что противная сторона причиняет ущерб, и поэтому проявлять терпение, говоря, что время работает на нас. Во-первых, мы не уверены в нашей относительной позиции – мы неверно трактовали данные много раз до этого. Во-вторых, даже если мы сделаем вывод о том, что союзные военные позиции прочны, мы не знаем, как перевести это в политическую плоскость – а политические перспективы в Южном Вьетнаме более шаткие. В-третьих, администрация сталкивается с чрезвычайно скептически настроенной и полной цинизма американской публикой – Президент прав в своем нежелании выглядеть оптимистом и создавать свой собственный кризис доверия. В заключение, для большей и шумной части недовольных в нашей стране сила союзной позиции не играет роли – они хотят прекращения войны любой ценой.

3 Типичной для идеально сказочной страны при общественных дебатах стала статья, появившаяся на следующий день после моей первой встречи с Ле Дык Тхо в газете «Филадельфия бюллетень». Ее автор Роджер Хилсмэн был помощником Государственного секретаря по дальневосточным вопросам в период нашего изначального участия в делах во Вьетнаме. Он утверждал, что президент «отклоняет коммунистическое предложение практически немедленного мира во Вьетнаме на условиях, которые многие американцы могли бы посчитать вполне приемлемыми». Хилсмэн утверждал, что его мнение поддерживает ряд экспертов, включая Аверелла Гарримана. На основе интерпретации рассчитанных на общественное мнение дельфийских деклараций Ханоя, Хилсмэн и его соратники заявляли о том, что они обнаружили следующее мирное предложение:

Никаких выборов, ограничиться старомодной политической сделкой при формировании коалиционного правительства, включающего представителей всех политических фракций, коммунистических и некоммунистических.

Хотя их пропаганда по-прежнему призывает к немедленному и полному выводу американских войск, в приватном порядке они дали понять, что вывод может быть разбит на этапы на протяжении более двух или трех лет.

Отсрочка объединения Северного и Южного Вьетнама на период между пятью и десятью годами.

Международные гарантии территориальной целостности Лаоса и Камбоджи.

Ханой, разумеется, недвусмысленно отверг каждый из этих пунктов.

4 Довольно любопытно, но один из самых непримиримых критиков нашей политики в Камбодже представляет такой же точно анализ тех выборов, перед которыми мы оказались:

Еще в марте и апреле наша администрация имела свободу выбора в реагировании на события в Камбодже. Если бы она решила не поддерживать, не говоря уже о вооружении Лон Нола, она могла бы добиваться либо возвращения Сианука, либо, по крайней мере, попытки со стороны Лон Нола сохранить неудавшийся нейтралитет. Это не было бы идеальным решением для Вашингтона, оно означало бы, возможно, правительство, в котором доминировал бы Ханой, и менее всего оно разрешило бы коммунистам продолжать использовать Сиануквиль (который Лон Нол переименовал в Кампонг Сом) и убежища. Но, как указывали замалчиваемые расчеты на основе разведданных ЦРУ, если они не будут захвачены на постоянной основе, то схроны будут всегда представлять военную проблему для южновьетнамского правительства. Это факт как географической, так и революционной войны.

(William Shawcross, Sideshow: Kissinger, Nixon and the Destruction of Cambodia (New York: Simon and Schuster, 1979), p. 165 (Шоукросс Уильям. Отвлекающий удар. Киссинджер, Никсон и разрушение Камбоджи).

Этот абзац очень интересен, прежде всего тем, что объединяет все неверные представления о событиях в Камбодже в 1970 году. Мое изложение фактов не оставляет сомнений в том, что мы не поощряли Лон Нола, но и даже не начинали вооружать его в течение недель после того, как северовьетнамские войска стали разорять нейтральную страну. Варианта восстановления Лон Нолом нейтралитета Камбоджи не существовало. Он был, со всей очевидностью, отвергнут Ле Дык Тхо. И к тому времени Сианук уже не был в состоянии сохранять нейтралитет. Он мог вернуться, только разрушив фракцию Лон Нола, которая прежде составляла часть его правительства и ядро которой ему нужно было бы уравновешивать в свете его новоявленных «друзей» – красных кхмеров. Реально стоявшей перед нами перспективой, таким образом, было именно то, что описывается в цитируемом абзаце как самый вероятный исход: открытие вновь порта Сиануквиля, правительство в Пномпене, над которым будет доминировать Ханой, и восстановленные убежища, которые больше не будут изолированной полосой, а будут выглядеть в виде всей восточной части Камбоджи. Где я резко расхожусь с содержанием абзаца, так это в утверждении того, что у нас была «свобода выбора». Именно этого у нас и не было, поскольку перспектива, которая в нем описывается, означала бы крупный сдвиг в военном балансе в Индокитае: огромнейшая, непреодолимая и бесспорная угроза выживанию Южного Вьетнама.

В том, что касается «замалчиваемых» расчетов на основе разведданных ЦРУ, то это еще одна выдумка. Никакие разведданные никогда «не замалчивались» или оказывались под запретом со стороны аппарата СНБ. Их в обычном порядке рассылали во все главные ведомства. Входящие материалы ЦРУ были важным элементом каждого обсуждения политических вопросов, включая вопрос, обсуждавшийся перед принятием решения по Камбодже. Никсон получил полную информацию от директора ЦРУ Хелмса на, по крайней мере, трех заседаниях СНБ или обсуждениях на уровне кабинета министров в апреле, и, разумеется, Никсон встречался с Хелмсом в приватном порядке в трех дополнительных случаях.

5Памятная записка для Генри Киссинджера

От Президента

Мне кажется, нам нужен смелый шаг в Камбодже, предположив, что я буду воспринимать все сегодня (сейчас пять часов утра 22 апреля) во время нашей встречи так, как я воспринимаю этим утром, чтобы показать, что мы готовы помогать Лон Нолу. Я не считаю, что он собирается долго продержаться. Однако существует некоторый шанс того, что он может выжить, и в любом случае мы должны предпринять нечто символическое, чтобы помочь ему продержаться. Мы действительно совершили ошибку с ним из-за того, что обманулись в результате неверного рассуждения о том, что, помогая ему, мы тем самым разрушаем-де его «нейтралитет» и даем северным вьетнамцам повод вступить в действие. Вновь и вновь мы никак не можем запомнить, что коммунистам никогда не были нужны какие-то оправдания или поводы для того, чтобы что-то предпринять. Им не нужны были предлоги в Венгрии в 1956 году, когда аналогичный довод приводился карьерными работниками Госдепа, и когда Даллес поддался ему, так как он просто устал, и в это время шла предвыборная кампания. Им не нужны были предлоги в Чехословакии, когда аналогичный довод приводился работниками Госдепа, и им не нужен был предлог в Лаосе, где мы потеряли драгоценный день, не сумев нанести удар, который сломил бы все наступление еще до того, как оно начиналось, и в Камбодже, где мы заняли позицию невмешательства, выражая протесты сенату в связи с тем, что у нас там в посольстве только «представительство из семи госдеповских придурков», и мы не можем предоставить никакой помощи, потому что мы опасаемся, что, если мы это сделаем, это «спровоцирует» их на активные действия. Они там легко выигрывают, и единственное правительство в Камбодже за последние 25 лет, которое набралось смелости занять прозападную и проамериканскую позицию, готово пасть. Я подумываю о таком человеке типа Боба Мерфи, которого можно было бы послать туда в поездку, чтобы он смог меня проинформировать, и который мог бы отправиться туда и подбодрить Лон Нола. Все это, разумеется, шло бы параллельно твоим действиям, которые должны быть осуществлены сразу же после заседания СНБ, в случае, если я решу последовать этому курсу, с некоторыми из трусоватых послов из числа наших так называемых друзей в мире. Нам необходимо выяснить, кто сейчас наши друзья, потому что, если мы решимся встать здесь, некоторым из них следует поторопиться встать в наши ряды.

Я переговорю с тобой об этом после заседания СНБ.

6 Джон Митчелл делал запись о встрече и составил краткий двухстраничный меморандум:

Протокол о встрече от 28 апреля 1970 года

Присутствовали: Президент, Государственный секретарь, министр обороны, генеральный прокурор

Тема: Камбоджа/Южный Вьетнам

Встреча по теме проходила в Овальном кабинете президента во вторник, 28 апреля 1970 года, началась в 10.20 и продолжалась примерно 20 минут.

Президент констатировал, что целью встречи является уведомление присутствующих о решениях, к которым он пришел применительно к развивающейся ситуации в Южном Вьетнаме и Камбодже. Президент далее заявил, что указанная тема находилась у него на постоянном рассмотрении в последние 10 дней и что была принята во внимание вся информация, представленная директором Центрального разведывательного управления, объединенным командованием начальников штабов, а также адмиралом Маккейном и его штабом на брифинге на Гавайях. Президент далее заявил, что при принятии решения он принимал во внимание позиции, занятые Государственным секретарем и министром обороны, которые выступили против использования войск США в Камбодже, и тот факт, что д-р Киссинджер склонялся к тому, чтобы выступить против рекомендации о таком использовании.

Президент далее констатировал, что за день до встречи он сделал некоторые запросы послу Банкеру и генералу Абрамсу. Президент зачитал свою переписку с Банкером и ответ посла, полученный поздно вечером в понедельник.

Президент далее сообщил, что, опираясь на свои оценки общей камбоджийской ситуации, он принял решение не менять текущей позиции США в том, что касается военной помощи Камбодже или его согласия на операцию Армии Республики Вьетнам (АРВ) в «Клюве попугая». Президент далее заявил, что он решил подтвердить разрешение на совместную операцию США/ ПВ против штаб-квартиры Центрального управления Южного Вьетнама (ЦУЮВ) в «Рыболовном крючке» с целью защиты вооруженных сил США в Южном Вьетнаме. Президент высказал мнение о том, что операция против ЦУЮВ является необходимой для того, чтобы сохранить продолжение программы вьетнамизации и, по всей вероятности, поможет подкрепить, а отнюдь не ослабить усилия США в переговорах о мире.

Президент далее констатировал, что он принял во внимание при выработке решений возможную негативную реакцию в некоторых кругах конгресса и некоторых сегментах общественности. Президент далее заявил, что для установления хода событий, приведших к его решениям, и полученного им совета по сути обсуждаемой темы, предыдущим вечером он надиктовал пленку, включившую противоположные рекомендации Государственного секретаря и министра обороны.

Сделав свои заявления, Президент покинул Овальный кабинет для участия в другой встрече в зале заседаний кабинета министров. Никаких обсуждений по существу вопроса никем другим из участников встречи в присутствии президента не проходило.

Примечания

1

Также «Салют Командиру» – президентский гимн, исполняется при его официальных появлениях на публике военным оркестром. Написан в виде марша в 1812 году Дж. Сэндерсоном на поэтический текст Вальтера Скотта. Впервые как президентский гимн прозвучал на церемонии вступления в должность президента Дж. Полка в 1845 году. – Прим. перев.

2

Все источники утверждают, что в республиканской администрации Эйзенхауэра Нельсон Олдрич Рокфеллер был заместителем министра здравоохранения, образования и социального обеспечения. В 1954–1955 годах он специальный помощник президента Эйзенхауэра по внешнеполитическим вопросам. – Прим. перев.

3

Michel Crozier, The Bureaucratic Phenomenon (Chicago: University of Chicago Press, 1964), p. 44–55, 187–198. (Крозье Мишель. Феномен бюрократии). – Прим. автора. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев.)

4

Леонард Гармент – с 1968 года юридический советник Белого дома, выполнял «деликатные поручения» Р. Никсона, с которым вместе работал в одной крупной юридической фирме с 1950-х годов. – Прим. перев.

5

Melvin R. Laird, intro., The Conservative Papers (Garden City, N. Y.: Anchor Books, Doubleday & Co., 1964). (Лэйрд Мелвин Р. Консервативные материалы).

6

МРНБ-1 был документом технического характера о создании двух типов президентских директив: Исследовательский меморандум по национальной безопасности (ИМНБ) и Меморандум о решениях национальной безопасности (МРНБ).

7

См., н-р, Roger Morris, Uncertain Greatness (New York: Harper and Row, 1977), chapter II, “Coup d’Etat at the Hotel Pierre”. (Моррис Роджер. Неопределенное величие, глава 2 «Государственный переворот в отеле «Пьер».)

8

Соответствующий отрывок первого инаугурационного обращения Никсона выглядит так:

После периода конфронтации мы вступаем в эру переговоров.

Пусть все страны знают, что во время работы этой администрации наши линии связи будут открытыми.

Мы добиваемся открытого мира – открытого для идей, открытого для обмена товарами и людьми – мира, в котором никакие народы, большие или малые, не будут жить в жестокой изоляции.

Мы не можем рассчитывать, что все станут нашими друзьями, но мы можем попытаться не делать никого нашими врагами.

Тех же, кто будет нашим врагом, мы приглашаем на мирное соревнование – не в захвате территории или распространении господства, а в улучшении жизни человека.

Когда мы исследуем бескрайний космос, мы приглашаем вместе идти в новый мир – не для завоевания новых миров, а для новых совместных приключений.

С теми, кто захочет присоединиться, давайте вместе сотрудничать, чтобы уменьшить бремя вооружений, укрепить строительство мира, поднять уровень жизни бедных и голодных.

Но тем, кому наше миролюбие покажется слабостью, мы не оставим сомнений в том, что продемонстрируем силу в той мере, в какой это нам будет необходимо.

9

Я обсуждал концепцию «сдерживания» в своей работе «Ядерное оружие и внешняя политика» (Нью-Йорк, Харпер и братья, 1957), 2-я глава. Отличный анализ можно найти в: Coral Bell, Negotiations from Strength (New York: Alfred A. Knopf, Inc. 1963) (Белл Корал. Переговоры с позиции силы).

10

US Congress, Senate, Committee on Armed Services and Committee on Foreign Relations, Hearings on the Military Situation in the Far East, 82d Cong., Ist. sess., 1951, p. 2083. (Комитет по вооруженным силам и Комитет по международным отношениям палаты представителей и Сената США. Слушания о военной ситуации на Дальнем Востоке).

11

Черчилль Уинстон. Речь в Лландудно, Уэльс, 9 октября 1948 года, цитируется в: «Нью-Йорк таймс», 10 октября 1948 года.

12

“Central issues of American Foreign Policy”, in Kermit Gordon, ed., Agenda for the Nation (Washington: The Brookings Institution, 1968), p. 614 (Киссинджер Генри. Центральные вопросы американской внешней политики в: коллективной монографии под редакцией Кермита Гордона «Повестка дня для нации» Института Брукинса).

13

Эта книга продавалась не очень хорошо, как можно было бы ожидать от фолианта о делах НАТО, за исключением одного города, где она продавалась необычайно хорошо. После изучения ситуации выяснилось, что главный книжный магазин разместил книгу в разделе брачных пособий.

14

“Central issues of American Foreign Policy”, in Kermit Gordon, ed., Agenda for the Nation (Washington: The Brookings Institution, 1968), p. 595 (Киссинджер Г. Центральные проблемы американской внешней политики, в коллективной монографии Института Брукинса под редакцией Кермита Гордона «Повестка дня для нации»).

15

The Troubled Partnership: A Re-appraisal of the Atlantic Alliance (New York: McGraw-Нill, 1965), p. 40 (Киссинджер Г. Неспокойное партнерство. Переоценка Североатлантического альянса).

16

Walt W. Rostow, “Limits and Responsibilities of American Power” (Department of State Bulletin, vol. LX, no. 1541, Jan. 6, 1969) (См. Ростоу Уолт У. Пределы и ответственность американской мощи. Выступление в Техасском сельскохозяйственном и политехническом университете 4 декабря 1968 года, в Бюллетене Госдепартамента США. Т. LX, № 1541, от 6 января 1969 года).

17

Francis M. Bator, “The Politics of Alliance: The United States and Western Europe”, in Gordon, ed., Agenda for the Nation, p. 339. (См. Бейтор Фрэнсис M. Политика Альянса. Соединенные Штаты и Западная Европа в: «Повестка дня для нации»)

18

Alaster Buchan, Europe’s Futures, Europe’s Choices (New York: Columbia University Press, 1969), p. vii (Бучан Аластер. Будущее Европы, предпочтения Европы).

19

Andre Malraux, Felled Oaks: Conversations with de Gaulle (New York: Holt, Reinhart and Winston, 1971), p. 30 (См. Мальро Андре. Срубленные дубы. Беседы с де Голлем).

20

Киссинджер Г. Центральные проблемы американской внешней политики, в коллективной монографии Института Брукинса под редакцией Гордона «Повестка дня для нации».

21

Судьба Кизингера демонстрирует, как много политическая карьера зависит от случайностей. Во время выборов, которые предстояли в сентябре, Кизингер получил второе самое большое количество голосов, которые когда-либо получал какой-нибудь христианский демократ. Но только однажды за послевоенный период небольшая неонацистская партия соперничала на выборах и лишила его из-за вывертов избирательного права Германии достаточного количества голосов, чтобы получить большинство. Это дало возможность социал-демократам и свободным демократам сформировать коалицию и отправить партию Кизингера, имевшую наибольшее количество голосов, в оппозицию. Он тем самым пересек ту тонкую грань между пребыванием в числе расхваливаемых как опытный политик и ругаемых как потерпевший поражение лидер, партия которого утратила власть во время его пребывания на руководящем посту. На момент написания этой книги партия ХДС еще должна будет восстановить свое положение.

22

Обращение президента Шарля де Голля 31 мая 1960 года в: Major Addresses, Statements and Press Conferences of General Charles de Gaulle, May 19, 1958 – January 31, 1964 (Важнейшие обращения, заявления и пресс-конференции генерала Шарля де Голля: 19 мая 1958 года – 31 января 1964 года). (New York, French Embassy, Press and Information Division, 1964), p. 75.

23

Там же. С. 78.

24

Пресс-конференция 15 мая 1962 года в: «Важнейшие обращения». С. 176.

25

Пресс-конференция 5 сентября 1960 года в: «Важнейшие обращения». С. 92–93.

26

Обе партии в Великобритании отвергали наднациональные институты. Когда Гарольд Макмиллан объявил о первой заявке Британии на вступление в Общий рынок в июле 1961 года, он заверил парламент, что не заинтересован в «федералистской системе», основанной на «совершенно ложной аналогии» с американским федералистским союзом. Лидер Лейбористской партии Хью Гейтскелл выступал против британского членства, потому что, несмотря на заверения Макмиллана, он опасался, что Великобритания могла бы утратить свободу проведения своей собственной социалистической внутренней политики, если вольется в христианско-демократическую Европу.

27

Поверенный в делах (или Временный поверенный в делах) назначается в отсутствие посла, например, по причине его временного отъезда. Юрий Николаевич Черняков во время визита автора книги в советское посольство исполнял обязанности советника-посланника посольства СССР. – Прим. перев.

28

Мы говорили по-английски. Я не подшучивал над ним, потому что он говорил с акцентом.

29

V. I. Lenin, Selected Works (New York: International Publishers, 1943), vol. 9, p. 242 and 267, цитируется Натаном Лейтесом в: Nathan Leites, A Study of Bolshevism (Исследование большевизма) (Glencoe, III.: The Free Press, 1953), p. 347. (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. III конгресс Коммунистического Интернационала, 22 июня – 12 июля 1921 года).

30

Опущено автором. – Прим. перев.

31

Nikita Khruschev, Report to the Twentieth Party Congress of the CPSU, Current Digest of the Soviet Press, vol. 8 (March 7, 1956), p. 11–12. (ХХ съезд КПСС. 14–25 февраля 1956 года. Стенографический отчет. М., 1956).

32

XXIV съезд Коммунистической партии Советского Союза. 30 марта – 9 апреля 1971 года. Стенографический отчет. В 2-х томах. Т. 1. М., 1971. – Прим. перев.

33

Николай Викторович Подгорный. «Правда», 20 ноября 1973 года. – Прим. перев.

34

Lenin, Selected Works, vol. 10, p. 119, цитируется Лейтесом, с. 495. (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. «Детская болезнь «левизны» в коммунизме»).

35

Michail T. Florinsky, World Revolution and the USSR (New York: The Macmillan Co., 1933), p. 216 (Флоринский Майкл Т. Мировая революция и СССР.)

36

New York Times, May 23, 1943 («Нью-Йорк таймс», 23 мая 1943 года).

37

Sumner Welles, The Time for Decision (Cleveland and New York: The World Publishing Co., 1944), p. 406 (Уэллес Самнер. Время для решения).

38

Averell Нarriman, Peace with Russia (New York, 1959), p. 168 (Гарриман Аверелл. Мир с Россией?).

39

“Why We Treat Different Communist Countries Differently”, address by Secretary Rusk, Washington, D. C., Feb. 25, 1964 (in Department of State Bulletin, vol. L, no. 1290, March 16, 1964, p. 393) (Выступление госсекретаря Раска “Почему мы относимся к разным коммунистическим странам по-разному» в Вашингтоне, округ Колумбия, 25 февраля 1964 года, в: Бюллетене Государственного департамента, т. Л, № 1290, от 16 марта 1964 года, с. 393).

40

Robert Sherwood, Roosevelt and Hopkins: An Intimate History (New York: Harper and Bros., 1948), p. 870 (Шервуд Р. Рузвельт и Гопкинс глазами очевидцев. Т. 1–2. М., 1958).

41

См. Max Frankel, “Where Do We Go From Victory?” The Reporter, Nov. 22, 1962, p. 24 (Франкель Макс. Куда мы идем после победы? «Репортер», 22 ноября 1962 года. С. 24).

42

Macmillan’s closing statement at Geneva Foreign Ministers’ Conference, Nov. 16, 1955 quoted in Documents on International Affairs 1955 (Oxford: Royal Institute of International Affairs, 1958), p. 73–77 (Заключительное заявление Макмиллана на Женевской конференции министров иностранных дел 16 ноября 1955 года, цитируется в: Документы международных отношений 1955 (Оксфорд: Королевский Институт международных отношений, 1958 год).

43

Киссинджер. Центральные проблемы американской внешней политики, в коллективной монографии Института Брукинса под редакцией Гордона «Повестка дня для нации».

44

The Necessity for Choice (New York: Harper and Bros., 1961), p. 195–196 (Киссинджер Г. Необходимость выбора: перспективы американской внешней политики).

45

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета; БРПЛ – баллистическая ракета подводных лодок.

46

А. Н. Косыгин и Линдон Джонсон в 1967 году встретились во время трехдневного саммита в Глассборо, Нью-Джерси, США. – Прим. перев.

47

Zbigniew Brzezinski, “Peace and Power”, Encounter, vol. XXXI, no. 5 (November 1968), p. 13 (Бжезинский З. Мир и власть. «Энкаунтер». Т. 5 (ноябрь 1968 года).

48

Marshall D. Shulman, “The Future of the Soviet-American Competition”, in Soviet-American Relations and World Order: The Two and the Many, Adelphi Paper No. 66 (London: Institute for Strategic Studies, March 1970), p. 10 (Шульман, Маршалл Д. Будущее советско-американского соперничества, в «Советско-американские отношения и мировой порядок: двое и много". Документальный архив Университета Адельфи, т. 66 (Лондон. Институт стратегических исследований, март 1970 года).

49

Clifford speech quoted by Senator Albert Gore in US Congress, Senate, Committee on Foreign Relations, Strategic and Foreign Policy Implications of ABM Systems, Hearings before the Subcommittee on International Organization and Disarmament Affairs, 91st Cong., Ist sess., March 21, 1969, p. 165 (речь Клиффорда цитируется сенатором Альбертом Гором в комитете по международным отношениям Сената и Палаты представителей конгресса США «Влияние системы ПРО на стратегическую и внешнюю политику», слушания в подкомитете по международным организациям и делам разоружения, первая сессия 91-го созыва конгресса, 21 марта 1969 года).

50

Эти американо-советские обсуждения по Вьетнаму описаны в Главе VIII.

51

Военное обострение на китайско-советской границе в марте 1969 года описывается в Главе VI.

52

Закон о таможенном тарифе был подписан президентом Гербертом Гувером 7 июня 1930 года для защиты американских фермеров, он привел к обострению Великой депрессии, изоляционизму США и не имел никакого отношения к торговле с «коммунистическими странами». – Прим. перев.

53

По иронии судьбы, в свете последующих событий, президент не получил права наделять статус наиболее благоприятствуемой нации Советский Союз и Восточную Европу, хотя мы могли бы получить его, если бы мы запросили таковое. Это еще даст о себе знать через несколько лет, когда мы станем пытаться заполучить эти полномочия, настроение в конгрессе тем временем изменится на 180 градусов.

54

См., н-р, Розенфельд Стивен С. Планы Никсона на поездку могут повлиять на переговоры, «Вашингтон пост», 6 июля 1969 года; Рестон Джеймс. Ошибки президента Никсона, которых можно было бы избежать, «Нью-Йорк таймс», 29 июня 1969 года; передовая в «Нью-Йорк таймс», 30 июня 1969 года.

55

U. S. News & World Report, Sept. 16, 1968, p. 48 («Юнайтед Стейтс ньюс энд уорлд рипорт», 16 сентября 1968 года).

56

The Necessity for Choice (New York: Harper and Bros., 1961), p. 202 (Необходимость выбора: перспективы американской внешней политики). В моей книге о Европе, опубликованной в 1965 году, я обратил внимание на некоторые достоинства деголлевской концепции Китая как необходимого противовеса Советскому Союзу, хотя я был склонен также рассматривать Китай как объективную проблему для «глобальных обязательств» Соединенных Штатов.

The Troubled Partnership (New York: McGraw-Hill, 1965), p. 59–60 (Беспокойное партнерство: переоценка атлантического альянса).

57

Бэйпин – гоминьдановское название Пекина; его использование звучало как дополнительное оскорбление.

58

Так у автора. – Прим. перев.

59

Большая часть из того, что мы знаем о том, что произошло на реке Уссури, основана на опубликованных отчетах обеих сторон. Эти отчеты проанализировал Томас У. Робинсон в книге «Китайско-советский пограничный спор: подоплека, развитие и столкновения марта 1969 года» (Thomas W. Robinson, The Sino-Soviet Border Dispute: Background, Development, and the March 1969 Clashes, The Rand Corp., August 1970 (RM-6171-PR). См. также: Neville Maxwell, “The Chinese Account of the 1969 Fighting at Chenpao”, The China Quaterly, no. 56 (October-December 1973), p. 730 (Максвелл Невилл. Китайский отчет о стычке на острове Чжэньбао в 1969 году, Чайна Куотерли, № 56 (октябрь – декабрь 1973 года).

60

Речь идет об инциденте со сбитым северными корейцами американским разведывательным самолетом ЕС-121. См. Главу IX.

61

Maxwell, “The Chinese Account”, p. 731 (Максвелл. Китайский отчет).

62

Как оказалось, «культурная революция» предъявила свой иск к этому послу; самым высоким официальным лицом в Варшаве оказался поверенный в делах.

63

Это был совершенно другой случай, не имевший ничего общего с июльским эпизодом, описанным выше.

64

Это нашло свое отражение в документе, представленном Государственным департаментом в группу обзора СНБ в сентябре:

Терпимость Советов к заходам США в отношении Пекина может быть значительной – но эти заходы, так или иначе, привнесут раздражители в американо-советские отношения. Более того, если произойдет значительное улучшение в китайско-американских отношениях, Советы вполне могут занять более жесткую линию внутри страны и в международных делах. Невозможно предсказать момент, когда выгоды от улучшения китайско-американских отношений могут быть уравновешены ухудшением американо-советских отношений. Тот факт, что такой момент существует, свидетельствует о необходимости осторожного подхода в шагах по улучшению отношений с Китаем.

65

В. В. Кузнецов цитируется в: Charles E. Bohlen, Witness to History 1929–1969 (New York: W. W. Norton and Co., 1973), p. 495–496 (Болен Чарльз Юстис «Чип». Свидетель истории. 1929–1969 годы).

66

Albert Wohlstetter, “Is There a Strategic Arms Race?” Foreign Policy, no. 15 (Summer 1974), p. 3—20 (Волстеттер Альберт. Существует ли стратегическая гонка вооружений? «Форин полиси», № 15 (Лето 1974 года); “Rivals But No ‘Race’”, Foreign Policy, no. 15 (Fall 1974), p. 48–81 (Соперники, но без «гонки». «Форин полиси», № 15 (Осень 1974 года).

67

Так называлась книга сенатора Дж. Уильяма Фулбрайта «Пропагандистская машина Пентагона» (J. William Fullbright, The Pentagon Propaganda Machine (New York: Random House, 1970, and Vintage Books, 1971).

68

Erwin Knoll and Judith Nies McFadden, eds., American Militarism 1970 (New York: The Viking Press, 1969), p. 11 (Американский милитаризм 1970, под ред. Эрвина Нолла и Юдит Нис Макфадден). (Американский милитаризм 1970. Пер. с англ. М.; Воениздат, 1972 год). См. также: John W. Finny, “45 in Congress Seek Rein on Military”, New York Times, June 3, 1969 (Финни Джон У. 45 в конгрессе ищут управу на военных, «Нью-Йорк таймс» от 3 июня 1969 года).

69

Neil Sheehan, “Congress Group Hopes to Use ABM Fight to Curb Other Arms”, New York Times, July 10, 1969 (Шихан Нил. Группа конгресса надеется использовать борьбу вокруг ПРО для сдерживания других вооружений, «Нью-Йорк таймс» от 10 июля 1969 года).

70

См. Congressional Quarterly, May 30, 1969, p. 847 (Ежеквартальное издание конгресса от 30 мая 1969 года). См. также передовую журнала «Сатердей ревю» от 8 марта 1969 года «Решение о противоракетной обороне: Вьетнам президента Никсона?», перепечатана в «Нью-Йорк таймс» от 11 марта 1969 года).

71

Carl Kaysen, “Military Strategy, Military Forces, and Arms Control”, в: Kermit Gordon, ed., Agenda for the Nation (Washington: The Brookings Institution, 1968), p. 549–584 (цитируются с. 549–550) (Кейсен Карл. Военная стратегия, вооруженные силы и контроль над вооружениями в: «Повестка дня для нации» под ред. Кермита Гордона); Charles L. Schulze, “Budget Alternatives after Vietnam”, ibid., p. 13–48 (Шульце Чарльз Л. Бюджетные альтернативы после Вьетнама, там же).

72

Graham Allison, Ernest May, and Adam Yarmolinsky, “Limits to Intervention”, Foreign Affairs, vol. 48, no. 2 (January 1970), p. 246 (Аллисон Грэм, Мэй Эрнст, Ярмолинский Адам. Военная политика США. Лимиты вторжения. «Форин афферс», январь 1970 год).

73

«Нью-Йорк таймс», 21 апреля 1969 года.

74

«Нью-Йорк таймс», 18 мая 1969 года.

75

Передовая «Нью-Йорк таймс», 7 и 9 февраля 1969 года.

76

Abram Chayes and Jerome B. Wiesner, eds., ABM: An Evaluation of the Decision to Deploy an Antiballistic Missile System (под редакцией Чейес Абрам и Джером Б. Виснер. «ПРО: оценка решения о размещении системы противоракетной обороны с вступлением сенатора Эдварда М. Кеннеди) (New York: Harper and Row, 1969).

77

В тексте также используется более короткое сокращение МИРВ из английского языка – Multiple Independently Targetable Reentry Vehicles (MIRV). – Прим. перев.

78

Заявление сенатора Эдварда М. Кеннеди комитету совета демократической политики по национальным приоритетам 24 февраля 1970 года. См. также «Нью-Йорк таймс» от 25 февраля 1970 года.

79

В 1965 году «гарантированное уничтожение» было определено в Пентагоне как возможность уничтожить одну треть советского населения и две трети советской промышленности; в 1968 году показатели были уменьшены от одной пятой до одной четверти советского населения и половины советской промышленности.

80

ГЯП состояла из четырех постоянных членов и трех членов, ротация которых проводилась с интервалом в полтора года. Постоянными членами были представители Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Западной Германии и Италии. (Франция ради сохранения своей независимости в ядерных делах отказалась участвовать в работе группы.)

81

Пометки Никсона, изначально сделанные на справочных материалах, позже были включены в публикации тома за 1969 год Публичных документов Президентов Соединенных Штатов: Ричард Никсон. 1969 год (Public Papers of the Presidents of the United States: Richard Nixon: 1969, Washington: US Government Printing Office, 1971), p. 544–556.

82

То, что все ключевые решения в начале 1960-х годов были известны общественности, убедительно демонстрируется Генри Джоном Фэрли в его статье «Мы знали, что мы делаем, когда мы отправились во Вьетнам» в «Вашингтон мансли» (Henry Fairie, «We Knew What We Were Doing When We Went Into Vietnam”, Washington Monthly (May, 1973).

83

Киссинджер Г. Вьетнамские переговоры, «Форин афферс», т. 47, № 2 (январь 1969 года). С. 211–234.

84

Из этих сумм 24 млрд долл. составляли «дополнительные расходы» на войну, то есть, исключая расходы, которые так или иначе были бы потрачены на содержание наших войск, даже если бы войны не было вообще.

85

Демократическая Республика Вьетнам (сокращенно ДРВ) было официальным наименованием Северного Вьетнама.

86

Любители секретных документов могут прочитать это подготовленное аппаратом СНБ краткое обобщении ответов ведомств на МАНБ-1 в газете «Вашингтон пост» 25 апреля 1972 года.

87

См. Главу XII.

88

Коммунистический дезертир, помогавший определить точное положение северовьетнамских органов управления войсками, сообщал, что камбоджийцы не допускались в районы расположения штабов. Генерал Абрамс доложил об этом президенту в феврале, заверив, что цель находится, по крайней мере, в километре от какого бы то ни было известного камбоджийского поселения.

89

Празднование Нового года во Вьетнаме – праздника Тет – в 1968 году началось 31 января, отсюда название «Тетское наступление», которое стартовало в ночь на 31 января. «Мини-Тетское» наступление началось в начале мая 1968 года. Второе Тетское наступление началось 22 февраля 1969 года. – Прим. перев.

90

В соответствии с Гаагской конвенцией 1907 года нейтральная страна обязана не разрешать использование своей территории любой воюющей стороной. Если нейтральная сторона не желает или не в состоянии предотвратить это, другая воюющая сторона имеет право принять соответствующие контрмеры. Смотри обращение юридического советника Государственного департамента Джона Стивенсона в Ассоциации адвокатов города Нью-Йорка 28 мая 1970 года с разъяснениями нашей правовой позиции в связи с операциями в Камбодже, осуществленными вооруженными силами США и Южного Вьетнама с 30 апреля по 30 июня 1970 года (в Бюллетене Государственного департамента, т. LXII, 22 июня 1970 года. С. 765–770).

91

Полный состав юридического комитета палаты представителей проголосовал 12 голосами «за» и 26 – «против» выдвижения этой статьи для импичмента. Цитировавшиеся образные выражения и иные фразы можно найти в Докладе Юридического комитета палаты представителей конгресса США по вопросу об импичменте Ричарда М. Никсона, Президента Соединенных Штатов Америки, 93-я сессия, 2-е заседание, 20 августа 1974 года. С. 298 (конгрессмен Уолди: «массированные бомбежки нейтральной Камбоджи»), с. 308 (конгрессмен Дринан: «президентское поведение как самое шокирующее…» и т. д.); см. также с. 307, 312 (конгрессмен Дринан: «массированные бомбежки», «массированные бомбежки нейтральной страны»); и с. 328 (конгрессмен Хольцман вместе с девятью другими конгрессменами: «систематические бомбардировки нейтральной страны»).

92

Довольно интересно, но эти дипломатические заходы к Камбодже встретили сопротивление со стороны министерства обороны и объединенного комитета начальников штабов, опасавшихся, что эти заходы могли бы помешать возможностям осуществления бомбардировок камбоджийских схронов. Я получил памятную записку от МО с предупреждением против такого «дипломатического действия, подразумевающего сдержанность или запрет на расширение полномочий действующих оперативных органов, направленных на защиту наших войск в Южном Вьетнаме». Записка была подписана Полом К. Варнке, который в то время занимал пост помощника министра обороны по вопросам международной безопасности.

93

Сенатор Мэнсфилд не знал о программе «Меню» и, несомненно, предположил, что Сианук говорит о случайных бомбежках.

94

Двойная бухгалтерия Пентагона не носит такую уж жуткую мотивировку, как это преподносит ревизионистское народное творчество. Для сохранения секретности первого (изначально предполагавшегося как единственный) налета указания Пентагона шли, минуя нормальные каналы. Цель заключалась в том, чтобы не обманывать конгресс (в котором ключевые руководители были проинформированы), а воздержаться от традиционной передачи информации об ударе прессе Сайгона. Заведенный порядок так и сохранялся, когда бомбежки стали более частыми два месяца спустя. Когда комитеты конгресса запросили информацию четыре года спустя, новые официальные лица в Пентагоне, будучи не в курсе о двух каналах сообщения, предоставили данные из обычных файлов.

95

Сианук в разговоре со мной 25 апреля 1979 года в присутствии свидетелей отрицал, что наша бомбардировка как-то повлияла на подталкивание северных вьетнамцев на перемещение на запад. Наша бомбардировка «не впечатлила их», как весело сказал он. См. Главу XII.

96

Robert F. Kennedy, To Seek a Newer World (Bantam Book, April 1968) (Кеннеди Роберт Ф. В поисках нового мира), особенно с. 207–218. Кеннеди писал: «Выход сейчас невозможен (с. 186) и «Урегулирование путем переговоров должно быть чем-то меньшим, чем победа для любой стороны. …Для каждой стороны отказаться от своих минимальных условий означало бы фактически капитуляцию» (с. 196–197).

97

См. Финни Джон У. Переворот Рокфеллера придал платформе более миролюбивый тон, «Нью-Йорк таймс», 6 августа 1968 года.

98

Нгуен Ван Тхиеу, Нгуен Као Ки, Чан Ван Хыонг, президент, вице-президент и премьер-министр Южного Вьетнам в тот период. – Прим. перев.

99

Единственным заслуживающим внимания событием первой закрытой встречи, упоминавшейся уже в Главе VI, стал совершенно беспричинный и неожиданный речевой поток со стороны главы северовьетнамской делегации Суана Тхюи в адрес Лоджа в Париже о том, что Соединенным Штатам не следует уповать на то, что китайско-советский раскол поможет нам урегулировать войну во Вьетнаме, которая, должен сказать, заставила нас увидеть возможности, о которых мы полностью даже и не подозревали.

100

В июле 1971 года я вместе с Ле Дык Тхо изучил список сайгонских политиков, включая всех известных оппозиционных лидеров, которые могли бы оказаться приемлемыми в плане прохождения на проверку в качестве выступающих за «мир, независимость и нейтралитет». Ни один не оказался годным.

101

Я объяснил на брифинге, предназначенном для разъяснения ситуации накануне речи: «Нам без разницы, признают ли они факт присутствия своих войск там, если они удостоверятся в том, что войска уйдут оттуда и что мы организуем мероприятия по проверке, которые убедят нас в том, что больше нет никаких северовьетнамских войск в Южном Вьетнаме».

102

Клиффорд Кларк М. Вьетнамские переоценки. «Форин афферс», т. 47, № 4 (июль 1969 года).

103

Тексты письма Никсона Хо Ши Мину от 15 июля и ответа Хо были опубликованы Белым домом после речи Никсона 3 ноября 1969 года по Вьетнаму.

104

Никсон подчеркивал именно этот аспект различным принимавшим его правительствам во время его глобального турне и различным руководителям, прибывавшим с государственным визитом в Вашингтон, в надежде на то, что эти предупреждения, так или иначе, поступят в Ханой. Так и было. Однако никаких планов все-таки не существовало в смысле претворения в жизнь этой угрозы в случае отсутствия какого-либо прогресса.

105

«Временное революционное правительство», или ВРП, после июня 1969 года стало фактическим обозначением Национального фронта освобождения (НФО).

106

«Утиный крючок», кодовое название по терминологии американских военных «Секатор», на самом деле был операцией Белого дома, которую президент Никсон грозился развязать против Северного Вьетнама, если тот не примет условия Вашингтона на парижских мирных переговорах. Не исключались ядерные бомбардировки военных и экономических целей в районе Ханоя, минирование порта Хайфон и других морских портов, воздушные удары и наземные действия по другим целям в разных районах Северного Вьетнама. – Прим. перев.

107

Моррис и Лейк позже ушли в отставку, якобы из-за камбоджийской операции 1970 года; осенью 1969 года, однако, они не испытывали никаких угрызений совести в связи с гораздо более жесткими вариантами, которые мы обсуждали.

108

На самом деле это была всего лишь отговорка. Стратегия, предусмотренная планом операции «Утиный крючок», не должна была иметь ничего общего со степенью инфильтрации – на самом деле, мой собственный прогноз показал, что проникновение не стало бы нарастать до тех пор, пока мы не сократили бы наши войска еще больше. План следовало бы увязывать, прежде всего, с прогрессом на переговорах.

109

Убийства и похищения касались обычно лучших, а не худших из числа сайгонских официальных лиц, включая школьных учителей, потому что они лучше всего воплощали претензии Сайгона на поддержку со стороны общества.

110

Журнал «Нью-Йорк таймс», 21 сентября 1969 года.

111

Например, 1 марта 1969 года «Нью-Йорк таймс» сослалась на ослабление коммунистического наступления как на возможность проведения переговоров. 18 мая была ссылка на примирительную реакцию коммунистов на речь Никсона 14 мая как повод для начала ухода США. 10 июня в передовой была сделана ссылка на близость 10 пунктов НФО и программы Никсона как повод для США обсудить вопрос о коалиционном правительстве. Передовые от 28 июля, 25 августа и 31 августа указывали на затишье в боевых действиях как на аргумент для американского предложения о деэскалации и прекращении огня.

112

В передовой от 9 марта 1969 года утверждалось, что весеннее наступление противника только подтверждало, что военная победа США невозможна и что следует вести мирные переговоры. 28 июля палки в колеса, которые Ханой ставил на переговорах в Париже, были основанием для ускорения ухода США. Волна атак противника 11–12 августа побудила газету 16 августа потребовать предложения о деэскалации и прекращении огня.

113

См. передовые статьи 26 декабря 1968 года и 19 января 1969 года (взаимный вывод войск); 31 мая (график вывода войск США).

114

30 января 1969 года («инициировать»); 21 марта («начать»); 31 мая (50—100 000 как «значимые»); 10 июня («шаг в направлении к выводу из боя»); 17 сентября («робкий» и «символический»); 27 сентября («недостаточен»); 2 октября («символический»).

115

См. передовые от 14 мая 1969 года (коалиционная избирательная комиссия); от 5 августа, от 15 октября 1969 года (призыв к прекращению огня).

116

3 апреля 1969 года (сократить миссии «обнаружить и уничтожить противника»); 5 августа, 15 октября (призыв к прекращению огня).

117

19 января 1969 года (взаимный вывод войск); 30 января (вывод войск США); 3 апреля (сокращение миссий «обнаружить и уничтожить противника»; вывод войск США); 14 мая, 15 мая, 10 июня (коалиционная избирательная комиссия); 18 мая (вывод войск США); 5 августа, 16 августа, 30 августа (сокращение наступательных операций; прекращение огня с сохранением занимаемых территорий); 7 сентября (прекращение огня навремя похорон Хо Ши Мина).

118

Н-р, 28 июля 1969 года (вывод войск США).

119

19 января, 30 января 1969 года (вывод войск, после прекращения бомбардировок); 3 апреля 1969 года (сокращение миссий «обнаружить и уничтожить противника», после сокращения вылетов В-52); 15 мая (коалиционная избирательная комиссия, после речи 14 мая); 18 мая (односторонний вывод войск, после речи 14 мая); 10 июня (временная коалиция, после объявления об июньском выводе); 5 августа, 16 августа, 30 августа (прекращение огня, оборонительные тактические действия на суше, после объявления об июньском выводе); 2 октября (после объявления о сентябрьском выводе).

120

Н-р, 5 мая 1969 года (продолжение стремления к достижению победы); 17 мая (нежелание замедлить темпы наступательных операций; задержка с выводом войск); 16 августа (нежелание предложить прекращение огня или деэскалацию); 25 августа (задержка с выводом войск); 31 августа (продолжающееся военное давление; игнорирование временного затишья; задержка с выводом войск); 2 октября (агрессивная тактика на суше; символизм в выводе, игнорирование перемирия во время похорон Хо Ши Мина).

121

Н-р, 5 мая 1969 года (аресты оппонентов; затягивание земельной реформы); 17 мая (аресты оппонентов); 25 августа (выбор нового премьера); 12 сентября (игнорирование перемирия во время похорон Хо).

122

Н-р, 1 марта 1969 года (полное прекращение бомбардировок); 15 мая, 17 мая 1969 года (речь 14 мая); 16 августа, 2 октября 1969 года (вывод войск и т. п.).

123

Н-р, 1 марта 1969 года (смягчение коммунистических атак); 9 мая 1969 года (10 пунктов Фронта); 18 мая 1969 года (начальная реакция на речь 14 мая); 28 июля, 25 августа, 31 августа 1969 года (периоды затишья); 16 августа 1969 года («подлинное прекращение» проникновения).

124

9 марта, 5 мая 1969 года (активизация союзных атак); 25 августа, 31 августа 1969 года (затишье в боевых действиях).

125

Н-р, 3 апреля 1969 года (сокращение миссий «обнаружить и уничтожить противника»); 5 мая, 17 мая (оборонительная позиция, вывод войск США); 18 мая (вывод войск США); 10 июня (временная коалиция); 5 сентября (перемирие по случаю похорон Хо Ши Мина).

126

«Нью-Йорк таймс», 15 мая 1969 года; «Вашингтон пост», 23 июня 1969 года.

127

«Нью-Йорк таймс», 15 мая, 30 мая 1969 года.

128

Идеалистическая философия, провозгласившая примат духовного над материальным. Ее крупнейший представитель в Новой Англии Р. У. Эмерсон писал: «То, что у нас принято называть трансцендентализмом, на самом деле – идеализм; идеализм, как он сложился к 1842 году». – Прим. перев.

129

Информация в этом разделе взята из несекретных слушаний генерала Эрла Уилера в одном из подкомитетов комитета по делам вооруженных сил палаты представителей 25 апреля 1969 года.

130

Никсон питал надежды завершить миссию Эйзенхауэра и стать первым американским президентом, совершающим визит в Японию. Духи были против этого тоже. В ноябре 1970 года Джеральд Форд нанес визит в Токио, который был запланирован для Никсона.

131

Главой исполнительной власти (председателем правительства) Рюкю являлся Яра Тебе (1902–1997). Он был избран на эту должность в 1968 году. С 15 мая 1972 года – и. о. губернатора, с 25 июня 1972 года по 24 июня 1976 года он был губернатором префектуры Окинавы. – Прим. перев.

132

Эта часть коммюнике между Никсоном и Сато выглядит следующим образом: премьер-министр в деталях изложил особое неприятие японского народа ядерного оружия и политику японского правительства, отражающую эти чувства. Президент выразил глубокое понимание и заверил премьер-министра в том, что, не нанося ущерб позиции правительства Соединенных Штатов в том, что касается системы предварительных консультаций в соответствии с Договором о взаимном сотрудничестве и безопасности, возвращение Окинавы будет осуществлено таким образом, который не противоречит политике японского правительства, изложенной премьер-министром.

133

См., н-р, I. M. Destler, et al. Managing an alliance: The Politics of US-Japanese Relations (Washington: The Brookings Institution, 1976), p. 156. (Дестлер И. М., Клэпп Присцилла, Сато Хидео, Фукуи Харухиро. Управление союзом: политика американо-японских отношений). Книгу я нашел в каком-то смысле полезным обобщением публичных событий.

134

См., н-р, Roger Morris, Uncertain Greatness (New York: Harper and Row, 1977), p. 104–105 (Моррис Роджер, Неопределенное величие: Генри Киссинджер и американская внешняя политика).

135

Программное заявление Фатах от 19 октября 1968 года в «Нью-Йорк таймс», 20 октября 1968 года.

136

Смотри доклад Андрея Александровича Жданова на совещании коммунистических партий, учредившем Коминформ, сентябрь 1947 года, перепечатан в: US Congress, House, Committee on Foreign Affairs, The Strategy and Tactics of World Communism, Report to Subcommittee, No. 5 on National and International Movements, House Document No. 619, Supplement I, 80th cong., 2d session, 1948, p. 211. Жданов по существу рассматривал Ближний Восток как находящийся в процессе перехода из британской в американскую сферу влияния.

137

Насер обвинил Соединенные Штаты в прямом военном участии на стороне Израиля в войне 1967 года. Президент Джонсон настаивал на том, чтобы Насер публично отказался от своего обвинения, прежде чем дипломатические отношения будут восстановлены. Насер сделал это через прессу, но Джонсон настаивал, чтобы Насер совершил этот жест напрямую перед Соединенными Штатами.

138

Это рассуждение оказалось неверным, потому что Западный берег и Иерусалим были самыми сложными проблемами для урегулирования с точки зрения Израиля.

139

См. интервью Арно де Боршгрейва с Насером в «Ньюсуик» 10 февраля 1969 года и с его интервью с Эшколем в «Ньюсуик» 17 февраля 1969 года.

140

См., н-р, колонку Сайруса Лео Сульцбергера в «Нью-Йорк таймс» от 7 декабря 1969 года.

141

Это касалось плана по выводу дивизии из Кореи, для того чтобы компенсировать это, мы должны были увеличить южнокорейские силы.

142

См., н-р, Отчеты конгресса США (ежедн. изд.), 18 мая 1971 года, С. S7217, цитируется в: John Newhouse et al., US Troops in Europe: Issues, Costs, and Choices (Washington: The Brookings Institution, 1971), p. 5 (Джон Ньюхаус и др. Войска США в Европе. Вопросы, издержки и варианты).

143

См.: US Congress, Senate, Committee on Foreign Relations, United States Security Agreements and Commitments Abroad: United States Forces in Europe, Hearings before the Subcommittee on United States Security Agreements and Commitments Abroad, 91st Cong., 2d sess., Pt. 10, testimony of June 24, 1970, p. 2243 (Комитеты по иностранным делам конгресса и сената США. Соглашения о безопасности и обязательствах США за рубежом: Войска США в Европе. Слушания в подкомитете по соглашениям о безопасности и обязательствам США за рубежом).

144

Предстоявшие парламентские выборы намечались на сентябрь 1969 года.

145

Никсон, ошибочно полагая, что плюрализм христианских демократов означает, что Курт Кизингер продолжит занимать пост канцлера, позвонил ему, чтобы его поздравить. Когда же социал-демократы (СДП) и свободные демократы (СвДП) сформировали коалиционное большинство, Брандт милостиво простил эту оплошность, заметив: «Человеку свойственно ошибаться, тем более на расстоянии».

146

Проявлением инициативы в отношении СССР правительство Брандта надеялось проложить путь для последующих переговоров с Восточной Германией и другими соседними советскими сателлитами. «Большая коалиция» делала попытки подходов к Восточной Германии без предварительного обращения к Советскому Союзу; Советы в силу этого блокировали эти попытки.

147

Willy Brandt, People and Politics: The Years 1960–1975 (Boston: Little, Brown & Co., 1978), p. 248 (Брандт Вилли. Люди и политика: 1960–1975 годы). Пер. Дж. Максвелла Браунджона).

148

Willy Brandt, People and Politics: The Years 1960–1975 (Boston: Little, Brown & Co., 1978), p. 289 (Брандт Вилли. Люди и политика: 1960–1975 годы). Пер. Дж. Максвелла Браунджона).

149

Норвежские избиратели отвергли членство в Европейском сообществе на референдуме 26 сентября 1972 года.

150

АЮВ – армия Южного Вьетнама, то есть южновьетнамские вооруженные силы.

151

ПВ, или правительство Вьетнама, то есть южновьетнамское правительство.

152

Весьма обстоятельное изложение Уолтерса содержится в: Vernon A. Walters, Silent Missions (Garden City, N.Y.: Doubleday & Co., 1978), chapters 24 and 28 (Уолтерс Вернон Энтони. Тихие миссии. Главы 24 и 28).

153

Vernon A. Walters, Silent Missions (Garden City, N.Y.: Doubleday & Co., 1978), р. 580–582 (Уолтерс Вернон Энтони. Тихие миссии. С. 580–582).

154

Чан Тхиен Кхием, сменивший Чан Ван Хыонга в качестве премьер-министра Южного Вьетнама.

155

О раннем вьетнамском доминировании в Лаосе и Камбодже см.: Bernard Fall, The Two Vietnams, rev. ed. (London: Pall Mall Press, 1965), p. 12–19, 33 (Фолл Бернард. Два Вьетнама: Политический и военный анализ. 1963 год).

156

Там же. С. 386.

157

См., н-р, «Нью-Йорк таймс», 25 февраля 1970 года.

158

Лон Нол был также представителем Сианука на праздновании в Пекине 1 октября 1969 года национального праздника Китая и стоял на трибуне площади Тяньаньмэнь с Мао Цзэдуном.

159

Интервью Сианука в «Нью-Йорк таймс» от 12 марта 1970 года.

160

См. его мемуары: My War with the CIA: The Memoirs of Prince Norodom Sihanouk as Related to Wilfred Burchett (New York: Random House, Pantheon Books, 1973), p. 24 (Моя война с ЦРУ. Мемуары принца Нородома Сианука, в изложении Уилфреда Бэрчетта). См. также с. 21–22, 24–26, 42–43, 50, 54, 201–202.

161

Вьетконг/Северовьетнамская армия.

162

Комитет-303, к тому времени переименованный в Комитет-40, представлял собой межведомственный комитет, контролирующий секретную разведывательную деятельность.

163

Рональд Л. Циглер – пресс-секретарь и помощник президента Никсона. – Прим. перев.

164

Эти районы получили свои названия за характерную форму на карте. Существовали также районы «Крыло ангела» и «Собачья морда», где тоже проводились наступательные операции. – Прим. перев.

165

Центральное управление по Южному Вьетнаму – политический и военный штаб Вьетнамской народной армии, действовавший с 1961 года на территории Южного Вьетнама в провинции Тэйнинь, а позже в Камбодже. – Прим. перев.

166

По некоторым сведениям, конференция народов Индокитая на высшем уровне состоялась в Гуанчжоу, КНР, 24–25 апреля 1970 года. – Прим. перев.

167

Маунт-Вернон – резиденция первого американского президенда Джорджа Вашингтона на его плантации, расположенной на берегу реки Потомак в округе Фэрфакс, штат Виргиния. – Прим. перев.

168

См. Elizabeth Becker, “Cambodia: A Look at Border War with Vietnam”, Washington Post, Dec. 27, 1978 (Беккер Элизабет. Камбоджа. Взгляд на пограничную войну с Вьетнамом. «Вашингтон пост», 27 декабря 1978 года); Henry Kamm, “Pol Pot Confirmed Assertion by Nixon”, New York Times, March 18, 1979, p. 7 (Камм Генри. Пол Пот подтвердил утверждение Никсона. «Нью-Йорк таймс», 18 марта 1979 года).

169

Роберт Томпсон (1916–1992), британский офицер, которого считают автором стратегии военных кампаний против повстанцев в Малайе и который составил руководство к действию под названием «Побеждая коммунистический мятеж»; короткое время возглавлял британскую миссию во Вьетнаме. – Прим. перев.

170

Трагические события в университете города Кент, штат Огайо, США, когда во время антивоенной демонстрации студентов 4 мая 1970 года погибли 4 и было ранено 9 студентов. 15 мая в Джексоновском университете (штат Миссисипи) произошли аналогичные события, во время которых погибли 2 человека, 12 были ранены. После этого по стране прокатились молодежные марши протеста и прошли походы на Белый дом. – Прим. перев.

171

«Нью-Йорк таймс», 18 мая 1970 года.

172

Линдон Бэйнс Джонсон – 36-й президент США. – Прим. перев.

173

См., н-р, Stanley Karnow, “Cambodia: Nixon’s the One”, Washingtn Post, Jan. 12, 1979 (Карноу Стэнли. Камбоджа: Творение Никсона. «Вашингтон пост», 12 января 1979 года).

174

См., н-р, William Shawcross, «Cambodia: The Blame”, The Sunday Times (London), Dec. 12, 1976 (Шоукросс Уильям. Камбоджа: Вина, «Санди таймс» (Лондон), 12 декабря 1976 года); “Who ‘Lost’ Cambodia?”, New York Times, Feb. 6, 1979 (Кто «потерял» Камбоджу? «Нью-Йорк таймс», 6 февраля 1979 года); Shawcross, Sideshow (Шоукросс. Отвлекающий удар). В различных местах.

175

Н-р, Shawcross, Sideshow, p. 372–373, 389. (Шоукросс. Отвлекающий удар). Шоукросс, который так оправдывал преступления красных кхмеров, был, в свою очередь, подвергут удивительным упрекам со стороны другого автора, утверждавшего, что якобы недосточно свидетельств того, что преступления вообще имели место. Richard Dudman, The New York Times Book Review, April 22, 1979 (Дадмен Ричард. Обзор книг «Нью-Йорк таймс», 22 апреля 1979 года). Некоторые из наших критиков, кажется, были готовы оправдать скорее Пол Пота, чем собственное правительство.

176

См. также интервью Сианука в журнале «Фар истерн экономик ревю» 11 мая 1979 года, с. 14, в котором он описал Пол Пота как «палача», виновного в смерти 2 млн камбоджийцев.

177

Отличный анализ методологического применения красными кхмерами идеологической доктрины сделан отцом Франсуа Поншо в его книге Камбоджа. Нулевой год (Francois Ponchaud, Cambodia: Year Zero (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1977).

178

Congressional Record (daily ed.), Dec. 16, 1970, p. S20283, 20289 ff (Бюллетень конгресса США, ежедневный выпуск, 16 декабря 1970 года, С. 20283, 20289 и далее).

179

Управление стратегических служб – первая объединенная разведывательная служба США во время Второй мировой войны, ставшая предшественницей Центрального разведывательного управления США. Д. Брюс был резидентом УСС в Лондоне, возглавляя ее европейский отдел. – Прим. перев.

180

Подробнее по этой теме смотри Главу XIV.

181

Советский зенитный ракетный комплекс ПВО С-125 «Нева» (экспортный вариант «Печора») малого радиуса действия. В Египет первые 18 ракетных дивизионов с советскими операторами были поставлены в марте 1970 года; всего за 1970 год оборудовано 25 позиций С-125 «Нева» по 8 пусковых установок на каждой. – Прим. перев.

182

Нечто подобное этому, как представляется, происходит в Бонне во времена написания этой книги.

183

Charles L. Schultze with Edward K. Hamilton abd Allen Schick, Setting National Priorities: The 1971 Budget (Washington: The Brookings Institution, 1970), chapter 2 (Шульц Чарльз Л. совместно с Хамильтоном Эдвардом К. и Шиком Алленом. Установка национальных приоритетов. Бюджет 1971 года).

184

Цитируется в: «Нью-Йорк таймс», 24 февраля 1970 года.

185

См., н-р, статью в журнале «Комментари» в марте 1970 года, который осудил Никсона за его программу ПРО, испытания РГЧИН и халатность в соблюдении ограничений по договору ОСВ: Maurice J. Goldbloom, “Nixon So Far”, Commentary (March 1970), p. 30–31 (Морис Дж. Голдблюм. Никсон до сих пор. «Комментари», март 1970 года).

186

На жаргонном языке спецов эта проблема звучала как «усовершенствование ЗУР», на что один остряк предположил, что то было имя нового аналитика из моего аппарата.

(В английском варианте зенитная управляемая ракета поверхность – воздух (ЗУР) звучит как американское имя Сэм (SAM, surface-to-air missile). – Прим. перев.)

187

Мои сотрудники обобщили для меня рекомендации Дэйва Паккарда о том, что было бы важно, чтобы мы как можно скорее обговорили пределы наступательных систем: заместитель министра Паккард направил Вам служебную записку по целям и тактике на переговорах по ОСВ. В ней он утверждает, что делегации следует дать новые директивы, «с помощью которых мы можем попытаться достичь соглашения в Вене к середине октября или, самое позднее, к ноябрю». Он говорит, что скорейшее, хотя и ограниченное, соглашение важно потому, что предстоящее «секвестирование национального бюджета», которое, «вероятнее всего», завершится «крупными сокращениями оборонных программ, включая стратегические войска», окажет «значительное воздействие на выбор времени для нашей тактики на переговорах по ОСВ». Это, по его словам, так случилось, потому что урезывания, продиктованные бюджетом, будут лучше приняты в США и стали бы «знаком добрых намерений для СССР, если бы имел место прогресс на переговорах по ОСВ, но «наши переговорные рычаги уменьшились бы», если бы это не произошло.

(Было бы интересно узнать, какие это сокращения в стратегических программах, планируемых МО, от которых «наши переговорные рычаги уменьшились бы» этой осенью.)

188

Владимир Семенович Семенов (1911–1992) – советский дипломат, с 1955 по 1978 год заместитель министра иностранных дел СССР. – Прим. перев.

189

Это была отсылка к письму Дина Ачесона в январе, в котором настаивалось на том, чтобы мы действовали на Ближнем Востоке с «разумным пренебрежением». В то время Никсон обозначал свое общее согласие с подходом Ачесона.

190

Объединенная Арабская Республика создана в 1958 году в составе Египта и Сирии и просуществовала до 1961 года, когда последняя вышла из нее после государственного переворота. Египет продолжал быть официально известен как ОАР до 1971 года. – Прим. перев.

191

Речь, видимо, идет о мобильном зенитном ракетном комплексе С-125 «Нева» (экспортный вариант «Печора») и модификациях (SА-3 «Goa» – по классификации США/НАТО), предназначенном для поражения воздушных целей на малых и средних высотах. – Прим. перев.

192

Юджин «Джин» Роберт Блэк (1898–1992) с 1949 по 1963 год возглавлял Всемирный банк, с 1963 по 1968 год – Институт Брукингса, в 1966 году исполнял обязанности специального советника президента Л. Джонсона, занимался вопросами Юго-Восточной Азии. – Прим. перев.

193

Они включали запреты: а) не вводить, не продвигать, не сооружать или каким-либо иным способом не устанавливать ракеты в этой зоне; б) не возводить никаких бетонных сооружений для размещения ракет; в) не проводить никаких работ по установлению каких-либо новых площадок для ракет; г) несмотря на согласие исключить поддержание существующих сооружений, не должно проводиться никаких совершенствований по существующим ракетным площадкам или замен.

194

Зеленые телефоны защищенной закрытой связи во всех правительственных учреждениях США обычно имели красные пластинки со словами «Безопасный телефон». На моем аппарате, благодаря испорченному чувству юмора моих сотрудников, имелась надпись на неправильном немецком языке: «Защищенный телефон».

195

То, что Никсон совсем не был расстроен, видно по тому факту, что позднее он поздравил автора материала Питера Лисагора за его умелую и внимательную трактовку материала.

196

См. Henry Brandon, The Retreat of American Power (Garden City, N.Y.: Doubleday & Co., 1973), p. 134 (Брэндон Генри. Отступление американской мощи).

197

RN: The Memoires of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978), p. 220–221 (РН: Мемуары Ричарда Никсона).

198

Видимо, имеются в виду ПЛАРК (подводная лодка атомная с ракетами крылатыми) проекта 675, в западной классификации Echo-II class. – Прим. перев.

199

Об этом сообщала, например, «Балтимор сан» 3 сентября 1970 года.

200

Получившие натовское обозначение «Янки» построенные в Северодвинске атомные подлодки с баллистическими ракетами по проекту 667А, или «Аз», или «Навага», были аналогом американских подлодок «Джордж Вашингтон». Они использовались в основном в районе восточного побережья США. – Прим. перев.

201

«Нью-Йорк таймс», 6 января 1971 года.

202

См. Paul E. Sigmund, The Overthrow of Allende and the Politics of Chile, 1964–1976 (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1977), p. 89 (Сигмунд, Пол Э. Свержение Альенде и политика Чили). Текст программы Народного единства можно найти в: J. Ann Zammit, ed., The Chilean Road to Socialism (Austin: University of Texas Press, 1973), p. 255–284 (Заммит, Дж. Энн (под ред.). Чилийский путь к социализму).

203

См. Regis Debray, The Chilean Revolution: Conversations with Allende (New York: Random House, Pantheon Books, 1971), p. 159 (Дебре, Режис. Чилийская революция. Беседы с Альенде).

204

Дебре, Режис. Чилийская революция. Беседы с Альенде. С. 119.

205

Там же. С. 120.

206

Там же. С. 118.

207

Там же. С. 117.

208

Там же. С. 118.

209

Там же. С. 122–123.

210

Там же. С. 82.

211

Во время реорганизации президентом Фордом разведывательной службы в 1976 году он был назван оперативной консультативной группой; при президенте Картере эти же функции выполнялись аналогичным комитетом, названным специальным координационным комитетом СНБ, под директивным постановлением № 12036 от 24 января 1978 года.

212

Читая некоторые материалы внутренней переписки управления, которые были опубликованы комиссией Черча, – особенно те, что появились после 15 октября 1970 года, – я пришел к выводу, что нам следовало настоять на таком же допуске к секретным телеграммам канцелярии советника президента по национальной безопасности, как было сделано в отношении ключевых телеграмм Государственного департамента.

213

На основании проведенных четырех заседаний на протяжении полутора лет – притом что только на двух заседаниях были приняты решения, – сенатский комитет по разведке мрачно обвинял в том, что Чили «в течение года… не сходит с повестки дня комитета-40».

214

US Congress, Senate, Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities, Alleged Assassinations Plots Involving Foreign Leaders; An Interim Report, 94th Cong., 1st sess., November 1975, p. 229 (Отдельный комитет конгресса, сената США по изучению правительственных операций в области разведывательной деятельности. Предполагаемые планы убийств иностранных лидеров; Промежуточный отчет. 1-я сесс. 94-го созыва, ноябрь 1975 года. С. 229).

215

Все эти цифры уже были опубликованы различными комитетами конгресса.

216

Я позже узнал, что некоторые представители ЦРУ неофициально советовали некоторым американским деловым кругам в конце июля и в августе, куда направить средства во время выборов. Этого не знали в Белом доме или Государственном департаменте; как бы то ни было, это тоже было уже поздно. Мой собственный подход состоял в том, что любая тайная операция в Чили должна проводиться исключительно нашим правительством; здесь не место было для частного предпринимательства. Соответствующим образом, я отклонил предложение «Ай-ти-ти корпорейшн», Международной телефонной и телеграфной корпорации, передать один миллион долларов США на помощь в оказании воздействия на выборы. Я вполне мог согласиться с целью, но, разумеется, не с инструментом.

217

У посла Корри не было иллюзий относительно последствий победы Альенде. Отвечая на вопрос, возможно ли сохранение модуса вивенди, или какого-то временного соглашения, он ответил: «Сознательное усилие выработать модус вивенди представляет собой теоретическую гипотезу, не имеющую ничего общего с реальностью. До тех пор пока правительство Альенде будет идти во внутреннем плане с изначальной осторожностью в направлении стремления сохранить рамки конституционности и законности, оно будет привержено, как Альенде заявлял, политике, которая трактует империализм США как «народного противника номер один» в этом полушарии. Помимо специфических акций, включающих национализацию промышленных производств США, признания Кубы, Северного Вьетнама и т. п., которые сами по себе сделают модус вивенди практически невозможным для США, глубокие изменения в структуре Чили, по всей вероятности, вызовут необходимость во внешнем «враге» для того, чтобы оправдать ускоряющуюся революцию. …Силы Альенде не могут не прийти к заключению о том, что если он вступит в должность президента, то Соединенные Штаты признают свою слабость».

218

Дебре, Режис. Чилийская революция. Беседы с Альенде. С. 123–125.

219

Цель моей работы над этой книгой состоит в обсуждении того, что знал Белый дом, как он ко всему относился, принимал решения и участвовал в делах, – а не в том, чтобы давать полный отчет обо всех связях ЦРУ. Я считаю, что публикация рассмотрения вопросов комитетом-40 не отвечает интересам общественности. К сожалению, все документы комитета-40, на которые имеется ссылка в данной книге, были уже опубликованы комиссией Черча.

220

С этих пор Фрей изо всех сил отрицал, что он был готов пойти в обход чилийской конституции. Информация Корри пришла от подчиненных Фрея, которые вполне могли выступать по собственной инициативе. Мы в любом случае должны были действовать на основе того, что посольство считало подлинными фактами.

221

Американская комедия режиссера Чарльза Ламонта «Эббот и Костелло встречают полицейских из Кистоуна» 1956 года выпуска. – Прим. перев.

222

Не оставалось никаких сомнений в том, что у нас не было информации о заговоре Вио 22 октября.

223

Интервью газете города Мехико «Эксельсиор» 4 ноября 1970 года.

224

См. «Нью-Йорк таймс», 9 ноября 1970 года.

225

Чили получила в период пребывания у власти Альенде в общей сложности 947,9 миллиона долларов в виде новых кредитов, выданных коммунистическими и западными источниками, в которые входили 620 миллионов из Советского Союза и других стран коммунистического блока. Эти цифры не включают текущие выплаты по предыдущим обязательствам. К примеру, Межамериканский банк развития (МАБР) выдал 46,2 миллиона долларов США Чили в период правления Альенде, при этом ежегодные выплаты в течение этого периода фактически оказались выше, чем выплаты со стороны МАБР для Чили во время любого одного года в период с 1964 по 1970 год. См. US Congress, House, Committee on Foreign Affairs, United States and Chile During the Allende Years, 1970–1973, Hearings before the Subcommittee on Inter-American Affairs of the House Committee on Foreign Affairs, 1975, p. 324, 447 (Комитет по иностранным делам конгресса, Сената США. Соединенные Штаты и Чили в годы Альенде, 1975 год); US Congress, Senate, Select Committee to Study Government Operations with Respect to Intelligence Activities, Covert Actions in Chile, 1963–1973, Staff Report, 94th Cong., 1st sess. 1975, p. 32 (Отдельный комитет конгресса, Сената США по изучению правительственных операций в области разведывательной деятельности. Тайные операции в Чили. 1963–1973 годы.); Report by the Inter-American Committee on the Alliance for Progress, Jan. 28, 1974, on Chile’s internal situation and external financing needs (Organization of American States Series H/XIV, CIAP/650), p. V14–V15 (Доклад межамериканского комитета Союза ради прогресса от 28 января 1974 года о внутренней ситуации в Чили и потребностях во внешних финансированиях) (Серия Организации американских государств).

226

Роман американского писателя Джозефа Хеллера, опубликованный в 1961 году, был дважды переведен на русский язык: один раз в 1968 году в переводе М. Виленского и В. Титова под названием «Уловка-22» и второй раз в 1968 году в переводе А. Кистяковского под названием «Поправка-22». – Прим. перев.

227

Мао Цзэдун объяснил Никсону позже, в феврале 1972 года, что имело место некоторое бюрократическое сопротивление или этакая вялость с китайской стороны.

228

Roger Morris, Uncertain Greatness (New York: Harper and Row, 1977), p. 97 (Моррис, Роджер. Неопределенное величие: Генри Киссинджер и американская внешняя политика).

229

В русском варианте перевода заявления (Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. 1.) сказано так: Китайский народ решительно поддерживает революционную борьбу народов трех стран Индокитая и народов различных стран мира против американского империализма и всех их приспешников. – Прим. перев.

230

Меморандум об исследованиях, относящихся к вопросам национальной безопасности – МИНБ – представлял собой обычную президентскую директиву с просьбой о межведомственном исследовании по тому или иному вопросу.

231

См. «Нью-Йорк таймс», 18 июня 1970 года.

232

Edgar Snow, “China Will Talk from a Position of Strength”, Life, July 30, 1971, p. 24 (Сноу, Эдгар. Китай будет говорить с позиции силы. «Лайф», 30 июля 1971 года.)

233

«Тайм», 5 октября 1970 года. Один из вариантов перевода этого абзаца на русский язык выглядит так: «Если бы меня спросили, о чем я мечтаю, то я бы сказал, что хотел бы поехать в Китай. Даже если моя мечта не сбудется, то я надеюсь, что мои дети смогут туда поехать». – Прим. перев.

234

Случилось так, что Никсон написал мне записку 22 ноября, потребовав от меня изучить проблему с ООН. К тому времени работа по изучению вопроса уже шла полным ходом.

235

RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978, p. 24 (Никсон. РН: Мемуары Ричарда Никсона).

236

Тан Вэньшэн, дочь проживавшего в США хуацяо Тан Минчжао, до 1979 года исполнявшего обязанности заместителя Генерального секретаря ООН. Родилась в США и до 16 лет проживала в Нью-Йорке. В КНР занимала руководящие посты, в т. ч. была заведующей канцелярией иностранных дел при Министерстве железных дорог, заведующей отделом Азии и Океании МИД КНР, входила в состав ЦК КПК, а позднее в руководящие органы различных общественных организаций в Китае, в частности, была председателем Китайского фонда Сун Цинлин, членом комитета ВК НПКСК, заместителем главного редактора «Чайна дэйли», заместителем председателя Всекитайского союза китайцев-реэмигрантов. – Прим. перев.

237

Никсон в своих мемуарах пишет, что мы узнали о заявлении Мао «в течение нескольких дней после того, как он его сделал» (РН. С. 547). Посмотрев свои записи, я считаю, что ни Никсон, ни я не знали о высказываниях Мао Цзэдуна до тех пор, пока они не были опубликованы журналом «Лайф» 30 апреля 1971 года, после эпизода с «пинг-понговой дипломатией». Самое раннее упоминание в моих записях о факте интервью Сноу относится к сообщению Государственного департамента на низком уровне от 1 апреля 1971 года, в котором говорится о том, что в интервью со Сноу Мао продемонстрировал некоторую гибкость в отношении Тайваня. Сноу вновь написал на эту тему в «Лайфе» 30 июля 1971 года. Никсон, должно быть, имел в виду, что он знал об интервью Сноу до моей тайной поездки, в чем он был прав.

238

Старшая группа анализа собиралась 12 марта, а СНБ – 25 марта 1971 года.

239

См. материалы XXIV съезда КПСС (30 марта – 9 апреля 1971 года). Стенографический отчет. В 2-х т. Т. 1. М., Политиздат, 1971. С. 34, 53–54. – Прим. перев.

240

Речь, очевидно, идет о префектуре Миэ на полуострове Сима (остров Хонсю), являющемся одним из центров по выращиванию жемчуга компании «Микимото». – Прим. перев.

241

Этот отчет взят из опубликованного 16 июля 1971 года рассказа агентства Ю-Пи-Ай, автором которого был Арнольд Диббл.

242

Армин Мейер, наш посол в Токио, сделал такой отчет и справедливо хвалит Каннингема за его роль. Armin H. Meyer, Assignment Tokyo: An Ambassador’s Journal (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1974), p. 130–131 (Мейер Армин Г. Назначение в Токио. Дневник посла).

243

На тот период это протайваньское лобби, отстаивающее интересы Китайской Республики в исполнительных и законодательных органах власти США. – Прим. перев.

244

На китайском языке это острова Пэнху (Пэнху ледао). – Прим. перев.

245

Эдгар Сноу позже писал: «Только одна вещь могла бы удивить китайцев: успех г-на Киссинджера в сохранении своей поездки в секрете. Опыт с американскими дипломатами во время Второй мировой войны убедил китайских руководителей в том, что американцы не могут хранить секреты».

246

Edgar Snow, “China Will Talk from a Position of Strength”, Life, July 30, 1971, p. 24 (Сноу, Эдгар. Китай будет говорить с позиции силы. «Лайф», 30 июля 1971 года.)

247

RN: The Memoirs of Richard Nixon (New York: Grosset & Dunlap, 1978, p. 552 (Никсон. РН: Мемуары Ричарда Никсона).

248

Герой романа Кафки «Замок» по имени К. представляется в Деревне, куда он прибыл, чтобы попасть в Замок, землемером. Других персонажей, как в Деревне, так и в Замке, по профессии водопроводчик в романе нет. – Прим. перев.

249

«Нью-Йорк таймс», 26 июля 1971 года, с. 6.

250

Если быть точным, то в январе 1972 года, накануне визита президента Никсона в КНР премьер Госсовета КНР Чжоу Эньлай предложил переименовать «Антиимпериалистический» госпиталь в госпиталь «Столичный» («Шоуду»). Госпиталем «Дружбы» назывался «Антиревизионистский» госпиталь, в котором лечились представители социалистических стран в Пекине. – Прим. перев.

251

Брэндон рассказывает эту историю изящно и с юмором в: Henry Brandon, The Retreat of American Power (Garden City: N. Y.: Doubleday & Co., 1973), chapter II (Брэндон, Генри. Отступление американской власти.)

252

Armin H. Meyer, Assignment Tokyo (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1974), p. 133–137 (Мейер, Армин Генри. Назначение Токио).

253

«Правда». 25 июля 1971 года. И. Александров. По поводу контактов Пекина с Вашингтоном. – Прим. перев.

254

Линь Бяо являлся первым заместителем председателя военного комитета ЦК КПК. – Прим. перев.

255

Как уже отмечалось, на русском языке вышло два варианта перевода романа Дж. Хеллера «Catch 22» с разными названиями. Фактически это означает неразрешимую ситуацию, при которой одно действие невозможно сделать, предварительно не сделав другое действие, которое, в свою очередь, не может быть выполнено без первого действия. – Прим. перев.

256

«Нью-Йорк таймс», 31 октября 1971 года.

Content

Генри Киссинджер
Годы в Белом доме. Том 1

Предисловие

Часть первая Начало всех начал

I. Приглашение

II. Период невинности: переходный период

III. Убеждения начинающего государственного деятеля

Часть вторая 1969 год. Начало большого пути

IV. Поездка в Европу

V. Начальные шаги с Москвой

VI. Первые шаги по отношению к Китаю

VII. Оборонная политика и стратегия

VIII. Вьетнамская агония

IX. Первые пробы в Азии

Х. Слова и намеки: эволюция ближневосточной стратегии

XI. Трудный альянс: Европа и Соединенные Штаты

Часть третья 1970–1971 годы: От смятений к надежде

XII. Война расширяется

XIII. Советская загадка: Европа, Договор ОСВ и встреча на высшем уровне

XIV. Ближний Восток

XV. Осень кризисов: Иордания

XVI. Осень кризисов: советская база подводных лодок в Сьенфуэгосе

XVII. Осень кризисов: Чили

XVIII. Приглашение в Пекин

XIX. Поездка в Пекин

Примечания

Примечания