Сигизмунд Либрович

ЖИВЫЕ ПРИМЕРЫ

Рассказы для детей младшего возраста

ИСКРЕННО

У Фили большая забота: он не знает — что подарить бабушке и дедушке на Новый год. Все вокруг готовят для старичков подарки: мама вышивает полотенце, старшие сестры вяжут коврик, младшие — салфетку; только Филя один не может придумать никакого подходящего подарка. А Новый год все ближе и ближе. Остается всего неделя.

Долго и много думал Филя, но ничего путного придумать не мог.

— Вот что, — решил он, наконец, накануне Нового года, утром: — я напишу бабушке и дедушке письмо, извинюсь, что ничего им не дарю, и пошлю свою фотографическую карточку, которой они еще не видали.

Так он и сделал.

Составив сперва письмо начерно, Филя старательно переписал его крупным почерком на листике розовой бумаги.

«Дорогая бабушка и милый дедушка! — писал он в этом письме, — извините, что я не посылаю вам подарка, но у меня нет денег, а сам я ничего сделать не сумел. Вместо подарка, посылаю вам мою карточку и желаю вам всего, всего хорошего, счастья и здоровья. Не сердитесь на меня, что я ничего не приготовил.

Любящий внук Филя».

Вложив письмо в конверт и наклеив марку, которую дала ему мать, Филя опустил письмо в ящик.

— Завтра, в Новый год, утром, как только бабушка с дедушкой встанут, они сейчас же получат мое письмо, — тешил себя Филя.

Действительно, письмо Фили пришло ранехонько, с первою почтою.

Раскрыл дедушка конверт, надел очки, позвал бабушку, долго любовался карточкой внука, а потом внимательно, вслух прочел письмо Фили.

— Молодчина, славный мальчик! — сказал дедушка, дочитав до конца.

— Прелесть, как написал, — прибавила бабушка. — Надо ему сейчас же ответить, — решили они.

На следующий день Филя получил ответ от дедушки: «Скромен твой подарок, но он мне и бабушке дорог, потому что мы видим искренность в твоем письме».

ЗА ЧТО МАНЮНЯ ЛЮБИТ СВОЮ МАМУ

Манюне скучно. Ее мама ушла в город, и девочка осталась одна с бабушкой.

— Скоро ли мама придет? — несколько раз спрашивала Манюня, ласкаясь к бабушке.

— А что, ты верно очень любишь свою маму? — спрашивала бабушка.

— Люблю, сильно люблю, — ответила девочка.

— А за что ты так ее любишь? — спросила бабушка.

— За то… за то… — и Манюня, положив пальчик на подбородок, задумалась.

Никто до сих пор не предлагал ей такого вопроса, да и сама она никогда не догадалась спросить себя — за что она любит свою маму. А любит она ее действительно всем сердцем, всею душою; не проходит дня, чтобы Манюня чем-либо не заявила своей любви маме.

Неожиданный вопрос бабушки не на шутку встревожил Манюню. Она весь вечер о нем думала, а, ложась в кроватку, все спрашивала себя потихоньку: «за что я люблю маму?» Ночь Манюня спала плохо: все она повторяла странный вопрос бабушки.

На следующий день Манюня проснулась раньше обыкновенного, — даже солнышко не успело заглянуть в комнату.

— Пойду разбужу маму. Вот-то она обрадуется! — думала Манюня.

Но чуть было она встала с своей кроватки, как в комнату вошла мама.

— Мама, ты уже встала? — спросила удивленная Манюня.

— Как же, душенька; я и завтрак тебе приготовила; ступай скорее умываться, одеваться; я сегодня тебя накормлю хорошеньким завтраком.

— «Какая у меня добрая мама!» — подумала Манюня, подходя к умывальному столу.

В чашке уже была приготовлена для Манюни вода. Мама позаботилась, чтобы вода была не очень холодная, а на стуле лежало свеженькое, только что выглаженное платье. Манюня знала, что платье это гладила мама.

— «Как не любить такую добрую маму!» — сказала девочка про себя.

Манюня скоро умылась, оделась, позавтракала и взяла в руки игрушки.

Странно! Она хорошо помнит, что вчера у куклы была оторванная рука, а у зайчика колесо отвалилось; она даже сама его снимала.

Сегодня же, — глядь! — и кукла цела, и зайчик бегает на колесах, как всегда.

— «Верно, мама исправила, — добрая моя!» — подумала Манюня.

У мамы было много знакомых. Манюня знала об этом, и она часто слышала, как маму приглашали, но мама редко куда-нибудь ходила: все со своей дочуркой сидит или гуляет с ней. Так и сегодня: вместо того, чтобы идти в гости, мама одела Манюню потеплее и пошла с ней гулять.

Во время обеда мама приискивала лучшие куски говядины для своей дочки. Когда подали пирог, мама подложила Манюне большой кусок, а себе оставила только маленький.

В этот день Манюня все это заметила и за всем этим внимательно наблюдала.

Вечером, раньше чем уложить дочку спать, мама посадила Манюню к себе на колени и накормила ее досыта. Манюне очень-очень спать хотелось; ей даже лень было самой ложку держать. Добрая мама не побранила ее за это и терпеливо продолжала поить ее чаем.

Тут Манюня вспомнила вопрос бабушки и расплакалась.

— Теперь я знаю, мама, почему я тебя люблю, — говорила она, уткнувши головку в колени матери. — Я люблю тебя, потому что ты добрая… потому что ты моя милая… потому что ты меня любишь…

Мама поцеловала дочку в лоб.

— А еще почему? — помнишь, я тебя учила?

Манюня опустила головку.

— Потому, что Боженька велел любить маму и папу, — сказала она тихонько, опуская глаза.

Эту ночь Манюня спала спокойнее.

НЕПОСЛУШНАЯ

Маленькой Параше подарили на именины канарейку. Девочка очень обрадовалась подарку. Она давно мечтала о том, чтобы иметь свою птичку-певунью.

— Мама, мама!.. Можно мне будет птичку выпускать из клетки, чтобы она порхала по комнате, как у Даши? Ты, мама, видела Дашину птичку: она из рук сахар берет, по всей комнате порхает и никогда не улетит на двор.

— Подожди, милая, — ответила мать, — твоя канарейка еще к тебе не привыкла; нужно, чтобы она полюбила свой домик, привыкла к нему — тогда только можно отворять дверцы и пускать ее на волю, и то в комнате, при затворенных дверях; сначала на несколько минут, потом на целый час. Птичка полетает, полетает — и вернется в клетку, зная, что ее там ожидает и семя, и водица, и сахар. Нужно, однако, чтобы она сперва привыкла.

Параша внимательно выслушала мать и обещала исполнить ее совет. Каждое утро она прилежно чистила клетку, сыпала свежее семя, наливала водицы и усердно ухаживала за своею любимицею. Дни проходили за днями, и Параша с нетерпением ждала того времени, когда птичка полюбит ее и привыкнет к своей клетке настолько, чтобы можно было выпускать ее в комнату.

— Не попробовать ли мне отворить дверцы? — думала Параша раз утром, — может быть, она уже привыкла.

Задумано — сделано. Не успела, однако, Параша отворить клетку, как птичка быстро вылетела и села сначала на спинку стула, потом на окно.

Параша ужасно испугалась. Верхняя форточка была отворена; если птичка увидит это, она наверное улетит на двор, тогда — прощай, моя канарейка! Параше жаль было птички, но и стыдно стало перед мамашей: обещала — и не сдержала слова.

— Птичка, птичка! — со слезами звала она, — вернись в клетку, я за тобою буду ухаживать, буду сахарку давать, сухарей покрошу… вернись…

— Тууи!.. Тууи!.. — запела канарейка в ответ.

— Птичка, дорогая птичка! — продолжала Параша, — будь паинькой… я тебя так люблю…

— Тууи!.. Тууи!.. — весело продолжала канарейка, порхая по комнате.

Параша бегала за ней из угла в угол, но поймать ее никак не могла: птичка сядет то на печку, то под кровать, то на окно.

— Канарейка! Канареечка! Вот тебе сахар!.. — сквозь слезы говорила Параша, выбиваясь из сил в погоне за птичкою.

Между тем птичка в открытые двери порхнула в другую комнату. Тут на полу лежала большая собака Гектор. Услыхав какое-то странное движение, Гектор поднял голову, насторожил уши… Канарейка, не чуя опасности, села на мягкую спину собаки. Гектор рассердился, вскочил и ловко схватил зубами смелую птичку.

— Гектор, не смей трогать!.. Гектор, сюда!.. Гектор, пусти!.. — кричала в отчаянии Параша.

Еще минута — и погибла бы Парашина птичка. К счастью, Гектор, напуганный криком Параши, выпустил свою жертву. Канарейка снова порхнула на окно, но она, верно, очень устала и испугалась, потому что, увидав клетку, тихонько спустилась вниз, села сначала на ее открытых дверцах, а потом вдруг вскочила в клетку.

Как обрадовалась Параша! Ее заплаканное лицо сразу повеселело. Она затворила дверцы, вложила между прутиками клетки большой кусок сахару и, повесив клетку на место, побежала к мамаше рассказать ей о своем приключении и просить прощения за то, что была непослушною.

С тех пор Параша больше канарейки не выпускала на волю и ждала, когда мама ей скажет, что птичка привыкла настолько, что можно ее выпускать.

ДАЛЬНИЙ ПУТЬ

«Папаша болен. Приезжайте немедленно к нам в Ялту».

Такого содержания известие принесли чуть свет в квартиру Пироговых. Иван Петрович Пирогов, по совету доктора, уехал недавно с женою в Крым, лечиться. В городской квартире остались только маленький Витя и его гувернантка Анна Ивановна. С нетерпением ожидал Витя каждое письмо матери. В письмах этих она сообщала ему о ходе болезни его отца. Вести были тревожные. Ивану Петровичу делалось все хуже и хуже.

Внезапно полученное известие ясно говорило, что нет больше надежды на выздоровление, — отец Вити, может быть, уже умирает.

Горько заплакал Витя, когда сообщили ему это известие. Он искренно, от всей души, любил своего отца и не мог себе представить, что его не будет, что он более не услышит его нежного, ласкового голоса, не увидит его доброго, исхудалого лица. Вспомнил Витя, как отец его, в то время, когда Витя был еще маленьким ребенком, каждый день, возвращаясь с работы домой, играл с ним, забавлял его и носил на руках. Неужели никогда более не обнимет его отец и не спросит растроганным, дрожащим голосом: «Витя, любишь ли ты меня»?

— Нет, нет, он не умер! Этого не будет, этого не может быть! — успокаивал себя Витя. Но зловещая телеграмма не выходила у него из мыслей.

Сильно билось сердечко Вити, когда, уложив в чемодан самые необходимые вещи, Анна Ивановна в тот же день отправилась с ним в дальний путь.

Дорога в Крым длилась долго, целые дни. Витя в вагоне сначала все плакал.

— Не плачь, Витя, — успокаивала его гувернантка, — Бог милостив; надейся на Него, но молись, да будет Его святая воля: Он лучше нашего знает, что нам необходимо, и посылает часто тяжелые испытания, ради нашего исправления.

Эти слова глубоко запали в сердечко огорченного мальчика. Он стал молиться за выздоровление отца, но, кончая молитву словами: «да будет воля Твоя»! — не мог не вздохнуть тяжело, думая со страхом: «что, ежели Господь возьмет к себе папу?» и сейчас же себя успокаивал: «нет, нет, папа выздоровеет!»

Молитву Витя повторял по несколько раз в день, и после каждого обращения к Богу ему делалось как-то легче и спокойнее…

Когда они, наконец, приехали в Ялту, Витя узнал, что отец уже несколько дней чувствует себя значительно лучше, и доктора уверяют, что теперь выздоровление пойдет скорым шагом.

— Я был уверен, что ты выздоровеешь, папаша, — сказал Витя. — Я даже совсем не боялся за тебя, но молил Бога спасти тебя.

Растроганный отец от души расцеловал своего сынишку и дрожащими руками благословил его.

Витя не перестал молиться и тогда, когда отец его окончательно поправился, и они, всей семьей, двинулись в обратную дорогу. Каждый день утром и вечером мальчик кончал свою молитву словами: «да будет воля Твоя!»

Только когда Витя вырос и возмужал, он понял вполне, как необходимо человеку переносить с благодарностью все, что Господь Бог ни посылает ему в жизни.

УРА! ПОБЕДИЛ!

Дедушка Михаил имел много забот и хлопот со своим крестником. Федька — так звали крестника — был мальчик смышленый, умный, расторопный, но при этом страшный лентяй и забияка. Учиться ему совсем не хотелось; несколько раз старый Михаил принимался учить крестника грамоте, но Федьке не сидится за книгою: вертится во все стороны, в окно смотрит, — наука его не занимает. Федьке хотелось бы скорее в сад, в поле, играть, шалить. По целым дням бегает он по полю, ничего не делая. Любимая игра Федьки, это — битва. Смастерил он себе из палки и красного платка знамя, вырезал искусно из дощечки саблю, и по целым дням бегает по полю.

— Прочь с дороги! — кричит он при этом изо всех сил, — солдаты идут! Направо! Налево! Марш!

Больше всего страдали от шалостей Федьки кусты и полевые цветы. Федька, в своих играх, считает их за неприятельских солдат и немилосердно уничтожает своею саблею…

— Ура! Победил! — кричит он каждый раз, когда бедный, беззащитный куст падает к его ногам под ударом сабли.

Как-то раз, вечером, Михаил стал рассказывать про куст колючего репейника, который рос на берегу небольшого ручейка за забором сада.

— Беда, какой колючий! — заметил он под конец своего рассказа.

— Подожди, — подумал Федька, — завтра же я нападу на него с моими солдатами и уничтожу в пух и прах!..

Действительно, на следующее утро Федька встал раньше обыкновенного и, вооружившись своею саблею, отправился «в поход» на куст репейника.

— Что, голубчик, не думаешь ли ты и меня кольнуть? — посмеивался он над бедным кустом, не предчувствовавшим скорой гибели.

— Раз, два, три, пли! — командовал Федька сам себе и со всего размаху ударил саблей в куст.

Но беззащитный, смирный репейник оказался очень грозным неприятелем: несколько его веток, от сильного удара Федькиной сабли, полетели прямо в лицо храброго героя и поранили его своими колючками.

— Ай! ай! — закричал Федька, бросая на землю саблю и знамя.

Все лицо мальчика покрылось красными пятнами. Бедный Федька не знал, куда деваться от боли и что делать, чтобы эту боль уменьшить. Идти домой, к крестному, ему было и стыдно, и совестно. Он присел в поле и заплакал.

Весь день не показывался Федька на глаза Михаилу, но к вечеру не вытерпел, — побежал домой и с слезами на глазах рассказал старику о своем горе.

Добрый старик покачал только головой, назвал Федьку «шалуном» и сказал, что это ему наука на будущее.

Принял ли Федька к сердцу эту «науку», — наверное не знаю. Кажется, однако, что принял, потому что вскоре после этого он поступил в школу и стал одним из лучших учеников.

НЕ ЗАСЛУЖИЛ

I

Таня доканчивала вязать чулки, которые она готовила в подарок бабушке, к рождению, как вдруг к ней подошел младший брат, Павлик.

— Таня, Танечка, дорогая, — обратился он к сестре, — помоги мне написать письмо к бабушке с поздравлением.

— Ведь ты, Павлик, уже написал письмо, — заметила Таня.

— Да, но оно написано карандашом и большими печатными буквами; я, ведь, не умею еще писать иначе, а мне бы хотелось, чтобы мое письмо было написано так, как твое: во-первых, чернилами, а во-вторых — такими маленькими писанными буквами. Вот ты мне, Танечка, и помоги: води мою руку, а я буду писать.

Таня пробовала уговорить брата, чтобы он лучше отослал свое письмо так, как оно есть: хотя в нем буквы большие, неуклюжие, неровные, но зато все они написаны им самим, без посторонней помощи. Павлик, однако, не дал себя уговорить и продолжал просить сестру, пока та, наконец, не согласилась.

Отложив чулок в сторону, Таня уселась рядом с Павликом, который держал уже перо наготове, взяла его руку в свою и стала водить по бумаге.

«Дорогая бабушка! — писала Таня. — Поздравляю Тебя с днем Твоего рожденья и желаю Тебе здоровья, счастья и всего лучшего.

Любящий внук Павлик».

Глядя на ровно и мелко написанные строчки, Павлик запрыгал от радости.

— Вот-то бабушка обрадуется! — говорил он…

II

Бабушка действительно обрадовалась, получив письмо внука. Она сидела, по обыкновению, у камина и читала большую книгу с жизнеописаниями святых, когда подали ей письмо внука. Она сейчас же отложила книгу, прочла письмо и очень удивилась, что шестилетний Павлик научился так хорошо писать. В тот же день бабушка приготовила для прилежного внука подарок и послала ему этот подарок при длинном письме.

«Я очень рада твоим успехам, — писала бабушка в письме. — Я не думала, что мой маленький Павлик умеет уже писать чернилами, так хорошо, чисто, ровно и мелко. Я была убеждена, что Павлик все еще пишет одним карандашом, и то только крупные, печатные буквы. Надеюсь, что письмо с поздравлением написано самим Павликом, без посторонней помощи, и посылаю в подарок прилежному внуку чернильницу, перо и почтовую бумагу с его вензелем».

Когда мать прочла Павлику это письмо и подала ему подарок, мальчик весь покраснел, опустил глаза и не хотел дотронуться до присланного пакета.

— Что с тобою, Павлик? — спросила мать.

— Мне… мне… стыдно, — сквозь слезы проговорил Павлик. — Нет, мама, отошли этот подарок бабушке… потому что я… не сам писал письмо… А вот теперь-то я сам напишу, хотя и печатными буквами и карандашом… Я попрошу у бабушки извинения.

Так он и сделал.

Письмо было написано не так красиво, как первое: буквы были большие, кривые, — но бабушке это другое письмо доставило еще больше удовольствия, нежели первое, и она написала Павлику в ответ, что теперь он может спокойно принять присланный подарок, так как он заслужил его и собственноручным письмом, и чистосердечным сознанием в своей вине.

ПРОКАЗНИЦЫ ЖЕНЯ И НАДЯ

Месяц уже, как Ивановы переехали с дачи, но ни Женя, ни Надя нигде не показываются, даже на улицу не выходят. Им стыдно, страх как стыдно. Знаете почему? Я вам расскажу.

Женя и Надя пренепослушные, их так и прозвали «шалуньи-проказницы».

В самый день переезда с дачи, увидели они у забора большое каменное колесо. На этом колесе повар с большой дачи каждое утро точил кухонные ножи.

— Давай, Надя, будем и мы точить, — говорит Женя.

— Отлично! — отвечает Надя.

Пошли в кухню просить ножей. Кухарка на них закричала:

— Что вы, что вы, дети! Разве ножи игрушка?

И она заперла под ключ все ножи.

Пошли Женя с Надей и думают, как быть.

— Попробуем без ножей, — говорит Женя.

— Попробуем.

Вместо ножей, Женя положила на колесо свои пальцы. Надя повернула колесо.

— Отлично, — говорит Надя, любуясь, как пальчики скользят по поверхности колеса. — И ножей не надо.

— Ну, а теперь я буду ножом, а ты верти, — заметила Женя.

Вертели шалуньи, вертели, точили ножи, точили, и не заметили даже, как у них пальцы распухли.

Женя первая почувствовала боль в кончике пальцев и посмотрела на руки.

— Боже мой! какие пальцы! Красные, толстые, опухшие, в крови — а боль становится все сильнее и сильнее.

Бегут девочки домой с громким плачем, рассказывают, что случилось, обещая, что никогда больше шалить не будут, и просят помочь их горю.

Позвали доктора. Посмотрел доктор пальцы Нади и Жени, покачал головою и прописал мазь.

— Перевязать пальцы и целый месяц не снимать с рук повязки! — сказал он серьезно.

Целые две недели болели руки у проказниц, ночью не давали заснуть ни на минуту. Другие две недели, хотя боль уменьшилась, но пришлось ходить с перевязанными пальцами. Вот и стыдно теперь Жене и Наде. Никому они не показываются, а если кто из знакомых к ним придет, девочки прячут руки. Им неприятно, когда их спрашивают, почему у них завязаны пальцы, потому что тогда приходится рассказать о своей шалости.

ПЕРВЫЕ ШАГИ ПО ЛЬДУ

— Анюта, Анюта! — кричал Боря, вбегая в комнату сестры, — мы сейчас были с мамой у доктора: он сказал, что сегодня тебе можно покататься на коньках.

Радость Анюты не имела границ; для нее не было большего удовольствия, как кататься по льду. Надо сказать — она мастерски справлялась с коньками, но — вот беда: на праздниках Анюта сильно простудилась и более двух месяцев провела в постели. Подаренные ей на елку коньки пролежали все это время без употребления.

Зима уже кончалась; солнце все сильнее и сильнее стало пригревать землю, белый пушистый снег, подмоченный водою, местами почернел, когда наконец доктор позволил Анюте выходить на улицу.

— А на каток нельзя? — спросила Анюта.

— Ни-ни-ни! — сказал смеясь доктор. — Сперва надо совсем поправиться, окрепнуть, тогда уж пойдете кататься.

И вот настал, наконец, этот желанный день; Боря первый известил сестру о позволении доктора.

Мигом оделась Анюта, положила в мешок коньки и пошла звать брата.

— Я тебе готовлю сюрприз на льду! — кричал тот радостно. — Иди, я туда приеду…

— Как приедешь? — с удивлением переспросила Анюта.

— А вот сама увидишь!

Анюта отправилась на каток одна. За ней побежала ее верная собачка Мушка. Собачке тоже, как видно, хотелось погулять по льду: она ведь за все время болезни Анюты не отставала от ее кровати и не выходила почти совсем на улицу.

Спустя несколько минут, Анюта была уже на льду и подвязывала коньки.

— Подожди, Мушка, — говорила она собачке, — увидишь, как славно твоя барышня покатается на новых коньках…

Мушка сделала вид, будто понимает, что ей говорят, и завиляла хвостом, Анюта между тем встала и хотела пуститься быстрым ловким раскатом вперед; но, странно!.. Вся ее прежняя ловкость пропала: она еле-еле двигалась. За болезнь ее ноги ослабли и совсем не слушаются. Анюте пришлось держаться за забор, чтобы не упасть. Первые после болезни шаги на катке были неудачны.

— Хоть бы Боря пришел, помог, — думает Анюта, — обещал сюрприз, а его совсем и нет.

На глазах у девочки показались слезы, а тут, словно нарочно, Мушка, не понимая, в чем дело, лает на коньки, будто они виноваты в этой неудаче. Напрасно Анюта кричит на Мушку: она не перестает лаять.

— Тиру-тиру!.. Стой, лошадка! — послышался вдруг издали голос Бори.

Не успела еще Анюта опомниться, как к самому забору подбежал на коньках Боря, а с ним его любимый Плутон; у собаки к ошейнику привязаны веревочные вожжи, и Боря лихо правит за кучера.

— Пожалуйте, сударыня, — экипаж подан! — кричит Боря сестре. — Становись скорее сзади, — продолжал он, еле сдерживая ретивого коня своего, — обхвати меня руками, а муфту дай Плутону, он ее в зубах и понесет. Вот так. Теперь держись крепко. Готово?

— Готово.

— Ну, лошадка! трогай! — крикнул Боря.

Плутон полетел по скользкому льду, таща за собой и Борю, и Анюту.

— Ах как хорошо! — говорила Анюта, еле переводя дух от скорой езды.

Они бежали так скоро, что Мушка никак не могла их догнать: она отстала далеко от детей, и только ее громкий лай слышен был вдали.

Несколько раз проехали дети по катку. Анюта раскраснелась, шляпа у нее съехала на затылок, и пальто так вздернулось, что волан платья летал по ветру; она была в полном восторге.

— Ну, лошадка, пора тебе отдохнуть, — заметил Боря, останавливаясь у забора.

Потом, отвязав вожжи, он вынул из кармана кусок пирожного и накормил усталую лошадку.

— Спасибо, Боря, за сюрприз! — говорила Анюта, отвязывая коньки, — а завтра покатаешь?

— Завтра, пожалуй, не придется уж больше кататься, — заметил Боря, — солнце так сильно пригревает, что на каток пускать, пожалуй, не станут.

Боря не ошибся. На следующий день была оттепель, и каток закрыли. Анюте так и не пришлось больше кататься на своих новых коньках, но, тем не менее, девочка не очень горевала: она была рада, что первые ее шаги по льду после болезни, благодаря Боре, вышли такие удачные.

РЫБАК КОСТЯ

Было еще рано, когда Костя с отцом своим отправился на берег реки ловить рыбу. В одной руке у Кости была удочка, только накануне привезенная отцом из города, в другой — кувшин, в который он хотел бросать пойманных рыбок. Отец сел в лодку и отправился на середину озера. Костя же остался на берегу и, усевшись на высоком пне, закинул удочку в воду. Долго, долго сидел Костя, несколько раз вынимал он удочку из воды, — но рыбка что-то не клюет. Снова опустил он удочку и сидит неподвижно, все думая, что, ведь, клюнет же наконец какая-нибудь рыбешка.

И замечтался Костя. Припомнилась ему сказка про старика-рыбака и про золотую рыбку, которая человечьим голосом говорила и разные чудеса творить умела. Вспомнил он, что рассказывала ему про эту рыбку старушка-няня и что потом еще раз прочла ему из книжки с картинками любимая им бабушка. Припомнил он и — как рыбка в невод попалась, как просила отпустить ее в море, как старик пустил ее, не взяв никакого выкупа, как затем старуха его бранила, как послала старика просить у рыбки сначала новое корыто, затем избу; как потом побранила его и сказала: «Не хочу быть черной крестьянкой, хочу быть столбовою дворянкой», и не довольствуясь этим — пожелала быть царицею; когда рыбка все ее прихоти исполнила — еще раз послала она старика к рыбке. «Не хочу быть вольною царицей, — говорила старуха, — хочу быть владычицей морской, чтобы жить мне в океяне-море, чтоб служила мне рыбка золотая и была б у меня на посылках». Старик не осмелился противиться воле старухи, пошел к синему морю, стал кликать рыбку и передал ей желание старухи. Рыбка ничего не сказала, лишь хвостом по воде плеснула и ушла в глубокое море; старик ждал-ждал, но не дождался и вернулся домой к старухе. Тут видит он — перед ним опять старая землянка, на пороге сидит его старуха, а перед нею разбитое, старое корыто.

Вся эта сказка, как-будто в действительности, прошла теперь перед глазами Кости. Мальчик глядел на гладкую поверхность воды, и ему, видимо, не хотелось расстаться со своими мечтами…

— А что, если бы вдруг я поймал такую же золотую рыбку? — подумал вдруг Костя, — что бы я мог у нее попросить? Новые игрушки? — Да их у меня много. Платье новое? — У меня все платья хорошие. Папа и мама меня любят, и все у меня есть… Нет, если бы рыбка у меня спросила — чего я хочу, я бы ей ответил, что хочу, чтобы все у меня осталось как и до сих пор, чтобы я всегда так же был счастлив, как теперь, — ничего больше не желаю…

В эту минуту Костя почувствовал — что-то тянет удочку вниз. Он быстро вытащил ее наверх и увидал, что его ожидания были не напрасны: ему удалось поймать рыбку. Правда, рыбка была не золотая и голосом человечьим говорить не умела, но Костя, как и тот старик в сказке, решил ее отпустить.

— Бог с тобою, рыбка, — сказал он, — ступай в синее море, гуляй там себе на просторе…

ВМЕСТО ИГРУШЕК

Очень приятную весть принесла детям рано утром горничная Маша: дача нанята и приказано собирать все к отъезду — через неделю решено уже уехать из города.

— Ура, на дачу! — закричали в один голос дети.

— Вот-то папа — голубчик, какой сюрприз для нас приготовил, — заметила Лиза, — надо его поблагодарить. Папа ушел сегодня так рано на службу, что мы не успели даже пожелать ему доброго утра.

— Знаете что? — прибавил Костя, — поблагодарим папу и вместе с тем напишем, что каждому из нас необходимо для дачи. Мне, например, очень нужна хорошая удочка для ловли рыбы и игрушечный револьвер. Без удочки и револьвера мне скучно будет на даче.

— А мне лошадка и труба, — заметил Петя.

— Мне поезд с вагонами и мячик, — добавила Маша.

— А мне новая кукла: со старой просто совестно гулять, — сказала Лиза.

— Мы употребим на покупку этих игрушек те деньги, которые мы накопили на зиму, — предложил Коля.

У детей были свои копилки. Они копили в них деньги, которые давал им каждое воскресенье отец.

— Это ваше жалование, — говорил, смеясь, Андрей Петрович, — копите его, а как настанет весна, можете себе купить каждый, что угодно. Деньги ваши, — вы в праве распоряжаться ими по вашему усмотрению. Только раньше нежели израсходовать их, сообщите мне, что именно хотите купить.

На эти-то деньги и решили приобрести игрушки для дачи.

— Давайте, напишем каждый на листке бумаги, что кому нужно, — сказал Костя. — Когда папа вернется, мы ему и передадим листки.

Сказано — сделано. Спустя несколько минут листки были готовы. Лиза и Костя написали старательно, чернилами; Петя, который только еще начинал писать, начертил карандашом большими печатными буквами слово «лошадка», а маленькой Маше Лиза помогла написать «мячик» и «поезд».

Как только Андрей Петрович пришел к обеду и, по обыкновению, уселся в кресле, дети обступили его со всех сторон, стали благодарить за то, что он исполнил их желание, нанял на лето дачу, и, вместе с тем, передали ему свои записки.

Андрей Петрович прочел внимательно все записки и сказал:

— Хорошо, дети, я куплю вам всем то, что вы просите, но…

— Но?.. — в один голос спросили дети.

— Но только мне уж придется тогда отказать этой старушке Куляновой, которой я обещал от вашего имени дать пять рублей.

И тут Андрей Петрович рассказал детям, как, возвращаясь домой, он встретил знакомую бедную старушку Кулянову, которая прежде частенько у них стирала, а теперь больна, ходит на костыле и ничего не может заработать.

— Я дал ей пока три рубля и прибавил, что и вы, вероятно, не откажетесь прибавить ей от себя. Но раз вы решили на ваши деньги купить себе игрушки, то конечно, это ваша воля, я в это вмешиваться не буду. В ваших копилках — ваши собственные деньги, и вы можете ими распоряжаться, как вам угодно…

Слова эти произвели на детей странное впечатление: все они — до тех пор веселые, смеющиеся — вдруг задумались.

Костя первый, точно немного сконфуженный, обращаясь к отцу, сказал:

— Знаешь, папа, я решил подождать с покупкою удочки и револьвера. А ты, папа, лучше уж отдай мои деньги Куляновой. Ей они пригодятся на дело…

— Мне тоже так особенно не надо куклы, — заметила Лиза. — В это лето я и старой куклой могу поиграть. Лучше отдам деньги Куляновой. Хорошо, папа?

Не, успела еще кончить Лиза, как точно также отказались от покупки подарков Костя и Маша.

— Ну детки, — сказал Андрей Петрович, — я вижу, у вас добрые, сострадательные сердца. Вы добровольно отказываетесь от игрушек, чтобы помочь бедной старушке — это хорошее дело, а хорошее дело никогда даром не пропадет. Но я все-таки не хочу лишать вас удовольствия: старушке Куляновой будет оказана помощь и без вас. Мне удалось поместить ее в богадельню. А вам, детки, за ваше доброе сердце, я решил подарить игрушки, которые вы желали иметь, и копилок ваших не трону. Пусть собранные вами деньги останутся у вас: авось, в самом деле, они понадобятся вам на другое доброе дело.

ЗА КУСОК ХЛЕБА И ЛАСКОВОЕ СЛОВО

акая вывеска появилась на главной улице города Саратова.

Доктор Замятин, до приезда своего в Саратов, был ассистентом одного из известнейших петербургских врачей. Несмотря на молодые лета, он сумел заслужить себе своими научными трудами большую популярность в среде медиков, между пациентами же — славу дельного, опытного хирурга.

Блестящая будущность, казалось, ожидала Замятина в столице. Еще год, два — и его наверное сделали бы профессором. Замятин, однако, предпочел блестящей будущности более скромную деятельность в провинций; когда ему предложили должность старшего врача в саратовской больнице, он тотчас же ее принял, распростился со своими товарищами и спустя четыре дня приехал в Саратов.

С свойственной ему энергией Замятин в первый же день по приезде в город нашел квартиру, купил мебель, расставил ее, распаковал, разложил привезенные инструменты — и на другой же день стал принимать больных. Конечно, прежде всего Замятин зашел в больницу, место будущей своей деятельности. Осмотрев ее во всех ее подробностях, он тут же наметил целый ряд необходимых улучшений.

Как-раз в ту минуту, когда Замятин направлялся к выходу из больницы, дежурный фельдшер заявил, что сейчас принесли на носилках тяжело больного старика.

— Жаль бедного, он, кажется, очень страдает, — прибавил фельдшер, — при этом, несмотря на лохмотья, которыми он прикрыт, мне кажется, что этот человек принадлежит к лучшему классу общества: у него очень благородное выражение лица и взгляд необыкновенно умный.

— Где же этот больной? — прервал его Замятин.

— Вот его только что внесли в комнату.

Молодой хирург бросил пытливый взгляд на лежавшего на носилках старика. Бедный едва дышал. Грудь его тяжело поднималась, костлявая, худая рука недвижно повисла на пол; черты лица выражали сильное страдание.

— Доктор… помогите… очень… очень… страдаю, — чуть слышно проговорил он, когда Замятин нагнулся, чтобы послушать дыхание больного.

Замятин встрепенулся. Голос старика показался ему знакомым. Он потер лоб рукою, как-бы желая что-то припомнить.

— Послушайте, — обратился он к больному: — не зовут ли вас Ульяшев?.. Не жили ли вы раньше в Казани?..

— Точно так, — ответил старик, широко раскрыв глаза.

Губы Замятина задрожали.

— Прошу этого больного перенести ко мне на квартиру, — сказал он. — Я обязан этому человеку многим, пожалуй всем… Я буду за ним ухаживать не как врач только, но и как сын… Прошу немедленно перенести его ко мне… Я иду вслед за носилками.

Слова эти были сказаны хотя дрожащим голосом, но энергично и громко. Приказание доктора было тотчас исполнено.

Кто этот загадочный старик? Откуда это знакомство молодого доктора с нищим в лохмотьях? Какая тайна кроется в поведении Замятина?

Тщетно старались саратовцы в течение целых двух месяцев найти ответ на эти вопросы. Замятин молчал и видимо избегал разговоров про своего первого пациента, никто же другой тайны не знал.

Замятин в точности исполнил свое обещание: он отдал больному старику лучшую комнату в своей квартире, приставил к нему отдельного слугу, сам подолгу сидел у его кровати и прилагал все старания, чтобы поставить старика на ноги.

Спустя месяц старик настолько поправился, что мог уже сидеть у открытого окна.

— Доктор, — обратился он раз к Замятину, — скажите мне, чем заслужил я такое необыкновенное внимание с вашей стороны? Вы ухаживаете за мною как родной сын, между тем — я решительно не припомню, чтобы я что-либо сделал для вас такое…

— О, вы сделали много… много… Может быть, вы забыли, но я не забыл, — ответил Замятин. — Припомните — это было давно, 23 года тому назад… Я был тогда бесприютным сиротою… только что лишился отца… остался без средств, даже без куска хлеба… Мне пришлось просить милостыни, но никто не давал мне ни гроша, все только кричали: «иди работать», — работы же никто не хотел дать… В отчаянии я сел на пороге одного богатого дома, голодный, измученный… Вдруг на пороге появилось двое нарядно одетых детей… Я хотел протянуть руку, попросить милостыни, но побоялся, чтобы они не прогнали меня или не сказали тоже: «иди работать». Дети — это был мальчик лет 11 и девочка лет 10 — оказались лучше других людей: увидав меня, они тотчас же расспросили, кто я, откуда, чего мне надо, вынесли мне кусок хлеба и сказали много ласковых слов… Мальчик, не довольствуясь этим, побежал к отцу и попросил его помочь бедняку…

— Да, да, помню… — прервал его старик. — Это был мой сын… По его просьбе, я оставил у себя бедного сироту и потом определил его в приют… Что с ним сделалось затем — не знаю… Но неужели этот нищий мальчик — это вы, доктор?

— Да… В приюте обратили внимание на мои способности, определили меня в гимназию, а затем в академию, доставили стипендию — и я сделался доктором… По выходе из приюта, я направился к тому дому, где жил этот добрый человек, который мне помог и сжалился над моею судьбою… Мне рассказывали, что дети его умерли, сам он разорился и уехал неизвестно куда… Я запомнил только фамилию его — Ульяшев — и в сердце моем запечатлелись черты моего благодетеля… И вот все, что я теперь делаю для вас, это только уплата долга «за кусок хлеба и ласковое слово»…

Старик Ульяшев скоро выздоровел. Замятин, однако, не хотел расстаться с своим «благодетелем»; старик до сих пор живет в доме доктора. Он нянчит его детей, которые не называют его иначе как «дедушкой».

ПЕРВАЯ ЛОЖЬ

В кабинете Андрея Павловича Бурова, перед диваном, стоял небольшой столик из красного дерева. Вечером, возвращаясь со службы, Андрей Павлович имел обыкновение садиться у этого стола. С газетою или книгою в руках, он проводил здесь время, иногда до поздней ночи.

Столик был покрыт старою, вязаною, белою салфеткою. При роскошном убранстве всего кабинета, салфетка эта, совсем простая, да притом сильно уже попорченная и во многих местах испещренная пятнами, бросалась поневоле в глаза и неоднократно вызывала недоумение со стороны знакомых и сослуживцев Андрея Павловича, которые навещали его довольно часто. Раз как-то зашел разговор о том, почему Андрей Павлович не купит другой, более изящной салфетки на стол.

— Нет, ни за что, — ответил решительным тоном Буров, — эта салфетка сделана руками моей матери, и я получил ее в подарок, будучи еще юношей; она составляет для меня дорогое воспоминание; я не соглашусь так легко заменить ее новою.

— Значит, вы никогда не намерены с ней расстаться? — спросил, смеясь, один из присутствующих.

— Отчего же? — ответил Андрей Павлович, — но я расстанусь с ней только тогда, когда моя дочь подрастет и научится рукоделиям настолько, чтобы собственноручно связать мне новую такую же салфетку.

Слова эти услыхала совершенно случайно единственная дочь Андрея Павловича — Нюта. Глубоко запечатлелись они в ее памяти. С этого дня она с нетерпением стала мечтать о том времени, когда будет в состоянии исполнить желание отца. Наконец, это время приблизилось. Нюту стали в пансионе обучать рукоделиям. Она училась чрезвычайно прилежно и в скором времени сделала такие громадные успехи, что учительница нашла возможным предложить ей начать какую-нибудь более крупную, самостоятельную работу.

— Вам предоставляется самой выбрать, что пожелаете связать: салфетку ли, прошивку для одеяла или подушки, мешок или что-нибудь подобное, — говорила учительница. — Предупреждаю вас, однако, Нюта, что работа должна быть сделана всецело вашими руками. Я ограничусь лишь указаниями, если вы где-нибудь ошибетесь, и советами относительно выбора узора.

Конечно, Нюта решила связать салфетку для отца. Она тотчас же заявила о своем желании учительнице, которая вполне одобрила ее выбор.

Не откладывая дела в дальний ящик, Нюта в тот же день принялась за работу. Приближался день ангела Андрея Павловича. Нюте непременно хотелось в этот день поднести отцу первый ее собственноручный подарок.

Она работала очень усердно, и не только в пансионе, в часы уроков рукоделия, но и дома — по вечерам, когда Андрей Павлович сидел в своем кабинете, погруженный в чтение.

Про затею Нюты знала одна только мать, но она ничуть не помогала дочке в работе, тем более, что и ей самой хотелось поднести отцу такой подарок, который всецело был бы сделан ее собственными руками.

Благодаря усердию Нюты, работа быстро подвигалась вперед. Она уже мечтала о том, как утром, в день ангела отца, она тайком проберется в кабинет, снимет со столика старую салфетку и положит новую, ее работы, и как удивится отец, увидев столь неожиданный для него подарок.

Накануне дня ангела салфетка была уже почти совсем готова. Осталось лишь окончить бордюр и выгладить все вязанье.

Как-раз в ту минуту, когда Нюта принялась за работу, кто-то позвонил, и горничная передала ей маленькое письмецо. Нюта сейчас же узнала руку Мани Калининой, одной из лучших своих подруг. «Пожалуйста приходи к нам сегодня — непременно приходи! — писала она. — Мы ждем. У меня в гостях: Таня Боброва, Настя Павлова и Зина Лавровская. Придут и другие. Будет очень весело. Пожалуйста, приходи».

Веселое общество, собравшееся у Мани, сильно манило Нюту к себе, но в то же время ей не хотелось бросать салфетку, которую надо было непременно окончить в тот же день. Как тут быть? Нюта знала, что у Мани будет очень весело и наверное так скоро снова не явится случай провести вечер с подругами. Но салфетка, салфетка!.. Неужели ее оставить? Нет, нет, надо непременно кончить! Несколько минут боролась Нюта сама с собою. В конце же концов она решила попросить маму окончить салфетку, самой же пойти к Мане.

— Мама, дорогая мама, — обратилась она к матери, — добренькая моя, выручи меня!

— В чем же дело? — спросила мать.

— Маня Калинина приглашает меня на вечер, а между тем у меня салфетка…

— Не готова, — досказала мать, — и ты поэтому просишь меня написать Калининой, что сегодня придти к ней не можешь. Да?

Нюта вся вспыхнула и опустила голову.

— Разве я не угадала? спросила мать.

— Нет мама, — тихонько ответила Нюта, — у Мани все будут, и Павлова, и Борова… Мне бы очень, очень хотелось провести с ними вечер…

— Так что же! Ты знаешь, что я всегда охотно позволяю тебе ходить к Мане. Иди!..

— Мамочка, а салфетка? Ведь сегодня последний день.

— Это уж твое дело: решай, как знаешь. Я не хочу говорить ни да, ни нет. Девочка твоих лет должна сама знать, как поступить.

— Я знаю, мама, знаю… Вот, мамочка, у меня есть к тебе большая, большая просьба. Мне осталось сделать всего четыре кружка у бордюра и выгладить салфеточку… Мамочка, добренькая, дорогая, выручи: кончай салфеточку за меня! Ведь остается сделать так немного!..

Мать как-то серьезно посмотрела Нюте в глаза и сухо, отрывисто сказала:

— Хорошо.

Голос матери показался Нюте грустным, дрожащим.

— Ты сердишься на меня, мама? — спросила она.

— Ничуть, — торопливо ответила мать. — Принеси салфетку. Я исполню твою просьбу и докончу работу.

Спустя минуту бордюр Нютиной салфетки был уже в руках матери, а Нюта, счастливая, веселая, побежала в детскую одеваться.

Вечер у Мани Калининой прошел чрезвычайно весело. Девочки хохотали, болтали и заговорились так, что не заметили даже, как прошло время и часы пробили одиннадцать.

Когда Нюта вернулась домой, Андрей Павлович сидел с женой в кабинете. Нюте, конечно, нельзя было спросить, готова ли салфетка. Она подождала несколько минут, потом, пожелав всем «доброй ночи», ушла в детскую. Усталая после веселых игр и болтовни, она скоро заснула и на следующее утро встала поздно. Ни отца, ни матери не было в это время дома. Салфетка, совершенно готовая, выглаженная, лежала на стуле у Нютиной кровати. Вероятно, мама, рано утром, когда Нюта еще спала, положила ее туда.

Нюта схватила салфетку и, пользуясь отсутствием отца, побежала в кабинет, сняла все книги со стола и покрыла стол «своей» работой. К одному углу салфетки она приколола маленькую записочку: «дорогому отцу от любящей дочери».

Ровно в 4 часа, Андрей Павлович вернулся со службы. По обыкновению он направился в кабинет, где в это время его ждала уже бабушка, тетушка и несколько гостей. Новую салфетку он сейчас же заметил и позвал Нюту к себе.

— Это твоя работа? — спросил он ее, положив руку на голову дочери.

— Моя, — живо ответила она.

— И ты ее всю сама сделала?

— Всю.

— Никто не помогал?

— Никто, папа.

Отец расцеловал дочку.

— Если так, то — спасибо, от души спасибо. Мне жаль расставаться со старою салфеткою, с которою связано столько воспоминаний моей жизни, но я все-таки с сегодняшнего дня спрячу ее в шкаф и буду каждый день любоваться твоею работою.

Сказав это, отец нежно привлек ее к себе. На глазах его показались слезы.

Гости один за другим, стали рассматривать вязанье и не находили слов для похвалы. На Нюту все эти похвалы производили чрезвычайно неприятное впечатление: она дрожала, опасаясь, что кто-нибудь заметит, что часть бордюра сделана другою, более опытною рукою.

Весь день Нюта была как-то растеряна, не знала, что говорить, что отвечать; каждый вопрос гостей о салфетке вызывал в ней дрожь.

Между тем Андрей Павлович с гордостью рассказывал одному гостю за другим о неожиданном подарке, который он получил от дочки, уверял всех, что салфетка, от первого до последнего кружка, вся ею сделана, и ласково целовал Нюту в голову. Подарок видимо обрадовал его.

Когда вечером Нюта, ложась спать, прощалась с отцом, он, сильно взволнованный, сказал:

— Спасибо, дочка, спасибо!.. Сегодняшний день один из лучших дней в моей жизни. Ты меня обрадовала твоим подарком, как никто в жизни. От души спасибо!..

Слеза медленно покатилась по его щеке. Нюта тоже расплакалась, и долго не могла успокоиться.

Во всю эту ночь она не закрыла глаз. Она чувствовала упреки совести за то, что солгала отцу, будто вся салфетка сделана ею, и будто никто ей не помогал, между тем как это была неправда. Перед ее глазами постоянно мелькали те части бордюра, которые были связаны матерью, утюг, которым она гладила салфетку, грустное лицо матери в ту минуту, как Нюта просила ее окончить работу за нее…

— О, зачем, зачем я вздумала пойти к Мане Калининой, зачем я не написала ей, что в этот вечер быть у нее не могу!.. — упрекала себя Нюта.

Она встала на следующее утро бледная, усталая. Глаза ее горели. Узнав, что отец в кабинете, она прямо направилась к нему. Он сидел на диване и любовался новою салфеткою.

— Папа, я желаю тебе что-то сказать, — обратилась Нюта к нему.

По лицу дочки Андрей Павлович тотчас же понял, что у нее есть к нему серьезное дело. Посадив Нюту возле себя, он тихо сказал:

— Слушаю. В чем дело?

Тут Нюта, громко рыдая, рассказала ему, что она вчера солгала, ответив на его вопрос, что никто ей не помогал, и подробно передала ему причины, по которым она салфетки не окончила сама.

Отец внимательно выслушал взволнованную дочку.

— Дитя мое, ты дурно сделала, что солгала и заставила меня тоже лгать перед другими, будто вся салфетка, от первого до последнего кружка, сделана твоими руками, — сказал он дрожащим голосом, — но твое скорое, чистосердечное сознание, вызванное не какими-либо внешними обстоятельствами, а одними укорами совести, искупает твой грех. Эта первая ложь пусть будет последнею в твоей жизни… Теперь забудь о салфетке; забудь ее и веселись как прежде…

Нюта горячо поцеловала отца в руку и отправилась в пансион: ей как-то стало легче, свободнее.

Когда Нюта вечером случайно проходила мимо кабинета отца, то заметила, что ее салфетка была снята со стола. Старое вязанье бабушки заменило снова Нютин подарок.

Но не надолго: в тот же день Нюта принялась за новую салфетку; она работала по утрам и по вечерам, употребляя на вязанье все свободные часы; никакие приглашения подруг не могли ее оторвать от работы; она перестала бывать у Мани, не выходила почти гулять, пока не окончила новой салфетки. Этот новый подарок она уже связала решительно весь сама.

Радость отца, когда Нюта ему поднесла свою работу, не имела границ. Он целовал ее и плакал и смеялся… Никогда в жизни Нюта не видела его таким.

ТЕЛЕГРАФИСТКА

удят колокола… Идет торжественная пасхальная заутреня… Все церкви битком набиты народом… В эту ночь никто не работает: все конторы, все заводы, все магазины и мастерские закрыты… Не закрыта только телеграфная станция. Там, несмотря на величайший в году праздник, кипит работа. В ярко освещенных комнатах телеграфной станции сидят две молодые девушки: одна у письменного стола принимает от публики депеши, другая — у телеграфного аппарата ровными ударами рукоятки «передает» содержание телеграмм…

На этот раз почти все телеграммы однообразны: в одной дочь поздравляет оставшуюся в далекой провинции мать с праздником, в другой муж шлет жене по телеграфу «Христос воскресе»; в третьей мать посылает детям на праздник свое благословение.

— Заутреня началась, — замечает, глядя часы, телеграфистка, сидящая в первой комнате. — Я думаю, до окончания заутрени никто нас не потревожит, и мы можем спокойно помолиться Богу и соединить наши молитвы с молитвами тех, которые теперь в церквах поют «Христос воскресе»…

— Да, я тоже думаю, мы можем теперь помолиться Богу, — отвечает из другой комнаты вторая телеграфистка, оставляя на время аппарат.

И обе девушки, набожно упав на колена, стали усердно молиться перед маленьким образом, висевшим в углу…

Молитва их была коротенькая, но не успели они еще кончить ее, как на лестнице послышались чьи-то тяжелые шаги и в комнату вошел седой, высокого роста мужчина, с загорелым, почти черным лицом, одетый бедно, в старое, поношенное, покрытое пылью платье.

— Извините, пожалуйста, — обратился он к усевшейся уже за столом первой телеграфистке, — извините, что я вас потревожил в такую ночь, но мне непременно надо послать спешную телеграмму на родину… Я думал, что поспею к Светлому Христову дню домой, шел день и ночь, почти без отдыха, но все же не поспел. Так пусть хоть семья моя знает, что я в дороге…

— У вас телеграмма написана? — вежливо спросила телеграфистка.

— Нет, барышня, не написана… Да, по правде сказать, я и писать-то разучился в эти 15 лет, которые я провел на чужбине…

— Пятнадцать лет! — воскликнула телеграфистка. — Да, это время большое!.. Вы, верно, далеко были отсюда?..

— Далеко, очень далеко занесла меня судьба, или, вернее, занесла меня моя собственная глупость, — грустно ответил незнакомец. — Видите ли, я жаждал богатства, золота: бросил жену, дитя и отправился за океан искать счастья… Я думал, что вернусь богачом, миллионером, а между тем возвращаюсь нищим…

И, закрыв лицо руками, незнакомец с глухим рыданием опустился на стул.

— Да, барышня, тяжелая моя судьба… Пятнадцать лет работал я, как каторжник, пятнадцать лет не видел праздника и накопил за все это время столько лишь денег, чтобы пешком добраться до дому!.. Да что тут много говорить: слава Богу, что все ж таки добрался до родины, что не умер на чужбине, не исповедавшись, не причастившись, как подобает всякому христианину… Но я напрасно только отнимаю у вас время, — прибавил он, — простите, ради Бога: когда человек пятнадцать лет не имел случая объясниться на родном своем языке, он с радостью готов зараз высказать кому-нибудь все свое горе… Так вот, барышня, позвольте уж вас просить составить телеграмму за меня.

— Что же вы желаете сообщить?

— Вот что, — и дрожащим от волнения голосом незнакомец начал диктовать: «Христос воскресе, дорогая жена и дорогая моя дочка. Отец ваш жив, возвращается домой, но не поспел к Светлому Христову дню и будет у вас через неделю. Помолитесь Богу…»

— Кому же адресовать телеграмму?

— Анне Петровне Гульяновой, в село Ошуровка…

— Гульяновой? — воскликнула взволнованным голосом телеграфистка, — так, значит, вы Иван Никифорович Гульянов, тот Гульянов, который пятнадцать лет назад исчез неизвестно куда?

— Точно так! Да вы неужели меня знаете?..

— Мне вас не знать! — сквозь слезы воскликнула телеграфистка. — Да посмотри же на меня, отец, ведь я Катя Гульянова… Я твоя дочка… твоя Катя…

— Катя? — крикнул незнакомец, — моя Катя? Моя маленькая, дорогая Катя?.. Да неужели же это ты?.. Да, да… Я вижу: и глаза-то матери, и нос, и волоса, — да, это ты, моя дочь, моя дорогая, моя ненаглядная дочь!..

И старик дрожащими руками схватил молодую девушку в свои объятия.

Несколько минут слышны были всхлипывания молодой девушки и ее взволнованного отца…

— А где же мать? Каким образом ты здесь? Как это ты сделалась телеграфисткой?..

— Мать умерла…

— Умерла?

— Она все ждала тебя, отец… На смертном ложе она благословила тебя и приказала мне любить тебя…

— Бедная, бедная моя Анна!

Он хотел еще что-то сказать, но слезы душили его; обернувшись к стене, несчастный разразился громким плачем…

* * *

В маленькой комнатке в четвертом этаже, в одной из отдаленных улиц, был приготовлен скромный пасхальный стол. Кулич, пасха, несколько яиц, кое-что из закуски — вот и все разговенье, заготовленное на праздник молодою телеграфисткою, которая занимала эту комнату.

Уже рассветало, когда телеграфистка вернулась домой разговляться.

На этот раз, — первый раз после многих-многих лет — она разговлялась не одна: с ней был старик-отец, пятнадцать лет назад уехавший в Бразилию и с тех пор не дававший о себе никаких известий…

Много пережила за это время молодая девушка.

После отъезда отца, она вместе с матерью переселилась в город, где мать принялась уроками музыки содержать себя и дочь…

Трудно было зажиточной раньше женщине привыкнуть к новой, неприглядной жизни, к усиленному труду, но чего бы она не сделала ради любимой дочери? Года, между тем, проходили за годами: Катя, успешно окончив гимназию, выдержала экзамен в телеграфистки. Началась новая жизнь; по настоянию дочери, мать бросила уроки и обе они жили на скромное жалованье, которое получала телеграфистка. И жилось им, несмотря на скудные средства, хорошо. Но вскоре Бог отозвал к себе старушку-мать. Дочь-телеграфистка осталась одна-одинешенька на Божьем свете.

С сегодняшнего дня — ее одиночество окончено: она неожиданно встретилась с отцом и они больше не расстанутся…

— Христос воскресе! — произнесла молодая телеграфистка, подходя к отцу.

— Воистину воскресе! — торжественно, поднимая к небу глаза, ответил старик…

Гудят колокола… По улицам снуют толпы веселого народа: все рады, все веселы, но никто не подозревает, что счастье их ничто в сравнении с тем чувством, которое переживают теперь, там на верху, в четвертом этаже, молодая телеграфистка и ее старик-отец…

ВАСЯ-БУЛОЧНИК

орько плакала Васина мать, снаряжая своего любимого сынишку в город, в ученье.

— Кабы не бедность наша горемычная, не отпустила бы я тебя к чужим людям, милого моего, ненаглядного! — приговаривала она, укладывая в узелок Васины вещи.

Отправить мальчика в город, действительно, пришлось поневоле.

У Ивана Хмурого семья была большая, детей много, и все мал-мала меньше, а кормить нечем. Вот они и решили послать старшего сына Васютку в столицу на работу.

— Пройдет года два, — утешали себя они, — кончит мальчишка ученье и сам себя прокормит, да, пожалуй, и отцу с матерью помогать станет!..

У Ивана Хмурого был в Петербурге земляк, булочник. К этому-то земляку и послали они Васю учиться. Сборы продолжались недолго. Кое-как, на последние гроши, снарядили бедные родители своего любимца, благословили, приказали быть прилежным, слушаться хозяина — и отправили в дорогу.

Приехал Вася в столицу, отыскал земляка и на другой же день начал работать в булочной. Таких мальчиков, как он, в пекарне было немало, но Вася сразу стал прилежнее всех. Не прошло и года, как земляк написал в деревню к Васину отцу, что сыном его он очень доволен и что, Бог даст, годика через три выйдет из него мастер на славу. Вася тоже не забывал своих родителей. Часто думал он об них, часто писал им теплые, сердечные письма. Старики читают эти письма, — не начитаются, а мать иной раз и всплакнет от умиления.

Раз, перед самой Пасхой, стоит наш Вася у печки, помогает подмастерью вынимать горячие булки, как вдруг входит сам хозяин.

— Вот, Васька, письмо тебе, никак из деревни, — говорит он, — на конверте написано: «очень нужное». Читай живей!

Схватил Вася письмо, быстро пробежал его глазами и радостно воскликнул:

— Батька на праздники в Питер едет!

Сладко забилось Васино сердечко. Два года не видал он своего отца, и вот, через несколько дней, он обнимет его, узнает, что делается в родной деревушке, как живет его дорогая мать, братья, сестры, соседи…

Вечером, когда все в пекарне улеглись спать, Вася еще раз внимательно прочел полученное письмо и… задумался.

Задумался он над тем, чем бы порадовать своего батьку, какой бы подарок поднести ему на Пасху. Денег у него набралось много, — целых три рубля. Часть их дал ему хозяин за старательность и хорошее поведение, часть получил он на чай от покупателей. Долго думал Вася, что бы купить отцу на эти деньги, и никак не мог решить мудреной задачи… Хотелось ему купить что-либо такое, что бы и отца крепко-накрепко обрадовало и стоило бы не очень дорого, — не дороже трех рублей.

В самую полночь надумал Вася — вовсе не покупать подарка, деньги полностью переслать матери, а отцу испечь кулич.

— Попрошу хорошенько подмастерья, — решил Вася: — авось, он позволит мне самому испечь кулич, и поднесу его батьке. Увидит батя, что я не без пользы два года проучился… А деньги-то матери в деревне ух как пригодятся!

На следующий вечер, когда другие мальчики ушли спать, Вася остался с подмастерьями. С разрешения хозяина он принялся за свой кулич… Живо свалял он тесто, сделал сверху крест из миндалинок, посадил кулич в печку и глаз не спускал с него все время.

В булочной сговорились ничего не показывать Васе — пусть сам печет!

Вася отлично сделал свое дело: кулич удался просто на диво: большой, мягкий, вкусный. Даже подмастерья не могли-бы испечь лучше.

На следующее утро Вася понес кулич батьке. И сказать нельзя, как обрадовался отец Васи, когда сын подал ему кулич своей работы! Крепко обнял он милого мальчика, расцеловал его и от радости прослезился…

Но не одну только радость отцу принес Васин кулич. Сам хозяин отведал его и, убедившись, что Вася в самом деле отлично справился с трудной работой, назначил ему с тех пор жалованье.

Жалованье-то это, положим, пока маленькое, — всего пять рублей, но Вася их целиком посылает матери, которой эти деньги составляют большое подспорье… Зато она только и думает о том, как бы ей поскорее повидать своего ненаглядного сынишку.

СКИТАЛИЦА

I

есколько лет тому назад мне случайно пришлось провести целый день в небольшом саксонском городе Вальдгейме. Я опоздал на поезд, и так как из Вальдгейма в Лейпциг поезда идут только один раз в сутки, то мне не оставалось ничего другого, как переночевать в единственной, существующей в Вальдгейме, гостинице.

Несколько свободных часов, остававшихся до вечера, я посвятил на осмотр города, в котором, впрочем, кроме тюрьмы — самой большой в Саксонии, ничего замечательного нет.

Проходя по улицам, я увидал большую раскрашенную афишу, на которой нарисован был яркими красками клоун, под ним же надпись: «Сегодня в цирке Бергмана большое представление с участием молодой русской наездницы Анюты».

Русская наездница в цирке маленького саксонского города — сильно меня заинтересовала. Я решил сейчас же купить билет и провести вечер в цирке.

Вальдгеймский цирк имел не особенно привлекательный вид. На большой площади за городом, место, отделенное досчатым забором, было покрыто большою парусиною, и под этой парусиною, вокруг так называемой арены, были поставлены простые, невыкрашенные даже скамейки. Первая скамейка называлась креслами, вторая стульями, пустое же пространство за второю скамейкою носило название «галлереи». Мне удалось получить «кресло».

Еще задолго до начала спектакля цирк наполнился публикою, состоявшею преимущественно из мелких вальдгеймских торговцев, крестьян из окрестностей города и нескольких военных.

Представление началось душу раздирающим исполнением нескольких музыкальных пьес доморощенным вальдгеймским оркестром. Затем на арену выступили клоуны и наездники в грязных, заношенных костюмах, выделывая разные прыжки на исхудалых, измученных лошадях, а один из клоунов, сверх того, ездил на слоне. Публика оказалась очень благодушною; она хлопала неистово после каждого нумера. Меня, видевшего в Петербурге лучших чуть не в целом мире цирковых наездников, не могли, конечно, интересовать эти третьестепенные наездники и исхудалые лошади. Я с нетерпением ждал лишь появления «русской наездницы Анюты».

Анюта, как видно, пользовалась в Вальдгейме известностью, потому что когда она выехала на арену верхом на некрасивой, маленькой казацкой лошадке, раздались такие бурные аплодисменты, что в течение нескольких минут нельзя было совсем расслышать звуков оркестра.

Костюм Анюты отличался большою оригинальностью: она была одета в темную, короткую юбку и белую рубашку; на голове же яркий, красный, с синими крапинками платок; в руках она держала тамбурин, на котором, стоя верхом на лошади, ловко аккомпанировала оркестру. На правой руке Анюты красовался блестящий браслет, на шее — бусы, в ушах — брильянтовые серьги. Что, однако, больше всего бросалось в глаза, это то, что Анюта ходила босиком.

Проехав два раза по арене, она схватила папироску, закурила ее, сняла уздечку с своей лошадки и, набросив на нее большую медвежью шкуру, ловким прыжком вскочила на своего рысака.

— Поезжай, дружок, поезжай! — кричала она по-русски, погоняя лошадь, и в то же время то прыгала на спине скакуна, то выделывала ловкие па, то садилась, то вставала. Что-то необыкновенное, живое, естественное, бойкое было во всех ее движениях. Хотя я часто бывал в цирке, мне никогда не случалось видеть такой страстной наездницы.

— Замечательно хорошо! неправда ли? — обратился ко мне мой сосед, старый, почтенный немецкий бюргер.

— Да, но почему это она держит папироску во рту? — спросил я.

— Как почему? Она ведь русская. Все русские женщины курят папиросы, — наивно пояснил мне сосед, — да и босая она потому, что в России большинство женщин ходят без сапог… У Анюты настоящий русский костюм. Я это знаю, потому что у меня племянник живет в России…

Напрасно старался я убедить моего собеседника, что его мнение неверно, — упрямый старик настаивал на своем.

Анюту наградили шумными аплодисментами, еще более шумными, нежели при ее появлении; но я заметил по ее грустному, измученному лицу, что эти овации публики ее отнюдь не веселят, что она скорее хотела бы вернуться в свою уборную, отдохнуть.

Молодая наездница меня очень заинтересовала. Мне хотелось узнать кто она, откуда и как попала она в захолустный цирк в Саксонии. В первый же антракт я отправился в конюшню цирка, где нашел Анюту у стойла своей быстрой казацкой лошадки.

— Вы — русская? Как же это вы попали сюда, в этот маленький немецкий городок? — спросил я ее.

Анюта вся покраснела и схватила меня за руку.

— Да, я русская, русская… Вы не можете понять, как я рада, что услышала мой родной язык… что могу поговорить с вами на этом языке… Знаете — я уже целый год не имела случая говорить по-русски… Тут все немцы…

Она говорила скоро, нервно, отрывисто, с каким-то странным воодушевлением.

— Но как же вы попали в этот цирк в маленьком саксонском городе? — спросил я.

— Это длинная, длинная история… да и грустная… здесь ее не рассказать… Зайдите сюда в следующий антракт, или, еще лучше, после представления… Мне бы самой хотелось поговорить… знаете, как-то сердцу становится легче, когда все расскажешь.

В это время раздался звонок, и молодая наездница, вспрыгнув на лошадь, выехала снова на арену.

II

После окончания спектакля в цирке я опять зашел в конюшню.

— Я жду вас с нетерпением, — сказала Анюта. — Я думала, что вы не исполните обещания…

На Анюте надето было теперь скромное, темное платье. После некоторых расспросов — кто я, откуда я, долго ли думаю остаться в Вальдгейме и т. п., Анюта рассказала мне свою историю.

— Я дочь казака, — начала она. — Родилась я на берегу Кубани, где у родителей моих была маленькая усадьба. Я была единственная у них дочь. Они меня очень любили, но не баловали; я должна была усердно работать, смотреть за хозяйством, исполнять все работы в саду, а иногда ездить в город продавать овощи. Раз, во время моего пребывания в городе, я услыхала, что туда прибыл цирк. Что такое цирк — я хорошенько не понимала, но из рассказов других торговцев я узнала, что в цирке дают представление наездники. Я с детства очень любила лошадей. Не хвастаясь могу сказать, что никто у нас не умел так отлично ездить верхом, никто не выделывал таких прыжков, как я. Соседи часто в шутку говорили, что мне следовало родиться казаком, а не казачкою… Мне удалось достать бесплатный билет в цирк. Странное, невыразимое чувство охватило меня, когда я вошла в это ярко освещенное здание, когда увидела в роскошных, по моим понятиям, костюмах всех этих наездников и наездниц. Затаив дыхание, я следила за всеми нумерами небогатой программы цирка, наблюдала за всеми движениями наездников и наездниц — и в этот же вечер решила, что мне не оставаться дольше в бедной казацкой хижине, что судьба требует, чтобы я сделалась такою же наездницей. Я воображала себе мою будущность в самых розовых красках. Если публика хлопает какой-то бездарной наезднице, все искусство которой состоит в том, что она, стоя на лошади, перепрыгивает через обручи, то какой успех, думала я, — ожидает меня: я ведь сумею исполнить в десять раз труднее упражнение, в состоянии на всем скаку лошади вспрыгнуть в седло, и могу выделывать, стоя на лошади, самые трудные прыжки…

Я не вернулась больше к моим родителям. В тот же вечер я отправилась к директору цирка и заявила ему о моем желании поступить в его труппу. Директор улыбнулся и ломанным русским языком, перемешанным наполовину с немецким, заявил мне, что если бы я была мужчина, он взял бы меня, пожалуй, в конюхи, но так как я — девушка, то не гожусь.

— Вы, может-быть, сомневаетесь, что я не сумею ездить так, как ваши артисты? Позвольте — я вам сейчас покажу…

И, отвязав мою лошадку, на которой я привезла в город для продажи овощи из нашего сада, я тут же на пустой площади перед цирком, показала удивленному старому наезднику несколько таких казацких упражнений на лошади, которых он, вероятно, никогда и не видывал.

— Гут, зер гут, очень карашо, — сказал он. После этого экзамена он охотно согласился принять мена в свою труппу.

В тот же день цирк уехал из города, а я и моя лошадка или, вернее лошадка моего бедного отца — вместе с ним.

С этого дня началась для меня новая жизнь. Сначала она нравилась мне своею новизною. Мне было приятно слышать похвалы, мне было лестно видеть восторг публики. Но скоро все это надоело, а зависть других наездниц, их колкие замечания — заставляли меня часто плакать. Притом мне ужасно надоела скитальческая жизнь цирка. Мы больше недели не останавливались в одном городе: все переезжали дальше и дальше. Побывав в разных городах России, мы отправились в Румынию, затем Болгарию, Австрию и вот теперь находимся в Саксонии…

— А о родителях ваших вы не имеете никаких сведений? — спросил я.

— Сначала я боялась им писать о себе, опасаясь, что они пожелают вернут меня домой, а потом я узнала, что мать моя умерла, отец же продал землю и поступил в услужение к одному казацкому офицеру в Петербурге. Я несколько раз писала в Петербург, но письма мои, к несчастью, не доходили. Я описывала в этих письмах мою горькую жизнь на чужбине и заявляла моему отцу, что готова сейчас же вернуться в Россию, если бы он согласился простить мне мое бегство.

В голосе Анюты при этих словах чувствовались слезы. Она хотела их удержать, но это ей не удалось, и бедная наездница разрыдалась…

Когда она немного успокоилась, я полюбопытствовал узнать — почему она ездит в цирке в таком странном костюме, босая и притом с папироской во рту?

— Это я делаю по требованию нашего директора, — объяснила мне Анюта. — Он находит, что мой костюм и папироска привлекают своею оригинальностью больше публики. Я было хотела противиться его воле и раз оделась так, как одеваются все другие наездницы, но директор прибежал ко мне в гардероб в страшном гневе и погрозил мне отказом. Мне ничего не оставалось, как покориться его требованию…

Много времени провели мы с собеседницей в оживленном разговоре. Мне стало жаль этой несчастной молодой скиталицы. Я записал фамилию ее отца и все нужные подробности, и обещал ей, что, по возвращении в Петербург, приложу все старания, чтоб разыскать старика-казака.

Обещание это я исполнил. После долгих хлопот, мне удалось найти отца Анюты в больнице. Я рассказал ему о дочери, о том, что она желает вернуться к нему. Сначала старик страшно рассердился, не хотел было и слышать про преступную дочь, но отцовская любовь взяла верх: он заплакал и стал умолять меня немедленно написать дочери, чтобы она приезжала…

* * *

Недалеко от Петербурга, близ деревни Паново, стоит посреди небольшого огорода маленький, уютный домик. В этом домике живет теперь старый казак с дочерью, бывшею наездницей. Нашлись добрые люди, которые доставили несчастному старику средства снова завести хозяйство. Анюта работает теперь с утра до вечера со своим отцом, надеясь, что усердным трудом ей удастся хоть сколько-нибудь загладить свое прошлое увлечение.

Никто бы и не подумал, что эта прилежная хозяюшка-казачка была когда-либо наездницей цирка.

Content

Сигизмунд Либрович
ЖИВЫЕ ПРИМЕРЫ
Рассказы для детей младшего возраста

ИСКРЕННО

ЗА ЧТО МАНЮНЯ ЛЮБИТ СВОЮ МАМУ

НЕПОСЛУШНАЯ

ДАЛЬНИЙ ПУТЬ

УРА! ПОБЕДИЛ!

НЕ ЗАСЛУЖИЛ

ПРОКАЗНИЦЫ ЖЕНЯ И НАДЯ

ПЕРВЫЕ ШАГИ ПО ЛЬДУ

РЫБАК КОСТЯ

ВМЕСТО ИГРУШЕК

ЗА КУСОК ХЛЕБА И ЛАСКОВОЕ СЛОВО

ПЕРВАЯ ЛОЖЬ

ТЕЛЕГРАФИСТКА

ВАСЯ-БУЛОЧНИК

СКИТАЛИЦА