Билл Сэмюэл

История Foyles. Книготорговец по случаю

Введение

На исходе XX столетия Кристина Фойл решила, что пришло ее время умереть. Восемьдесят девять лет она сама диктовала условия своей жизни и, судя по всему, не видела причин поступить иначе со своей смертью. В начале июня 1999 года она перестала есть и пить и через неделю скончалась в одном из старых аббатств Эссекса, где проживала в обществе своих котов. И через несколько месяцев я, бухгалтер, обученный вести счета, а не торговать книгами, удивляясь сам себе, подключился к управлению семейным бизнесом — книжным магазином Foyles, W amp; G Foyle Ltd.

Лет за шестьдесят до этих событий я постарался выбрать себе самых лучших бабушек и дедушек: пару из Юго-Восточного Лондона, водевильных актеров, от которых я унаследовал любовь к музыке и затаенное желание выступать на сцене, и пару из Ист-Энда, она — сирота из Шотландии, воспитанная в монастыре, он — книготорговец, и тоже в некотором роде шоумен, — от них я унаследовал страсть к книгам и умение ценить людей не за происхождение, а за то, каковы они есть.

Заполучив такое наследство, я шел по жизни извилистым путем — из Суррея через Данию, Африку, Ближний Восток и Карибы он привел меня на Чаринг-Кросс-роуд, к управлению дорогим моему сердцу, но умирающим семейным бизнесом.

Семейные компании интересовали меня всегда. Со времен промышленной революции они были и остаются основой экономики в большинстве стран. Некоторые из них — таких немного — в конечном счете выходят на биржу, но при этом теряют индивидуальность. Их целью становится выплата дивидендов акционерам, и отношения между владельцем и работниками меняются. Встречаются семьи, которые владеют бизнесом на протяжении многих поколений, но большинство оставляет дело через несколько лет или десятилетий — как говорится, «от деревянных башмаков до деревянных башмаков всего три поколения».[1] Атмосфера семейного бизнеса неуловимым образом отличается от котируемой компании или подразделения крупной корпорации. Обычно его владелец искренне заинтересован в судьбе своего детища и поддерживает личные отношения с персоналом. Он чаще увлечен не столько прибылью, сколько процессом работы. В этих воспоминаниях речь пойдет о бизнесе моей семьи, книжном магазине Foyles.

Кристина Фойл оставила после себя книжный магазин, не похожий ни на какой другой, — причудливое сочетание шарма, оскудения и эксцентричности. Она была бесспорным предводителем компании почти пятьдесят лет, а до этого долгие годы имела немалое влияние на своего отца, Уильяма Фойла. Она заправляла делами в эпоху расцвета и позднее, когда магазин медленно, но верно начал погружаться в хаос. За четыре года до своего столетия бизнес почти полностью пришел в упадок.

Кристина приходится мне тетей, а Уильям — дедом по материнской линии. Это не история семьи Фойл и не биография Уильяма или Кристины. Это мемуары, повествующие о моих отношениях с замечательным семейным бизнесом и двумя необычными людьми. Это воспоминания детства, переплетающиеся с недавними событиями и озарениями. Они субъективны, пристрастны, обрывочны и несовершенны. Часть воспоминаний со временем тускнеет, часть становится ярче из-за ностальгии, часть превращается в подсознании из действительного в желаемое. В этом повествовании есть и те, и другие, и третьи, это моя правда — то, что я хочу рассказать, прежде чем мой разум помутится от старости и я забуду главных действующих лиц.

Моя родня по материнской линии, Фойлы, обладает предпринимательской жилкой, которая передается из поколения в поколение. Мой прапрадед Джордж Фойл был дворецким сэра Томаса Макмана, лейтенант-губернатора Портсмута, который оплатил его образование. В 1843 году Джордж с семьей переехал из Портсмута в Хокстон, район в Ист-Энде Лондона, и, опираясь на опыт управления домашним хозяйством, накопленный в услужении у генерала, основал компанию Foyle amp; Co и занялся оптовой торговлей бакалейными товарами и заготовкой солонины для мясников в те далекие времена, когда еще не было холодильников. Мой прадед Уильям, его седьмой сын, женился на Деборе Барнетт, дочери еврейских иммигрантов из Восточной Европы и впоследствии возглавил семейный бизнес. Поскольку доходы могли прокормить лишь одну семью, компания должна была перейти к старшему сыну Уильяма, тоже Джорджу. Остальные пятеро сыновей Уильяма и Деборы оставили учебу в школе в шестнадцать лет, чтобы проложить собственный путь в мире.

Семейный бизнес продержался еще одно поколение, но четверо из пяти сыновей создали собственные предприятия, которые пережили его на десятки лет. Второй сын, Чарли, изобрел и запатентовал складную картонную коробку и основал успешную компанию Boxfoldia в Бирмингеме. Третий сын стал торговать мебелью и впоследствии продал свое дело одной из крупнейших розничных компаний в Англии, Great Universal Stores, принадлежащей Исааку Вольфсону. Два младших сына создали книжный магазин Foyles.

Бизнес, который в пору расцвета был, безусловно, одним из лучших книжных магазинов в мире, вырос из неприглядной кучи ненужных учебников на кухонном столе моей прабабушки. Уильям и Гилберт, пятый и шестой сыновья, решили поступить на государственную службу и накупили учебников, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам. Провалившись на экзаменах, они подали объявление, чтобы продать книги, и на него откликнулось так много желающих, что они купили еще учебников для перепродажи, а под склад поначалу использовали материнскую кухню. Они скупали книги повсюду, где могли найти, — на распродажах, у студентов и школьников, у частных лиц и в букинистических магазинах. Свой товар они собирали и доставляли на велосипедах. На одном из самых ранних фото, сделанном в 1903 году, они едут на велотандеме, а поскольку его грузоподъемность вызывает большие сомнения, подозреваю, что снимок сделан чисто в рекламных целях.

Через полгода они открыли свой первый букинистический магазин в Пекхэме, а спустя пару лет перебрались на Сесил-Корт, рядом с Чаринг-Кросс-роуд, лондонским раем для книголюбов. Еще через несколько лет им стало тесно в прежнем помещении, и они переехали на Чаринг-Кросс-роуд, не послушав друзей, которые говорили, что там и так слишком много книжных магазинов. Уильям Фойл жил ради книг и среди книг. Он помнил почти все названия и пускался во все тяжкие, чтобы раздобыть необычные или редкие экземпляры. С самого начала Foyles славился тем, что здесь можно было купить книги на самые диковинные темы, и магазин процветал. Лет за десять он стал самым крупным среди многочисленных книжных магазинов на Чаринг-Кросс-роуд, и в его ассортименте было более миллиона книг.

Уильям быстро понял: секрет успеха не только в том, чтобы иметь в запасе столько книг, сколько умещается на полках, но и в том, чтобы сделать магазин привлекательным для простых людей. Поначалу он торговал только подержанными книгами, стоили они дешево, и определенный процент воровства воспринимался как неизбежное. На архивных фото видно, как покупатели роются на книжных полках, выставленных прямо на улице. В большинстве книжных магазинов в то время было тихо, темно и неуютно. После переезда на Чаринг-Кросс-роуд Foyles провозгласил: «Приди и взгляни: пусть наши книги слегка потрепаны, но в них собрана вся мудрость мира».

В 1920-х годах бизнес переехал в здание, которое, когда я был ребенком, в семье называли просто «магазин». Магазин был частью моего детства, волшебным местом, где я полюбил книги. Обращенный фасадом на Чаринг-Кросс-роуд, он захватывал Манетт-стрит и занимал почти 2000 квадратных метров на окраине Сохо — вместе с пристройкой с северной стороны, где размещались издания в бумажных обложках и книги по теологии, и Домом художников, бывшим работным домом Викторианской эпохи, где с середины 1930-х годов обосновались клубы книголюбов. К этому времени Foyles, который провозгласил себя «величайшим книжным магазином в мире», превратился в огромный все разрастающийся лабиринт, набитый книгами, где кипела жизнь и работали три с половиной сотни человек. Его годовой оборот составлял около ста миллионов фунтов в нынешнем эквиваленте, и всем этим по-прежнему заправлял Уильям.

Когда я был маленьким, мне говорили, что мой дед владеет самым большим букинистическим магазином в мире. В четыре года я уже усвоил традиционные ценности среднего класса и немного стыдился этого — слово «подержанный» несло некое клеймо позора, и я бы предпочел иметь дедушку, который торгует новыми книгами. Впрочем, когда я впервые увидел этот необъятный магазин, в котором было куда больше книг, чем я мог себе вообразить, я подумал: «Вау!» И с тех пор я думал о нем именно так: «Вау!» Ранее те же чувства испытала моя мать. Вскоре после того как магазин переехал на Чаринг-Кросс-роуд, она, еще совсем кроха, стояла перед главным входом и говорила всем, кто заходил или выходил: «Я папина маленькая девочка!»

На протяжении трех поколений Foyles был семейным бизнесом. Проработав вместе двадцать лет, его основатели, Уильям и Гилберт, в то время оба уже с собственными семьями, разделили компанию на две части. Гилберт получил контрольный пакет акций Foyles Educational Ltd, которая снабжала книгами школы и колледжи, а Уильяму достался розничный бизнес, W amp; G Foyle Ltd. Позднее к Уильяму присоединились моя мать Уинифред, моя тетя Кристина и мой дядя Дик, а к Гилберту — его сыновья Эрик и Джон. Foyles оставался в семейной собственности в течение 115 лет.

Мой кузен Кристофер Фойл вошел в правление незадолго до смерти Кристины и, когда она умерла, стал его третьим председателем. Он уверенно вел Foyles через бурные воды книготорговли в начале XXI века, и под его руководством компания пережила второе рождение. Несколько месяцев спустя директором был назначен его брат Энтони. Он помог раскрыть ряд случаев мошенничества, которое приняло угрожающие масштабы в последние годы Кристины, после чего компания смогла отдать под суд управляющего и его помощника и заменить их новыми людьми. Я был третьим представителем третьего поколения, который вошел в правление. Это воспоминания о моем участии в семейном бизнесе.

1. Уильям

Уильям Фойл, «дедушка», родился в 1885 году в таунхаусе на Кертейн-роуд, в Шордиче, в лондонском Ист-Энде. Как писал Чарльз Бут в своей замечательной книге «Жизнь и труд населения Лондона» (Life and Labour of the People in London), в то время Кертейн-роуд в основном населяли те, кто перебивался «случайными заработками, от 18 до 21 шиллинга в неделю на среднюю семью, рабочие, бедные ремесленники и уличные торговцы», но здесь же встречались и «подонки общества, порочные, полукриминальные личности». Дедушка умер спустя семьдесят восемь лет в живописном аббатстве XII века — с двумя сотнями гектаров земли, одной из лучших частных библиотек в мире и «роллс-ройсом» в гараже.

За эти семьдесят восемь лет он, возможно, сделал больше, чем кто-либо другой, чтобы оделить простых людей книгами — через огромный магазин на Чаринг-Кросс-роуд с полками общей длиной без малого 50 километров, через отправку почтой по всему миру, через клубы книголюбов, которые за свою пятидесятилетнюю историю распространили десятки миллионов книг среди полумиллиона своих членов, и через библиотеки, поддерживая связь с тремя тысячами посредников в самых отдаленных уголках земного шара, в том числе в Палестине, Индии и Австралии. Единственным публичным признанием его заслуг был орден Эстонского Красного Креста. Орденом его наградили за то, что он дал денег на строительство больницы, когда узнал, что эстонцы не могут справиться с эпидемией туберкулеза. Возможно, когда-нибудь будет написана его биография. Но пока что перед вами не она.

Урожденный кокни, он сохранил характерный выговор до конца своих дней. Среднего роста, полный, с длинными седыми локонами, спадающими на плечи, и сияющими глазами, он был готов расхохотаться в любую минуту. Он курил гаванские сигары, и его всегда сопровождал их аромат. Сердечный, щедрый и забавный, он оказал на меня огромное влияние в детстве и юности. Он был умным и знающим и побуждал нас быть любопытными и задавать вопросы. Мы часто видели его — то в магазине, то в его прекрасном доме, в аббатстве Били, расположенном к западу от Молдона, в Эссексе.

В шестнадцать лет Уильям бросил школу и некоторое время работал клерком у сэра Эдварда Маршалла Холла, адвоката по уголовным делам, который коллекционировал старинное серебро. Иногда он отправлял Уильяма на аукционы, где тот и приобрел любовь к интересным книгам. Это продолжалось недолго — Уильям начал глохнуть, ему стало трудно следить за судебными разбирательствами, и он вместе с младшим братом Гилбертом решил сдать экзамены, чтобы поступить на государственную службу. А провал на экзаменах привел к созданию Foyles.

Уильяму было всего девятнадцать, когда, отправившись за книгами на Нью-Оксфорд-стрит, он познакомился с Кристиной Таллок и влюбился. Ее предки были мореплавателями с Шетландских островов, а она сама рано осиротела и воспитывалась в монастыре. Она приняла его за бедного студента и отдала книги, за которыми он охотился, за гроши. Он искал экземпляр «Анабасиса» Ксенофонта, название, которое она, получившая в монастыре лишь начальное образование, выговорила с трудом, и, конечно, саму книгу она не читала. Кристина была на три года старше Уильяма, и они происходили совершенно из разных социальных слоев, но с благословения ее опекуна, капитана, а позднее адмирала, сэра Ричарда Уэбба, в 1907 году они поженились, а в 1912-м у них уже родилось трое детей. Старшей была моя мать, Уинифред, Кристина, «тетушка Крисси», — на полтора года младше, а самым маленьким был Ричард, дядя Дик. Для моей матери и, думаю, для Дика Уильям был нежным и заботливым отцом, для Кристины — сухим, расчетливым и властным дельцом. Помню, как мать, прочитав мемуары Кристины, сказала: «Мне кажется, что у нас были разные родители». Все дети Уильяма в конце 1930-х годов обзавелись семьями и произвели на свет шестерых его внуков: моих сестер Тину, Маргарет и Джули, меня, и двух сыновей Дика — Кристофера и Энтони.

Уильям был великим новатором, и во времена его правления бизнес Foyles бурно развивался. После подержанных книг появились новые, потом издательство, потом клубы книголюбов, потом снабжение библиотек. Учебная литература привела к съемкам учебных фильмов и к созданию отдельной компании, Foyles Educational Ltd. Книги о музыке привели к появлению нотных изданий и музыкальных записей и в конечном счете — к продаже музыкальных инструментов, для чего был открыт еще один магазин на Чаринг-Кросс-роуд. Прочие виды деятельности включали галерею, чтение лекций и организацию развлечений, а также солидный портфель недвижимости, которая стоила куда больше, чем книготорговый бизнес.

В 1927 году Уильям Фойл опубликовал в Foylibra, корпоративном журнале Foyles, свою декларацию «Мои цели как книготорговца»:

1. Поставлять почти все Книги, которые выходят из печати или были изданы ранее.

2. Поставлять максимальное количество Книг максимальному числу людей, и для этого укомплектовать книжный магазин…

3. Специально обученным персоналом, который любезен, позитивен и всегда готов поделиться знаниями.

4. Иметь помещение как минимум 100 футов в длину, 100 футов в ширину и около 50 футов[2] в высоту, с галереей, огибающей здание, и стеклянным куполом — как в книжном пассаже Cole’s Book Arcade в Мельбурне.

5. Побуждать людей покупать и собирать Книги, чтобы каждому интеллигентному человеку было стыдно не быть начитанным и не иметь небольшую библиотеку.

6. Убедить всех книготорговцев объединиться, чтобы содействовать достижению цели, сформулированной в пункте 5.

7. Устраивать литературные торжества, обеды и другие мероприятия, где люди, интересующиеся Книгами, могут увидеть и услышать известных авторов — как делалось полвека назад.

8. Убедить книготорговцев и дружественные ассоциации выпустить миллионными тиражами брошюру, рассказывающую каждому члену общества об удовольствии и преимуществах, которые дает чтение Книг.

9. Прожить достаточно долго, чтобы осуществить эти планы, и не забывать о них в повседневных заботах бизнеса.

Примечательно, что слово «Книга» он везде пишет с прописной буквы. Также стоит отметить, что помещение, в которое Foyles переехал в XXI веке, расположенное в старом здании Центрального колледжа искусства и дизайна имени Святого Мартина, с центральным атриумом и галереей на первом этаже, выглядит именно так, как описано в пункте 4. Над лестничным маршем, который ведет из атриума туда, где стоят книги для детей, о путешествиях и образе жизни, начертано: «Добро пожаловать, книголюб, здесь ты среди друзей». Думаю, эта надпись понравилась бы дедушке.

В 1920-х годах Уильям открыл в Уэльсе филиал Foyle’s Welsh Depot (в августе 1930-го он был преобразован в Foyle’s Welsh Company Ltd), который выпускал каталоги новых, подержанных и антикварных книг на уэльском языке и предлагал покупателям «любые граммофонные пластинки», выпущенные в Уэльсе, и «широкий ассортимент уэльских карт, видовых открыток и комиксов». В 1928 году это привело к созданию компании Gwasg Cymraeg Foyle, которая издавала книги об Уэльсе на уэльском, а в 1930-м — к появлению Foyle’s Welsh Press (прямой перевод Gwasg Cymraeg Foyle), публикующей книги об Уэльсе на английском. Было создано и предприятие, которое просуществовало недолго, — Foylaphone, языковые курсы на виниловых пластинках. Они потерпели неудачу, не выдержав конкуренции с Linguaphone, созданными на двадцать лет раньше.

В 1935 году Уильям основал отдельную издательскую фирму, стопроцентное дочернее предприятие Foyles, John Gifford Ltd, названную в честь деда его жены по материнской линии. Несколько десятков лет она выпускала художественную и научно-популярную литературу, в том числе серию руководств по самым разным темам — от собаководства до выращивания грибов, и эти книги до сих пор встречаются в букинистических магазинах. Из художественной литературы были несколько ранних романов Урсулы Блюм, а из популярной — «Рецепты 1940-х годов» Айрин Вил.

Медицинский отдел продавал скелеты всех размеров студентам-медикам, а отдел товаров для рукоделия — чесальные гребни и рафию, клей и штопальные иглы, шерсть и вязальные спицы. Поток писем изо всех уголков земного шара помогал пополнять запасы отдела филателии, и сотрудницы отдела корреспонденции знали, что должны вырезать и сохранять все марки с конвертов.

При Уильяме Foyles стал внушительной силой на книжном рынке. Когда в 1935 году были опубликованы «Семь столпов мудрости» Т. Э. Лоуренса, Foyles подал заявку на 7000 экземпляров, и я уверен, что на тот момент ни одно издательство в Великобритании не получало более крупного заказа. В основе всех нововведений Уильяма и его идей по развитию бизнеса лежали любовь к книгам и восхищение их авторами. В 1948 году он учредил Поэтическую премию Фойла, лауреату причиталось 500 фунтов стерлингов — на тот момент это была самая крупная поэтическая премия в мире. Она присуждалась до самой смерти Уильяма, после которой Кристина решила положить конец этой традиции.

Уильям, которого в профессиональных кругах прозвали «Барнумом книготорговли»,[3] интуитивно понимал, что литература — это развлечение, и, чтобы покупатели возвращались в магазин вновь и вновь, нужно предложить им нечто большее, чем широкий выбор книг. Он любил людей, и ему нравилось доставлять им удовольствие. Говорят, в молодости он был так увлечен бизнесом, что порой забывал о своей семье, но он оставил после себя магазин, который знали и любили во всем мире. В моей памяти он остался одним из самых добрых и щедрых людей среди тех, кого я знал, человеком, способным вдохновлять других.

С самого начала он интересовался благополучием персонала. На одном из первых архивных фото запечатлен ежегодный пикник компании в 1912 году — тридцать человек, одетые попроще для вылазки на природу, сидят в немного напряженных позах, и на переднем плане — моя трехлетняя мать с огромным сенбернаром. Когда в 1928 году она начала работать в магазине, ей поручили организовать клуб для персонала. Она руководила его работой несколько лет и в этом же клубе познакомилась с моим отцом. В середине 1930-х годов Уильям купил в Эссексе деревенский дом на шесть спален в георгианском стиле, чтобы сотрудники компании могли проводить там праздники и уик-энды. Позднее Кристина продала этот дом, поскольку считала, что персонал обращается с ним без должного пиетета.

Как предприниматель Уильям обладал двумя редко сочетающимися качествами — он был новатором и при этом всегда поддерживал инициативу других людей. В 1930 году девятнадцатилетняя Кристина предложила организовать форум, где читатели могли бы встречаться с писателями. Уильям сказал, что ему нравится эта идея и будет здорово, если она воплотит ее в жизнь. Так появились литературные ланчи Foyles. Эта традиция продолжалась до XXI века — более семисот ланчей в течение семидесяти лет.

Когда в 1936 году Виктор Голланц основал Клуб левой книги, мой отец — за кружкой пива в пабе «Геркулесовы столпы» — предложил создать аналогичный клуб правого толка. Дедушка, как обычно, сказал: «Отлично, займись этим», и папа организовал Клубы книголюбов Foyles, которые со временем объединили полмиллиона человек — каждый из них ежемесячно получал одну книгу. Клубы были распущены в 1980-х — к этому моменту они успели продать более семидесяти миллионов книг, и вырученные средства позволили компании сформировать портфель недвижимости, который обеспечивал финансирование магазина до начала XXI века.

Как и большинство предпринимателей, Уильям переживал взлеты и падения, и временами ему требовалась поддержка банка. Как-то раз в пятницу понадобилось обналичить чек, чтобы выплатить зарплату, но кассир в банке сказал, что на счете недостаточно средств, и отправил визитера в кабинет управляющего. Тот оказался несговорчивым, и Уильям сказал: «Но сегодня мой день рождения». «Что ж, — ответил управляющий, — денег я вам дать не могу, но обедом угощу». И они отправились обедать, скорее всего, в любимый ресторан Уильяма над пабом «Подкова» на Тоттенхэм-Корт-роуд. Вернулись они в прекрасном расположении духа, и Уильям показал кассиру два больших пальца — за спиной управляющего, который удалился к себе в кабинет. Доверчивый кассир выдал деньги, а в понедельник Уильяму позвонил разъяренный управляющий: «У меня в ежедневнике записано, что ваш день рождения был в марте!» Но он опоздал, зарплата была выплачена.

В то время подход банков к клиентам был куда более индивидуальным. Когда в конце 1930-х годов появился новый филиал банка Barclays на Оксфорд-стрит, 5, Foyles и все совершеннолетние члены семьи Фойл открыли там счета. Когда мне исполнилось двадцать, я сделал то же самое и держал деньги в этом банке на протяжении тридцати лет. Привратник называл меня «мистер Билли» — даже когда я стал старше. В те годы, когда я жил за границей и приезжал в Великобританию во время отпуска, одним из первых мест, куда я звонил, был, конечно, банк. Не раз случалось, что после просьбы связать меня с помощником управляющего, оператор, помедлив секунду, спрашивал: «Это мистер Сэмюэл?» Потом я узнал, что он слеп и обладает феноменальной памятью на голоса.

Хотя сегодня отношение к клиентам изменилось не в лучшую сторону, банки по-прежнему пользуются тем, что люди неохотно переводят счета в новое место. Когда я начал участвовать в работе Foyles, я заглянул в договор с банком и обнаружил, что уже почти сто лет Barclays берет с нас три процента комиссии за операции по кредитным картам. Я позвонил в банк и сказал, что это грабеж, и они предложили снизить комиссию до двух процентов. Я сравнил тарифы и перевел наши основные счета в Lloyds, который предложил мне 1,25 процента. Мне позвонил региональный директор Barclays, и, когда я объяснил, почему мы ушли от них, он сказал: «Но мы бы тоже снизились до 1,25 процента». «Какая досада для Barclays, что вы этого не сделали», — ответил я.

Уильям был бесспорным главой бизнеса с начала 1920-х годов, когда он и Гилберт разделили компанию на две части, до конца 1940-х, когда он официально передал бразды правления Кристине, хотя и оставил за собой кабинет на втором этаже и продолжал влиять на ведение дел еще лет десять, а то и больше. В начале 1950-х он решил подарить свои акции детям, чтобы избавить их от наследственных пошлин, которые теперь называют налогом на наследство. Он твердо верил, что управлять семейным бизнесом должен один человек — возможно, здесь сказались стратегические разногласия с Гилбертом, с которым они долго были равноправными партнерами. Поэтому шестьдесят процентов акций он отдал Кристине, своему очевидному преемнику. Дик, который посвящал семейному бизнесу все свое время, получил вдвое меньше, а моя мать — тысячу акций, примерно восемь процентов. Она уже не работала в компании и была замужем за человеком, мягко говоря, ненадежным в денежных делах. Дохода от этого небольшого пакета акций хватало, чтобы содержать семью, но было недостаточно для того, чтобы мой отец мог пуститься в предпринимательские авантюры. Спустя год или два Дик умер, оставив равные пакеты акций двум своим сыновьям. Через шестьдесят пять лет такое дробление акций привело к неизбежному результату — продаже семейного бизнеса.

Уильям и Гилберт создали дело без стартового капитала, и компания никогда не искала внешних инвестиций. Из груды книг на кухонном столе она за несколько десятков лет превратилась в «величайший книжный магазин в мире», и ее развитие осуществлялось только за счет накопленной прибыли. Предпринимательский гений Уильяма создал розничный бизнес, компанию, которая не просто торговала книгами, но занималась массой других вещей. Дедушкой двигало не желание делать деньги, а стремление обеспечить как можно больше людей самыми разными книгами, и, идя к этой цели, он стал богатым человеком.

До начала 1940-х годов Уильям и его жена жили в Илфра-Лодже, уютном викторианском особняке в Ист-Финчли. Как и многие выходцы из Ист-Энда, он любил отдыхать в Эссексе, где держал небольшую парусную яхту в верховьях реки Крауч, в деревне Фэмбридж, чуть выше Бернема по течению. Он обожал ходить пешком и часто отправлялся на дальние прогулки по болотистым равнинам Эссекса. Во время одной из таких прогулок он набрел на аббатство Били и влюбился в него с первого взгляда. Он сделал предложение тогдашнему владельцу, который поначалу отказался, но в 1943 году не устоял под напором Уильяма и согласился продать аббатство за четыре тысячи фунтов. К тому времени Уильям был готов перебраться в сельскую местность и вести более спокойную жизнь, но при этом взвалить на себя груз ответственности за средневековое имение, нуждавшееся в серьезной модернизации. В 1946 году, когда я впервые побывал там, часть территории все еще освещали газовые фонари, а в доме не было водопровода.

Аббатство Били построили в конце XII века монахи ордена премонстрантов. В 1539 году, после второй волны секуляризации монастырей в эпоху Генриха VIII, его продали в частные руки. Многие строения были разрушены, но в центральной части аббатства сохранилась так называемая грелка, отапливаемая комната, где находился камин, единственный источник тепла. Наверху была спальня, а к ней примыкал дом собраний духовенства, где обсуждались важнейшие дела монастыря. В эпоху Тюдоров, вскоре после секуляризации, здесь построили еще один дом, чтобы сделать аббатство пригодным для семейной жизни. Это был прекрасный загородный дом с изящными пропорциями, окруженный парком площадью около пяти гектаров, частично в регулярном стиле, но все больше походившим на дикие заросли по мере спуска к реке Челмер, по которой приливная волна из Северного моря поднимается почти на милю по течению выше Молдона.

К северу от дома есть родник, откуда дом снабжался водой: здесь берет начало ручей, который течет вдоль главной аллеи, и там, где он впадает в реку, с топкого берега открывается великолепный вид на окрестности. Уильям поставил там скамью, и детьми мы часто сидели и смотрели, как меняется вид и настроение реки. Во время отлива это медленный мутный ручей десятиметровой ширины, который незаметно движется слева направо, во время прилива — величественный водный путь размахом тридцать метров и более, а после ливней — мощный бурный поток, который подхватывает ветки и мелкий мусор и несет их к морю. По его поверхности скользят лебеди, и среди равнин Эссекса они почему-то выглядят более внушительно, чем их собратья на Темзе, принадлежащие Британской короне. Река протекает через Челмсфорд, который обязан ей своим названием, через пашни и пастбища и постепенно тает на горизонте слева. Впереди она отделяет парки аббатства Били от болотистых равнин, которые окружают гольф-клуб Молдона, справа — исчезает под железнодорожным мостом Викторианской эпохи.

Вход в дом находится на углу, там, где старое здание в нормандском стиле примыкает к «новому» деревянному дому, построенному в эпоху Тюдоров. Из небольшого вестибюля каменные ступени ведут в грелку, теплую комнату примерно двенадцать на шесть метров, сводчатый потолок поддерживают три колонны из пурбекского мрамора. По ступеням справа можно подняться в небольшую уютную тюдоровскую гостиную-столовую, где проводила большую часть дня бабушка. Подозреваю, что аббатство и необходимость управлять им обескураживали ее, и она предпочитала сидеть и читать в самой маленькой комнате в главной части дома. Еще одна дверь из теплой комнаты ведет через дом собраний духовенства в комнату примерно такого же размера, тоже со сводчатым каменным потолком и колоннами, выщербленными рогами коров и быков, которых держал здесь предыдущий владелец. В дальнем углу стоит орган с ручными мехами середины XVIII века, некогда преподнесенный в дар детскому приюту Foundling Hospital в Лондоне, где на нем часто играл Фридрих Гендель. Как и многие инструменты такого рода, орган был предметом гордости — нам говорили, что именно на нем Гендель сочинил знаменитую арию «Ларго». Летними вечерами, раз в месяц по воскресеньям, здесь проводил богослужения викарий приходской церкви Молдона, которой Уильям часто жертвовал крупные суммы. Толпа прихожан заполняла прекрасный парк аббатства, распевая гимны по выбору Уильяма под аккомпанемент старого органа, и благоухание цветов смешивалось с запахом ладана, который Уильям возжигал в традиционном кадиле.

На верхнем этаже располагались шесть спален, все с массивными дубовыми кроватями под балдахином, одна из которых была изготовлена специально для короля Якова I — впрочем, он ни разу не останавливался в этом доме. Эта кровать стояла в одной из трех больших спален на втором этаже, в комнате, в которой, по слухам, появлялся призрак монаха, убитого одним из его братьев. Мы много раз рисовали эту картину в своем воображении и ни разу не осмелились заглянуть в «комнату короля Якова» после наступления темноты. Мои сестры и я лежали без сна в соседних комнатах, где нас обычно укладывали спать, слушали, как скрипят деревянные ступени, остывающие после знойного дня, и, замирая от сладкого ужаса, представляли, как монах в капюшоне крадется вверх по лестнице. Воплощением наших страхов была литография XIX века на стене одной из спален. Подпись под ней гласила: «Когда бушует буря и трещат стены». На картине были изображены двое маленьких детей, испуганно съежившихся под одеялом на кровати с балдахином. Помню, как однажды утром я проснулся затемно и увидел в дверях комнаты призрак монаха в капюшоне. Замерев от ужаса, я лежал в кровати, пока не взошло солнце, и призрак не превратился в тяжелый занавес, висящий над дверью, — именно так рождаются истории о привидениях. Но в целом в Били не было ничего пугающего или зловещего, и для нас, детей, это был дом с безграничными возможностями для приключений.

Над теплой комнатой была старая спальня размером пятнадцать на шесть метров, с красивым резным деревянным потолком XIII века. Здесь размещалась библиотека, которую Уильям собирал долгие годы, одна из лучших частных библиотек в стране, около двадцати тысяч томов, и ее тематика свидетельствовала о необычайно широких интересах владельца. Она включала экземпляры первого, второго, третьего и четвертого фолио Шекспира, книги, напечатанные в типографии Кекстона, страницу из Библии Гутенберга и множество изящно иллюминированных рукописей, самые старые из которых были датированы XII веком. Дедушка начал собирать библиотеку, когда отправлялся на охоту в букинистические магазины и на книжные развалы, где однажды нашел первое издание «Рубаи» Омара Хайяма в переводе Фицджеральда за два пенса и один из романов Диккенса за шесть пенсов. Позднее он стал покупать книги у букинистов, среди которых у него появились друзья, в том числе Филип и Лайонел Робинсоны, которые не глядя купили за сто тысяч фунтов коллекцию Томаса Филлипса,[4] после чего у них больше не было нужды работать.

Некоторые книги он покупал на загородных аукционах в ту пору, когда существовал узкий круг активных торговцев антикварными книгами, где по неписаным правилам ставку делал лишь один участник, приобретенные книги затем выставлялись на закрытые торги для своих, а прибыли распределялись между членами сообщества. Уильям не желал участвовать в подобных аферах. Он рассказывал, как однажды оказался с этими людьми в одном поезде, и по прибытии на станцию те взяли единственное такси. Тогда он остановил проезжающий мимо катафалк и подкупил водителя, чтобы тот как можно быстрее доставил его на место. Он опередил такси и купил книги, которые его интересовали, частным порядком. Когда прибыли остальные книготорговцы, Уильям рассказал, как он их обставил. И тогда один из них сказал: «Подумать только, а ведь мы сняли шляпы, когда мимо проехал катафалк».

В 1947 году он купил прекрасный экземпляр третьего фолио Шекспира на аукционе Sotheby’s за 4400 фунтов, чуть дороже, чем четырьмя годами ранее заплатил за аббатство Били с огромным участком земли. На корешке книги стояли инициалы «С. П.», и Уильям всегда считал, что это издание принадлежало Сэмюэлю Пипсу, но в Christie’s этот факт поставили под сомнение. Как бы то ни было, после смерти Кристины этот раритет был продан за 420 000 фунтов.

Когда моей матери было восемнадцать, роясь в отцовской библиотеке, она наткнулась на «Тысячу и одну ночь» в переводе Ричарда Бёртона. Погрузившись в чтение, она думала: какие диковинные вещи вытворяют друг с другом арабские мужчины и женщины. На той же полке она обнаружила «Декамерон» Боккаччо, начала читать и пришла к мысли, что, как ни странно, похоже, тем же самым занимались в средневековой Италии. Так в восемнадцать лет, читая классическую литературу, мама узнала, что такое интимная близость.

Когда мы были маленькими, Били был для нас раем. Первое, что я помню, — Рождество 1946 года, когда мне было пять, первое Рождество, после того как мой отец вернулся с Ближнего Востока, где служил во время войны. Там были мои родители и, возможно, дядя Дик с семьей — определенно нас собралось слишком много, чтобы разместиться в аббатстве, поэтому меня и мою младшую сестру поселили у одного из садовников, мистера Куая, который жил с женой в небольшом доме на окраине Молдона. Моя память запечатлела детали, которые дают представление о жизни тех лет: в Били все еще использовали газовые фонари, а в доме мистера Куая не было канализации — туалет с выгребной ямой стоял на другой стороне улицы, на краю поля. Мне, пятилетнему, поручали перед сном переводить через дорогу младшую сестру, которой еще не было и трех, и мы преодолевали этот путь среди зимы, облачившись в пижамы и халаты. Каждое утро мистер Куай на своей машине отвозил нас за несколько миль в аббатство, где мы грелись у большого камина, который топили только на Рождество, когда в нем сжигали несколько тонн дров, и он раскалялся так, что к нему было не подойти ближе, чем на несколько шагов.

Мистер Куай был крупным мягким и немногословным человеком и всегда с любовью и заботой ухаживал за парком. Он был беззаветно предан Уильяму. За все годы нашего знакомства мы так и не узнали его имени. Даже жена называла его «мистер Куай». Все наше детство он был неотъемлемой частью Били, и в последний раз я видел его спустя лет шестнадцать, на похоронах дедушки, таким же беззаветно преданным своему хозяину, как и при его жизни.

На школьных каникулах мы непременно приезжали в аббатство и оставались здесь на неделю, чтобы подчиниться ритму жизни Уильяма: по пятницам он всегда ездил в магазин. Foyles, который к тому времени занимал более 5500 квадратных метров по обе стороны Манетт-стрит и был одним из самых больших книжных магазинов в мире, дома всегда называли просто «магазин». В полдень, после нескольких часов в магазине и ланча в Trocadero, мы встречались в кабинете Уильяма, а оттуда спускались в товарный двор, где дедушку ждал его шофер Джо Литтл с машиной. Он вез нас через Ист-Энд на Саутенд-роуд, где мы всегда останавливались в пабе «Золотое руно». Себе Уильям заказывал пинту пива, нам — фруктовый сок Britvic, водителю, который ждал в машине, — полпинты пива.

Кен Лэнгли, хозяин паба, во время войны был летчиком-истребителем и часто развлекал нас историями о своем боевом прошлом. Он рассказывал, как на своем «спитфайре» настигал летающие бомбы «Фау-1», чтобы поддеть их кончиком крыла и перевернуть в воздухе. Когда я пишу эти строки, я вспоминаю, что по тогдашним законам Кен не мог продавать спиртное после полудня, а значит, он был готов слегка нарушить правила ради Уильяма. Часа через полтора мы вновь трогались в путь. Оставшуюся часть путешествия дедушка дремал, а мы, ерзая от нетерпения, ждали, когда за деревьями покажется красная черепичная крыша Били. Раздается скрип тормозов, машина останавливается перед входом, и из небольшого вестибюля мы спускаемся в теплую комнату. Мы вдыхаем воздух аббатства, ударяем в большой обеденный гонг у подножия лестницы и бежим в маленькую столовую, где любила сидеть бабушка, которой в этом огромном особняке всегда было слегка не по себе. Она здоровается с нами немного скованно, поскольку не умеет общаться с детьми так же спокойно и непринужденно, как Уильям.

Жизнь Уильяма в Били шла заведенным порядком. Завтрак, приготовленный поваром в большой кухне на другом конце дома, нам подавали в столовой — в те времена было не принято завтракать на кухне. Затем Уильям отправлялся к себе в кабинет и проводил утро, либо разбирая небольшой пакет с почтой, которую еженедельно присылала его секретарь мисс Уайман, либо в библиотеке, занимаясь книгами. Его коллекция постоянно менялась: он пополнял ее, избавлялся от лишнего, заменял одни экземпляры на другие. Хотя своим временем он делился так же щедро, как и деньгами, обычно в эти часы мы его не беспокоили. Однажды я зашел к нему в кабинет и увидел, как он берет конверты из стопки, лежащей на столе, и вкладывает в каждый десятишиллинговую банкноту. Когда я спросил, зачем он это делает, дедушка ответил, что каждую неделю он получает много писем с просьбами о помощи, и, хотя знает, что большей частью их пишут мошенники, он отправляет всем просителям по десять шиллингов, чтобы не пропустить тех, кто в самом деле нуждается в деньгах.

Во второй половине дня, пока было солнечно, мы играли в крокет и в кегли, а вечером — в карты и в домино. Уильям всегда отчаянно жульничал, но при этом выигрывал всегда кто-то из нас. Иногда мы ходили на рыбалку, выходили за пределы аббатства и шли через лес, мимо домиков, которые тоже принадлежали Уильяму, к речным шлюзам. Наживкой служили катышки хлеба, мы нацепляли их на крючок, забрасывали удочки и смотрели, как дергаются поплавки, когда рыба обкусывает хлеб. Впрочем, мы ни разу ничего не поймали и ходили на рыбалку только ради удовольствия побыть с дедушкой и пройтись по берегу реки, наслаждаясь ее красотой и покоем. Уильям с гордостью рассказывал, что прочел от корки до корки «Искусного рыболова» Исаака Уолтона, рыбачит уже пятьдесят лет и ни разу не поймал ни единой рыбы. Надо полагать, так оно и было.

Заведенный порядок распространялся и на его гардероб. В течение дня, во время работы или игры в кегли или в крокет, он носил кремовый хлопчатобумажный пиджак и темно-серые брюки в полоску, которые выглядели как домашняя одежда. Если мы отправлялись за пределы аббатства, пусть даже просто порыбачить, он надевал костюм-тройку, а по вечерам неизменно появлялся в парчовой домашней куртке и в феске. И конечно, на его обширном животе всегда покоилась золотая цепочка карманных часов.

Гостя в Били, мы время от времени отправлялись в однодневные поездки с бабушкой и дедушкой — всей компанией мы усаживались в большую машину, которую вел Джо Литтл. Нередко к нам присоединялась дородная миссис Литтл, которая получила ласковое прозвище «Герцогиня». Она усаживалась впереди рядом с Джо, напоминая галеон, идущий на всех парусах, а мы всей гурьбой теснились на заднем сиденье. Иногда мы ездили за покупками в Колчестер, но чаще в Саутенд. Пока бабушка ходила по магазинам, дедушка отвозил нас в парк развлечений Kursaal (мы всегда произносили это название на немецкий манер — «Курзааль», что недавно очень позабавило наших новых друзей, которые родились в Эссексе и называют его «Керзл»), страну чудес для ребятни — с каруселями, паровыми орга́нами и сахарной ватой. Мы перебегали с одного аттракциона на другой, а дедушка покупал билеты. Иногда к нашей компании присоединялись другие дети, как зачарованные они следовали за веселым и дружелюбным седовласым толстяком, этаким новоявленным крысоловом из Гамельна. Наша пестрая процессия останавливалась то тут, то там, чтобы покататься на очередной карусели. Не задумываясь, кто все эти дети, он просто пересчитывал нас и платил за билеты, на малую толику увеличивая количество счастья в мире. Так мы, кому повезло быть его внуками, получали молчаливый урок щедрости.

Во время одного из наших визитов к нам присоединился внук бабушкиного опекуна адмирала Уэбба, мальчик на пару лет младше меня. Бабушка купила ему новую одежду — так же, как покупала нам. Его дед был добр к ней, когда она была маленькой, и она стремилась отплатить за его доброту. Это был еще один молчаливый урок, который показывал, как щедрость передается из поколения в поколение. Спустя пятьдесят лет, сразу после того как я стал членом правления Foyles, мы получили от него письмо, в котором он выражал признательность бабушке.

Но самой большой радостью во время наших визитов в Били была возможность свободно рыться в замечательной библиотеке Уильяма. Для нас, детей, это был мир чудес, и дедушка всячески поощрял наше стремление погрузиться в него. Мы могли перелистывать страницы восхитительных иллюминированных рукописей, где сусальное золото сияло так же ярко, как в тот день, когда его нанесли писцы. Там были книги с изображением на переднем обрезе, которое делалось видимым, когда страницы раскрыты веером. Там были книги такие огромные, что мы с трудом поднимали их, и такие маленькие, что их можно было читать только с лупой. Там были памятные вещи адмирала Нельсона — кусок паруса с корабля HMS Victory, прядь его волос и несколько писем к Эмме Гамильтон. Там были табакерки, футляры для визитных карточек и шкатулки, украшенные драгоценностями. Там были средневековые музыкальные инструменты и таблички с костяными ручками для изучения букв — все эти сокровища хранились в помещении со сводчатым потолком, где всегда пахло кожей и гаванскими сигарами.

Это было место вдохновения, и мы позволяли себе вдохновиться. Уильям научил нас любить книги и красивые вещи. Я получил хорошее воспитание: большей частью оно заключалось в том, что дедушка всячески приветствовал мое желание рыться в прекрасных старых книгах. Достать с полки третье фолио Шекспира и услышать, что некогда эта книга принадлежала Сэмюэлю Пипсу, взять в руки лист Библии Гутенберга, погладить переплет часослова, изданного в Италии в XIV веке, — это ли не счастье?

После смерти Уильяма Кристина переехала в аббатство, и теперь двери библиотеки были заперты, книги покрывались пылью и связь с молодым поколением оборвалась. Когда после смерти Кристины книги пошли с молотка, я просидел три дня на аукционе Christie’s на Кинг-стрит, наблюдая, как все эти прекрасные издания, друзья моего детства, одно за другим уходят в чужие руки, в другие собрания, и библиотека тает на глазах. Я утешал себя мыслью, что теперь они станут ядром других библиотек, но подозреваю, что в основном они осели на полках разных учреждений и больше никогда не вдохновляли маленьких детей.

Хотя у компании рано появился автофургон (у меня сохранилось письмо, которое Уильям написал Уинстону Черчиллю в 1927 году: он предлагал купить любые излишки книг из его библиотеки, послав к нему гонца, чтобы тот сразу «предложил цену, заплатил наличными и увез книги в автофургоне» — предложение, которое не было принято), Уильям Фойл никогда не водил машину, да и сами машины менял нечасто. Впрочем, те, что он покупал, были не рядовыми. Первый автомобиль он приобрел, кажется, в 1926 году, и его обычно водил шофер. Иногда за руль садился его четырнадцатилетний сын Дик. Дедушка рассказывал нам, что, завидев полицейских, они быстро менялись местами, и Дик управлял автомобилем с пассажирского сиденья, подсказывая отцу, что делать с педалями.

Когда он купил свой первый лимузин, это был роскошный «даймлер» 1935 года, изготовленный по спецзаказу для махараджи, который менял машины каждый год. Водителя отделяла перегородка, а салон был отделан кожей и ореховым деревом. Между задним сиденьем и перегородкой располагалось три дополнительных раскладных кресла, поэтому в салоне могли разместиться шесть человек. К 1953 году «даймлер» постепенно пришел в негодность, и Уильям решил заменить его на «роллс-ройс». Он отправился в автосалон Джека Барклая на площади Беркли в Мейфэре посмотреть, что есть в продаже. Указав на серебристый «роллс-ройс» представительского класса, он с акцентом типичного кокни (передать его на письме не так-то просто) спросил продавца:

— И почем такой?

— Этот автомобиль, сэр, стоит пять тысяч фунтов, — надменно ответил продавец.

— О’кей, — сказал Уильям. — Я беру его.

— Вы должны внести аванс наличными, сэр.

— Нет, я заплачу пять тысяч сегодня же, — и в тот же день, к изумлению продавца, привез всю сумму в портфеле.

Дедушка любил давать людям прозвища. Он никогда не звал жену по имени — Кристина, для него она была Макушка, а она звала его Донышком. Моя мать была Ясноглазкой, ее сестра — Бэбс, правда, не припомню, чтобы он дал какое-то прозвище их брату Дику. Своего брата и делового партнера Гилберта он прозвал Энни Лори, а моего отца — Рокки. В обоих случаях он отталкивался от противного: голос Энни Лори «был низким и сладким», а у Гилберта он был пронзительным, почти визгливым; Рокфеллер умел обращаться с деньгами, а у моего отца это умение отсутствовало начисто. Моих сестер — Тину, Маргарет, Джули — и меня он называл соответственно Салли, Сара, Сьюзен и Сэмми, и некоторые по сей день зовут мою среднюю сестру Сарой.

Его щедрость во многом определяла мою жизнь в детстве и юности. Он купил моим родителям дом, тот самый, в котором я родился, хотя не припомню, чтобы он хоть раз пришел к нам в гости. Переехав в аббатство Били, он подарил особняк Илфра-Лодж своему сыну Дику. В 1955 году он вместе с моим отцом и моим дядей отправился на Лондонский автосалон и купил каждому из них по роскошному автомобилю, дяде — «ягуар Марк VII», а папе — «Армстронг сидли сапфир». Именно на этой машине я готовился к экзамену по вождению — это было солидное авто почти две тонны весом, которое по-прежнему легко развивало скорость 160 километров в час. Кроме того, Уильям оплачивал отдых нашей семьи — пока я был подростком, мы ездили в Швейцарию или Италию, и образование всех шести своих внуков.

Когда я был маленьким, в Foyles был мастер на все руки, который умел плотничать. Я не знал, как его звали, но он изготовил несколько вещей, которые дороги мне до сих пор. Лет восемьдесят назад, когда родилась старшая из моих сестер, он смастерил из дерева Ноев ковчег вместе с животными — каждой твари по паре, и тот был для нас источником бесконечного наслаждения во время визитов в Били, а позднее с ним играли мои дети и внуки. Кроме того, он сделал несколько станций и других приспособлений для дедушкиной игрушечной железной дороги от Bassett-Lowke[5] — паровозики бегали по медным рельсам на деревянных шпалах на просторном чердаке в Били. Эта железная дорога хранится у меня до сих пор, и когда-нибудь я передам ее своим внукам. Из орехового дерева, которое росло в парке и грозило рухнуть, он сделал великолепный обеденный гарнитур — сорок пять лет он служил моим родителям, а теперь его использует одна из моих сестер.

В детстве и юности я всегда ощущал присутствие Уильяма. За несколько лет до своей смерти он взял меня и маму на отдых в Венецию, сразу после кинофестиваля. Дедушка со своими длинными седыми локонами и немного экстравагантной внешностью обычно привлекал внимание, и однажды, когда мы пересекали площадь Святого Марка, я увидел, как кто-то указал в его сторону, прошептав «Маэстро!». Мы жили в отеле Bauer Grünwald, катались на гондоле и побывали на стекольной фабрике острова Мурано, где он купил маме люстру, которая сейчас висит в гостиной старшей из моих сестер. Мне он купил в магазинчике на площади Святого Марка серебряный портсигар, и, хотя я не курю с 1971 года, я берегу его как сокровище, поскольку это единственный материальный подарок дедушки, который у меня сохранился.

В мае 1963 года у Уильяма случился инсульт, и я с сестрами приехал в Били, чтобы повидаться с ним в последний раз. Когда мы добрались туда, он уже не мог говорить, слова, которые он так любил, не могли обрести голос. Дедушка сидел в большой кровати с балдахином, а мистер Куай, садовник, сидя позади, поддерживал его, чтобы он мог хотя бы отчасти сохранить чувство собственного достоинства, и тихо плакал, не стыдясь своих слез. Кухарка Мэри, могучая рыжая веснушчатая ирландка под два метра ростом, кормила его с ложечки. Мы понимали, что больше не увидим его, не поиграем с ним в крокет, кегли или домино, не прогуляемся в солнечный день по берегу реки Челмер, делая вид, что пришли порыбачить. Спустя два дня, 4 июня 1963 года, он скончался.

Насколько я могу помнить, летом в Били каждый месяц проводились вечерние богослужения. Последняя служба состоялась в солнечный — как и полагается — день похорон Уильяма. В кадилах курился ладан, который он так любил, а гроб, на который бабушка положила одну-единственную красную розу, казался слишком маленьким, чтобы вместить такую масштабную личность. Мы пели «Священный город, Иерусалим», вспоминали Уильяма и плакали. Он похоронен на Хайгейтском кладбище, вместе с Джоном Голсуорси, Джорджем Элиотом, Кристиной Россетти, многочисленными родственниками Диккенса и, конечно, Карлом Марксом.

Последнее, что я знаю про мистера Куая, который любил дедушку, любил парк Били и заботился о его красоте, было то, что Кристина уволила его через несколько лет после смерти бабушки.

Дедушка был замечательным чудаком, и я скучаю по нему до сих пор. Он привносил радость в жизнь множества людей и знакомил с книгами выходцев из всех слоев общества — в своем великолепном огромном книжном магазине, где царил продуманный хаос, — в то время, без сомнения, лучшем в мире. Он был добрым, веселым, остроумным, невероятно щедрым, ребячливым, мудрым и знающим. Он передал нам любовь к книгам и озорству, учил нас помогать другим и видеть во всех людях хорошее. Став состоятельным человеком, он не утратил связи с простыми людьми и сохранил характерный выговор кокни, но для меня и многих других он все равно был маэстро. Он был воплощением щедрости, широты взглядов и, самое главное, справедливости. Его жизнь была яркой, наполненной людьми всех рас, религий и социальных слоев, и я никогда не слышал, чтобы он упоминал о чьем-то происхождении, значение имели только личные качества. В детстве тебе кажется, что бабушка и дедушка будут жить вечно. Но внезапно ты становишься взрослым, а их больше нет, и ты делаешься чуть более одиноким в этом мире.

Уильям и Гилберт создали Foyles на кухонном столе в доме своей матери, и в первый год оборот компании составил несколько сотен фунтов. Спустя шестьдесят лет, на момент смерти Уильяма, Foyles продавал чуть более восьми процентов всех книг в Великобритании, а его оборот достиг четырех миллионов фунтов.

Моя мать унаследовала, а вернее, переняла у дедушки широту взглядов, справедливость и щедрость и в свою очередь служила примером для меня и сестер. Ее брат Дик был для нас добрым, щедрым и веселым дядюшкой, а для моих родителей — близким другом. К сожалению, он умер в 1957 году, когда его настигли отголоски Второй мировой, став еще одной из неучтенных жертв войны. Но гены — это не всё, и Кристина была иной.

2. Кристина

Кристина Фойл, «тетушка Крисси», родилась в 1911 году и была вторым ребенком Уильяма и Кристины Фойл и младшей сестрой моей матери. Я помню ее красивой, обаятельной и остроумной. Я помню ее также эгоистичной, жестокой и мстительной. Она бывала как скаредной, так и безоглядно щедрой, как милосердной, так и злобной.

Ее сложная натура сформировалась под влиянием событий раннего детства. В пять лет она заболела туберкулезом и провела около полугода в больнице, в городе Маргит. В это время, в разгар Первой мировой войны, родители не имели возможности навещать ее. Большинство других пациентов составляли раненые солдаты и офицеры, которые приходили в себя от ужасов войны. Кристина напоминала им о доме, о невинности, о семье. Говорят, ей приходилось танцевать для них, а возможно, случалось и кое-что похуже. Наверняка известно лишь одно — она вернулась домой иной. Мама вспоминала, как бросилась к ней навстречу, чтобы обнять любимую сестренку, но та оттолкнула ее и отвернулась. Подозреваю, что этот ранний опыт окрасил ее отношение к жизни в целом и к мужчинам в частности. По возвращении она сблизилась с сыном одного из соседей, Рональдом Бэтти, своим ровесником, который стал сначала ее постоянным спутником, а позднее — мужем. Он был для нее лучшим другом и соратником в течение семидесяти семи лет.

Кристина и моя мать начали работать в семейном бизнесе в 1928 году, после того как провели год в пансионе для девушек в Вильдерсвиле, швейцарской деревушке в округе Интерлакен. Мама работала в торговом зале, в музыкальном отделе, где среди прочих ей довелось обслуживать Луи Армстронга и Поля Робсона, тогда как Кристина, Бэбс, как называл ее Уильям, быстро стала, как сказали бы сегодня, его персональным ассистентом. Сомневаюсь, что она провела много времени за прилавком, скорее она сразу задалась целью разобраться в делах целиком и полностью.

Уильям доверял ей настолько, что в возрасте двадцати одного года отправил ее в Ленинград, ныне и ранее Санкт-Петербург, чтобы взыскать безнадежные долги: хорошо известно, что в коммунистическую эпоху русские платили по счетам из рук вон плохо. По большей части должниками были научные работники, которые жили в городских трущобах. Кристина вернулась почти без денег, зато с многочисленными историями о том, как перешагивала пьяных на темной лестнице. Спустя годы она опубликовала в Sunday Express статью об этом путешествии, где резко критиковала Россию. После этого советское посольство письменно уведомило ее о том, что дорога в СССР для нее закрыта.

Опыт, который я приобрел много лет спустя, говорит о том, что, хотя Foyles умел отлично продавать книги за границей, получать оплату у него выходило куда хуже. В начале 1980-х годов муж Кристины Рон, который занимался недвижимостью компании и контролировал ее финансы, услышал, что я регулярно бываю в Кувейте, и спросил, не могу ли я взыскать кое-какие старые долги. Он вручил мне большой коричневый конверт с надписью «Кувейт». Внутри лежала небольшая пачка каталожных карточек, на каждой из которых были написаны карандашом имя, адрес, дата, название книги и сумма. Будучи бухгалтером, я понял, что это реестр дебиторов Foyles, — а ведь в то время большинство фирм такого масштаба уже имели компьютеризированную систему учета.

Как выяснилось после смерти Кристины, один из наших зарубежных покупателей оплатил долг необычным способом. Перебирая ее вещи в Били, я наткнулся на сумочку из крокодиловой кожи с золотой фурнитурой. Она была пуста, внутри лежала лишь визитная карточка с именем «Хуан Перон». Очевидно, Эва Перон заказала несколько книг, когда валютные резервы Аргентины оскудели, и в качестве платежа ее муж отправил Кристине, чем-то похожей на Эвиту, сумочку.

Главным достижением Кристины были, пожалуй, литературные ланчи, начало которым положило ее случайное замечание в разговоре с Уильямом в 1930 году, когда ей было девятнадцать. Она сказала, что было бы неплохо дать читателям возможность встречаться с авторами и слушать их выступления. Эта идея была созвучна пункту 7 декларации Уильяма «Мои цели как книготорговца», и, поскольку он всегда поддерживал инициативу других людей, он предложил ей довести дело до конца. Сама она описывает это так: «С оптимизмом юности я написала пяти самым известным писателям того времени — Джорджу Бернарду Шоу, Герберту Уэллсу, Джеймсу Барри, Арнольду Беннету и Редьярду Киплингу — и попросила каждого о встрече. Разумеется, все они отказались. Уэллс при этом заметил, что письма, которые он получает от своих читателей, убедили его в том, что он не желает встречаться с ними лично».

Однако Кристина не сдавалась и 21 октября 1930 года устроила свой первый литературный ланч для двухсот человек в ресторане Holborn, где в качестве почетного гостя присутствовал лорд Дарлинг, известный судья и автор книг. Мероприятие прошло на ура, и в последующие месяцы она организовала еще несколько ланчей. В 1931 году ланчи стали проводиться с большим размахом — в банкетных залах ресторана Dorchester и отеля Grosvenor House — и вскоре начали собирать до двух тысяч участников. Всего состоялось более 700 ланчей, по десять ежегодно до 2005 года, причем семисотый ланч в 2003 году был приурочен к столетию Foyles. В списке гостей было немало знаменитостей — от императора Эфиопии в 1936 году до Мадлен Олбрайт в 2002-м, от Джека Филби, отца агента советской разведки Кима Филби, в 1937 году до советского посла в 1970-м, от Дилана Томаса в 1953 году до Лори Ли в 1956-м, от Ивлина Во в 1934 году до Яна Флеминга в 1964-м и от Джона Леннона в 1964 году до Чарли Чаплина в 1969-м.

Гости выступали перед собравшимися бесплатно, и история, которая произошла с Чарли Чаплином, показывает, что ланчи были весьма престижным мероприятием. Сибил Торндайк, которая была приглашена на ланч в ноябре 1969 года, сломала ногу. Ее вызвался заменить актер Роберт Морли, но утром в назначенный день он внезапно заболел и отменил свое выступление. Кристина прочла в газете, что в Лондон приехал Чаплин. Она разыскала его в отеле и спросила, не сможет ли он выступить на литературном ланче. Тот согласился не раздумывая.

В 1937 году, когда мама вышла замуж, Кристина заявила, что она должна уволиться, поскольку Foyles не берет на работу замужних женщин. Мама оставила магазин и занялась семейной жизнью, о которой мечтала она и которую ненавидела Кристина. На следующий год Кристина вышла замуж за Рона, но, по-видимому, правила были не для нее. Безусловно, они были очень разными. Уинни, Ясноглазка, как звал ее отец, старшая из троих детей, всегда хотела быть матерью. Кристина, травмированная в детстве, изливала всю любовь, на какую была способна, на мужа и домашних животных. За пару лет до смерти она писала мне: «У меня есть собака, восемь кошек, шесть павлинов, шесть черепах, пять ежей, не говоря уже про кур, уток, гусей и волнистых попугайчиков, но, не имея детей, я получаю огромное удовольствие от общения с домашними животными».

Работая в Foyles, Кристина во многом полагалась на Рона и в свою очередь всегда опекала и защищала его. Когда началась Первая мировая война, ее младший брат, дядя Дик, поступил на службу во флот, а мой отец — в сухопутные войска. Рона Кристина устроила на завод боеприпасов, чтобы он мог получить бронь и не идти на фронт. Полагаю, на заводе он был единственным, кто выполнял неквалифицированную работу и наверняка чувствовал себя униженным, но Кристина добилась своего: она хотела, чтобы он был у нее под боком, а не сражался на войне. Он был рядом все время, пока она управляла Foyles, — сын риелторов из Северного Лондона, он сыграл важную роль, сформировав солидный портфель недвижимости, который помог бизнесу выжить, отчасти смягчая пертурбации в сфере книжной торговли.

Когда в 1920-х годах Foyles расширился, переехав на Чаринг-Кросс-роуд, 113–119, компания приобрела право собственности на новые помещения, оплатив расходы из накопленной прибыли. С этого момента все излишки прибыли вкладывались в недвижимость. После того как в 1930-х были созданы Клубы книголюбов и сотни тысяч членов стали платить авансом за книги, которые компания покупала в кредит, выделенный на три месяца, часть вырученных средств тратилась на покупку недвижимости. К концу 1960-х это стало столь важной частью бизнеса, что после реорганизации была создана отдельная компания для операций с недвижимостью, Noved Investment Company. Noved — это Devon задом наперед: дедушка любил графство Девоншир. Отчасти этот шаг объяснялся маниакальной тягой Кристины к конфиденциальности: Noved была компанией с неограниченной ответственностью и поэтому не должна была сдавать финансовые отчеты в Регистрационную палату. Портфель недвижимости состоял из трех частей: коммерческие помещения на Чаринг-Кросс-роуд и рядом с ней, жилые дома в Северном Лондоне и аббатство Били с прилегающими сельскохозяйственными угодьями. На момент смерти Кристины Noved стоила во много раз больше книжного магазина, и, поскольку она распорядилась использовать основную часть недвижимости «для благотворительных целей», доля Кристины благополучно перекочевала в созданный ее душеприказчиками Фонд Фойла, который до сих пор занимается благотворительностью и среди прочего активно содействует распространению грамотности.

Хотя Кристина и Рон любили и поддерживали друг друга, никогда не возникало сомнений, кто тут главный. Мне рассказывали, что, когда они работали в магазине, именно она решала, что пришло время ланча, звонила Рону, чтобы сказать, что уже идет к машине, и, если он немедленно не бросал все дела и не бежал за ней, спокойно уезжала одна. В 1994 году, когда он умер, его кремировали, а урну с прахом отвезли в Били и на какое-то время оставили в оранжерее. Через несколько месяцев экономка деликатно спросила Кристину, как следует поступить с прахом. Немного поразмыслив, Кристина ответила, что его нужно захоронить в той части парка, которая отведена для погребения домашних животных. Поскольку она всегда предпочитала животных людям, это был своего рода комплимент.

Хотя Кристина не блистала красноречием, у нее в запасе всегда была уйма забавных историй. Помню, она рассказывала, как однажды шла по Чаринг-Кросс-роуд с одним из своих друзей, членом палаты лордов и главой крупной промышленной корпорации. Их остановил американский турист, идущий со стороны Трафальгарской площади, и спросил, как пройти к Foyles. Кристина показала ему дорогу и промолвила: «Между прочим, я — Кристина Фойл!» «Для меня большая честь познакомиться с вами, мэм!» — восторженно воскликнул тот. «А это лорд Нельсон». Турист вытаращил глаза, развернулся и убежал.

Всю неделю Кристина и Рон жили в двухэтажной квартире, попасть в которую можно было через кабинет Рона на втором этаже. Там была угловая гостиная, отделанная деревянными панелями, маленькая кухонька и две спальни на втором этаже. Они не только проводили в этой квартире будни, но и использовали ее для развлечения посетителей. Зимой здесь жили черепахи Кристины. Как-то раз известная писательница, автор любовных романов, взяла одну из черепах и стала ворковать, уговаривая ту высунуть голову из панциря, на что Кристина заметила, что она взывает к ней не с той стороны. А однажды, при очередном конфликте Foyles с Управлением налоговых сборов, чересчур настойчивого налогового инспектора пригласили в квартиру, чтобы обсудить проблему в неформальной обстановке, и угостили изрядной порцией хереса, после чего сотрудники видели, как он с затуманенным видом брел к выходу из магазина, помахивая британским флагом. Дедушка подходил к делу иначе: для нежеланных гостей он держал у себя в кабинете стул, одна ножка которого была короче остальных, — верный способ привести визитера в смятение.

Одного из посетителей Кристина пригласила пропустить рюмочку к себе в пентхаус. Это был молодой книготорговец, о котором ей приходилось читать, Тим Уотерстоун. Он только что открыл свой первый магазин на Олд-Бромптон-роуд. В то время Foyles арендовал на Манетт-стрит помещение, где продавались издания по истории, юриспруденции и теологии, а также книги в мягких обложках. Срок аренды истекал, Кристине не хотелось возиться с продлением договора, и она предложила помещение этому смышленому молодому человеку. Тим, разумеется, согласился и открыл отличный магазин, составив конкуренцию Foyles. В дальнейшем он создал самую успешную в Великобритании книготорговую сеть, используя возможности, которые, судя по всему, упустила Кристина десятки лет назад. Несколько лет назад я беседовал об этом с Тимом, и он рассказал, что Кристина не только уступила ему помещение, но и не сразу уладила дела с коммунальными службами, и в результате Foyles пару лет оплачивал его счета за электричество.

Главный лифт для покупателей в магазине приводился в действие вручную, с помощью рукоятки, напоминающей рулевой рычаг катера: для спуска ее надо было перевести в переднее положение, а для подъема — в заднее. Лифтером работала очаровательная леди, миссис Тёрнер, вместо одной ноги у нее был протез, и она восседала на высоком табурете в углу, оставляя место еще для трех пассажиров. Старомодные двери с решетками сохранились со времен установки лифта в 1920-х годах. Если во время движения одна из дверей приоткрывалась, лифт тут же останавливался. Как-то ночью, в 1950-х, Кристина и Рон услышали, что в магазин под ними забрались грабители. Рон, который спал нагишом, выскочил из постели, схватил первый попавшийся под руку предмет одежды — смокинг, который он надевал накануне вечером, выскочил из квартиры и бросился в лифт, чтобы спуститься вниз. Незваные гости, разумеется, услышали шум лифта. Они распахнули двери, лифт заклинило между этажами, и через пару минут их и след простыл. Кристине пришлось вызвать пожарную бригаду, чтобы та вызволила ее мужа, облаченного в смокинг на голое тело. В изложении Кристины эта история звучала очень забавно, правда, Рону было не смешно.

Хотя вскоре после войны Уильям формально отошел от руководства текущими делами, он оставался председателем правления и весьма авторитетной фигурой, сохранив за собой кабинет на Чаринг-Кросс-роуд и влияние на бизнес еще на десяток лет. В начале 1950-х годов Кристина взяла бразды правления в свои руки, после чего число нововведений резко сократилось. Рутина превратилась в самодовольство и в конечном счете в скуку.

Постепенно Кристине надоело управлять семейным бизнесом, и он стал приходить в упадок. Подразделения компании, которые раньше были прибыльными, теперь угасали. Закрылось бюро путешествий, исчез отдел филателии, а отдел товаров для рукоделия перестал продавать рафию. В 1983 году John Gifford Ltd прекратила издательскую деятельность, и примерно тогда же Клубы книголюбов Foyles, которые обеспечивали стабильный приток наличности, перестали ежемесячно рассылать книги своим членам. Любопытно, что в 2017 году Foyles выступил с подобной, хотя куда менее масштабной инициативой, развернув программу «Год книг», когда покупатели получали ежемесячно одну книгу по выбору сотрудников магазина. Такая схема стала весьма популярной.

Мы с Кристиной никогда не были близки. По неведомым мне причинам она и мой отец терпеть не могли друг друга, и эту неприязнь она перенесла и на меня.

Несмотря на это, у меня сохранились теплые воспоминания о том, как в моем детстве мы гостили в ее чудесном старом доме de Lâches (Де-Лаш) в деревне Колд-Нортон в Эссексе. Глинобитные стены, обшитые внутри толстыми досками, уютные комнаты, обставленные красивой мебелью, рояль, на котором великолепно играли она и Рон, теплый дом, где обитал призрак, присутствие которого было засвидетельствовано документально, дом, где им обоим было хорошо и спокойно. Оглядываясь назад, я понимаю, что вторжение четверых детей в их бездетную жизнь было для них суровым испытанием. Помню, как я свалился в пруд, заросший кувшинками, и мне пришлось надеть кальсоны Рона, пока сохла моя одежда, и это было не единственным злоключением.

Несколько лет подряд после войны Кристина, Рон и моя мать отправлялись кататься на лыжах на швейцарский курорт Ароза, где всегда останавливались в отеле Posthotel. В 1950 году она взяла с собой двух моих сестер, а в 1951-м настала моя очередь. Мы добирались туда по суше — сначала с лондонского вокзала Виктория в Дувр поездом «Золотая стрела», на котором двадцать пять лет назад работал официантом мой отец, потом паромом в Кале, а затем ночным поездом в Кур на востоке Швейцарии. Это было мое первое путешествие за границу, и я помню, как проснулся утром в домике, где жил с матерью, приподнял угол шторы и увидел первые в своей жизни горы, которые стали еще более впечатляющими, когда мы через кантон Юра двинулись в Альпы.

Мы прибыли в Кур утром и пересели на маленький поезд из двух вагончиков, который шел в Арозу. За пару часов пути мы преодолели двадцать пять километров, поднявшись на полторы тысячи метров. Все это время шел снег. Первые легкие хлопья стали падать, когда мы отъехали от Кура, потом снегопад превратился в метель, а метель — в бурю. Колеса начали проскальзывать, и в конце концов машинист был вынужден остановить поезд и попросил пассажиров помочь убрать снег с путей, чтобы мы могли двигаться дальше. Мы вышли из вагонов и стали по очереди сгребать снег лопатой, чтобы поезд мог хоть немного продвинуться вперед. Такие остановки приходилось делать все чаще. Наконец, примерно в четыре часа, когда начало темнеть, мы добрались до небольшого тоннеля длиной немногим больше поезда, и укрылись там, чтобы не попасть под снежную лавину, угроза которой росла.

Машинист позвонил в соседнюю деревню, Лицирюти, чтобы попросить о помощи. Несколько раз нам говорили, что снегоуборочные машины уже выехали из Кура или Арозы, но ни одна из них так и не добралась до нас. Когда мы, голодные, уже устраивались на ночлег, из Лицирюти прибыли лыжники с горячим шоколадом и сэндвичами с салями. Дитя войны, я никогда не видел салями; Кристина сказала мне, что это ослятина. Я ел только хлеб и лег спать голодным. Как я уже говорил, у нее было своеобразное чувство юмора.

Проснувшись утром, голодные и холодные, мы обнаружили, что вход в тоннель завалило лавиной, а с другого конца намело двухметровые сугробы. К счастью, до нас сумели добраться проводники из Лицирюти — они проложили лыжню, по которой мы могли идти как по тропинке. Стоял великолепный тихий холодный день, впереди расстилалась сказочная горная страна, залитая солнцем, но для наших проводников это были коварные, ненадежные склоны с нависшими глыбами снега. Мы шли гуськом, я следовал за Роном, который страшно нервничал, Кристина, абсолютно невозмутимая, шла за мной, а мама замыкала шествие. Возбужденный, как и положено девятилетнему мальчишке, который попал в настоящее приключение, я болтал без умолку. Проводник, который шел впереди, прошипел «Nicht sprechen!», что было для меня пустым звуком, пока Рон не обернулся и не перевел: «Закрой рот!» Без сомнения, это укрепило его в мысли, что дети должны быть видны, но не слышны, а еще лучше — не видны и не слышны.

По дороге мы видели несколько снежных лавин на другой стороне долины — красивые клубы белого снега неслись вниз, и через несколько секунд раздавался глухой грохот, единственный признак разрушительной силы стихии. Примерно через час мы добрались до Лицирюти, где провели еще две ночи, пока снегоуборочные машины расчищали пути. Вдали виднелся изящный, но невероятно хрупкий подвесной мост, который нам предстояло преодолеть в начале дальнейшего путешествия. Наконец, с опозданием на трое суток, мы добрались до Арозы. Поскольку три дня никто не мог выехать из города, наш отель был все еще полон и нам пришлось остановиться в другом месте. Уличные фонари не работали, и смельчаки, которые отваживались выйти наружу, держали в руках свечи. Город, занесенный высоченными сугробами, был необычайно красив в пламени свечей, хотя, подозреваю, для Кристины неудобства перевешивали красоту.

Кстати, именно тогда я впервые стал участником событий, которые привлекли внимание прессы. Когда мы вернулись домой, нам показали репортаж в Daily Mail, где было написано: «Женщины и дети пели и молились». Но мы не делали ни того ни другого, мы играли в «Я шпион» — Кристина Фойл, возможно, первый и последний раз в жизни. В ту зиму в Альпах погибло много людей, но я вспоминаю свою первую поездку за границу как чудесное приключение.

Кристина обустроила для себя безопасный комфортный мир, и ее мало волновало, как живут простые люди. Она говорила, что не умеет даже сварить яйцо, и сомневаюсь, что она хоть раз приготовила себе еду. В начале 1970-х годов я жил в Найроби, и она заехала повидать нас по пути в Южную Африку, где живут наши родственники, а у нее был дом. За ужином я спросил, как прошел перелет из Лондона. «Прекрасно, — ответила она. — Мы летели первым классом. — И, немного помолчав, добавила: — Не понимаю, почему все не летают первым классом».

Она чрезвычайно трепетно оберегала свою частную жизнь. Она явно считала, что компания — как и деньги, которые она приносит, — принадлежит только ей, и постоянно выписывала себе чеки на личные расходы. При этом она никогда не записывала на корешке ни сумму, ни получателя платежа, и бухгалтерам и аудиторам приходилось напрягать все свое воображение — качество, которым представители этих профессий могут похвастать нечасто. В аббатстве Били был септик со стоком. Однажды резервуар переполнился, и пришлось вызвать техников. Открыв резервуар, они обнаружили, что он забит банковскими выписками. По-видимому, Кристина спускала их в унитаз в надежде, что никто не узнает, сколько она тратит.

Она обращалась с кассовой наличностью как с собственной свиньей-копилкой, не отказывая себе ни в чем. После ее смерти обнаружилось, что в буфетах в Били спрятаны пакеты с деньгами. Ее душеприказчик показал мне портфель, набитый купюрами в разных валютах, в том числе старыми пятифунтовыми банкнотами, изъятыми из обращения почти сорок лет назад.

Она была скверным работодателем и не позволяла людям самых элементарных вещей. Им запрещалось вступать в профсоюзы, но в 1965 году некоторые из них сделали это тайно. Она услышала об этом и попросила сотрудника, который пользовался ее доверием, сходить на собрание профсоюза и доложить, что там происходит. Он отправился туда в назначенный день, после чего огорошил ее тем, что его тоже убедили стать членом профсоюза. В конечном счете профсоюз объявил забастовку. Тогда Кристина попросту велела Бену Перрику, который заведовал отделом сбыта и занимался организацией литературных ланчей, разобраться с этим, а сама улетела с мужем в Нью-Йорк, где и оставалась, пока забастовка не угасла сама по себе. Впоследствии один из депутатов, лоббирующих интересы профсоюзов, поднял вопрос об этой забастовке в парламенте. Семейное предание гласит, что Кристина так разозлилась, что воткнула булавку в его фотографию, и вскоре после этого у него случился инфаркт. Впрочем, подозреваю, что реальная история была приукрашена, как и многие другие случаи из жизни Кристины. В предисловии к своим запискам, опубликованным под названием «Так много мудрости» (So Much Wisdom), она уклончиво называет эту забастовку «злобными выпадами против Foyles».

Типовое письмо, которое в 1980-х годах по распоряжению Кристины рассылалось тем, кто откликался на объявления о вакансиях, показывает, как пренебрежительно она относилась к людям:

Спасибо за ваше письмо.

Вы можете пройти собеседование в любой понедельник с 16 до 17 часов, когда будете в Лондоне. Не стоит приезжать специально, ибо билеты стоят слишком дорого.

Не забудьте прихватить с собой это письмо, а также ваше заявление, которое мы возвращаем вам вместе с настоящим письмом.

Искренне ваша,

руководитель по персоналу

Позднее многие вспоминали, что, если на интервью они демонстрировали интерес или знания в какой-либо области, например в музыке, их определяли в отдел, не имеющий никакого отношения к упомянутому предмету, например в исторический или политический. Мой друг, который занимается книжной торговлей, рассказывал, как после окончания университета он явился на интервью, полный честолюбивых замыслов. Он постучал в дверь кабинета Кристины и вошел внутрь. Кристина, которая разбирала какие-то документы, оторвалась от своего занятия, смерила его взглядом, промолвила: «Нет, не думаю», — и снова уткнулась в бумаги. Он вышел вон, так и не получив работу, но в дальнейшем сделал успешную карьеру в издательском деле.

Другая моя приятельница недавно поведала, как проходило первое в ее жизни интервью, на которое она попала в 1970-х годах. Ей сказали пройти в кабинет, где за столом сидела Кристина, просматривая какие-то бумаги и подписывая письма. Пришлось стоять и молча ждать. В конце концов последовал вопрос:

— Вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?

Юная соискательница была озадачена, ведь она пришла устраиваться на работу в книжный магазин.

— Так играете или нет? — рявкнула Кристина.

— Хм… да. На флейте, — соврала приятельница.

Кристина вернулась к письмам. Приятельница терпеливо ждала.

— Вы любите кошек?

Вопрос опять привел девушку в замешательство.

— Любите или нет? — вновь рявкнула Кристина.

— Хм… да.

— Ступайте и найдите моего секретаря. Она скажет, что вам делать.

В дальнейшем моя приятельница сделала неплохую карьеру в книжной торговле, но в Foyles она проработала всего несколько месяцев.

Многие из тех, с кем я познакомился, занимаясь книжной торговлей, начинали свою карьеру в Foyles и рассказывают похожие истории. Когда я вернулся из Африки, где какое-то время жил, хотя я и не искал работу, Кристина решила, что рано или поздно я захочу получить место в компании, и заявила, что взяла за правило никогда не нанимать тех, кто вернулся из-за границы, ибо они «слишком расслаблены».

В марте 1990 года кто-то анонимно написал ей, что видел, как двое охранников Foyles избили покупателя, заподозрив его в воровстве. Поскольку «Правила для персонала», составленные в 1985 году и действовавшие до момента ее смерти, гласили: «Foyles стремится завоевать наилучшую репутацию за подлинную учтивость — мы обращаемся с клиентами так, как воспитанные люди обходятся с гостями, которых приглашают к себе домой», — это явно расстроило ее. Она ответила:

Спасибо за письмо. Я немедленно позвонила управляющему, но он сказал, что никого из покупателей Foyles не задерживали за кражу книг и что у нас нет охранников. Возможно, это были люди из Waterstones или другого книжного магазина или просто какая-то драка в Сохо, а может быть, даже мафия. В любом случае мне жаль, что эта сцена огорчила вас.

Я абсолютно уверена, что наши сотрудники не участвовали в случившемся, поскольку люди, которые работают в книжных магазинах, обычно довольно хрупки и никогда не применяют силу.

Когда в 1970-х годах продажи начали падать, Кристина стала постепенно сокращать число продавцов, что помогало сэкономить деньги в краткосрочном аспекте, но в долгосрочном ввергало бизнес в финансовый штопор. Она не умела ладить с людьми, не доверяла им работать с деньгами и ввела систему, при которой покупатель сначала выбирал нужные книги, а потом подзывал кого-то из продавцов, чтобы тот выписал счет, который нужно было оплатить на кассе. Кассир ставил на счете печать, после чего его следовало отдать продавцу, чтобы получить книги. Когда в магазине было людно, покупателям приходилось отстаивать три очереди: чтобы получить счет, чтобы оплатить его в кассе и чтобы забрать книги. Этот процесс красноречиво описала Уэнди Коуп:

Мне в жизни это не забыть:

Пришла я как-то в Foyles в субботу —

Купить каких-то книг — и там

День бестолково проторчала

В очередях: чтоб книги мне

В пакет бумажный положили,

Потом чтоб заплатить, потом

К какому-то мальчишке негру,

Который книги выдавал —

Он выдавал бы их быстрее,

Когда бы лучше знал язык…

«Нет! — я решила. — Слишком много

Здесь денег тратится и сил!»

И с тем ушла. Да вот досада:

Образование мое

Без этих книжек пострадало.

Давно я Гиббона прочла б,

И ведь пыталась — да куда там!

Что впереди? Нужда, тщета

И уфойление с работы.[6]

Это стихотворение было написано для участия в конкурсе, который журнал New Statesman объявил в 1980 году. Читателям предложили написать стихи об ожидании. Позднее я узнал, что журнал попросил юриста проверить, нет ли в стихотворении Коуп клеветы. Тот подтвердил, что это чистая правда, и дал добро на публикацию.

Пустой тратой времени сотрудников, которых становилось все меньше, Кристина считала и ответы на телефонные звонки, поэтому те, кто звонил в компанию, теперь слышали автоответчик — он просто сообщал часы работы, не предлагая оставить сообщение.

Кристина и Рон не жаловали современные технологии. Говорят, в одном интервью Рон на вопрос о компьютерах ответил: «У нас нет необходимости в вычислительных машинах». За несколько лет до смерти Кристины управляющий потихоньку купил маленький компьютер и пользовался им для анализа продаж. Кристина еженедельно получала от него рукописный отчет о продажах за истекшие семь дней. Но однажды новый сотрудник, который не знал о ее неприязни к технике, вручил ей распечатку с данными о продажах — «прямо с компьютера». «С компьютера? Избавьтесь от него!»

В 1977 году, когда умерла бабушка, Кристина перебралась в аббатство Били и стала там полной хозяйкой, хотя из-за сложной структуры компании и по завещанию дедушки ей принадлежало лишь две трети дома и треть бесценной библиотеки Уильяма. Она предложила другим акционерам выкупить оставшуюся часть библиотеки — по смехотворно низкой цене. Я посоветовал матери созвать собрание бенефициаров, чтобы решить вопрос по справедливости. Поскольку мама была самым старшим представителем своего поколения, мы настояли, чтобы собрание прошло в ее доме, в Бернем-он-Крауч, в 20 километрах от Били.

Это был один из редких случаев, когда Кристина участвовала в собрании, место для которого выбрала не она. И все же она с Роном явилась туда, как и двое моих кузенов, сыновья ее покойного брата Дика. Председательствовал на собрании я, и Кристина скрепя сердце согласилась вызвать специалиста для оценки библиотеки. Ее стоимость оказалась гораздо выше, чем сумма, предложенная Кристиной, и в итоге моя мать получила в три раза больше денег, чем предполагалось изначально. Этого Кристина мне так и не простила.

По условиям соглашения каждый внук Уильяма Фойла мог взять из аббатства Били несколько вещей на память о счастливых временах своего детства. Все мы выбрали что хотели, и, поскольку у меня была самая большая машина, «вольво эстейт», сестры попросили меня забрать и то, что выбрали они. Позднее Кристина рассказывала всем родственникам собственную версию этого эпизода: по ее словам, я прибыл на огромном автофургоне, чтобы обобрать ее, и, как я узнал потом, с этого дня она называла меня «Грабитель Билл».[7]

Более шестидесяти лет правой рукой Кристины был Бен Перрик. Он был на два года старше Кристины и пережил ее на месяц. Я знал его всю свою жизнь и как-то раз в 1990-х годах столкнулся с ним на Кингс-роуд, когда он выходил из автобуса, в который хотел сесть я. Мы немного поболтали и пошли каждый по своим делам. Позднее одна из наших старейших сотрудниц, Кей Уэйли, которая была всегда рада посплетничать про Кристину, поведала мне, что, вернувшись в магазин, Бен рассказал ей о встрече со мной. «Надеюсь, ты с ним не разговаривал», — сказала она. Кристина никогда не отличалась любовью к родственникам.

За несколько лет до смерти Кристины я навестил ее в Били. Мы говорили про нашу семью: я расспрашивал ее о матери Уильяма, про которую почти ничего не знал. Она сказала, что ее не интересует прошлое и она предпочитает думать о будущем. Мы переключились на Foyles, и, беседуя с ней, я почувствовал, что она устала от бизнеса. Она вела комфортабельную жизнь, жила в прекрасном доме в красивом месте и говорила о бизнесе как о тяжкой ноше. Так как незадолго до этого я ушел с работы на полную ставку, я осторожно предложил выкупить ее акции. Она засмеялась и сказала, что регулярно получает подобные предложения, но продавать акции не собирается. И со свойственной ей любезностью перевела разговор на другую тему: «Не хочешь прогуляться по парку?» Тогда я понял, что она считает бизнес своим детищем, плодом своих трудов, и, даже умирая, не выпустит из рук бразды правления. Возможно, когда она, в конце концов, решила умереть, она пришла к этому, поскольку поняла, что надежды на выживание бизнеса не осталось и ее дитя умрет вместе с ней.

После смерти Рона она почти не появлялась в магазине, продолжая вести уединенную жизнь в аббатстве Били, за которым присматривало несколько наемных работников. В то время у нее было пятнадцать кошек, несколько черепах, стая крикливых павлинов и на редкость злобный пес, который кусал всех без разбора, но питал особую и, по мнению Кристины, похвальную ненависть к бухгалтерам и адвокатам — в 1994 году журнал The Bookseller процитировал ее фразу: «Я никогда не испытывала симпатии к бухгалтерам». (К слову, по профессии я бухгалтер, но, думаю, ее неприязнь ко мне имела более глубокие корни.) Спустя несколько лет я познакомился с адвокатессой на пенсии, которая рассказала, как работала с солиситорами нашей компании, и в обязанности ей среди прочего вменялось улаживать судебные иски, причиной которых были злобные выходки пса Кристины.

Кристина не жаловала гостей, но за несколько дней до ее смерти я поехал навестить ее со своей средней сестрой, возможно, единственным членом семьи, с которым она была близка и к которому изредка прислушивалась. К тому времени она почти перестала есть, и, хотя моя сестра умела убеждать, уговоры не возымели успеха. Я решил не показываться Кристине на глаза, чтобы лишний раз не раздражать ее, но наблюдал за ней в щель приоткрытой двери. Она сидела на кровати с балдахином, все еще элегантная, со следами былой красоты, но уже явно обессиленная и, как донеслось до меня из обрывков разговора, уставшая жить. Она прожила яркую жизнь и не собиралась тратить впустую последние дни, предаваясь воспоминаниям. Речь шла в основном про ее животных, многие из которых находились рядом с ней до самой ее кончины.

Когда было оглашено ее завещание, среди немногих денежных сумм, которые она отписала наследникам, были сто тысяч фунтов, оставленных садовнику, чтобы тот ухаживал за ее собакой. Он усыпил пса на следующий день после ее смерти, но все равно получил деньги. Он же был главным подозреваемым по давнему делу об ограблении ее дома в деревне Колд-Нортон, когда всю мебель и картины, в том числе Стаббса и пару работ Альфреда Маннингса, который был ее личным другом, погрузили в автофургон и увезли неведомо куда. Кроме того, она оставила сто тысяч фунтов главному управляющему Foyles, который, как мы узнали позднее, участвовал в ряде афер и фактически украл у компании несколько миллионов фунтов. В людях она разбиралась не слишком хорошо. Последнюю волю Кристины в отношении главного управляющего удалось отменить, но для этого понадобился длительный судебный процесс.

Через пару дней после того, как она умерла, я услышал по радио ее некролог, сидя у себя дома, в Блэкмуре. Полагаю, ее не слишком заботило, какую память она оставит о себе, но, подумал я, что за жизнь! Хотя нам случалось испытывать взаимную неприязнь, я всегда восхищался Кристиной. С точки зрения бизнеса она не сделала для Foyles ровным счетом ничего и большей частью безучастно наблюдала, как компания приходит в упадок, но до сих пор, спустя почти двадцать лет после ее смерти, я встречаю людей, которые сохранили о ней яркие воспоминания. Она производила сильное впечатление на тех, с кем была знакома, но, к сожалению, превратила замечательный магазин, который достался ей от отца, в объект добродушных насмешек.

3. Магазин

В 1920-х годах Уильям писал: «Я считаю Чаринг-Кросс-роуд худшим местом в мире в архитектурном и нравственном отношении, и все же эта улица обладает неизъяснимым очарованием. По вечерам тут прогуливаются представители самых разных типажей и национальностей. Не зря именно здесь развертываются события диккенсовской «Повести о двух городах». У Сохо, который находится за углом, два облика — невинный днем и мрачный ночью. Дома, респектабельные днем, по вечерам распахивают двери, обнажая свое зловещее нутро. Люди, которые здесь встречаются, ведут двойную жизнь». И все же при первой возможности магазин переехал на Чаринг-Кросс-роуд, поскольку почти сто лет это место было центром книжной торговли Лондона.

Магазин, который имел свое лицо и оказывал влияние на происходящее, — тоже герой этих воспоминаний. Он занимал участок площадью почти 2000 квадратных метров между Чаринг-Кросс-роуд и Грик-стрит и размещался в пяти зданиях, построенных в XVIII–XX веках, с непохожими друг на друга фасадами и разным уровнем пола. Он тянулся по западной стороне Чаринг-Кросс-роуд на север от старого здания Школы искусств имени Святого Мартина, поворачивал за угол и продолжался вдоль южной стороны Манетт-стрит до паба «Геркулесовы столпы». Когда Уильям купил помещение под магазин, в здании с южной стороны, которое позднее займет Центральный колледж искусства и дизайна имени Святого Мартина, были конюшни фабрики Crosse amp; Blackwell, а сама фабрика находилась на другой стороне улицы — лошади тогда еще играли важную роль в жизни города. В центральном помещении, на Чаринг-Кросс-роуд, 119, до 1920-х годов располагался паб «Роза и корона», названный так потому, что здесь пересекались две улицы — Чаринг-Кросс-роуд, которая до середины XIX века называлась Краун-стрит, и Роуз-стрит, примерно тогда же переименованная в Манетт-стрит в честь героини диккенсовской «Повести о двух городах». В 1920-х годах паб «Роза и корона» превратился в винный бар «У Пеккорини» (Peccorini’s), владельцы которого стали друзьями нашей семьи. Моя мать всегда тепло отзывалась об их сыне, Викторе, и я подозреваю, что он был ее давним поклонником. В подвале, где с 1960-х годов хранились книги медицинского отдела, по-прежнему ощущался тягучий винный аромат, но временами его перебивал менее приятный запах из канализационных труб Викторианской эпохи, проложенных под зданием.

В истории одного из помещений магазина была своя минута славы, как я обнаружил несколько лет назад, сидя в кафе в Копенгагене в ожидании своего зятя. Мне было нечего почитать, и, чтобы скоротать время и не глазеть на других посетителей, я принялся рассеянно разглядывать репродукцию на стене. Что-то в ней показалось мне знакомым, и внезапно меня осенило — это же мой кабинет на Чаринг-Кросс-роуд, 113! Это была работа Тулуз-Лотрека, рекламный плакат 1894 года, сделанный по заказу компании J amp; E Bella для фабрики конфетти, которая несколько лет размещалась в одном из наших зданий.

Внутри магазин был настоящим лабиринтом, кроличьей норой, виляющей между высоких стеллажей, набитых вперемешку новыми и подержанными книгами, — когда я был маленьким, их было четыре миллиона. На момент смерти Кристины там все еще насчитывалось более миллиона книг, беспорядочно сваленных на нескончаемых полках и лежащих стопками на полу. Торговые залы площадью 3700 квадратных метров занимали пять этажей, а в центральной части работал старый лифт, сохранившийся с 1920-х годов, — еле ползая, он переправлял покупателей с этажа на этаж. Было и несколько эскалаторов, которые появились по прихоти Кристины, — явно без стратегической задачи упростить покупателям поиск книг. К концу правления Кристины планировка стала еще более нелогичной, а расстановка книг на полках — еще более беспорядочной, что, без сомнения, удручало покупателей.

В помещениях было несколько неохраняемых входов, и это привлекало воров, так что магазин нравился по меньшей мере одной категории публики. Медицинский отдел, где средний чек был довольно внушительным, размещался в подвале, разумеется переименованном в нижний этаж. Впрочем, смена названия никого не обманывала — это было мрачное помещение, где нередко тянуло смрадом из канализационных труб. Один из эскалаторов Кристина установила так, что покупатели поднимались из подвала на первый этаж и оказывались прямо перед выходом на улицу — просто идеальные условия для магазинных воришек. Когда стало понятно, что это не лучшая идея, направление движения изменили и эскалатор стал работать только на спуск.

В магазине был антикварный отдел, чудесное помещение с люстрами и альковами, отделанными деревянными панелями, музыкальный отдел с вращающимися стойками и наушниками, бюро путешествий, через которое я в 1959 году заказал двухнедельную поездку на горнолыжный курорт Кицбюэль, и отдел филателии, где продавали марки с тысяч писем, которые компания получала ежедневно. Была там и галерея — сначала она располагалась на четвертом этаже, но во времена Кристины переехала на второй, в отдельное довольно безликое помещение за пределами отдела искусств. В 1930-х годах на втором этаже находились помещения администрации, которые потом заняли и часть дома 111 по Чаринг-Кросс-роуд, когда лошади Crosse amp; Blackwell пали жертвой развития автомобильной промышленности.

На заднем дворе размещался большой товарный склад, куда поступали тонны книг, которые каждый день отправлялись на прилавки, и здесь же стояли машины Уильяма и Кристины. Рядом была столярная мастерская, где изготавливали и чинили деревянные полки, общая длина которых в магазине приближалась к 50 километрам.

Когда я появился на свет, в магазине работали 350 человек, которые обслуживали сотни тысяч покупателей, приезжающих со всего мира. Во время лондонского блица[8] Foyles чудом избежал прямого попадания. У нас сохранилось фото воронки от взрыва бомбы на Чаринг-Кросс-роуд, через которую на скорую руку построили разборный мост. Уильям велеречиво называл его «мост Фойла, возведенный, чтобы обеспечить покупателям доступ в магазин».

Магазин был территорией мечтаний и открытий, где ребенок мог преспокойно заблудиться, потерявшись среди времени и книг. После войны я и мои сестры приходили сюда регулярно все свое детство.

Когда мы, живя за границей, приезжали домой, магазин был одним из первых мест, где мы спешили побывать, и он продолжал радовать нас, пока не переехал в новый дом.

Теперь старого магазина больше нет — его снесли, чтобы освободить землю для квартала площадью около 30 000 квадратных метров, где разместятся мелкие офисы, магазины и рестораны. Из нового помещения Foyles на Чаринг-Кросс-роуд, 107, я вижу на знакомом месте огромный котлован. Он зияет, как дыра на челюсти Сохо, из которой вырвали гигантский зуб. Это зрелище причиняет мне такую же боль, как пустое кресло дедушки после его смерти.

В лучшие времена Foyles властвовал на Чаринг-Кросс-роуд как величавая герцогиня. К моменту смерти Кристины он превратился в тронутую незамужнюю тетушку, на которую смотрят со смесью жалости, любви и иронии и которую затмили алая леди Borders и синий чулок Blackwells.[9] Но Foyles рано списывать со счетов. Прекрасное новое здание на Чаринг-Кросс-роуд обретает собственный стиль и привлекает иных поклонников, и Foyles, последний большой книжный магазин на улице, элегантный и моложавый, готов принять вызов XXI века.

4. Четыре пятницы в магазине

Когда в 1946 году отец пришел с войны, Кристина не предложила ему вернуться в Foyles, откуда он ушел в армию в 1940-м, и он открыл небольшую типографию на Флиткрофт-стрит, ближе к концу Денмарк-стрит. От типографии до магазина было меньше ста метров, и мама работала там несколько часов в день. Позднее я узнал, что типография получала дотации от Foyles, их втайне от Кристины организовал Уильям с помощью Бена Перрика — будучи хорошим другом моей матери, тот выступал в роли посредника.

У типографии был небольшой автофургон, и водитель, мистер Уотсон, жил примерно в миле от нас, чуть севернее Райгейта, в графстве Суррей. Мы не знали его имени, только фамилию. Говорил он с мягким суррейским акцентом, который сейчас, с ростом предместий, практически вымер. Иногда, когда мы уезжали отдыхать, он и его жена присматривали за нашим домом и животными. Тогда у нас жил говорящий индийский скворец Саймон, отличный подражатель, как и большинство его собратьев. Помню, как в очередной раз вернувшись домой, мы услышали, что знакомое «С добрым утром, Саймон!» теперь звучит на суррейский манер.

Во время школьных каникул мы каждую пятницу ездили в Лондон — именно в этот день дедушка наносил еженедельный визит в магазин. На автофургоне, где за рулем сидел папа или чаще мистер Уотсон, нас отвозили в типографию. В подвале мы с любопытством разглядывали свинцовые чушки, напоминающие гигантские плитки шоколада Cadbury, которые закладывались в линотип и волшебным образом превращались в строки и страницы шрифта. Затем отлитые буквы устанавливали в печатные станки Heidelberg, похожие на гигантских механических насекомых, шевелящих исполинскими лапами, и слова наносились на бумагу. Но, хотя печать была настоящим чудом, готовые книги были еще более притягательны, и из типографии мы спешили в магазин.

В то время у Кристины была квартира-дуплекс в здании магазина, на втором и третьем этаже. Это была святая святых, которую охранял ее муж, — попасть в квартиру можно было только через его кабинет. Ее экономка, миссис Жак, угощала нас сладостями и молоком, развлекала фокусами, рассказывала нам истории, пела для нас и вместе с нами и старалась сделать все, чтобы мы не раздражали Кристину. Кристина терпела нас, но она не слишком любила детей, предпочитая животных, о которых тоже заботилась миссис Жак. В те годы у нее жили жизнерадостный шоколадно-коричневый пудель Оскар, сиамский кот и обычно черепаха. В обязанности миссис Жак входило ежедневно выгуливать Оскара, и жители Сохо, что в ту пору напоминал деревню обилием магазинчиков, торгующих свежими продуктами, частенько наблюдали, как пес затаскивал худую высокую женщину в мясную лавку, где начинал хватать все, до чего мог дотянуться. Кристина рассчитывалась за нанесенный ущерб помесячно, таким же образом, как много позднее выплачивала компенсации бухгалтерам и налоговым инспекторам, покусанным ее последним псом.

Из квартиры Кристины мы совершали вылазки в Сохо или шли в кинотеатр Jacey News на утренний сеанс мультфильмов. Сейчас, семьдесят лет спустя, когда я пишу эти строки, кажется немыслимым, что четверо маленьких детей идут гурьбой через Сохо без сопровождения взрослых. Я не настолько наивен, чтобы полагать, что тогда мир был безопаснее, но думаю, что, возможно, сегодня мы чрезмерно опекаем детей и из-за этого они утрачивают природный инстинкт самосохранения, а вместе с ним — уверенность в своих силах.

Кульминацией дня был ланч, когда мы все собирались в Trocadero. Этот ресторан давно закрыли, а на его месте появился кинотеатр, убогие магазинчики для туристов и «развлекательные заведения». Этот ресторан, открытый в конце XIX века на Шафтсбери-авеню рядом с площадью Пикадилли, некогда был флагманом ресторанной империи J. Lyons and Co и процветал вплоть до суровых 1950-х годов, но в условиях кризиса его дни были сочтены. Меню было небольшим: великолепно приготовленные и красиво сервированные блюда и средний уровень цен, рассчитанный на бизнесменов, которые не привыкли сорить деньгами. Обеденный зал в форме огромной буквы L, прямоугольника, из которого вырезана часть, отведенная под кухни, вмещал несколько сотен гостей, и, как было заведено в сети Lyons Corner Houses, их ловко и расторопно обслуживал многочисленный персонал. В углу обеденного зала негромко играли музыканты под управлением дирижера во фраке и белом галстуке, и его помпезный облик странно диссонировал с умиротворяющей мелодией.

Эти ланчи были семейной традицией, и мы все их очень любили. Каждую пятницу все члены семьи Фойл, которые были в Лондоне, собирались вместе. Я не помню, чтобы там хоть раз присутствовал мой отец — они с Кристиной терпеть не могли друг друга, а явные успехи дедушки, по-видимому, усиливали его ощущение собственной несостоятельности. Этот семейный ритуал попросту исключал участие отца, хотя в круг посвященных входили муж Кристины Рон и жена дяди Дика Элис. Сначала мы сидели в баре наверху, где нам, детям, заказывали фруктовый сок Britvic, а взрослые в большинстве пили коктейль «шампань», который подавали в бокалах-креманках, по преданию некогда сделанным со слепка груди Марии-Антуанетты. Элис предпочитала кампари с содовой, а Рон — сухой мартини.

Потом мы спускались в сам ресторан по внушительной лестнице, которая вела в верхнюю часть буквы L. По сигналу мистера Вудса, метрдотеля, музыканты начинали играть «Счастливого странника», любимую песню дедушки, и наша небольшая процессия шествовала к столику, зарезервированному для нас в левой части зала. Дедушка с развевающимися седыми локонами шел впереди, и я помню, как гордился, будучи ребенком, своей близостью с этим большим, добрым, любимым и любящим человеком. Нас обслуживали одни и те же официанты, которыми командовал мистер Вудс — всегда готовый стать мишенью для дедушкиных шуток, он охал от неожиданности, когда при рукопожатии его било током или ему в карман внезапно падал рогалик.

Обычно за столом были только члены семьи, но иногда дедушка или Кристина приглашали кого-нибудь из своих друзей или знакомых. Помню, как однажды к нам присоединился епископ Лондонский, который на вопрос, как к нему следует обращаться, ответил: «Называйте меня «Еп». В другой раз Уильям пригласил американского ученого — тот написал книгу о приемах устного счета, которая привлекла его внимание. Он любил не только книги, но и цифры, и мальчишкой я наблюдал, как он пробегал взглядом колонку таблицы с фунтами, шиллингами и пенсами и тут же вписывал итоговую сумму. Я унаследовал от него любовь к устному счету и поэтому получил в подарок экземпляр этой книги.

Именно в Trocadero я впервые попробовал карри, в то время, когда индийские рестораны еще были экзотикой. Его подал настоящий индиец в тюрбане, с тележки, на которой стояли три блюда разной степени остроты, покрытые медными колпаками. Как тут же выяснилось, с самым острым вариантом надо было держаться поосторожнее. Кроме того, нам подали чатни, пападамы и остро пахнущую «бомбейскую утку»,[10] которой уже не встретишь сегодня. Там же я впервые отведал копченого лосося, в ту пору дорогостоящий деликатес, увидел, как подают crêpes Suzette ,[11] поджигая соус с ликером, и пригубил Châteauneuf-du-Pape (шатонеф-дю-пап), любимое вино дедушки. Пока все мы вкушали плоды дедушкиной щедрости, он сидел во главе стола в коконе своей глухоты и молча наслаждался обществом своей семьи.

После ланча мы возвращались в магазин и еще пару часов бродили по его отделам, теряясь в волшебном мире книг и отбирая те, которые нам приглянулись. Именно эти дни моего детства, когда я блуждал среди стеллажей, завороженный изобилием, заронили в мою душу семена любви к чтению. Книги будоражили любопытство, пробуждали тягу к странствиям, и, как я недавно признался сестрам, юношеское влечение к противоположному полу: я обнаружил, что, если тайком покопаться в отделе фотографий, можно отыскать снимок обнаженной женщины.

Когда приходил час возвращаться домой, мы, пошатываясь, брели в кабинет к дедушке с охапками своих сокровищ и спрашивали, можно ли забрать их с собой. Разумеется, ответ был «да». Такой неограниченный доступ к книгам в детстве был огромным счастьем, он привил нам любовь к чтению, которая сохранилась до сих пор. Даже сейчас я испытываю знакомое волнение, когда брожу по новому зданию Foyles на Чаринг-Кросс-роуд, чтобы посмотреть, что есть в продаже, и в очередной раз наткнуться на книгу, о существовании которой я не знал и которая манит меня к себе. Я до сих пор покупаю больше книг, чем могу прочесть. Некоторые требуют немедленного прочтения, другие оседают на полках, постепенно дозревая, как хорошее вино. Их достают по случаю — тоже как хорошее вино — и наслаждаются, когда появится подходящее настроение.

Когда я был подростком, дедушка разрешил мне пользоваться его счетом в Trocadero, но я сделал это только пару раз, чтобы развлечь школьных товарищей, когда денег, как всегда, было в обрез. Однажды, когда мы, воспользовавшись великодушием Уильяма, заказали вино, которое обычно не могли себе позволить, в ресторан явились Кристина и Рон. Нельзя сказать, что они были рады меня видеть, но после этого тетушка разрешила моим сестрам, которые иногда останавливались в ее квартире, если она была в отъезде, пользоваться ее счетом в ресторанах Сохо.

Много лет спустя, через несколько месяцев после смерти дедушки, мы попытались продолжить традицию и собраться в Trocadero в пятницу. Мистер Вудс все еще работал там. Дедушка завещал ему сто фунтов, что равнялось его жалованью за несколько недель. Подавленный, он проводил нас к знакомому столику и обслужил с прежним достоинством, но по его лицу бежали слезы, которые он не пытался скрыть. Мы уже не могли снова стать одной большой семьей.

5. Это я

Я родился в апреле 1941 года, в загородном доме, в Суррее, под вой сирен воздушной тревоги, гул тяжелых бомбардировщиков и глухие взрывы немецких бомб. Отца призвали в армию, поэтому его не было рядом, но я подозреваю, что пользы от него было бы не больше, чем от акушерки, которая пряталась под кровать каждый раз, когда взвывали сирены, и уговаривала маму подождать, пока придет доктор. Но, когда ожидание слишком затянулось, я выскользнул на свет божий без посторонней помощи.

Нам принадлежала половина скромного двухквартирного дома километрах в тридцати к югу от Лондона. Это жилье дедушка купил моим родителям за пару лет до моего рождения. У нас был длинный узкий палисадник, где мы выращивали овощи и держали кур, которые разнообразили наше питание во время войны. Сад примыкал к узкой полоске леса, а дальше начиналась пустошь, поросшая можжевельником и папоротниками, которая была местом для игр и приключений для меня и моих сестер — двух старших и одной младшей.

Мне было пять лет, когда я впервые увидел отца. Должно быть, мы виделись и раньше, поскольку родители зачали мою младшую сестру, когда мне было два с половиной года и отец приехал в отпуск перед отправкой в Северную Африку, но этого я не помню. Когда война закончилась, он был в Александрии. Затем его отправили в Палестину, и год спустя, в день взрыва в отеле «Царь Давид»,[12] он все еще был в Иерусалиме. Когда он наконец демобилизовался, наша дружная семья уже привыкла жить без отца. Мать отлично справлялась с ролью хозяйки дома, сестры уже начали проявлять характер, который в дальнейшем поможет им успешно преодолевать невзгоды, а единственным мужчиной был я.

Мы знали, что у нас есть отец, но вот уже пять лет он не участвовал в нашей жизни. В тот день, когда он должен был вернуться, мы отправились в начало тупика Вернон-Вок, где стоял наш дом, и с надеждой вглядывались в каждую машину, которая показывалась из-за поворота. Прошло несколько часов, но отец так и не появился. Мы пошли назад и, пройдя около сотни метров, оказались дома и увидели, что отец уже там. Это был совершенно чужой человек, который не знал, как себя вести, и нам было неловко в его присутствии. Он привез подарки, вещи, о которых мы из-за скудости военного времени знали только из книг, — воздушный шарик и несколько бананов. Сегодня трудно представить, что они были диковиной для маленького ребенка.

Как и многие его сверстники, отец был неучтенной жертвой войны — она отняла у него возможность стать частью своей семьи. Я сохранил о нем много теплых воспоминаний, он был блестящим рассказчиком, одним из самых остроумных людей среди тех, кого я знаю, но между нами не было никакого тактильного контакта кроме рукопожатий, никаких объятий или поцелуев. Папе было семь, когда его отец умер от испанки, и его растила и воспитывала в основном старшая сестра. Моя мать любила его до последнего дня — он умер от рака легких и цирроза печени в 1984 году, в семьдесят два года. Жизнь, в которой ему не удалось раскрыть свой потенциал, закончилась медленной мучительной смертью, отчасти по его собственной вине.

С раннего детства книги занимали огромное место в моей жизни. Они разжигали любопытство и страсть к путешествиям. Как и большинство моих сверстников, я начал с Энид Блайтон и «Ласточек и амазонок»,[13] но по-настоящему изменила мою жизнь, как ни странно, книга «Крылья над Замбези» Уилфрида Робертсона, которую я нашел в школьной библиотеке. Это был не лучшего образца триллер военных времен. Его действие разворачивалось в Южной Африке, а героями были хорошие парни англичане и плохие парни немцы, что типично для той поры, но эта книга пробудила во мне, десятилетнем мальчишке, жгучее желание увидеть Африку, побывать в уголках земного шара, не похожих на благополучную страну, в которой рос я сам. Это желание подогревали Генри Хаггард, Джордж Генти и другие авторы. Позднее я прожил девять прекрасных лет в Восточной Африке, куда уехал в двадцать шесть, полный сил и энтузиазма. Я оставил там частицу своего сердца и возвращаюсь туда при любой возможности. Я вернулся в Великобританию более сорока лет назад, но до сих пор, когда я выхожу из самолета в Найроби, вдыхаю запах красной земли, вижу улыбающиеся лица и слышу смех, негромкий голос внутри меня говорит: «Мы дома».

С семи до восемнадцати лет я учился в школе-интернате для мальчиков, поэтому на занятиях проводил время исключительно в мужской компании, а на каникулах — в женской. Это был полезный опыт, потому что позднее, делая карьеру, я попал сначала в черно-белый мир банковских инвестиций, где доминировали мужчины, а потом переключился на книжную торговлю, сферу более гибкую и разнообразную, где женщины работали на равных с мужчинами.

Благодаря щедрости дедушки я пошел в «хорошую школу», а поскольку неплохо успевал, учителя считали, что мое место в Оксбридже. К сожалению, в Оксфорде и Кембридже думали иначе. Никто не сказал мне, что можно поступить и в какой-то другой университет, поэтому, получив в восемнадцать лет клеймо неудачника, я стал бухгалтером, и эта профессия научила меня разбираться в бизнесе и в конечном счете позволила провести часть жизни в путешествиях.

Я женился рано, в двадцать три года, и в двадцать четыре стал отцом. Моя первая жена была датчанкой, и, вскоре после того как я получил диплом, мы переехали в Данию, где я работал в Price Waterhouse, в то время лучшей аудиторской компании в мире, позднее преобразованной в Pw C. Через два года я был готов двигаться дальше, но в двадцать шесть мне не хотелось возвращаться в Лондон. Я решил осуществить свою мечту пожить в Африке и подписал двухлетний контракт с бухгалтерской фирмой в Найроби, которая входила в состав Deloitte.

Жизнь в Дании была далека от экзотики. Там жили родственники моей жены, которых я периодически навещал, и датским языком я владел вполне сносно. Африка же была приключением, и, как любое настоящее приключение, она началась с трудностей. Поскольку эпоха дешевых авиаперелетов еще не наступила, с одного континента на другой люди обычно добирались морем. Мы забронировали каюту на пассажирском лайнере компании Union Castle Line, который шел из Лондона в Момбасу в июле 1967 года, но после Шестидневной войны в июне Суэцкий канал оказался закрыт. Нам пришлось изменить свои планы, и 20 июля 1967 года мы вылетели из Хитроу на BOAC[14] VC10: я, моя жена и наша дочь, которой тогда было год и восемь месяцев.

Из-за недавней войны на Ближнем Востоке и гражданской войны в Нигерии полеты над Северной Африкой были небезопасны, и наш самолет летел через Тегеран, где в шесть утра совершил посадку для дозаправки. Мне не терпелось ощутить колорит загадочного Востока, и я вышел в терминал и заказал кофе, предвкушая, как буду смаковать восхитительный напиток. Но мне выдали чашку с кипятком и пакетик Nescafé.

Около полудня мы приземлились в Найроби, в аэропорту Эмбакаси, где нас встретил один из партнеров моей бухгалтерской компании. Его отец был в числе ее основателей в 1908 году. На своем «Пежо-404» он отвез нас в Найроби. Когда мы ехали мимо Национального парка, среди колючих деревьев, прямо за забором, я увидел силуэт страуса. Это было мое первое знакомство с дикой природой Африки. Возможно, кто-то из «большой пятерки»[15] смотрелся бы более впечатляюще, но мне было вполне достаточно слегка комичного страуса.

Мне трудно передать волнующую атмосферу Кении 1960-х годов, энергетику молодой развивающейся многонациональной страны. Никогда — ни раньше, ни потом — я до такой степени не ощущал себя дома, словно мое место было именно здесь. Мы прожили там девять лет. Там родилась наша вторая дочь. Мы наслаждались волшебной жизнью на залитой солнцем земле, мы посвятили этот отрезок жизни Африке, и Африка вознаградила нас за это. Мы играли, мы взрослели, мы заводили друзей, мы веселились от души. Мне есть что вспомнить — эти девять лет можно уместить в несколько предложений, а можно написать о них целую книгу: как мы ездили с моим тестем в Амбосели, Цаво и Меру, как купались в Буффало-Спрингс, как наблюдали за слонами, которые плескались в реке, где несколько минут назад плавали мы сами, как ходили в поход по реке в национальном заповеднике Самбуру, где, как выяснилось, обитает множество крокодилов, как разгорался наш костер и играла музыка на стареньком кассетнике, когда мы танцевали и пили вино под африканской луной, как мы сидели с друзьями на пляже Кикамбала, курили и ели жареную курицу, наблюдая за луной, которая поднимается из моря, описывает небольшую дугу и садится вновь, как я любовался восходом солнца с вершины Килиманджаро, а внизу подо мной расстилалась Африка, как мы ныряли среди рифов в Индийском океане.

Работа тоже радовала разнообразием. В первый же день я узнал, что помимо аудиторских проверок для офиса в Найроби я каждый месяц буду в течение недели курировать два небольших офиса в Северной Танзании, в городах Аруша и Моши. Приехав туда, я понял почему. Тамошний партнер, шотландец, глубокий алкоголик, поссорился с партнерами из Найроби, и мне отвели роль посредника. Нелегкая, но прекрасная пятичасовая поездка по грунтовым дорогам, на которые выскакивают жирафы и зебры, пиво в конце дня в баре в тени Килиманджаро, я — единственный европеец в заведении и счастливая непредсказуемость Африки — поверьте, это того стоило. Многие считают, что аудиторские проверки — занятие скучное, но, когда одни клиенты живут в глуши, куда можно добраться лишь небольшим самолетом, а в числе других — Научно-исследовательский институт Серенгети на равнинах Северной Танзании, где ученые и их жены хотя бы раз в неделю одеваются к ужину, и отель Madagascar Hilton, где на шестом этаже обитает привидение, поскольку здание вопреки желанию местных жителей построили на территории старого кладбища, «скучно» — явно не первое слово, которое приходит вам в голову.

Когда мой двухлетний контракт подошел к концу, я отклонил предложение стать партнером, поскольку не собирался посвящать бухгалтерскому делу всю свою жизнь. Я ушел на вольные хлеба, работал в рекламном агентстве, занимался развитием туризма, вложился в небольшой загородный клуб на берегу красивейшего озера Найваша, вел переговоры о покупке франшизы Holiday Inn для Африки и Ближнего Востока и занимался модернизацией Grand Hotel в Хартуме. Дело с франшизой Holiday Inn в итоге закончилось ничем, в частности потому, что большие белые люди, присланные из Мемфиса, штат Теннесси, легко выходили из себя, общаясь с африканскими чиновниками, которые представляли наших партнеров, Кенийскую корпорацию развития туризма, а «вы, черномазые, хоть что-то соображаете?» — не лучший тон для общения в Африке.

Прожив в Африке девять прекрасных лет, мы вернулись в Англию, чтобы наши дочери, которым тогда было десять и восемь, могли учиться в хорошей школе — найти такую в Найроби нам тогда не удалось. Как ни странно, у меня на родине никто не умирал от желания нанять специалиста с моим опытом и умениями, и я вновь занялся созданием предприятий за границей. Следующие двадцать пять лет я прожил в Суррее, зарабатывая на жизнь за рубежом, в основном в странах Персидского залива, в Африке и на Карибах.

Оглядываясь назад, я вижу, что некоторые события происходили без видимых причин, но как сказал кто-то: «Жизнь — это то, что происходит, когда вы планируете нечто иное». Наверное, я унаследовал коммерческую жилку, свойственную Фойлам, но внутренний бухгалтер помешал мне сделать обычную предпринимательскую карьеру. К счастью, от своих предков я унаследовал также природный оптимизм, любознательность и готовность преодолевать трудности. Иначе я бы вряд ли смог, уехав из Африки, строить дома в Португалии, заниматься инвестиционным банкингом в Бахрейне, работать директором по туризму и главой отдела офшорных финансовых услуг на Карибах, стать государственным торговым советником на острове Святой Елены и без каких-либо спортивных способностей принять участие в церемонии открытия Игр Содружества в 2002 году.

Меня часто спрашивают, хотел ли я в молодости работать в Foyles, и я всегда отвечаю: «Нет, у меня и в мыслях такого не было». Хотя я любил магазин и книги, я хотел найти свой путь в жизни, пережить собственные приключения, занять свою нишу. Моя мать, дочь книготорговца, обожала читать и пристрастила меня к книгам в раннем детстве. Отец бросил школу в четырнадцать лет и попросту не брал книг в руки. Он читал в основном Sporting Life и просматривал разделы о скачках в ежедневных газетах. К счастью, сестры разделяли мою любовь к чтению, а благодаря матери в детстве мы были окружены книгами.

Я никогда не понимал, как получается, что половина людей не читает книг вообще, а другая половина не может без них жить. Те, кто читает книги, не могут понять тех, кто этого не делает, и наоборот. Примерно через год после того, как я начал работать в Foyles, меня пригласили на ужин наши аудиторы, у которых было много клиентов, занимающихся книжной торговлей. За моим столом сидели десять человек, в том числе несколько издателей и пара успешных авторов. Рядом со мной оказался один из партнеров аудиторской фирмы, и, чтобы заполнить случайную паузу в разговоре, он сказал, обращаясь к присутствующим: «А я совсем не читаю книг. Скажите, что в них хорошего?» Все изумленно уставились на него, потеряв дар речи. Те из нас, кто любит книги, не могут спокойно пройти мимо книжного магазина, однако много лет спустя я полтора часа наблюдал за входом в наш новый магазин в Бирмингеме и отметил, что как минимум три четверти прохожих даже не взглянули на его манящие витрины. Одна из загадок жизни.

Родившись в семье предпринимателей — мать была из рода Фойлов, а отец владел типографией, которую открыл после войны, — я всегда интересовался бизнесом. Впрочем, заслуга первого коммерческого начинания, в котором я активно участвовал в возрасте шести лет, принадлежит не мне, а двум моим старшим сестрам. Мы собирали лепестки роз в садах у наших соседей и приготавливали из них розовую воду — чтобы продать тем же самым соседям. Мои воспоминания о том, что происходило семьдесят лет назад, довольно смутны, но думаю, что соседи относились к нашему бизнесу снисходительно — они были милыми людьми. Свою первую бизнес-идею я воплотил в жизнь уже в школе, когда мне было двенадцать: это была платная библиотека комиксов, которых у меня было изрядное количество. Поскольку деньги у моих школьных товарищей водились редко, за день чтения комикса я брал одну конфету, а часть конфет использовал для покупки новых комиксов. К концу семестра моя коллекция комиксов пополнилась немалым числом довольно потрепанных экземпляров, и я получил урок, весьма полезный для маленького мальчика: хотя миром правят не деньги, они определенно лучше пакетов липких подтаявших конфет. С тех пор я управлял множеством бизнесов, включая рекламное агентство в Найроби, строительную компанию в Португалии и бухгалтерскую практику в Суррее. Степень их успешности была разной, но это всегда было увлекательно, и каждый раз я узнавал много нового.

Из всех дел, которыми я занимался, самым доходным и при этом самым неинтересным был инвестиционный банкинг в Бахрейне. Я гордился связью с чрезвычайно успешной компанией — ее основатель, в то время глава банка Chase Manhattan, консультировался со мной, выбирая организационную структуру для осуществления своих амбициозных планов. Но, в сущности, моя задача сводилась к тому, чтобы сделать богатейших людей еще богаче, не создавая реальной ценности. Я осознал это в один прекрасный день в 1989 году, сидя у себя в офисе в Бахрейне. Мне позвонил коллега из Нью-Йорка:

— Привет, Билл, назревает выгодная сделка. Есть компания, мы можем взять ее за 100 миллионов долларов, 5 миллионов собственных средств, 95 — заемных. За пару лет приведем ее в чувство, по предварительным прикидкам, сможем получить 155 процентов прибыли.

— Звучит неплохо, Оливер. А чем занимается эта компания?

Последовала пауза.

— А это важно?

Как выяснилось, компания производит пожарные гидранты, и, хотя это вещь полезная, инвестиционный банкир покупал их производителя не для того, чтобы увеличить выпуск продукции или сделать ее лучше, а чтобы заработать деньги на купле-продаже самой компании.

В конце концов в инвестиционном банке поняли то, что сам я мог бы сказать на несколько лет раньше: я не гожусь для подобной работы, и моя карьера в высокооплачиваемой банковской сфере внезапно оборвалась. Я стал подыскивать новую работу и в результате с помощью знакомых вошел в состав группы консультантов, которая занималась стратегическим исследованием экономики одной из британских заморских территорий в Карибском бассейне — островов Теркс и Кайкос. После провала в карьере и финансовых проблем я стал неплохо зарабатывать и мог себе позволить провести несколько месяцев в раю.

Карибы оставили у меня самые лучшие воспоминания. Помню, как я председательствовал на крупном рабочем совещании на острове Провиденсьялес — весь первый ряд занимали местные министры, а в середине сидел главный министр. Это был типичный карибский политикан и, как я выяснил позднее, когда он стал моим начальником, а его любовница — моей подчиненной, весьма неприятный человек. На нем были непроницаемые темные очки и кричащий горчично-желтый костюм в зеленую клетку. В конце очень длинного дня один из моих коллег передал мне записки с вопросами, поданные с мест. Я развернул одну из них и прочел: «Непременно узнайте имя его портного!»

Стараясь сохранить невозмутимый вид, я быстро перешел к следующему вопросу. Рядом с главным министром сидел еще один министр, Большой Луи,[16] с шапкой кудрявых черных волос и пышной бородой, его рубашка была расстегнута до талии, а на внушительном животе покоился золотой медальон — ни дать ни взять пират из детской книжки. «У меня есть вопрос! — пророкотал он. — Вам нужна работа?» На следующий год меня пригласили создать совет по туризму и стать его директором.

Моей задачей было превратить полуживое министерство туризма в более эффективную организацию, и в первый же день я встретился с министром туризма, который был по совместительству главным министром, тем самым, в кричащем костюме, и явно не блистал политическими талантами. Я спросил, как он представляет перспективы туризма на островах. «У нас лучшие пляжи в мире, и я хочу, чтобы ими насладилось как можно больше людей — пока они не уничтожены». Потом я узнал, что леди, которая руководит министерством и должна стать моим заместителем, была его любовницей и за казенный счет ездила в шопинг-туры в Майами и Нью-Йорк. Я понимал, что борьба предстоит нелегкая.

Здесь не место для воспоминаний о том, как велась эта борьба и как радовали победы, — расскажу лишь одну историю, чтобы показать, как это было. Одной из многих проблем, с которыми столкнулась зарождающаяся на островах индустрия туризма, было плохое авиасообщение. Трижды в неделю сюда прилетали самолеты Pan American из Майями, и только. Все знали, что Pan Am едва сводит концы с концами и ее разорение грозит Терксу и Кайкосу катастрофой. Я связался с рядом других авиакомпаний и в конце концов убедил Cayman Airways организовать альтернативные рейсы из Майами. Спустя пару недель Pan Am обанкротилась, а ее агент с острова Гранд-Терк обвинил в случившемся меня лично и никогда больше со мной не разговаривал. Впрочем, у Cayman Airways были свои проблемы или скорее трудности роста. Когда старый «Боинг-727» впервые совершил посадку в маленьком, плохо оборудованном аэропорту Гранд-Терк, который гордо назывался международным, выяснилось, что задний трап не работает. Единственный рабочий трап оказался короче, чем нужно, на метр с лишним. Решение придумал один из находчивых сотрудников аэропорта. При выходе из самолета туристы, в основном американцы, обнаружили, что до ступенек трапа придется спускаться по складной лестнице. Подозреваю, кое-кто из них пожалел, что выбрал для отдыха именно это место. Тем не менее в последующие несколько лет туризм на островах Теркс и Кайкос развивался рекордными для Вест-Индии темпами и стал весьма престижной и прибыльной сферой.

После того как я создал совет по туризму, мне предложили стать главой отдела офшорных финансовых услуг и одновременно генеральным регистратором (в маленьких государствах часто приходится делать несколько дел сразу), и это тоже было весело и увлекательно. В мой первый день в офисе ко мне зашла секретарь и сказала: «Там снаружи вас ждет женщина — чтобы выйти замуж». До меня не сразу дошло, что я как генеральный регистратор должен провести брачную церемонию. Однажды ко мне явились господа в темных очках и двухцветных туфлях: они хотели получить банковскую лицензию и спросили, приму ли я в качестве оплаты два дипломата, набитых потрепанными купюрами. Мои воспоминания об островах, куда я возвращаюсь каждые несколько лет, — это всегда что-то забавное: пока я там жил, я много смеялся. Впрочем, иногда приходилось и плакать.

Спустя несколько лет я возглавил группу консультантов, которые изучали индустрию финансовых услуг в Барбадосе. В первый же день я встретился с министром финансов, перед которым нам предстояло отчитываться. Полный энтузиазма, я вбежал к нему в кабинет и начал описывать наши планы и методологию. Несколько минут он терпеливо слушал, как я несу чепуху, затем поднял руку и сказал глубоким мягким голосом, растягивая слова, как все барбадосцы: «Хорошо, приятель. Но не забывай делать передышку, чтобы понюхать розы». Это был клиент в моем вкусе. Я недавно развелся, и Барбадос и его жители стали бальзамом для моей души.

Работа на Карибах чередовалась с командировками в Восточную Европу, которые оставили свои воспоминания. В моем путеводителе по Будапешту о термальных купальнях Геллерт написано следующее: «Если вы столкнетесь с гомосексуальными поползновениями, пресечь их несложно». И разумеется, когда я сидел по горло в теплой воде в одном лишь крохотном фартуке на голое тело, я почувствовал, как по моему бедру скользнула рука и чей-то голос над моим ухом проворковал по-немецки, что у меня красивые ноги. Поднапрягшись, я вспомнил несколько слов, выученных еще в школе, пробормотал, что у меня болит голова, и поспешил на выход.

Однажды я ненадолго поехал в Москву, чтобы помочь в подготовке тендера на модернизацию системы государственного финансового контроля здравоохранения. Я представлял оксфордскую группу, которая выступала партнером крупной российской аудиторской фирмы, — мы с коллегой участвовали в подготовке совместного предложения.

— Как бы вы хотели распределить работу? — спросил я главу фирмы.

Он ответил по-английски, но с сильным русским акцентом, который я, увы, не смогу воспроизвести:

— Мы подготовим техническое предложение. А вы добавьте в него романтики, поэзии.

Только русские могут увидеть поэзию в аудите. Если я когда-нибудь надумаю написать автобиографию, главу о том, как я работал аудитором, я назову «Поэзия аудита».

Все эти истории не имеют прямого отношения к теме, но они показывают, что обстоятельства могут резко изменить ваши планы, как смерть Кристины резко изменила мою жизнь. Они уместны потому, что этот опыт сформировал меня и, возможно, подготовил к роли, которую мне предстояло сыграть в возрождении семейного бизнеса.

На рубеже веков я все еще занимался консультационной работой, не думая, что мне придется изменить свой образ жизни. Все три мои дочери уже вышли замуж, и две из них жили неподалеку. Со мной остались мой приемный сын и собака, которую младшая дочь нашла десять лет назад в приюте для животных в Бахрейне. Наверное, моя жизнь была слишком комфортной, и, хотя я не задумывался об этом, я был вполне готов к преодолению новых трудностей.

Когда умерла Кристина, мне было пятьдесят восемь лет и я вел спокойную загородную жизнь в Гэмпшире. Я был скорее Томом Шарпом, чем Джоанной Троллоп, хотя кое-что роднило меня и с ней, в том числе печь AGA с четырьмя духовками,[17] по которой до сих пор тоскует мой внутренний гурман. Моя мать, которая была на пару лет старше Кристины и пережила ее примерно на год, владела восемью процентами акций Foyles, и после смерти Кристины попросила, чтобы я вошел в правление и представлял там ее интересы, что я и сделал в декабре 1999 года. На первом же заседании с моим участием стало ясно, что компании не хватает хорошего руководителя. И хотя я мало знал о книжной торговле, я успел приобрести немало полезных деловых навыков, а недалеко от Чаринг-Кросс-роуд у меня была небольшая квартира. Кроме того, от своих предков с обеих сторон я унаследовал качество, которое для возрождения Foyles было нужнее всего, — хорошее чувство юмора.

Так в первые дни XXI века я фактически стал исполнительным директором «величайшего книжного магазина в мире».

6. Книжная торговля

Как дипломированный бухгалтер и специалист по инвестиционному банкингу я имел обширный опыт ведения бизнеса, но ничего не знал о книжной торговле, сфере, которая не подчиняется коммерческой логике. Поэтому, став членом правления Foyles, я решил, что мне нужно учиться. Несколько месяцев я поочередно приглашал на ланчи ведущих издателей. Кристина никогда не поддерживала подобные связи, и подозреваю, что мои новые знакомые были удивлены, что встретили Фойла, которому интересно их мнение. Мало-помалу я узнал кое-что о таинственном и волшебном процессе создания и продажи книг.

Книжная торговля не похожа ни на один вид бизнеса, с которым мне доводилось иметь дело. Ассортимент ее товаров невероятно велик и разнообразен. Еще до бурного развития селф-паблишинга, который стал возможен с появлением интернета, количество наименований новых книг, издаваемых ежегодно в одной лишь Великобритании, превышало сто тысяч, а те, что уже вышли из печати, исчислялись миллионами. Когда я только начал заниматься книжным бизнесом, мне пришлось беседовать с одним из старых друзей, который владел сетью хозяйственных магазинов. Мы обсуждали контроль состояния запасов, и я спросил, сколько товарных позиций хранится у него на складах. «Тридцать пять тысяч», — сказал он и сделал паузу, явно рассчитывая удивить меня. «А у нас шестьсот тысяч», — ответил я.

С другой стороны, количество напечатанных и проданных экземпляров каждой отдельной книги очень мало́. Средний тираж книги в твердом переплете исчисляется тысячами, популярных изданий в мягких обложках — десятками тысяч. Небольшой книжный магазин заказывает по одному-два экземпляра каждого наименования, а бестселлеров — по паре десятков. Несколько лет назад я показывал наш магазин группе журналистов, и одна девушка спросила, что происходит, если покупателю нужна книга, которой у нас нет. «Профильный отдел связывается с издательством или оптовиками и заказывает один экземпляр. Если повезет и книга попадет в ближайшую доставку, мы получаем ее через день-два. После этого звоним покупателю, и, если нам повезет опять, он приходит и покупает ее».

«И какова прибыль от такой операции?» — спросила журналистка. Идея понятна, но кое-что я уяснил с первого дня. Так же, как ученый скажет вам, что технически шмель не может летать, бизнес-консультант скажет, что технически книжный магазин не может приносить прибыль. Тем не менее шмели летают, а мы не всегда остаемся в убытке.

Хотя наш ассортимент огромен, число тех, кто выпускает книги, сравнительно невелико, и временами кажется, что все издатели знают друг друга. Нехватку коммерческой логики книжная торговля компенсирует общением, ее движущая сила — люди, которых скорее объединяет страсть к книгам, чем разобщает конкуренция, люди, которые постоянно поддерживают связь между собой. Мне понадобилось время, чтобы включиться в это общение, поначалу я был слишком занят, пытаясь наладить бухгалтерский учет и привести в порядок сайт магазина, и на остальное просто не хватало времени. Для начала я хотел добиться мало-мальской стабильности и тогда еще не думал, что плотно займусь книжной торговлей, — я был всего лишь держателем акций с опытом ведения бизнеса и пытался спасти разоряющуюся семейную компанию.

Через несколько месяцев после того, как я вошел в правление, я услышал, как наши менеджеры обсуждают мероприятие, на которое их пригласили, — ланч в честь издания первой книги Джейми Оливера «Голый повар» (The Naked Chef). Я всегда увлекался кулинарией и спросил, что нужно сделать, чтобы попасть в список приглашенных. «Вы директор Foyles, — сказал наш главный управляющий, — конечно, вы будете там желанным гостем». Тогда я впервые понял, что семейный бизнес открывает мне двери в удивительный мир книг и издательского дела. (Во время ланча Джейми Оливер, который уже успел прославиться благодаря успешным телешоу, чувствовал себя не в своей тарелке — он явился вместе со своей матерью и большую часть вечера просидел с ней в углу обеденного зала, пока гости, по большей части книготорговцы, наслаждались вином, которое заказал издатель.)

После этого я начал принимать приглашения на разного рода встречи — и поток таких предложений рос с каждым днем. В отличие от других сфер, где мне приходилось работать, здесь не доминировал мужской пол, и, хотя в основном ключевые посты занимали мужчины, на рубеже веков три из четырех крупнейших издательств возглавляли женщины. В нашей семье женщины были сильны и независимы, и я всегда любил женское общество, на мой взгляд более яркое и многообразное, чем мужская компания. Десятью годами ранее я был исполнительным директором инвестиционного банка, где царил мужской шовинизм, весьма характерный для этой индустрии, и в такой обстановке мне всегда было немного неуютно. Равноправие полов, свойственное книжной торговле, нравилось мне куда больше.

По своей природе книжная торговля имеет дело с идеями, и поэтому она привлекает умных и знающих людей из разных областей, которые, даже конкурируя между собой, объединены любовью к книгам. Я не знаю другой сферы, где отношения между поставщиками (издателями) и их клиентами (книготорговцами) завязываются так легко. На удивление много людей, занятых в издательском бизнесе, начинали свою карьеру в Foyles, еще у Кристины, и, когда я начал общаться с ними, меня встретили с распростертыми объятиями, что могло показаться странным, учитывая ее репутацию как работодателя.

Одним из главных событий года была конференция Ассоциации книготорговцев. В 2002 году, когда я попал на нее впервые, она продолжалась три дня, и примерно половину ее участников наряду с книготорговцами составляли издатели. Днем шли серьезные дискуссии, вечером — серьезное общение, а по ночам, подозреваю, были все возможности серьезно сблизиться с новыми знакомыми. Мероприятие почти полностью финансировали издательства, карманы которых куда глубже, чем у книготорговцев, а кульминацией был торжественный ужин, где вручались литературные премии. Как мне сказали, к тому времени, когда я занялся книжной торговлей, эта конференция стала бледной тенью того, чем была в прошлом. Когда я спустился к завтраку на следующее утро после гала-вечера, кое-кто все еще сидел в баре в вечерних туалетах, и я понял, что могу лишь догадываться, на что были похожи конференции былых времен.

В 2002 году меня пригласили в правление благотворительного общества Book Trade Charity, в то время Book Trade Benevolent Society, BTBS, которое помогает работникам книжной торговли, в том числе бывшим, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Каждый год BTBS устраивало мероприятие по сбору средств под названием Walkies. Группы издателей и книготорговцев, переодевшись героями какой-нибудь книги или тематической истории, выходили из своих офисов и через намеченные заранее точки — их было около десяти — двигались в один из баров в Вест-Энде. В каждой точке подавали напитки, обычно пиво, вино и какой-нибудь коктейль. Foyles, расположенный на окраине Сохо, идеально подходил для этой цели, и я предложил свои услуги. Письмо, которое я спустя пару лет написал своему неизлечимо больному другу, тоже книготорговцу, помогает ощутить дух этого мероприятия:

Во вторник, когда мы проводили BTBS Walkies, я думал о тебе. Третий год подряд мы принимали у себя участников мероприятия — вместе с Colman Getty. Как всегда, было очень весело. Нашей темой была «общая страсть к книгам». Мы задрапировали помещение алым шелком, приготовили ярко-красный коктейль по изобретенному мною рецепту, поставили огромные миски с вишней, которую я купил на рынке в Ковент-Гардене, и — заодно — подали пончики с джемом. Мы не получили никаких призов и не получим никогда, ибо наш бюджет не дотягивает до наших амбиций, но зато повеселились на славу.

Вечером, как всегда, город заполонили хмелеющие книголюбы. [Одна хорошо известная в наших кругах леди, чье имя я не стану называть] прибыла с личным помощником, двумя собаками и мужем — именно в таком порядке. Прежде чем заказать напиток для мужа, она попросила воды для собак — впрочем, наверное, не стоит придавать этому значение. Все закончилось дискотекой на Лестер-сквер, где три бармена трудились не покладая рук, чтобы обслужить семьсот книготорговцев и издателей, жаждущих промочить горло. Когда мы добрались туда, белое вино уже закончилось — они явно недооценили возможности книжной торговли. Вопреки своему обыкновению я ушел рано и трезвым.

В конце 2002 года меня пригласили выступить в Обществе книголюбов, Society of Bookmen — не лучшее название, которое несколько лет назад поменяли на Книжное общество, Book Society. Послушать меня пришли всего тридцать два человека — похоже, мало кому было интересно, что может сказать новичок в индустрии про возрождение семейного бизнеса, но за это выступление я получил год бесплатного членства, и мне это так понравилось, что я продлеваю его до сих пор. Это общество объединяет издателей, книготорговцев, литературных агентов, авторов и других людей, связанных с книжной индустрией. Ежегодно оно проводит десять встреч, где обычно выступает хороший докладчик, всегда завязывается интересная беседа и часто бывает аншлаг. Я не знаю другого отраслевого объединения, где производители, поставщики, клиенты и другие участники процесса так же собираются вместе и открыто обмениваются мнениями. Я и моя жена Вивьен, которая несколько лет назад председательствовала на таких собраниях, до сих пор посещаем почти все встречи.

Книжная торговля затрагивает по касательной все на свете. Почти каждый известный человек на каком-то этапе жизни создает хотя бы одну книгу, и, кроме того, книги пишутся на все мыслимые темы. Через Foyles и другие книготорговые организации я знакомился не только с поэтами и романистами, но и с политиками, спортсменами, главами государств, бездомными, парламентариями и преступниками. Всех этих людей объединяло одно — они писали книги. Оглядываясь назад, могу сказать, что книжная торговля приносила мне огромное удовлетворение, я получал радость от своей работы, преодолевая трудности, приобрел хороших друзей, множество новых знакомых и жену. Я не заработал больших денег, но ведь это не главное, правда?

7. Инвентаризация

Кристина умерла в июне 1999 года. Когда была оглашена ее последняя воля, выяснилось, что, как мы и ожидали, она завещала контрольный пакет акций и дочернюю риелторскую компанию благотворительному фонду. Хотя иногда она бывала на удивление щедрой, при жизни она не отличалась склонностью к филантропии, почти не занималась благотворительностью и не слишком любила родственников, подозревая их — впрочем, без всяких на то оснований — в низменных мотивах. Думаю также, что она считала бизнес своим детищем, своим творением и не ожидала, что он может ее пережить.

Ее душеприказчики, два адвоката и племянник ее покойного мужа, к сожалению, умерший от рака на следующий год, используя завещанные средства, создали Фонд Фойла, который пожертвовал десятки миллионов фунтов на благие цели, главным образом на распространение грамотности и содействие развитию искусства.

За несколько дней до смерти Кристина ввела в состав правления моего кузена Кристофера, старшего сына Ричарда, и он стал третьим председателем за девяносто шесть лет существования компании. Спустя несколько месяцев в правление вошел и его младший брат Энтони. Моя мать, у которой был небольшой пакет акций, попросила, чтобы я тоже вошел в совет директоров — отчасти чтобы представлять ее интересы, но еще и потому, что, по ее мнению, я с моим богатым опытом мог принести пользу бизнесу. Таким образом, в конце декабря 1999 года я вошел в правление дорогой моему сердцу и некогда великой компании, в выживание которой верили немногие.

В том же месяце состоялось первое общее собрание акционеров, где присутствовали все племянники и племянницы Кристины, все внуки Уильяма Фойла. Собрание проходило над помещением магазина, в пентхаусе Кристины, построенном в конце 1960-х. Кристина, несмотря на все свое богатство, была скуповата, поэтому квартира не ремонтировалась много лет. Здесь стояли старые электрические розетки, которые она не желала заменять «новомодными» на тринадцать ампер, поскольку тогда пришлось бы поменять вилки на всех светильниках и бытовых приборах. В результате в квартире не было ни света, ни отопления. Стоял холодный декабрьский день. Мы принесли тепловентиляторы и с помощью удлинителей, протянутых через окно, подключили их к розеткам в магазине, а чтобы осветить помещение, поставили в столовой два больших подсвечника, что усиливало слегка сюрреалистическую атмосферу.

За исключением периодической пикировки между моими сестрами, обычной для детей, выросших вместе, встреча была теплой и приятной. Мы обсудили возможные варианты. Вполне разумным решением было закрыть магазин, приносящий немалые убытки, использовать под новую застройку землю, которая тоже принадлежала держателям акций, поделить полученную прибыль и уйти от дел. Но все мы дорожили семейным бизнесом, всем нам было по пятьдесят-шестьдесят лет, все мы вели интересную жизнь и добились тех или иных успехов, и в итоге было решено, что магазин дедушки заслуживает еще один шанс, и мы сделаем все возможное, чтобы помочь ему выжить.

Разумеется, мы не унаследовали акции Кристины — они остались в руках ее душеприказчиков, которые приступили к созданию Фонда Фойла. Позднее несколько акционеров, включая меня, выкупили их по полной рыночной стоимости: сама Кристина не пошла бы ни на какие уступки, и ее душеприказчики придерживались той же позиции. После ее смерти мы унаследовали не права собственности, но обязанности по управлению бизнесом, которыми она сама пренебрегала десять или более лет.

У меня сохранилось письмо одного из покупателей, преподавателя Лондонской школы экономики, полученное мною в 1995 году. Его первые строки красноречиво показывают, во что превратился семейный бизнес, управление которым мы унаследовали как noblesse oblige :[18]

Уважаемый сэр!

Вот рассказ о моем посещении вашего «книжного магазина». Речь идет про отдел политики/истории. Худший хаос я видел только в магазинах Oxfam, где как попало свалены горы потрепанных вещей.

Я стоял в растерянности, и никто не предлагал мне помочь. Три человека, которых я попросил о помощи, оказались покупателями, и я обратился к кассиру. Она указала в сторону стремительно удаляющегося рыжеволосого юнца в синей футболке с надписью «№ 10» на спине. Догадаться, что это и вправду сотрудник Foyles, было невозможно, разве что выглядел он так же неряшливо, как и отдел.

Повествование в том же духе продолжалось еще страницу или две.

Здание магазина обветшало, персонал был деморализован, на складе царил хаос. Кражи стали обычным делом, не только потому, что распоясались воришки, но и из-за тщетных попыток покупателей дождаться обслуживания. Элизабет Тейлор призналась, что украла в Foyles экземпляр книги Альфреда Хаусмана «Шропширский парень», ее муж Ричард Бёртон спокойно вынес из магазина небольшое собрание классики издательства Everyman, а сотрудник британской службы безопасности был задержан, когда пытался украсть несколько книг по криптографии.

На момент смерти Кристины я был консультантом-фрилансером и несколько раз в год ездил по делам за границу. У меня было свободное время, а моя квартира находилась в десяти минутах ходьбы от Чаринг-Кросс-роуд. Я решил провести несколько дней в магазине, чтобы посмотреть, что нужно сделать, и фактически стал работать там с утра до вечера, делая все, что мог, чтобы возродить некогда процветающий семейный бизнес. Я с удивлением узнал, что за полгода, которые прошли после смерти Кристины, не было проведено ни одного собрания персонала и никому не пришло в голову рассеять опасения людей по поводу будущего компании. С неменьшим изумлением я обнаружил, что за эти полгода не сделано ничего, чтобы привести в порядок бухгалтерию или создать информационную систему для управления бизнесом.

В первый же день мой кузен Энтони показал мне магазин, где в то время было более миллиона книг, новых и подержанных. Он представил меня персоналу, пестрой смеси преданных делу ветеранов, восторженных юнцов и иностранных студентов, которых объединяла любовь к книгам и, как почувствовал я, глубокое недоверие к семье Фойл. После того как Кристина пятьдесят лет пренебрегала их интересами и благополучием, винить их было трудно. Все они избегали смотреть мне в глаза, и я понял, что завоевать их доверие будет непросто, но необходимо — чтобы возродить бизнес.

Некоторые отделы выглядели неплохо — по-видимому, их руководители действовали на свой страх и риск, стараясь не привлекать внимания Кристины, для которой любые изменения или модернизация были проклятием. Другие, памятник ее косности и скупости, не менялись десятки лет. На одной из чудовищно грязных оконных рам я заметил надпись, сделанную пальцем на толстом слое пыли: «Доступна также в белом цвете».

Часы работы персонала совпадали с часами работы магазина: с девяти до шести, шесть дней в неделю. На стене у главного входа кто-то написал: «Просим последнего покупателя выключить свет». В первые недели, которые я провел в магазине, я часто видел покупателей, бродящих с книгами в руках в поисках сотрудников, которые могут их обслужить. Подозреваю, что многие из них в результате махнули рукой и положили книги обратно, а другие прихватили то, что им нужно, и ушли не расплатившись. Даже если так, упрекнуть их было сложно. Кристина сокращала людей, поскольку продажи падали, таков был ее принцип управления затратами. Я сопоставил годовой объем продаж с числом сотрудников на конец года за последние десять лет, и стало очевидно, что продажи падают из-за сокращения штата, бизнес вошел в штопор и, если не изменить ситуацию, магазин придется закрыть. Я сразу порекомендовал нанять больше людей для работы в торговых залах, и, когда мы это сделали, продажи начали потихоньку расти.

Будучи бухгалтером по профессии, я начал с бухгалтерии — ее в компании вела небольшая группа пожилых леди. Я попросил у них кассовую книгу. Воспроизвожу нашу беседу по памяти:

— Могу я взглянуть на кассовую книгу?

— На какую именно?

— А какие у вас есть?

— У нас их семь. Кассовая книга продаж, кассовая книга по мелким заказчикам, кассовая книга по крупным заказчикам, кассовая книга по малой кассе, кассовая книга по зарубежным сделкам, главная кассовая книга и приватная кассовая книга мисс Фойл.

— Мне нужна та, что показывает, сколько денег у нас на банковском счете.

— А-а-а… Ну тогда вам нужно заказать выписку со счета.

Я обнаружил, что в «величайшем книжном магазине в мире», обороты которого некогда составляли без малого десять миллионов фунтов в год, нет нормальной кассовой книги и его бухгалтеры не знают, сколько денег он зарабатывает каждый день. К счастью, благодаря природному консерватизму Кристины и ее нежеланию тратить деньги Foyles успел накопить кое-какие средства за долгие годы, когда он еще был крупнейшим книжным магазином в Великобритании и практически не имел конкурентов, и поэтому дела с финансами обстояли не так уж плохо. Поскольку на весь магазин был всего один маленький компьютер, наладить нормальную систему учета удалось не сразу. Я завел восьмую кассовую книгу и показал леди из бухгалтерии, как ею пользоваться, чтобы свести воедино данные из семи прочих. Теперь я мог, по крайней мере, проводить выверку банковских счетов и представлять, сколько у нас денег.

Затем я побывал в отделе закупок, где увидел, как его сотрудница открывает конверты, достает счета, выставленные поставщиками, комкает их и кидает в мусорную корзину. Я спросил, зачем она это делает.

«Понимаете, — ответила она, — когда в подвале принимают поступившие книги, к ним уже прилагается инвойс, поэтому нам сказали выбрасывать счета, которые приходят по почте, чтобы по ошибке не заплатить издательству дважды». Разумеется, после этого я обнаружил, что издатели часто прекращали поставлять книги в Foyles, поскольку выставленные счета не оплачивались.

Через пару дней я написал краткий отчет о том, что увидел в офисах и торговых залах. Я охарактеризовал текущее состояние бизнеса, изложил общие идеи по стратегии восстановления и предложил помочь с ее реализацией. Предложение было принято, и в результате я, который никогда не собирался работать в семейном бизнесе, поймал себя на том, что занялся им весьма плотно, без оплаты и какой-либо официальной должности.

Едва ли это можно назвать осуществлением мечты, ибо я никогда не мечтал о подобном, но, к своему удивлению, теперь я помогал управлять «дедушкиным магазином» своего детства.

В начале XXI века покупатели книг в Лондоне направлялись на Чаринг-Кросс-роуд, как делали это уже полторы сотни лет, и, несмотря на конкуренцию со стороны супермаркетов и Amazon, это место оставалось средоточием книжной торговли города. Foyles был самым большим магазином на улице, но у него были серьезные конкуренты. По соседству, на противоположном углу Манетт-стрит, находился крупный филиал Waterstones, который занимал помещение, предложенное Кристиной Тиму Уотерстоуну почти двадцать лет назад. Напротив располагался флагманский магазин сети Borders UK, а еще в сотне метров — огромный магазин научной литературы сети Blackwell’s. Южнее находились книжные магазины поменьше, в том числе специализированные и букинистические — Zwemmers, Murder One, Silver Moon, Pordes и множество других.

Когда вокруг много других магазинов и прочей розницы, это обычно плюс. Примеры тому — Оксфорд-стрит с ее универмагами и обувными магазинами, Бонд-стрит с ювелирами и Сэвил-роу с лучшими ателье в городе. Те, кому неуютно в таком окружении, работают неэффективно, а Foyles в то время был безнадежно неэффективен. Продажи ежегодно падали примерно на двадцать процентов, и раздраженные покупатели уходили к конкурентам с более умелым руководством. Впрочем, у нас осталась пара преимуществ — существенно более широкий ассортимент для тех, кто не ленился рыться на полках, и международная репутация, хотя и изрядно поблекшая. Мы сохранили часть прежних клиентов, но их лояльность серьезно пошатнулась.

Долгое время я подозревал, что мы имеем дело с масштабным мошенничеством. При ревизии счетов я сопоставил валовую прибыль со скидками от издателей, и мне стало совершенно очевидно, что часть непроданных товаров исчезает неведомо куда. Мы начали расследование — его с дотошностью криминалиста проводил мой младший кузен с помощью крупной юридической фирмы и частного детектива.

Мы обнаружили, что мошенничество осуществляется в разных формах — от закупки неходовых книг управляющим, которого уговаривали представители издательств, до открытых хищений изданий, пользующихся повышенным спросом. Примером первого были двадцать три экземпляра книг о китайской кухне на армянском языке, обнаруженные при первой же инвентаризации, а второго — случай, когда новые книги в оригинальной упаковке, которые доставлялись на склад в течение недели, были вывезены в уик-энд на белых автофургонах без опознавательных знаков, а впоследствии обнаружились у одного из книготорговцев в Голландии.

Для книжной торговли подобные истории не редкость, но создавалось ощущение, что владельцы Foyles так плохо управляли бизнесом, что магазин получал по заслугам. Финансовый контроль практически отсутствовал. После смерти мужа в 1993 году Кристина оставила за собой единоличное право банковской подписи, но, не желая утруждаться подписанием чеков, она заказала печать с образцом своей подписи и вручила ее управляющему. Его годовой оклад составлял 25 000 фунтов. Этим все сказано.

В 1990-х, когда подозрения насчет мошенничества возникли впервые, мой младший кузен, который немного разбирался в бухгалтерии, посетил Кристину в аббатстве Били и предложил свои услуги в качестве детектива. По-видимому, он выдвинул требования, которые Кристина сочла чрезмерными, включая место в правлении, и вскоре после этого ему позвонил управляющий по недвижимости Били, действующий по указаниям Кристины. Он сказал: «Мисс Фойл просила меня передать вам, чтобы вы не писали, не звонили, не приезжали — просто найдите себе работу и отвалите на хер!»

Аферы не ограничивались книгами. Когда я взглянул на счета о закупках глазами бывшего аудитора, помимо массы инвойсов с завышенными суммами я обнаружил, что недавно мы купили 144 коробки красных шариковых ручек, всего 1728 штук, 24 на каждого сотрудника. Беглый осмотр шкафов выявил многолетние запасы бумаги для заметок, скрепок и множества других канцелярских принадлежностей.

В конечном счете, собрав достаточное количество подтверждающих документов, наши адвокаты организовали несколько внезапных проверок для шести или семи главных виновников, в том числе действующего и бывших управляющих, и возбудили ряд судебных дел, которые помогли нам вернуть многие сотни тысяч фунтов. Это была малая толика миллионов, украденных за пару десятков лет, но дело покрыло расходы на адвокатов. Аудиторы компании проявили чудовищную халатность, не обнаружив мошеннических действий там, где они просто бросались в глаза, и, когда следствие закончилось, я подумывал подать на них в суд. Я проконсультировался на эту тему, но потом решил, что не хочу увязнуть в судебных тяжбах на долгие годы. Лучше подвести черту под историями с мошенничеством и заняться более насущными вопросами возрождения компании. Расследование позволило нам отстранить главного управляющего (признанный виновным в обмане подчиненных, он попытался привлечь нас к суду за незаконное увольнение) и начать наем руководящего персонала с навыками, необходимыми для восстановления бизнеса.

В то время как на четвертом (административном) этаже обитали в основном дамы за семьдесят, которым удавалось не раздражать Кристину, текучесть кадров в торговых залах уже много лет была высокой. В середине 1960-х годов, когда сотрудники устроили забастовку, требуя повысить зарплату и улучшить условия труда, у Кристины случилась серьезная стычка с профсоюзами. С тех пор она взяла за правило увольнять людей, прежде чем они приобретут какие-либо права или статус. К счастью, в последние годы жизни она так мало интересовалась бизнесом, что люди умудрялись избежать таких увольнений, и на момент ее смерти в магазине сложилось ядро прекрасных, преданных делу продавцов, на которых можно опереться: некоторые молчаливые и расторопные, некоторые слегка чудаковатые, как обычно и бывает в книжных магазинах.

Одним из первых специализированных отделов в свое время стал отдел теологии, созданный доктором Дунканом, мирским проповедником и собутыльником Уильяма. С первых дней он имел обширный, хорошо продуманный фонд. Несколько лет его возглавлял моложавый джентльмен, иудей по происхождению, но католик по убеждению. Отдел был отлично укомплектован. Там были собраны самые разные книги, касающиеся теологии, от католицизма до сатанизма, включая Библию на двадцати пяти языках, но личные предубеждения заведующего отделом не позволяли ему иметь в запасе хотя бы одну книгу по исламу. Он был одним из чудаков, который уволился после назначения нормального руководства.

Поскольку оплата большинства сотрудников зависела от выручки, продажи по-прежнему регистрировались в соответствии с процедурой, установленной Кристиной десятки лет назад, которую некоторые называли кафкианской. Она навевала воспоминания о московском ГУМе прошлого, где всегда стояли очереди, так хорошо описанные Уэнди Коуп. Выплаты комиссионных сотрудникам рассчитывались по копиям инвойсов, которые хранились в книгах счетов, и Кристина строго контролировала процесс от начала и до конца. Каждую неделю книги счетов со всего магазина собирали вместе, и личный шофер Кристины приезжал, чтобы забрать их и отвезти в Били. Там она наняла помощников из местных жителей, которые, сидя в ветхом неотапливаемом флигеле, подытоживали выручку и рассчитывали комиссионное вознаграждение. После одобрения Кристины шофер отвозил книги счетов и расчетные листы обратно в Лондон, где отдавал их в отдел заработной платы.

Через несколько месяцев после смерти Кристины я проверил систему бухучета и обнаружил, что подход не изменился. Шофер по-прежнему еженедельно ездил в Лондон на старой машине, которую, подозреваю, держали специально для этой цели. Поскольку комиссионные составляли существенную часть вознаграждения сотрудников, мы не могли изменить эту традицию, пока у нас не было более разумной и справедливой системы, что при наличии других неотложных задач требовало времени, поэтому заведенный порядок сохранялся еще довольно долго. Именно так велись дела в последние годы правления Кристины: в конце XX века, в эпоху цифровых коммуникаций и компьютерных программ для начисления зарплаты, для скоростной передачи данных в Foyles служил потрепанный «форд кортина», который курсировал туда-назад по магистрали A12.

Поскольку Кристина не умела ладить с людьми и не позволяла им проявлять инициативу, развитие бизнеса не вызывало у персонала ни малейшего интереса, но это безразличие парадоксальным образом сосуществовало с горячей любовью к своей работе, которая доставляла столько радости любителям книг. Я провел эксперимент: пообещал выделить каждому из руководителей семи самых успешных отделов 10 000 фунтов на рекламу и попросил их предложить свои идеи. Ни единого отклика не последовало. Было очевидно, что мы как владельцы бизнеса должны продемонстрировать, что готовы превратить Foyles в желанное место для покупателей, прежде чем те, кто у нас работает, подключатся к возрождению компании.

Здание требовало основательного ремонта, но его можно было делать только поэтапно. Мы не могли позволить себе прекратить торговлю надолго — наша репутация среди покупателей была подмочена, и временно исчезнуть с рынка было слишком рискованно. Мы попросили архитектурные бюро предложить свои идеи реконструкции и составить смету. В одном из них нам посоветовали из эстетических соображений развернуть на девяносто градусов центральную лестницу, структурную основу здания, — они явно не поняли задачу, и мы выбрали других. Мы решили, что проектная фирма, которая работает с частными лицами, подойдет к делу более здраво, работая в тесном контакте с нашим руководством. Они предложили разумный план, который предполагал, что какое-то время покупатели будут подниматься и спускаться по пожарной лестнице: надо сказать, что люди почти не жаловались на временные трудности, а значит, они все еще любили наш магазин.

В последние годы правления Кристины товарные запасы все больше выходили из-под контроля. Сочетание слабого руководства, некомпетентности, апатии и мошенничества порождали хаос. Представители издательств оказывали слишком большое влияние на решения о закупках, и в торговых залах появились зоны, где книги были сгруппированы по издательствам, а не по авторам или темам. При новом руководстве мы впервые занялись разборкой книг. Среди тех, что отправились в макулатуру, были два экземпляра строительных норм и правил 1972 года, справочник по оказанию медицинской помощи в домашних условиях, изданный в 1920-х годах, который советовал беременным женщинам избегать «порывов страсти», и, конечно, двадцать три экземпляра книги о китайской кухне на армянском языке, уже упомянутой выше. Один из моих кузенов разбирал огромную покрытую пылью груду книг в музыкальном отделе. Она постепенно таяла, и в какой-то момент за ней показалась табличка со стрелкой и надписью «Отдел пластинок». Поскольку мы не продавали пластинки уже несколько десятков лет, можно представить, как долго пролежала здесь эта груда.

Долгие годы одним из побочных видов деятельности Foyles был лекторий. В свое время он работал очень активно, организуя выступления таких прекрасных ораторов, как Энтони Хопкинс, Тони Бенн и Ранульф Файнс. В начале 1999 года один из моих друзей, телеведущий и блестящий рассказчик, спросил, нет ли у меня знакомых, которые заинтересованы в его услугах. Разумеется, я подумал про Foyles и связался с Кей Уэйли, леди, которая занималась организацией выступлений, — по телефону она показалась мне живой, остроумной и интересной. Но из этой затеи ничего не вышло, и, когда я начал работать в компании, я понял почему. Кей было под восемьдесят, она проработала в Foyles более пятидесяти лет, была глуховата и почти слепа. Своими медленными прицельными движениями она напоминала хамелеона, принявшего небольшую дозу успокоительного. Я спросил у нее, с какими клиентами работает лекторий. Она немного помолчала, задумавшись. «Мы приглашаем выступающих для дамского ланч-клуба в Истборне. Но они не проводили встреч уже несколько лет. Для женщины, которая живет одна, выходить в свет стало небезопасно», — странное замечание об Истбурне от человека, который всю жизнь прожил в центре Лондона. «И?…» Последовала более продолжительная пауза. «Да в общем-то и все».

После этого я спросил у главного управляющего, какой доход приносит лекторий. Он некоторое время изучал носки своих ботинок, затем посмотрел в окно и сказал: «На самом деле никакого. Но Кей помогает проверять почту». И это про леди, которая была абсолютно слепа. Сначала я решил, что ей пора выйти на пенсию, но, когда я обсудил это с моими кузенами, стало ясно, что, поскольку она никогда не была замужем и Foyles занимал центральное место в ее жизни, «преждевременный» уход на пенсию может ее убить. Поэтому она осталась у нас, миниатюрная седовласая старушка, похожая на птичку, шаркающая по кабинетам на верхнем этаже, олицетворение непреходящей чудаковатости нашего бизнеса. Некоторое время спустя я поинтересовался, чем занимается другая пожилая леди, чье имя я обнаружил в платежной ведомости. Мне сказали, что это помощница Кей, — три раза в неделю она приезжает помочь ей выполнить работу, которой нет уже много лет.

Кей жила в маленькой квартирке на Шеперд-маркет в Мейфэре, где ее знали десятки лет. Она по доброй воле работала шесть дней в неделю и помимо организации публичных выступлений фактически была личным помощником Кристины. Та звонила ей в любое время дня и ночи по каждому пустяковому поводу, и Кей старалась уладить все, что нужно было уладить. Кей не жаловала гостей у себя в кабинете, но частенько заглядывала ко мне поболтать, неизменно натыкаясь на низенький кофейный столик, несмотря на то что каждый раз я криком предупреждал ее об опасности. Она была умна, интеллигентна и временами весьма остра на язык. Когда она поняла, что я не питаю родственных чувств к Кристине, то поведала, что ненавидела ее всей душой, но любовь к Foyles компенсировала все, с чем ей приходилось мириться.

В конце концов природа взяла свое. У Кей обнаружили рак печени, но она никому об этом не сказала. Когда однажды она не пришла на работу, мой кузен заехал к ней домой, но гордость не позволила ей открыть ему дверь. Через несколько дней она умерла. Наконец мы смогли зайти к ней в кабинет, где царила знатная неразбериха — бумаги, нераспечатанные конверты, неотправленные письма, все ящики забиты доверху, все поверхности завалены разным хламом. Нам понадобилось несколько недель, чтобы все разобрать, и при этом мы обнаружили немало интересного. Мы наткнулись на открытку со словами: «Дорогая мисс Фойл! Ваш магазин остается храмом смятения, невежества и подозрительности. Я предпочту не обедать с вами. Пожалуйста, не приглашайте меня больше. Искренне Ваш, Люсьен Фрейд». Мы раскрыли кое-какие тайны, нашли давно потерянные сертификаты на акции, необналиченные чеки, письма, оставшиеся без ответа и неотправленный чек в налоговое управление на сумму чуть более 1,3 миллиона фунтов. Один за другим появлялись на свет примеры потерь и некомпетентности, которые не потерпели бы в более успешной компании, и все же мы были абсолютно правы, когда не отправили Кей на пенсию. Она умерла, считая, что продолжает служить компании, которую любила со времен Уильяма.

В лучшие времена Foyles отправлял почтой рекордное число англоязычных книг в Великобритании, а возможно, и в мире. Он приобрел известность в 1930-х годах, когда Британская империя была на пике своего могущества и на свете еще не было телевидения, которое помогло бы скоротать время множеству колониальных чиновников вдали от родины, в отдаленных уголках земного шара, где не было книжных магазинов. Уильям всегда верил в рекламу, и изо дня в день на первой странице большинства самых популярных британских газет публиковались его объявления — «Foyles, величайший книжный магазин в мире» и «Книги из Foyles».

В 1950-х годах Foyles ежедневно получал около 35 000 писем изо всех уголков земного шара, целых два почтовых автофургона, и отправка заказов по почте была основной частью бизнеса. В отделе корреспонденции стояли два длинных стола, за которыми работала дюжина сотрудниц. Они открывали конверты и извлекали чеки, почтовые переводы и банкноты в самых разных валютах. Деньги отправлялись в кассу, письма — сотрудникам магазина для выполнения заказов, а почтовые марки — в отдел филателии для продажи коллекционерам. Детьми мы забегали в этот отдел по пути в кабинет дедушки, чтобы немного послушать сплетни, — это было мое первое знакомство с простыми людьми, которые работали в компании, и потоком денег, поступающих со всего мира для оплаты потока книг, которые отправлялись заказчикам.

Однако конкуренция постепенно росла, сервис ухудшался, и поток превратился в тонкую струйку. В период расцвета заказы почтой составляли львиную долю продаж, многие миллионы фунтов в год по нынешним ценам. На момент смерти Кристины на них приходилась в среднем тысяча фунтов в месяц, а их отправкой занималась одна-единственная пожилая леди, которая писала все письма от руки. При этом она очень гордилась своей работой и регулярно заходила ко мне в кабинет, чтобы поделиться своими скромными успехами. Как-то раз она сказала: «Помните, я рассказывала вам о покупателе из Новой Зеландии, который заказал книгу по садоводству? Так вот, он был так доволен, что заказал еще одну!» Продажи на 20 фунтов, прибыль 7 фунтов, расходы на персонал, наверное, фунтов 50. Зато покупатель удовлетворен на сто процентов, а гордость сотрудника безмерна. Не слишком жизнеспособная бизнес-модель, но имеющая свою прелесть.

В первые месяцы мы выявляли всё новые упущения, которые мешали эффективной работе и усиливали общую неразбериху. Бизнес, поддерживаемый держателями акций и арендодателями, выжил лишь благодаря своей поблекшей репутации — и, хотя Кристина обращалась с людьми скверно, благодаря преданности и умениям персонала. Я понимал, что исправить дело — задача не из легких, но не разделял общую точку зрения, что это невозможно. Я надеялся, это будет увлекательное предприятие. Так оно и вышло.

8. Развитие

Разобравшись с товарными запасами, мы хотели обеспечить стабильность бизнеса и привести его в соответствие с требованиями XXI века. Покончив с мошенничеством, мы уволили главного управляющего и его помощника, и теперь могли привлечь свежую кровь, опытных людей, готовых заняться преобразованиями. Мы наняли главного управляющего, который работал в одной из крупнейших книготорговых сетей, консультанта по управлению персоналом, чтобы познакомиться с современными практиками найма, и специалиста по финансовому контролю, который вместе со мной должен был создать новую систему бухгалтерского учета. После этого нам предстояло разработать стратегию движения к цели, а для этого — понять, чем мы хотим стать.

Взявшись за изучение книготоргового бизнеса, я начал приглашать руководителей отделов выпить после работы, чаще в «Геркулесовы столпы», паб на углу Манетт-стрит и Грик-стрит, куда заглядывали после работы мои родители и дедушка, а иногда в паб «Карета и лошади», дальше по Грик-стрит, любимое заведение Джеффри Бернарда, Питера Кука и его последователей из журнала Private Eye. Так я узнал много нового о сильных и слабых сторонах персонала и, что не менее важно, о том, каковы, по мнению персонала, сильные и слабые стороны компании. Когда я рассказал одному из своих кузенов, что выпиваю после работы с сотрудниками Foyles, тот спросил: «Тебе не кажется, что это неблагоразумно?»

В начале XXI века книжная торговля столкнулась с массой проблем. Книги, которые легко идентифицировать по уникальному номеру ISBN, стали успешно продаваться онлайн. Появились электронные книги. Отмена «Соглашения о минимальной цене книг»[19] позволила супермаркетам и другим розничным организациям продавать книги по сниженным ценам. Молодое поколение росло в мире, где книги вытеснял компьютер, который открывал доступ к всевозможным развлечениям.

Мы понимали: чтобы выжить в прекрасном и сложном новом мире, нужно создать Foyles заново и сделать его местом, куда приходят не только для того, чтобы купить книги. Книги — это часть индустрии развлечений, и нам приходилось это учитывать. Люди должны были приходить к нам, чтобы хорошо провести время, и нам нужно было найти способ монетизировать это желание — мой внутренний бухгалтер быстро понял, что на книгах можно заработать гораздо меньше, чем на большинстве других товаров, которые продаются в розницу.

Мы решили, что при реконструкции выделим место для кафе, но это не было первоочередной задачей. Новый главный управляющий предложил устраивать у нас в галерее встречи с авторами, за которые те будут платить. Помню, я был приятно удивлен, когда обнаружил, что люди готовы платить за возможность продать свои книги. Программа мероприятий с участием авторов быстро росла, и через какое-то время мы стали не хуже остальных. Список авторов отражал разнообразие нашей целевой аудитории и включал Майю Энджелоу и Донну Тартт, Ричарда Докинза и Алистера Кэмпбелла, Жаклин Уилсон и Терри Пратчетта, Робина Кука и Дугласа Хёрда.

Чтобы показать, что мы отличаемся от других книжных магазинов, мы решили разыграть карту семейного бизнеса. По вторникам в декабре 2001 года магазин был открыт до позднего вечера, и в это время мы по предложению главного управляющего угощали посетителей рождественским печеньем и глинтвейном. Готовить глинтвейн поручили мне, и по этому случаю я изобрел «старый семейный рецепт из аббатства Били». Угощение подавали руководители отделов в смокингах и вечерних платьях, а вместе с ними и я сам. Я позаботился и о том, чтобы покупатели, которых я обслуживал, знали, что я не просто празднично одетый продавец, но член семьи Фойл. Когда вечер подходил к концу и покупателей оставалось немного, я приглашал к столу всех сотрудников. Так мы убивали двух зайцев — демонстрировали покупателям легкую чудаковатость компании и показывали сотрудникам, что их ценят. На следующий год один из дружественных конкурентов почти напротив нас на Чаринг-Кросс-роуд сделал то же самое, а как известно, подражание — самая искренняя форма лести.

Очевидным способом увеличить объем заказов по почте и использовать то, что нас еще помнили за рубежом, был интернет-магазин. Веб-сайт не числился в списке наших первоочередных задач, но одна из моих сестер работает и преподает в сфере ИТ и пользуется авторитетом в этих кругах. Она считала, что нам необходим сайт, а я был убежден, что у нас есть более срочные дела. Она продолжала настаивать, и ради семейной гармонии я, с детства приученный уступать сестрам, согласился этим заняться. Мы получили несколько предложений: разброс цен составлял от 1500 до 600 000 фунтов. Нам больше понравился вариант за полторы тысячи, который предложил бывший студент моей сестры, которого она горячо рекомендовала, и в октябре 2000 года у нас появился действующий сайт с интернет-магазином. Учитывая глубокое отвращение Кристины к компьютерам, можно считать это серьезным достижением. Не прошло и девяти месяцев, как Foyles, где еще недавно книги учета заполнялись вручную, обзавелся площадкой для онлайн-торговли.

Хотя настройки сайта позволяли одному из основных оптовых поставщиков пополнять каталоги в автоматическом режиме, мы обнаружили, что многие из контактов, завязавшиеся онлайн, в дальнейшем приводят к общению по телефону или факсу — возможно, благодаря нашей репутации. Персоналу, который работал с заказами по почте — очаровательной пожилой леди, что отправляла книги по садоводству в Новую Зеландию, — теперь «помогали» еще несколько сотрудников, и порой складывались самые теплые отношения с покупателями. Один из них, бывший военный моряк, прислал юной леди, с которой вел переписку, свое фото на палубе боевого корабля, сделанное в 1940 году, а потом коробку шоколадных конфет. Едва ли подобное случается в Amazon.

Я очень быстро понял, что Foyles открывает передо мной двери в удивительный мир и что несмотря на репутацию Кристины наш магазин в Центральном Лондоне по-прежнему пользуется любовью и уважением в книготорговой индустрии. Постепенно у меня появился круг друзей и знакомых из этой сферы, а через них — связи с компаниями, которые помогали увеличить наш оборот и тем самым вернуть расположение издателей, чтобы торговать на более выгодных условиях и получать прибыль.

Через год после того как я вошел в правление, я узнал через своих новых знакомых, что компания Good Book Guide, которая торгует книгами по почте и имеет обширный список клиентов, выставлена на продажу. Я встретился с ее коммерческим директором, и после надлежащей проверки мы назвали свою цену. К сожалению, владелец бизнеса рассчитывал на большее, а мы были не готовы заплатить сумму, которую считали завышенной, поэтому сделка не состоялась. Однако коммерческий директор компании, Вивьен Уэрдли, произвела на меня такое впечатление, что я предложил ей должность консультанта, рассчитывая, что она поможет нам возродить торговлю по почте, — и она приняла это предложение. (Спустя много лет, когда я уже успел поработать с Вивьен в Foyles и других предприятиях, я сделал ей еще одно предложение, на этот раз выйти за меня замуж, которое она тоже приняла к моей великой радости.)

В 2001 году я отправился на церемонию вручения женской литературной премии Orange. Она проходила в Саут-Банке в большом шатре на южном берегу Темзы в очень жаркий вечер. Там мой друг-книготорговец познакомил меня с двумя милыми леди, Сью Баттерворт и Джейн Чомли, основателями и совладелицами Silver Moon, первого феминистского книжного магазина в Лондоне и, возможно, лучшего в Европе, с хорошо образованной и лояльной потребительской аудиторией и прекрасно налаженной торговлей по почте. Мы быстро нашли общий язык, и они пригласили меня поужинать вместе. В моей семье было много сильных женщин, и мне всегда нравилось женское общество. Джейн и Сью были энергичными, целеустремленными, талантливыми и исполненными энтузиазма. Ужин удался на славу, мы выпили изрядное количество вина и от души посмеялись. Возможно, мы говорили о бизнесе и о проблемах книжных магазинов, но поскольку я смутно помню лишь как сел в метро и около полуночи добрался до своей квартиры, то это не точно.

На следующий день мне позвонила Сью и сказала, что, несмотря на вчерашнее веселье, их бизнес находится в отчаянном положении и у них нет средств, чтобы платить аренду, которая стремительно растет в центре города. Они не хотят переезжать в пригород, где есть помещения подешевле, и не могут остаться независимой компанией, поэтому не хочет ли Foyles купить их?

Учитывая тогдашнюю структуру собственности, при которой контрольным пакетом акций распоряжался оставшийся в живых душеприказчик Кристины, весьма консервативный адвокат восьмидесяти с лишним лет, я сомневался, что мы сумеем убедить правление купить ультрапередовой феминистский магазин. Однако чем больше я размышлял об этом, тем больше мне нравилась эта идея. Silver Moon был сильным брендом, имел лояльную целевую аудиторию, а контингент тех, кто заказывал там книги по почте, был втрое больше нашего. Среди его покупателей были настоящие литературные фанаты, которые не ограничивались феминистской тематикой и привыкли покупать книги на Чаринг-Кросс-роуд.

Сью и Джейн уже объявили, что Silver Moon закрывается, и назначили день для прощальной вечеринки. Решение надо было принимать быстро, и я вынес предложение на рассмотрение правления, охарактеризовав Silver Moon как «ведущий специализированный женский магазин в Европе». Престарелый адвокат, управляющий Фондом Фойла, спросил: «И что они продают кроме книг по вязанию и кулинарии?» Я на ходу сочинил что-то безобидное, и поглощение было одобрено. Через несколько дней на вечеринке по случаю закрытия Silver Moon Сью объявила, что бизнес продан Foyles, и эти слова были встречены радостными возгласами и аплодисментами. Думаю, люди радовались не только тому, что Silver Moon не исчезнет, но и что он обретет новый дом в книготорговой компании, которая, несмотря на летаргию в последние годы правления Кристины, сохранила авторитет и влияние. После вечеринки Сью и Джейн пригласили меня на праздничный ужин, где было еще полдюжины гостей, но ни одного мужчины, кроме меня.

Спустя несколько месяцев Silver Moon открылся вновь на третьем этаже Foyles, там, где раньше был отдел права и торговли. Это событие с легким привкусом желанной провокационности привлекло к нам новых покупателей, которые вряд ли заглянули бы в Foyles раньше. Кроме того, это был сигнал, что Foyles опять готов исследовать новые пути, экспериментировать и развиваться.

Сигнал был услышан и имел неожиданные последствия. В ходе модернизации мы решили открыть кафе на первом этаже, там, где когда-то был отдел математики. Мы хотели, чтобы наше кафе, проникнутое духом Foyles, радикально отличалось от современных сетевых кофеен. Мы ломали голову, как это сделать, но никаких определенных идей пока не было. И вдруг мне сказали, что мне пару раз звонил джентльмен из Ray’s Jazz и хотел со мной поговорить. Ray’s Jazz в конце Шефтсбери-авеню был одним из последних магазинов в Центральном Лондоне, где продавались записи традиционного джаза. Сначала это был Collet’s Jazz, который отпочковался от Collet’s, книжного магазина левого толка, а позднее его владельцем стал Рэй Смит. Когда арендная плата и налоги резко выросли, он решил, что магазин в центре, рядом с Денмарк-стрит, где сосредоточена большая часть музыкальных магазинов Лондона, попросту не выдержит конкуренции, а поскольку уже не мог похвастаться крепким здоровьем, переезд в менее привлекательное место был ему не по силам. Однако один из его сотрудников, Пол Пейс, прочел, что мы спасли магазин Silver Moon, который столкнулся с похожими проблемами, и решил, что есть смысл связаться с нами.

Чтобы не показаться неучтивым, я перезвонил ему и объяснил, что мы хотим открыть кафе, а не магазин джазовой музыки. Тем не менее Пол уговорил меня прийти к ним в магазин, чтобы пообщаться лично. От нас до Ray’s было несколько сотен метров, и я согласился. Когда я вошел внутрь, мне показалось, что я попал в прошлое: пыль, беспорядок, обшарпанная мебель, и несколько посетителей, мужчин средних лет неприметной наружности. В этой атмосфере было нечто милое и подкупающе старомодное, но это не имело отношения к кафе.

Но Пол, человек настойчивый и с воображением, не сдавался. Он показал мне рекомендательное письмо от музыканта и композитора Джулса Холланда, в котором тот писал: «Лишиться Ray’s — все равно что остаться без Британского музея, книжного магазина Foyles или Лондонской национальной галереи». Как тут было устоять? Затем Пол отвел меня в кофейню Monmouth на другой стороне улицы и познакомил с ее управляющим Хорхе Фернандесом, который мечтал открыть собственное дело. Пол считал, что Foyles, Ray’s и Monmouth смогут создать потрясающее джазовое кафе. Такой формат идеально подходил для Foyles с его давними музыкальными традициями. Казалось бы, проблема решена и все счастливы.

Но, разумеется, все было не так просто. Дизайнеру, который занимался перепланировкой магазина, было поручено разработать проект кафе, но он даже не заглянул в техническое задание. Как обычно бывает, он нарушил все сроки, и, когда за полтора месяца до торжественного открытия он наконец продемонстрировал нам свои эскизы, это было совсем не то, чего мы хотели. Роскошные и чертовски дорогие паркетные полы, симметрично расставленные квадратные столики — унылый интерьер без изюминки и какой бы то ни было индивидуальности. Требовалось срочно переосмыслить эту концепцию, но нашему дизайнеру эта задача была явно не по зубам. Вместе с моей тогдашней подругой я отправился на уик-энд в Корнуолл. На вокзале Паддингтон мы накупили журналов по дизайну интерьеров и ресторанному бизнесу и устроили мозговой штурм. Она сразу же выпалила: «Один мой приятель продает подержанную церковную мебель!» — и мы решили, что это станет отправной точкой.

В понедельник утром мы с Хорхе отправились в магазин с прихотливым названием «Угол скамьи» (Pew Corner) неподалеку от Гилфорда и купили семь старых церковных скамей и дюжину стульев. Наш финансовый директор, который курировал реконструкцию, нашел на Хэрроу-роуд мастерскую, которая занималась изготовлением мебели из мореной древесины, и заказал там столы, а умельцы из Восточной Европы отреставрировали старые сосновые полы Викторианской эпохи. После нескольких напряженных моментов все сложилось как надо в аккурат к торжественному открытию, где почетным гостем был очаровательный хмельной Джордж Мелли. С первого дня сочетание кафе и джазового магазина смотрелось весьма органично и отлично гармонировало с чудаковатостью Foyles. Вскоре это заведение стало популярным местом встречи студентов, издателей и другой публики. Здесь же начал регулярно собираться женский кружок вязания, так что, возможно, престарелый адвокат был отчасти прав насчет Silver Moon.

Окна нового кафе выходили прямо на довольно безликую витрину Starbucks в книжном магазине Borders на другой стороне Чаринг-Кросс-роуд, и было очевидно, что наше слегка эксцентричное заведение привлекает посетителей куда больше. Однако, когда я переводил глаза на тротуар и видел поток людей, которые, даже не взглянув в нашу сторону, тянулись в Borders с его уютными и стильными интерьерами, я понимал, что нам есть куда расти.

В поисках подходящих приобретений я обнаружил, что иногда на переговоры влияют самые невероятные вещи. Мы были приглашены участвовать в торгах по продаже веб-сайта и книжного магазина Британской медицинской ассоциации, и я отправился в их офис на Тависток-сквер, чтобы познакомиться с отчетностью и оценить активы, выставленные на продажу. На мне был не слишком строгий костюм и рубашка апаш, обычные для публики из Блумсбери. Однако БМА, хотя и находится в Блумсбери, считает своим духовным домом Харли-стрит, и ее персонал одевается соответствующим образом. Проведя несколько часов над отчетами, я почувствовал, что мой вид вызывает легкое неодобрение — никто не предложил мне кофе, который так оживляет в предзакатные часы в книжном магазине. Мы сделали предложение и получили отказ. Много лет спустя мой бывший коллега, беседуя с одним из топ-менеджеров БМА, заметил, что в свое время Foyles хотел купить их книжный магазин. «Помню, — сказал тот. И, помолчав, добавил: — Их директор не носил галстук». Оказывается, такие мелочи могут расстроить сделку. Недавно за ланчем я рассказал эту историю Питеру Грею, генеральному директору John Smith’s, одного из крупнейших магазинов научной литературы. Питер сказал, что John Smith’s заключал подобные сделки успешно и что он сам, как ни странно, галстук носит.

Мы купили еще один веб-сервис, чтобы увеличить продажи по почте. С самого начала мы вели переговоры еще с несколькими книготорговыми компаниями, ища возможности приобретения или слияния. Одной из них была небольшая сеть Hammicks — ее книжные магазины расположены в основном в пригородах Лондона, и ей не хватало торговых точек в центре, где у нас был большой магазин. И хотя из этой затеи ничего не вышло, книжная торговля — это общение с людьми и личные связи. В процессе переговоров я познакомился с генеральным директором Hammicks, и, когда эта сеть была продана, он возглавил правление The Bookplace, компании с солидной базой академических и корпоративных клиентов, которую мы купили в 2005 году, когда ее выставили на торги. Это позволило нам увеличить продажи по почте на несколько сотен тысяч фунтов, в основном за счет корпоративных заказчиков, и заложить фундамент работы с коммерческими клиентами, которая стала существенной и прибыльной частью бизнеса. На момент смерти Кристины продажи по почте составляли малую толику оборота, всего 1 %, а теперь благодаря интернет-магазинам ситуация изменилась радикально.

Одним из преимуществ Foyles во времена Уильяма было то, что он торговал и новыми, и подержанными книгами: ведь если книга вышла из печати давно, это не означает, что на нее нет спроса. Так, к примеру, у нас было практически все, что написал Уинстон Черчилль, а его произведения всегда пользовались огромным успехом. Тех, кто хотел их приобрести, не слишком беспокоило, если издания были подержанными. К сожалению, в XXI веке такой магазин не нужен почти никому. На момент смерти Кристины Foyles продолжал покупать подержанные книги: их поставлял специалист, который, как мы не без оснований подозревали, делал непомерную наценку. Это подтвердилось, когда он предложил нам прекрасную книгу о морской флоре и фауне, несколько коробок, по 20 фунтов за экземпляр. Он не знал, что эту книгу написал мой партнер специально для магазинов, торгующих уцененными книгами, где она спокойно продавалась за 10 фунтов. После этого случая мы отказались от его услуг.

Пару раз я вместе с руководителями отделов, в которых подержанные книги пользовались наибольшим спросом, пытался пополнить наши запасы, съездив в Book Barn, огромный магазин-склад неподалеку от Бристоля, на моем старом «вольво эстейт» (именно на нем я много лет назад вывозил вещи из аббатства Били). Но, хотя такому книголюбу, как я, эти поездки были в радость, закупать там книги оказалось невыгодно. Позднее я прочел в газете, что известному продавцу подержанных книг Чарли Ансуорту не хватает средств на аренду и он вынужден освободить помещение напротив вокзала Сент-Панкрас. Я отправился к нему, и за ланчем, где нам подали отменную рыбу с картошкой фри, мы договорились, что его бизнес переедет в Foyles. Вот уже более десятка лет он продолжает поставлять книги в магазин на Чаринг-Кросс-роуд.

Я всегда поддерживал благотворительность в области прав человека в их самом широком смысле, а жизнь в Африке показала, что личный пример — великое дело. Я считал, что, если Foyles публично заявит о своих нравственных принципах, он сможет не только извлечь пользу из благотворительности, но и станет более привлекательным в глазах потребителей как этичная организация. Уильям был филантропом и поддерживал самые разные виды благотворительности. Кристина завещала большую часть своего имущества «на благотворительные цели», и, когда я вошел в правление, 60 процентов акций находилось в распоряжении душеприказчиков, которые, исполняя ее последнюю волю, создали Фонд Фойла. Я полагал, что социальная ответственность бизнеса перед обществом требует, чтобы мы внесли свою лепту в благотворительность, и каждый год мы собирали предложения персонала и выбирали две сферы для поддержки. Поскольку мы торговали в убыток, у нас не было лишних денег, но зато была прекрасная галерея, которую мы время от времени бесплатно предоставляли в распоряжение организаторов благотворительных мероприятий.

Первым таким мероприятием в августе 2001 года стала выставка фотографий организации «Международная амнистия», которая выступает за свободу самовыражения, столь важную для издательской и книготорговой индустрии. Мне запомнился торжественный ланч, прекрасные стихи Бена Окри, которые он читал под аккомпанемент саксофона, волнующее выступление актрис Анны Картерет и Линн Фарли и потрясающие фотографии Карлоса Рейеса-Манзо, Дженни Мэттьюз и Ховарда Дейвиса. Именно на этом ланче я познакомился с Соли, молодым палестинцем, который стал одним из моих самых близких друзей. Нас познакомил Карлос, который много работал на Ближнем Востоке, и этот юноша сразу очаровал меня. Родители Соли — бедуины, всего в семье двенадцать детей. Соли получил грант на обучение в Школе Песталоцци в графстве Суссекс. Умный и независимый, он был обаятелен и хорош собой. Когда мы познакомились, ему было лет двадцать пять и он работал в сфере благотворительности. В тот же вечер я разговорился с еврейской леди средних лет из Северного Лондона, тоже умной и независимой. Когда речь зашла о неразрешимых проблемах на Ближнем Востоке, я спросил, есть ли у нее знакомые палестинцы.

— Конечно нет. Где я могла с ними встретиться?

— Идемте, — сказал я и через галерею повел ее, пришедшую в смятение, к своему новому приятелю. Я познакомил ее с Соли, который был само обаяние. Она растаяла на глазах, а это значит, я внес свой скромный вклад в мир на Ближнем Востоке. Спустя восемнадцать лет наша дружба с Соли так же крепка, как и прежде, а конфликт на Ближнем Востоке все так же далек от разрешения. Есть старый палестинский анекдот: Ясир Арафат попал к Богу и спросил его: «Боже, настанет ли когда-нибудь мир в Палестине?» Бог печально посмотрел на него и сказал: «Конечно, сын мой, но не при моей жизни».

За следующие несколько лет у нас прошло полдюжины фотовыставок Карлоса, который стал нашим хорошим другом. Одну из них, «Люди Ирака», мы специально устроили прямо перед вторжением США в Ирак в 2003 году, и, к моему удивлению, Клэр Шорт, министр по вопросам международного развития, которая, будучи политиком левого толка, не могла решить, поддерживать ли эту операцию, разрешила нам открыть выставку. Другая выставка, «В тени — дети Ирака», состоялась годом позже, когда Карлос нашел тех героев своих более ранних работ, кому удалось выжить. Выставка в поддержку благотворительной организации WaterAid была посвящена засухе в Африке, а еще одна — народу сахрави из Западной Сахары, который изгнан со своей родины и более сорока лет живет в лагерях беженцев на юге Алжира. Они остаются там по сей день, отделенные от земли предков стеной протяженностью около 2700 километров, вдоль которой простирается самое большое минное поле в мире, где лежит примерно десять миллионов противопехотных мин. Мир забыл про них.

Одна из самых острых проблем в Центральном Лондоне — бездомные, и в 2003 году мы решили помочь организации Thamesreach Bondway, ныне Thames Reach, которая содержит приюты для бездомных. Каждый вечер она отправляет группы волонтеров на улицы Лондона, где те беседуют с бездомными и пытаются найти желающим место для ночлега. Как-то раз я присоединился к ним и с шести вечера до полуночи прошел от Тоттенхэм-Корт-роуд через Иннс-оф-Корт и набережную Темзы до Ватерлоо, поговорив по дороге с множеством бездомных, в основном мужчин, всех возрастов, социальных слоев и рас. Это был хороший урок на тему «Всё в руках Божьих».

Позднее Thames Reach устроила у нас в галерее выставку произведений своих подопечных. На церемонии открытия присутствовали художники, по большей части бездомные. Уровень картин был разным — от ребяческой мазни до вполне профессиональных живописных полотен, но всех участников, которые стояли рядом со своими работами, объединяла гордость. Мы напечатали скромный каталог с репродукциями картин, и все они были проданы по цене от пары фунтов до нескольких сотен. Я спросил женщину, которая смотрелась бы вполне органично со спальным мешком через плечо, на что она потратит деньги, если ее картина, оцененная в 30 фунтов, будет продана. Она мечтательно улыбнулась и сказала: «Я куплю много-много шоколада». Больше я ее не видел, но, поскольку ее картину купили, думаю, ей удалось полакомиться шоколадом.

На благотворительных мероприятиях мы всегда обеспечивали вино и легкие закуски. Несколько лет мы предоставляли галерею в распоряжение поэтического журнала Poetry London для презентации ежеквартальных выпусков. Народу на таких презентациях было очень много, обычно более ста человек. Возможно, не последнюю роль тут играло вино, которое заказывали за наш счет. Там я узнал, что поэзия резко повышает потребление вина.

Литературные ланчи, которые начались семьдесят лет назад при Кристине, проводились как и раньше, и я решил, что будет неплохо организовать такой ланч для детей. Мы устроили его совместно с Национальным фондом грамотности, который финансируется Фондом Фойла. Ланч проходил в ресторане Leith’s, в лондонском зоопарке, и шесть городских школ отправили туда по одному классу детей десяти-одиннадцати лет, всего двести человек из самых разных семей. Далеко не все они выросли в окружении книг и не все привыкли читать каждый день. Кроме детей на ланче присутствовали двадцать писателей, поэтов и иллюстраторов, которые распределились между двадцатью столиками.

Сначала дети больше интересовались стульями, обитыми бархатом, и официантами, которые подавали еду, но постепенно авторы и их слова оказали на них свое магическое действие. В этом событии была изрядная доля волшебства, и после него мы не раз видели у себя в магазине радостно возбужденных детей в красных бейсболках, которые — вместе со школьными рюкзаками — получили в подарок все участники ланча. У меня до сих пор хранятся письма от этих детей: «Это было так здорово, самая лучшая поездка на свете», «Теперь я буду больше писать, чтобы стать писателем, когда вырасту», «После встречи с писателями мне хочется читать больше книг и стихов» и «Я чувствовала себя принцессой». Мы посеяли в этих юных душах семена вдохновения.

Считаю, что мне повезло: судьба и случайность рождения подарили мне возможность на определенном этапе жизни заниматься тем, что мне близко и дорого, и устраивать мероприятия на злободневные темы. Я мог предоставить площадку для благотворительных инициатив, которые меняют мир к лучшему, и это доставляло мне глубокое удовлетворение. Фотовыставки, которые без всякой корпоративной цензуры показывали, как вторжение в Ирак отразилось на судьбах простых людей, были куда более действенны, чем денежные пожертвования. Одно из преимуществ семейного бизнеса — возможность публично обозначить свою позицию.

В 2001 году мы приступили к реконструкции, которая заняла пару лет, и в итоге наш магазин стал гораздо более функциональным и удобным. Мы установили два современных лифта вдобавок к отремонтированному, но по-прежнему невыносимо медленному подъемнику одноногой миссис Тёрнер, и заменили старые неудачно расположенные эскалаторы, один из которых, обросший за долгие годы комьями смазочного масла, угрожающе нависал над подвалом, на новые более эстетичные открытые лестницы.

Пока мы разбирали книги и делали ремонт, обнаружилось немало интересного. За полками отдела естественной истории на втором этаже мы нашли старую заброшенную шахту лифта. В какой-то момент подъемные механизмы были сняты, и шахта оказалась скрытой за новыми стеллажами — по-видимому, Кристина решила, что лучше потерять пять квадратных метров полезной площади, чем тратиться на демонтаж. За стеллажами отдела математики мы нашли восхитительную серию карикатур на руководство, нарисованных много лет назад каким-то талантливым продавцом. Сейчас трудно представить, что когда-то в магазине был целый отдел математики и физики, — это показывает, как обширны были товарные запасы Foyles, хотя в магазине и царил хаос.

Детский отдел, ранее плохо и бессистемно укомплектованный, стал нарядным и привлекательным. Кристина не слишком любила детей — в 1994 году она писала мне: «Слава богу, я никогда не стану бабушкой или свекровью». Занимаясь его переустройством, мы обсуждали, что можно сделать, чтобы привлечь внимание мальчиков, которые обычно читают меньше девочек.

— Аквариум, — сказал один из моих коллег.

— Пираньи! — воскликнула Вивьен, и вот уже десять лет Foyles на Чаринг-Кросс-роуд является единственным магазином в мире, где в детском отделе стоит аквариум с пираньями. Во время кормления, в четыре часа дня, здесь всегда собирается толпа.

Постепенно в книготорговой среде начали привыкать, что мы снова стали серьезным магазином, и время от времени нас номинировали на различные награды. Впервые это случилось на присуждении книжной премии British Book Awards в 2003 году, где мы разделили награду «Независимый магазин года» с замечательным Falmouth Bookseller. Это было беспрецедентным событием — никогда ранее эту награду не присуждали сразу двум магазинам. Вероятно, кто-то из членов жюри не мог смириться с тем, что мы одержали победу, а другие, напротив, горячо нас поддержали. Хотя победить было здорово, я понимал, как многое еще предстоит сделать, и скорее был на стороне первых. В дальнейшем мы получили немало подобных наград.

Во внешнем мире тоже заметили, что мы возвращаемся к жизни, и на следующий год нас номинировали на JP Morgan Family Business Honours, награду семейному бизнесу, которая ежегодно вручается в Блэкфрайерсе, в великолепном здании XIX века на набережной Темзы, принадлежащем банку JP Morgan. Меня и моего кузена с дамами пригласили туда на торжественный ужин в честь вручения премий. Моя подруга надела вечернее платье без рукавов, а я — смокинг. Мы жили на Саутгемптон-роу, откуда можно было за несколько минут добраться до набережной на такси. Мы вышли довольно рано, но попали в часы пик и никак не могли поймать машину. Нам очень не хотелось опаздывать, и, не имея выбора, мы остановили велорикшу, молодого албанца. Я объяснил ему, что мы очень спешим. «Ska problém», — ответил он.

Когда-то мне пришлось недолго работать в Албании, и я знал, что, хотя в буквальном переводе ska problém означает «нет проблем», правильнее понимать это как «будь начеку». Проблемой нашего водителя была погнутая звезда велосипеда, и, когда мы двинулись по Кинксвей, каждый раз, когда он нажимал правой ногой на педаль, велосипед потряхивало. Я кричал в его правое ухо, куда поворачивать, а аккуратно уложенные волосы моей спутницы трепал ветер. Мы подъехали к элегантному входу здания, демонстрируя легкую чудаковатость Foyles, — одинокий велорикша в длинной череде лимузинов и такси. Неудивительно, что мы не выдержали конкуренции с компаниями, которыми умело управляют семейные советы, и не получили никаких наград. Впрочем, ужин был великолепен.

Выставки и другие мероприятия в нашей галерее говорили о том, что люди тянутся к книгам, но нам хотелось добавить и некоторые элементы театра. Здесь важно было не хватить через край. Я с детства любил магазин игрушек Hamleys на Регент-стрит, где детей развлекали молодые актеры, но книжному магазину требовалось что-то поспокойнее. К счастью, планировка магазина была такова, что происходящее в передней части здания не было слышно в остальных помещениях. Клоуны, шагающие по Чаринг-Кросс-роуд на ходулях, актер, спускающийся по канату с фасада Foyles, чтобы прорекламировать новый триллер плодовитого писателя Энтони Горовица, книжный жонглер и «книжный бакалейщик», продающий подержанные книги на вес с тележки — все они могли развлекать публику внизу, не мешая тем, кто выбирает книги этажом выше. Подобные затеи любил Уильям Фойл три четверти века назад.

Со всеми этими нововведениями Foyles постепенно преображался — из старого запущенного магазина с неумелым руководством он превратился в место, куда люди приходят с радостью — не только купить книги, но и поразвлечься. К началу 2005 года бизнес стабилизировался, вновь обрел свое лицо и стал привлекать значительное число покупателей, реальных и потенциальных. В марте того же года я попытался подвести итоги достигнутого и разослал всем сотрудникам такое письмо:

Неделя в Foyles

Во вторник в галерее состоялась презентация комиксов Роберта Крамба, в ходе которой по причинам, оставшимся неведомыми, его соавтор в костюме Зорро с маской и мечом въехал в помещение на закорках миссис Крамб.

В среду состоялась ежеквартальная презентация журнала Poetry London, где более ста человек слушали прекрасные (и отдельные не вполне прекрасные) стихи в сознании, приятно затуманенном вином. В магазин без предупреждения явилась группа джентльменов из Малайзии и потратила более 80 000 фунтов на техническую литературу.

В четверг состоялся благотворительный аукцион в пользу организации Free Tibet Campaign. Полдюжины тибетских монахов в полном церемониальном облачении пели мантры. В помощь Тибету было собрано 15 000 фунтов. В Ray’s тем временем звучал живой джаз.

Я вспоминаю уходящую неделю и думаю: это дух Foyles, это то, что делает нас не просто хорошим, а самым лучшим книжным магазином (наверное, некоторые из вас читают мое послание и думают: «Что он несет?»). Но спасибо всем и хороших выходных.

Билл

В конце 2004 года мы были готовы выйти за пределы Чаринг-Кросс-роуд, и группа руководства определила критерии для новых филиалов. Они должны быть в зоне высокой проходимости, желательно там, где есть туристы, и вписываться в общую концепцию магазина, будучи жизнеспособными и самоокупаемыми.

Когда мы обсуждали эти критерии, мне позвонила Джейн Чомли, бывшая совладелица Silver Moon, которая стала нашим хорошим другом и на тот момент управляла книжным магазином Borders в Роял-Фестивал-холле:

— Билл, нам с тобой надо поужинать.

— Когда?

— Сегодня.

Мы встретились через несколько часов в Саут-Банке. За ужином в греческом ресторане с окнами на Темзу она сказала, что договор аренды Borders подходит к концу и владелец решил не продлевать его. Магазин идеально отвечал нашим требованиям, и на следующее утро я отправил владельцу письмо, выразив свою заинтересованность. Он ответил благосклонно, и мы были приглашены на торги вместе с другими книготорговцами. Наше предложение было принято, и в июне 2005 года очаровательная и забавная телеведущая Сэнди Токсвиг, комик и любитель книг, провела церемонию открытия нового магазина. Сэнди была горячим приверженцем Silver Moon, и, поскольку нас порекомендовала его совладелица, она была лучшей кандидатурой для официального открытия первого за десятки лет филиала Foyles.

При открытии не обошлось без курьезов. Мы решили, что для большей зрелищности прибудем с Сэнди на катере — на него мы с Кристофером сели в Блэкфрайерсе. Над кормой на деревянной мачте развевался флаг Foyles, дул легкий ветерок, и катер, подпрыгивая на волнах, мчался вверх по течению. В прекрасном настроении мы достигли Воксхолльского моста, но, как только мы поравнялись с центральным офисом Секретной разведывательной службы, мачта надломилась и упала в воду. Мы сбавили скорость и принялись медленно кружить по воде, чтобы найти обломок мачты. В то время в Лондоне очень опасались терактов, и мы почти физически чувствовали, как несколько пар глаз впились в бинокли, наблюдая из окон МИ-6 за нашим странным поведением. В конце концов мы подобрали флаг и двинулись назад, к комплексу Саут-Банк, где Сэнди провела церемонию открытия. Магазин начал работать на следующий день, превзошел все наши ожидания и с тех пор и поныне торгует с прибылью.

Разумеется, не всегда наши планы осуществлялись. После успеха магазина в Саут-Банке наш генеральный директор договорился с благотворительной организацией Historic Royal Palaces,[20] что мы будем продавать книги в охраняемых зданиях, в том числе в лондонском Тауэре и дворце Хэмптон-Корт. Хотя такое расположение идеально вписывалось в концепцию бренда, через несколько месяцев мы поняли, что новые магазины не отвечают главному критерию, а попросту не приносят прибыли. HRP требовала слишком больших отчислений с прибыли, а оборот оказался слишком мал, и мы скрепя сердце воспользовались правом расторгнуть договор.

В 2006 году мы заключили договор, чтобы взять в концессию книжные магазины в универмаге Selfridges на Оксфорд-стрит и в Манчестере. Они ощутимо увеличили наш оборот, но все равно приносили убытки, хотя и небольшие: Selfridges поставил нам слишком жесткие условия. Попытки обсудить их заново не увенчались успехом, поэтому мы опять расторгли договор.

В том же году мы решили принять участие в тендере на открытие книжного магазина в новом терминале аэропорта Хитроу. Британская ассоциация аэропортов пригласила заинтересованных лиц на брифинг. Я прибыл в последнюю минуту и сел рядом со своим знакомым, генеральным директором в то время процветающей сети Borders. «Какого черта ты здесь делаешь?» — удивленно спросил он. Ни один из нас не получил контракт, но стоит заметить, что спустя десять лет Borders прекратил свое существование, тогда как Foyles продолжает расширяться.

Хотя, возрождая бизнес, мы в основном действовали наобум, оглядываясь назад, я вижу в наших улучшениях определенную закономерность и разумное начало. Было ясно, что старая модель книжной торговли — магазин, куда люди приходят только купить книги и где решающее значение имеет ассортимент книг, — не работает в мультимедийном мире XXI века. Уильям, опережая свое время, понимал, что книжный магазин должен не только продавать книги, и добавил к ним музыку, марки, товары для рукоделия и даже бюро путешествий — для тех, кто подобно мне, читая, загорался мечтой о путешествиях. По недосмотру Кристины многие из этих подразделений зачахли и умерли. За несколько лет мы превратили обветшалое старое здание, набитое книгами, в место, где кипит жизнь и куда регулярно приходит все больше лояльных покупателей.

Оглядываясь назад, интересно проследить, как наши действия вызывают непредвиденные последствия и как одно событие ведет к другому. Случайная встреча на церемонии вручения литературной премии Orange привела к покупке Silver Moon. Широкая огласка этого шага привела к поглощению Ray’s Jazz и открытию кафе. При покупке Silver Moon я подружился с Джейн Чомли, которая рассказала о продаже Borders в Роял-Фестивал-холле. Так случайное знакомство повлекло за собой радикальную перестройку бизнеса.

Еще одно счастливое стечение обстоятельств привело к открытию филиала на вокзале Сент-Панкрас, в терминале Eurostar. В то время наша риелторская компания на правах долгосрочной аренды владела зданием по соседству с Foyles, где в то время находился Центральный колледж искусства и дизайна имени Святого Мартина, с которым Foyles десятки лет поддерживал дружеские отношения. Мы узнали, что колледж собирается переезжать, и организовали встречу, чтобы обсудить возможность покупки их здания на Чаринг-Кросс-роуд. На встрече они сказали, что планируют сменить дислокацию всего Лондонского университета искусств, в состав которого входил колледж, и переехать в новое современное здание, строящееся в районе Кингс-Кросс. Я подумал, что вуз, где учатся 25 000 студентов, — отличное место для филиала Foyles, и встретился с главой компании-застройщика. Он сказал, что сроки окончания строительства пока неизвестны, но, возможно, мы сумеем найти помещение по соседству с Кингс-Кроссом, в новом терминале Сент-Панкраса. Он познакомил меня с руководством отдела продаж компании Railtrack, мы подготовили ценовое предложение и получили помещение на вокзале Сент-Панкрас. В 2008 году, как раз во Всемирный день книг, мы открыли там еще один магазин.

Еще две цепочки событий начались, когда мы предложили «Международной амнистии» устроить выставку в нашей галерее. Знакомства, которые я завязал на церемонии открытия, привели меня в лагеря беженцев в Западной Сахаре и на демонстрацию протеста в Восточном Иерусалиме. Впрочем, обе эти истории выходят за рамки моих воспоминаний и пока не закончены.

Все эти нововведения помогли остановить упадок бизнеса. В 1999 году, в последний год правления Кристины, оборот составлял 9,5 миллиона фунтов, а убытки — 846 тысяч фунтов. К 30 июня 2007 года годовой объем продаж достиг 18 миллионов фунтов, и впервые за долгое время компания уже несколько лет работала с прибылью, хотя и небольшой. Мы были на верном пути, хотя сделать предстояло еще немало.

9. Отдельные воспоминания

Работа в Foyles бодрит, порой действует на нервы, обычно радует, а иногда смешит. У меня сохранилось множество воспоминаний, которые не связаны с возрождением бизнеса, но заслуживают записи. Книжные магазины — это замечательное место, некоторые служат примером образцовой работы, другие, подобно Foyles, отличаются разного рода причудами. Причуды, как правило, привлекают чудаков.

В конце правления Кристины на четвертом — административном — этаже не было охраны. Сюда приходили в основном представители издательств, которые пытались уговорить управляющего купить их издания, но войти на этаж мог любой. В июне 2000 года, вскоре после того как я начал работать в Foyles, я сидел у себя в кабинете и выверял банковский счет, что было нелегкой задачей, учитывая финансовый хаос, который оставила после себя Кристина. Внезапно в дверях появился пожилой господин. Потный и возбужденный, озираясь вокруг, он спросил, где управляющий.

— Сейчас его нет. Могу я вам чем-то помочь?

Посетитель замолчал, переминаясь с ноги на ногу и продолжая озираться.

— Да. Этот магазин принадлежит мне. Старый мистер Фойл продал его мне двадцать лет назад.

— Странно. Это мой дедушка, и он мне ничего об этом не говорил.

Снова последовала пауза.

— Старый мистер Фойл продал его мне. У меня была квартира на Трафальгарской площади. Он забрал ее. Там были бриллианты. Я заплатил ему 800 000 фунтов.

Какое-то время он продолжал в том же духе, после чего я мягко выпроводил его вон и больше никогда не видел.

Примерно тогда же, сидя у себя в кабинете, я услышал, как покупатель громко бранит кого-то из сотрудников. Позднее я выяснил, что он споткнулся о слегка неровную, но вполне невредимую нижнюю ступеньку центральной лестницы. В дело вмешался управляющий и после безуспешных попыток успокоить пострадавшего, которые вызвали новый взрыв негодования, сказал: «Возможно, вам следует посоветоваться с адвокатом». «Я сам гребаный адвокат!» — выкрикнул покупатель. Больше мы о нем не слышали.

Наши сотрудники по большей части были добрыми и милосердными людьми, и в связи с этим мне вспоминается один слегка сюрреалистический эпизод. В один ужасный день в конце 2000 года на товарном дворе был найден голубь с поврежденным крылом. Об этом немедленно сообщили на четвертый этаж, и Эстер, пожилая филиппинка, та самая, которая некогда выбрасывала инвойсы поставщиков в мусорную корзину, решила, что птицу надо покормить. Она отправилась в ближайшую кофейню, чтобы купить ей круассан, по-видимому полагая, что голуби в Сохо — натуры утонченные.

В кофейне ее спросили:

— Вы хотите круассан с маслом?

— Конечно нет, он для птицы, — ответила она в свойственной ей резкой манере, ошарашив официантку. Попытки покормить голубя закончились неудачей. В конце концов была вызвана леди из приюта для голубей в Уимблдоне (а откуда же еще?), которая прибыла с плетеной корзиной. Но она опоздала, голубь умер. Она сказала нашему главному управляющему: «И все равно спасибо за заботу. Где тело?» На что тот ответил: «В мусорном баке, где же ему быть!» Глубоко разочарованная, спасительница голубей уехала обратно в Уимблдон.

База знаний в магазине не ограничивается книгами. У нас работают высокообразованные люди, которые глубоко разбираются в самых разных вопросах. Джентльмен, что возглавляет весьма успешный отдел «Английский как иностранный», работает в компании более пятидесяти лет и как никто разбирается в книгах по английской грамматике, одна из которых десятки лет пользуется в Foyles популярностью лишь немногим меньшей, чем Библия. Однажды в торговом зале первого этажа покупатель спросил одного из продавцов, знает ли тот, кто написал комедию «Лягушки». Молодой человек не знал автора, но тут же позвонил на второй этаж, в отдел «Английский как иностранный», ибо его руководитель известен на весь магазин знанием классики. «Еврипид», — ответил тот, но, как только повесил трубку, понял, что ошибся. Он выскочил из-за стола и на глазах у изумленной публики бросился вниз по центральной лестнице, прыгая через две ступеньки с зычным криком: «Аристофан! Это был Аристофан!»

Другой, менее драматичный, но столь же впечатляющий эпизод в очередной раз подтвердил глубину знаний персонала. Я прочел рецензию на новую биографию Ибн Баттуты, марокканского исследователя XIV века, не слишком известного в Великобритании. Я интересовался им, поскольку мой шурин назвал в его честь свою яхту. Я спросил леди, которая возглавляет отдел археологии, есть ли эта книга в нашем магазине. «Да, — ответила она, — но лет десять назад вышла его биография, написанная американским автором, и полагаю, она вам понравится больше». Именно такой уровень знаний заставлял покупателей возвращаться в Foyles, несмотря на безобразный сервис. Между прочим, мой шурин, который тогда жил в Кувейте, сначала хотел назвать яхту «Букра, инш’Алла» («Завтра, с Божьей помощью»), что по-арабски означает примерно то же самое, что mañana по-испански. Эта идея пришла ему в голову из-за бесконечных задержек импорта по вине местных чиновников, однако власти запретили использовать такое название.

Спустя несколько лет после смерти Кристины люди постепенно поняли, что мы омолаживаем компанию и что новое руководство заботится о ее репутации. Мы получали много писем от покупателей. Кто-то поздравлял нас, а кое-кого, по-видимому, мучили угрызения совести — бывшие воришки присылали нам чеки, чтобы загладить свою вину и возместить убытки. Некий джентльмен из Индии, например, вложил в конверт сто долларов. Одно из писем напомнило нам, как обстояли дела раньше: «Несколько лет назад я зашел в Foyles и купил книгу. Ради этого мне пришлось сто раз подняться и спуститься по лестнице, и это так взбесило меня, что я выпалил прямо в лицо очаровательной молодой продавщице-немке: «Это худший книжный магазин на свете!» «Согласна», — ответила она».

Уильям хотел создать магазин, который нравится всем, и, хотя Foyles никогда не стремился потягаться с Hatchards, который является поставщиком королевского двора, здесь тоже не раз бывали члены королевской семьи. В 1930-х годах его посетила «старая королева Мэри», как звали супругу короля Георга V. Подобно многим членам королевской фамилии, она никогда не имела при себе денег, и, когда Центральный Лондон облетала весть, что она собирается пройтись по магазинам, их владельцы убирали с глаз долой самые ценные вещи.

Хотя записи о том, что здесь бывали и другие члены королевской семьи, отсутствуют, в 2002 году Фонд Фойла пожертвовал крупную сумму денег библиотеке Королевского колледжа Лондона на Чансери-лейн. В церемонии открытия участвовала королева Великобритании, и я, мои сестры и мои кузены были представлены ее величеству. Открытие совпало с забастовкой студентов Королевского колледжа, которую поддерживала моя сестра Маргарет, их преподаватель. Она стояла в пикете перед зданием с большим беджем на груди. Когда королева и принц Филипп подъехали к зданию на своем «роллс-ройсе», пикетчики принялись громко осыпать их бранью. Маргарет покинула их ряды и со всех ног, с прытью, максимально возможной при ее комплекции, помчалась внутрь, где ее должны были представить королеве. Принц Филипп заметил бедж на ее платье и отпустил добродушную шутку. Я вопреки обыкновению промямлил нечто невнятное.

В конце 2002 года Абдулла, король Иордании, и Гьянендра, король Непала, один за другим явились к нам, в отдел военной истории, который считался одним из самых полных в мире и в то время входил в тройку лидеров по объему продаж на единицу занимаемой площади. Король Гьянендра вступил на престол годом ранее, после кровавой расправы с членами его семьи. Абдулла тоже стал королем недавно, после смерти своего отца Хусейна. Когда главы государств из горячих точек появляются у нас в военном отделе, мы понимаем, что дела у них на родине, скорее всего, не безоблачны. Появление в магазине тех или иных людей позволяет догадываться о событиях в мире. В январе 2003 года, когда посольство США скупило у нас все дорожные атласы Ирака, а Министерство обороны Великобритании приобрело несколько книг о правилах ведения войны, мы поняли, что вторжение в Ирак неизбежно.

Спустя несколько лет, в субботу, джентльмен, возглавляющий отдел английского языка, увлеченно приводил в порядок свой карточный каталог — хотя и несовременный, но по-прежнему эффективный. У него был зычный голос и чуть грубоватая манера держаться, хотя по натуре он был совершенно иным человеком. Подняв глаза, он увидел, что перед ним стоит пара средних лет, терпеливо ожидая, когда он обратит на них внимание. «Вы король Испании?» — рявкнул он. «Да», — робко кивнув, ответил посетитель, привыкший к более почтительному обращению.

Одна из наших молодых сотрудниц, Фаиза, девушка пакистанского происхождения из хорошей семьи, была приглашена на королевскую свадьбу в Иордании. Оказывается, даже на таких престижных мероприятиях бывает шведский стол, который, как любой шведский стол, порождает очереди. Стоя в такой очереди, Фаиза оказалась рядом с красивой элегантной леди, которая поинтересовалась, откуда она и чем занимается.

— Лондон. Я работаю в книжном магазине.

— Waterstones? — спросила собеседница.

— Нет, Foyles.

— Ах, это куда лучше.

— А чем занимаетесь вы? — спросила Фаиза.

— Я королева Марокко.

Приятно знать, что мы на хорошем счету у членов королевской фамилии, пусть даже не нашей собственной. У нас бывают и другие посетители с не менее высоким статусом. Однажды, в дождливый вторник 2002 года, в магазин позвонили:

— Это личный помощник Нельсона Манделы. Сейчас он в Лондоне с частным визитом и хотел бы зайти в Foyles.

Я организовал для его машины доступ в товарный двор и попросил заместителя управляющего встретить его. Нам сказали, что наш гость интересуется прежде всего политикой, историей и публицистикой, поэтому его проводили на второй этаж, куда он поднялся на старом деревянном лифте, за семьдесят лет исчерченном самыми разными надписями. Я встретил его, представился и оставил, чтобы дать осмотреться. Он пробыл у нас пару часов и купил уйму книг, в том числе подборку детективов. Любопытно, что, несмотря на высокий рост и узнаваемую внешность, никто не побеспокоил его и не попытался с ним заговорить. Это был один из самых ярких эпизодов в истории магазина.

Однажды в субботу, когда в магазине было тихо, к нам зашел Майкл Джексон и выбрал несколько книг, в основном о киноиндустрии, общей стоимостью более чем на 1200 фунтов. Он попросил одного из продавцов, ошеломленного встречей со звездой, отправить книги к нему в отель, и сказал, что отель оплатит заказ при получении. Разумеется, книги никто не оплатил, и мы с огромным трудом получили эти деньги через два года, угрожая звездному покупателю судебным разбирательством.

В 2004 году в Великобританию прибыл Билл Клинтон. Это был рекламный тур для презентации его книги, и меня вместе с несколькими сотнями других книготорговцев пригласили на встречу в издательство. Когда мы уже собирались уходить и гости прощались с экс-президентом, я оказался в окружении своих друзей, среди которых была Жаклин Уилсон, одна из наших самых успешных детских писателей. Я сказал, что Клинтон просто обязан познакомиться с величайшим детским писателем современности, и подвел к нему Джеки. Они перекинулись парой слов, и я, расхрабрившись после шампанского, подумал: «Теперь моя очередь», — представился и пожал Клинтону руку. «О Foyles! — воскликнул он. — Да это же мой любимый книжный магазин!» Позднее мне прислали снимок нашей встречи, где Клинтон, тонкий политик, смотрит на меня так, словно мечтал повидаться со мной долгие годы.

Литературные ланчи продолжались несколько лет после смерти Кристины, и в конце 2003 года на одном из них присутствовали две влиятельные женщины, Кейт Эйди, отважный военный корреспондент BBC, и Мадлен Олбрайт, которая была государственным секретарем США при Клинтоне. Непримиримая и беспощадная, чем-то напоминающая рептилию, в свое время она отпустила жестокое замечание о смерти иракских детей, оставшихся без медицинской помощи из-за американских санкций, — «эта цена оправданна», но позднее глубоко сожалела о своих словах. Она прибыла в Дорчестер, где проходил ланч, с двумя телохранителями, под пиджаками которых угадывались пистолеты, и выглядела потерянной. Я встал и представился и, поскольку она по-прежнему выглядела потерянной, инстинктивно приобнял ее за плечи. Она смягчилась и успокоилась, и я понял, что за суровой внешностью скрывается теплый и уязвимый человек. Пожалуй, это единственный случай, когда я заключил в свои объятия государственного секретаря.

Хотя я не умею петь и играть на музыкальных инструментах, я очень люблю музыку, и с ней связан ряд эпизодов из истории Foyles, который уже сто лет продает книги по музыке, музыкальные записи и музыкальные инструменты, а недавно включил в свой состав еще и Ray’s Jazz.

На семидесятую годовщину литературных ланчей, которую мы отмечали в октябре 2000 года, было приглашено около пятисот гостей, в основном немолодых англичан среднего класса. Среди выступавших был ныне покойный Ларри Адлер, которому тогда было восемьдесят семь лет. В 1930-1940-х годах он славился виртуозной игрой на губной гармонике, и, когда ему дали слово, он встал, достал гармонику и заиграл If you were the only girl in the world. Это так тронуло публику, что она подхватила песню. Голоса пятисот стариков, которые негромко подтягивали мелодии своей молодости, привнесли в этот памятный день толику волшебства. Это было последнее выступление Ларри Адлера — через несколько месяцев он скончался.

В 2004 году мы устроили в нашей галерее ланч, посвященный книге про Билли Холидей, «Леди Дэй». После выступления автора публика спустилась этажом ниже, в кафе Ray’s Jazz, где приглашенная певица исполнила несколько чудесных песен 1930-х годов из репертуара Леди Дэй. Не каждый книжный магазин способен устроить такой душевный музыкальный вечер.

Фоном для моих подростковых слез были фолк, традиционный британский джаз, Монти Саншайн, Крис Барбер и, конечно, Хамфри Литтелтон, и я был счастлив, когда нашел среди наших архивных фото старый черно-белый снимок оркестра Хамфри Литтелтона, играющего на крыше Foyles. Мы вычислили, что он был сделан в 1951 году. Спустя пятьдесят лет один из его участников, кларнетист Уолли Фокс, он же Трог, карикатурист газеты Daily Mail, стал одним из многих популярных музыкантов, которые выступали в Ray’s Jazz.

В любом книжном магазине случаются мгновения волшебства, моменты открытий, когда прямая или опосредованная связь с автором, которая возникает при чтении или подписании книги, становится частью повседневной жизни. Как-то раз мы организовали у себя в галерее встречу с Гаррисоном Кейлором.[21] В первом ряду сидела женщина с сыном лет десяти. Когда пришло время задавать вопросы, мальчик спросил Гаррисона что-то про его стихотворение о кошке. Гаррисон внимательно посмотрел на него и голосом из «Озера Вобегон» сказал: «Ты имеешь в виду: «Моя кошка молила, моя кошка рыдала…» и наизусть продекламировал для юного читателя все восемьдесят шесть строк — от начала и до конца. Мальчик слушал затаив дыхание, и на несколько минут все мы перестали существовать для них двоих. Ребенок был окрылен.

Однажды, перечитывая это стихотворение, я наткнулся на другое стихотворение Кейлора о кошке, которое начинается так:

Мне грустно без кошачьей ласки.

Где мордочка твоя? Где глазки?

Где хвост, с которым ты при мне

Играла в солнечном пятне?[22]

Если вам случалось потерять кошку, эти строки трогают душу, оживляя память. Чтение делает мир богаче, а слова, из которых складываются прекрасные строки, возвращают к жизни пусть не кошек, но воспоминания. Половина людей на земле не читают книг, но как же много они теряют.

Вот еще крохотный миг волшебства на одном из наших мероприятий. Как-то раз к нам на встречу пришел Терри Пратчетт, это было за несколько лет до его смерти. Перед началом наш организатор представил меня писателю: «Это Билл Сэмюэл, директор Foyles». Терри опустился на колени, всплеснул руками и воскликнул: «Директор Foyles!» Я тоже опустился на колени, всплеснул руками и воскликнул: «Терри Пратчетт!» Среди авторов есть суперзвезды, они пишут книги, которые привлекают в наш магазин покупателей, но, когда блестящий писатель демонстрирует вам свое уважение, так отрадно почувствовать, что мы, книготорговцы, тоже играем свою скромную роль в его жизни.

Работа в Foyles обогатила мою жизнь во многих аспектах, не всегда связанных с бизнесом. Долгие годы Foyles был объектом насмешек в прессе, журналисты писали, что наш бизнес устарел, а руководство никуда не годится. Но через пару лет после смерти Кристины начали появляться более доброжелательные отзывы. Один из визитов прессы имел неожиданные и весьма приятные последствия для меня лично. В сентябре 2004 года я показывал магазин группе иностранных журналистов. Среди них была финка, и я сказал: «Когда мне было восемнадцать, я был влюблен в финскую девушку, но потом мы потеряли связь». Месяц спустя я получил письмо из Финляндии и сразу понял, что его написала моя «финская девушка», Марикка.

Она прислала мне свой телефон, и я тут же позвонил ей. Вскоре она прилетела в Лондон, формально навестить свою тетушку, но думаю, в первую очередь она хотела встретиться со мной. Наша встреча в вестибюле отеля взволновала нас обоих. Мы расстались, когда ей было шестнадцать, а мне восемнадцать, и не виделись сорок пять лет. Мы держались за руки, не сводя друг с друга глаз, и годы таяли в оглушительной и напряженной тишине, пока ее не нарушила Марикка: «Если я сейчас не сяду, я упаду». Я вновь обрел давно потерянного друга и чувствовал себя так, словно у меня появилась сестра. Она сказала, что пару месяцев назад она вернулась из отпуска и нашла у себя в почтовом ящике кипу газет. Она хотела выбросить их не глядя, но почему-то сохранила часть воскресной газеты, посвященную искусству. Открыв ее, она увидела на первой странице мою фотографию в Foyles и статью о возрождении магазина. «Это мой Билл», — сказала она себе и написала мне письмо.

Несколько лет спустя, в обжигающе холодный февраль, я навестил ее в Финляндии. Она встретила меня в аэропорту и повезла через снега к себе домой, в Коуволу, город на востоке страны, рядом с российской границей. Мы вместе готовили еду и наслаждались бездельем, словно и не было пятидесяти лет, которые прошли со дня нашей первой встречи в отеле Saunton Sands в Норт-Девоне. Я вновь обрел друга детства, и юношеская любовь, которую мы испытали полвека назад, возродилась в чудесной платонической близости двух взрослых людей. Мы остались близкими друзьями и часто пишем друг другу.

После пары лет торговли с прибылью мы стали искать возможности дальнейшего продвижения бренда. Одной из идей был франчайзинг за рубежом. Я часто бывал и какое-то время жил в странах Персидского залива, и у меня были друзья в Дубае, которых я обычно навещал, когда проводил отпуск на Ближнем Востоке. В один из таких визитов я решил пройтись по книжным магазинам, чтобы оценить местный рынок и возможных партнеров по франчайзингу. Я познакомился и подружился с самым успешным книготорговцем Дубая, Исабель Абулхул, англичанкой, которая вышла замуж и поселилась в Дубае лет сорок назад и создала в Объединенных Арабских Эмиратах сеть Magrudy’s, в состав которой входило около десятка книжных магазинов.

Во время следующего визита в начале 2007 года я встретился с Исабель, чтобы выпить кофе и поговорить. Речь зашла про различные фестивали, которые проводятся в Дубае: кинофестиваль, фестиваль искусств, кулинарный фестиваль и даже фестиваль шопинга — как-никак это Дубай. Наш друг, который тоже участвовал в беседе, заметил: «Но здесь явно не хватает литературного фестиваля». Мы с Исабель переглянулись с одной и той же мыслью: почему бы не устроить литературный фестиваль Foyles — Magrudy’s? Мое воображение, подогреваемое долгими годами работы в странах Персидского залива, сразу нарисовало бедуинский шатер среди вздымающихся дюн, толстые ковры, аромат кофе и небольшую группу харизматичных авторов. Тогда я еще не знал, во что это выльется.

Я вернулся в Лондон и мысленно припрятал эту идею подальше — вместе с остальными Великими Идеями, Которым Не Суждено Осуществиться. Неделю спустя Исабель решила выпить кофе с одной из своих хороших подруг, Одри Флэннаган, чей муж Морис был генеральным директором и движущей силой авиакомпании Emirates Airline. Думаю, их разговор выглядел примерно так:

Одри. Magrudy’s нужно тоже устраивать литературные ланчи, как делала Кристина Фойл в Лондоне.

Исабель. Любопытно, что ты это сказала. На прошлой неделе я пила кофе с племянником Кристины, и он предложил, чтобы мы организовали в Дубае литературный фестиваль.

Одри. Отличная мысль. Поговори с Морисом, возможно, он поддержит тебя финансово.

Исабель так и сделала. Через несколько дней она позвонила мне и сказала: «Билл, помнишь, мы хотели устроить литературный фестиваль? Так вот, Emirates согласна стать нашим спонсором!»

Первое, что пришло мне в голову: «Черт, что нам теперь делать?» Но потом я подумал: «Почему бы и нет?» Так появился Литературный фестиваль Emirates Airline, внебрачное дитя литературных ланчей Кристины, который впоследствии стал одним из самых успешных международных фестивалей. Так одно событие окольными путями привело к другому. Когда-нибудь я расскажу об этом фестивале подробно, но тут для этой истории не место. Опишу лишь несколько эпизодов, которые помогут получить представление об этом побочном отпрыске ланчей Foyles.

Все едва не сорвалось. Незадолго до первого фестиваля писатель, чью книгу мы деликатно отвергли просто потому, что она была не слишком хороша, решил, что это отличная возможность прославиться, и обвинил нас в цензуре. Одним из самых известных авторов, которые согласились выступить на фестивале, была Маргарет Этвуд, в то время президент ПЕН-клуба, международной правозащитной организации, которая среди прочего борется за свободу слова. Она прочла эту историю в канадской газете Globe and Mail и во всеуслышание объявила, что отказывается от участия в фестивале. Другие угрожали последовать ее примеру. Нам пришлось провести немало международных телефонных переговоров между Дубаем, Лондоном и Торонто, где живет Этвуд, чтобы кое-как уладить дело. Этвуд принесла не слишком искренние извинения, которые были опубликованы в The Guardian, — она заявила, что ее «ввела в заблуждение» кампания, развернутая в прессе, из-за чего она «оседлала любимого конька», не могла остановиться и «села в лужу». Мы включили в программу фестиваля дискуссию о цензуре и пригласили к участию авторов, которым приходилось подвергаться цензуре у себя на родине, и одного из министров ОАЭ, а Маргарет Этвуд подключилась к обсуждению в режиме видеосвязи. На следующий год она явилась на фестиваль лично.

За исключением попыток убедить британских авторов, что литературный фестиваль в Дубае — это не оксюморон, моя роль на фестивале была не вполне понятной: я следил, чтобы все прошло гладко, и среди прочего занимался организацией перелетов участников и их расселением. По большей части они были приятны в общении: один из них, преуспевающий романист из аристократического рода, назвал меня «лучшим специалистом по заказу билетов». Встречались и те, с кем было непросто. Самым тяжелым человеком оказался американский экономист ливанского происхождения, который написал весьма удачную книгу, где предсказал финансовый кризис 2008 года. Как и большинство других авторов, он должен был лететь бизнес-классом (Emirates Airline выделила нам по два билета бизнес-класса для каждого участника). Получив свой билет, он тут же позвонил мне из Вашингтона на мобильный, когда у нас уже наступила ночь:

— Билл, я получил свои билеты. Вы заказали мне бизнес-класс. Билл, я очень известный человек, советник президента, я путешествую только первым классом. Если вы хотите, чтобы такие влиятельные люди, как я, участвовали в вашем фестивале, вы должны поменять мой билет на первый класс, спасибо, до свидания.

Нет нужды говорить, что я не стал менять билет, и он прибыл на фестиваль как миленький, исполненный чувства собственной значимости. Несколько дней спустя мы с ним оказались рядом в туалете, и его было не узнать:

— Билл, это было потрясающее время, я познакомился с замечательными авторами, послушал удивительные дискуссии, Билл, огромное тебе спасибо!

Всегда приятно видеть, как ученые мужи снисходят до простых смертных.

Большую часть времени я провел среди рядовых сотрудников и волонтеров, успокаивая и подбадривая их всеми известными мне способами, — порой я просто обнимал их или клал руку на плечо. В конце второго фестиваля одна из них, невысокая крепкая девушка по имени Миа, энергичная и трудолюбивая, обвила рукой мою талию, положила голову мне на грудь и сказала нежнейшим голосом: «Мистер Билл, мистер Билл», — после чего вздохнула и вернулась к работе.

С первого года фестиваль включал обширную образовательную программу: все авторы отправлялись в школы — побеседовать с учениками. Такие встречи оказывали огромное влияние на тысячи детей, побуждая их читать книги. Западным писателям это тоже приносило пользу: они знакомились с жизнью страны и ее богатой древней культурой, расставаясь с расхожими заблуждениями, которые распространяют некоторые средства массовой информации. Сейчас эта программа продолжает расширяться при поддержке властей Дубая.

Среди газетных вырезок, которые я сохранил на память, есть та, что напоминает о событиях из моего пестрого прошлого, связанных с книжной торговлей разве что тем, что моя фотография появилась в профильной газете. В 1995 году главный министр Теркса и Кайкоса попросил меня стать представителем островов в Лондоне. Некоторые заморские территории Великобритании имеют в Лондоне полностью укомплектованные офисы, другие, поменьше, может представлять один человек. В итоге мы создали Ассоциацию заморских территорий Великобритании, чтобы выступать единым фронтом, когда приходится иметь дело с Министерством иностранных дел и Министерством международного развития, которые отлично умеют разделять и властвовать. В 2002 году Теркс и Кайкос принимали участие в Играх Содружества, которые в тот год впервые проходили в Манчестере. Руководителем команды стала моя старая приятельница Рита, с которой мы одно время жили по соседству. В то время она была государственной служащей в департаменте, что отвечал за островную команду, состоящую из четырех человек. Рита попросила меня присоединиться к ним на церемонии открытия, чтобы команда выглядела посолиднее.

Я приехал в отель Games Village и встретился с Ритой и ее коллегой Джулией. Мне немедленно вручили «национальный костюм островов Теркс и Кайкос». Острова в основном населяют потомки рабов, и, поскольку эта территория в разное время зависела от Бермуд, Багам, Ямайки и Великобритании, «национальная идентичность» трактуется неоднозначно. Пару лет назад правительство Теркса и Кайкоса решило, что пора укрепить национальное самосознание населения и создать национальный костюм. Сделать это поручили руководителю департамента культуры, Дэвиду, гею, артисту балета, который недавно вернулся из Японии. Результатом стал мешковатый балахон из белого атласа, прихваченный пестрыми обручами на предплечьях, с огромными пуговицами впереди. Я забрал это одеяние к себе в комнату, примерил, и мне стало не по себе. Я не только напоминал беременного клоуна — брюки были значительно длиннее, чем надо, и я представил, как запутаюсь в них и растянусь во весь рост прямо перед лицом королевы.

Я сел в автобус и поехал в город, чтобы купить нитки и иголку. Хотя шитье — явно не мой конек, я умудрился кое-как укоротить брюки. Я надел костюм, глянул в зеркало, хохотнул, выпил пару хороших порций джина с тоником и спустился вниз, чтобы встретиться с остальными членами команды. Я чувствовал себя полным идиотом, и меня утешала лишь мысль о том, что в спортивной деревне Игр Содружества я вряд ли встречу кого-то из знакомых. В вестибюле меня ждали Рита и Джулия, две очаровательные темнокожие леди, облаченные в дамский эквивалент того же одеяния — белые хламиды с оборками и пестрыми обручами. Они выглядели потрясающе. В таком составе мы и отправились на стадион — я торчал между ними, как бледный белокожий шип между двумя восхитительными черными розами. Когда мы прибыли на место, нас фотографировали больше, чем какую-либо другую команду, и на следующий день наш снимок красовался в ежедневной газете The Games News рядом с фото королевы.

Сама церемония была настоящим сюром — мы маршировали вокруг стадиона в атласных клоунских костюмах на глазах у шестидесяти тысяч зрителей, вокруг щелкали камеры, и время от времени я ощущал, как в меня впиваются чьи-то глаза: это невозможно объяснить, но, когда я встречался взглядом с кем-то из зрителей, остальные люди словно исчезали на несколько секунд, а потом все возвращалось на круги своя. В финале церемонии тысячи участников состязаний танцевали вместе в центре стадиона, огромная многонациональная толпа, люди с разным цветом кожи, беззаботно и непринужденно предавались веселью. Это было нечто особенное, и я никогда не думал, что мне, неспортсмену, доведется пережить подобное.

Я не раз слышал, как писатели рассказывают, что персонажи начинают сами управлять ходом повествования, и сюжет выходит из-под контроля. Боюсь, что мои воспоминания делают то же самое, поэтому я возвращаюсь к основной истории.

10. Все хорошее когда-нибудь…

В мае 2004 года я с младшей дочерью и ее мужем отправился в Гималаи, чтобы совершить восхождение к базовому лагерю Аннапурны. После восьми довольно изнурительных дней мы в безоблачный полдень вернулись к автомагистрали, откуда нас должны были забрать на машине. Столбик термометра поднялся выше тридцати, хотя всего за три дня до этого, в горах, на высоте три тысячи метров, было минус пять. Когда мы преодолевали последний отрезок маршрута, мой обессилевший организм мало-помалу приходил в себя, зная, что внизу нас встретит микроавтобус, который отвезет нас обратно в Покхару, где ждет холодное пиво.

Но дорога была зловеще пуста, и никакого микроавтобуса не было и в помине. Нашему гиду Джагану сказали, что в окрестностях активизировались маоистские партизаны, которые перекрыли движение. До Покхары было сорок пять километров, и я спросил его, что мы будем делать. «Пойдем пешком». Я поинтересовался, сколько времени это займет. «Два с половиной дня». На самом деле мы шли всего полтора, но вначале нам пришлось преодолеть подъем в пятьсот метров по удушливой жаре, и на это ушли мои последние силы. К счастью, после того как мы взобрались на гребень хребта, начался восхитительный длинный плавный спуск через густой лес: знай себе переставляй ноги.

Это была чудесная прогулка, во время которой я размышлял о том, в каком направлении течет моя жизнь. В тот же вечер, сидя у себя в номере в маленькой скромной гостинице, откуда дочь запретила мне выходить, опасаясь, что мне захочется поболтать с маоистами, я составил краткий список «жизненных решений», первым из которых было: Пусть развитием Foyles занимаются другие. Я могу воодушевлять их, но не хочу делать это сам. (Уточнение: я сделал все, что мог, как любитель. Теперь настало время профессионалов. Следующий этап займет лет десять, а это слишком много для шестидесятитрехлетнего. Все, что я мог сделать, это делиться своим видением с другими.)

Разумеется, в то время я еще не мог воплотить это решение в жизнь, как и другие решения, включая следующее: Пить больше воды и меньше вина. Но я начал понимать, что дни моего активного участия в бизнесе сочтены. Надо сказать, что в конце концов мы добрались до Покхары: переплыв за три часа озеро на прохудившейся лодке, мы остановились прямо на берегу в чудесном охотничьем домике под названием «Рыбий хвост». На следующую ночь его взорвали маоисты, поэтому, возможно, моя дочь была права, не позволив мне познакомиться с ними поближе.

В тот год мы назначили нового генерального директора с солидным опытом в ретейле, главным образом в индустрии музыки и развлечений, которая сталкивается почти с теми же проблемами, что и книжная торговля. Примерно через год в совет директоров вошли также Вивьен и финансовый директор, нанятый через несколько месяцев после того, как я стал членом правления. Теперь в правлении было достаточно профессионалов, чтобы обеспечить текущее управление бизнесом, и моя роль сводилась к выработке стратегии и долгосрочному планированию. Мне это очень нравилось — я никогда не мог похвастаться умениями в сфере розничных продаж. Для компании начался период роста и устойчивого развития. Мы открыли магазины в Роял-Фестивал-холле, на вокзале Сент-Панкрас, в универмаге Selfridges и в охраняемых зданиях Historic Royal Palaces, мы привели в порядок корпоративный сайт, купили компанию The Bookplace и наладили отправку книг почтой. Впервые за долгое время два года подряд — 2004-й и 2005-й — компания работала с прибылью, и, хотя теракты в Лондоне в июле 2005 года имели тяжелые последствия для бизнеса, я чувствовал, что мы наконец добились стабильности, определили стратегию развития и сформировали компетентную группу управления, которую можно расширить, если компания будет расти.

Другие держатели акций не отличались такой же верой в успех, и в конечном счете меня решили отстранить от дел. Мое влияние на развитие компании, которую я привык считать семейным бизнесом, внезапно закончилось. В апреле 2007 года мой кузен Кристофер Фойл, держатель контрольного пакета акций, уведомил меня, что назначает нового генерального директора и мне придется довольствоваться более скромной ролью. Год спустя он переехал в Монако и потребовал, чтобы я отказался от звания вице-президента. Мы обсудили назначение приглашенных директоров, и, хотя я предложил человека с опытом розничных продаж, Кристофер назначил на должность своего друга бухгалтера, с которым много лет работал вместе. На тот момент в правлении было четыре бухгалтера, включая нового генерального директора, и прошло еще шесть лет, прежде чем мое предложение ввести в состав правления специалиста по ретейлу было принято.

Вскоре стало понятно, что мы с новым генеральным директором по-разному видим будущее компании. Я был не согласен с его новой стратегией расширения за счет открытия магазинов в торговых центрах и за пределами Лондона: ранее мы решили сосредоточить точки продаж на Чаринг-Кросс-роуд и поближе к центру города — в зонах с высокой проходимостью, где много туристов. Я возражал и против его решения отложить дальнейшее продвижение корпоративного сайта и интернет-продаж в пользу традиционной торговли офлайн. Поэтому я отошел от дел и наблюдал за изменением стратегии, которая не развивалась, а мутировала. С этого момента мое влияние ограничивалось участием в ежемесячных заседаниях правления, где мое видение компании часто радикально отличалось от мнения остальных.

В характере бизнеса тоже происходили, казалось бы, незаметные изменения. Самым существенным для меня было то, что мы перестали заниматься благотворительностью — формально потому, что на благотворительных мероприятиях продается не слишком много книг. Я пытался объяснить, что, предоставляя бесплатную площадку для таких мероприятий, мы посылаем вовне сигнал о нравственных принципах Foyles, а это привлекает людей и расширяет круг покупателей, а те, кто приходит на такие мероприятия, обычно любят книги. Но мои аргументы были признаны несостоятельными. К счастью, Фонд Фойла, созданный по завещанию Кристины на средства, заработанные Уильямом, продолжает ежегодно жертвовать несколько миллионов фунтов на добрые дела, в основном на распространение грамотности.

К тому времени Foyles вновь стал заметным игроком на книготорговом рынке, и в 2008 году одно издательство пригласило меня на церемонию вручения книжной премии Book Awards. Представители Foyles сидели за отдельным столом, но меня за него не позвали. За пару дней до церемонии мне позвонила директор журнала Publishing News, который является спонсором награды, и поинтересовалась, приду ли я на торжество. Хотелось бы, сказала она, чтобы там присутствовал «настоящий Фойл». Я понял, что Foyles вошел в число награжденных. Позднее выяснилось, что магазин отмечен как «Независимый книготорговец года».

Все, кто сидел за столом Foyles, поднялись на сцену, и я последовал за ними. После официального вручения премии генеральному директору я произнес импровизированную речь, более сердечную и личную, о том, с какой радостью я занимался возрождением дедушкиного магазина. Пару раз мой голос дрогнул, и думаю, аудитория поняла почему. После этого мы победили еще в номинации «Книготорговая компания года», где были избраны из финалистов в трех разных категориях, и я произнес вторую часть своей импровизированной речи. Это был мой окончательный уход от активного участия в текущих делах компании, но я чувствовал огромное удовлетворение от роли, которую сыграл в превращении умирающего неуправляемого семейного бизнеса в прибыльную диверсифицированную компанию, готовую принять вызовы XXI века и получившую публичное признание.

Я продолжал участвовать в заседаниях правления в качестве неисполнительного директора, так как понимал, что впереди еще много работы. Наши конкуренты с Чаринг-Кросс-роуд исчезали один за другим. Waterstones на Манетт-стрит, который два десятка лет был нашим соседом, переехал на Оксфорд-стрит, Borders напротив нас обанкротился, Blackwells закрыл свой магазин. Среди всех крупных книжных магазинов на Чаринг-Кросс-роуд Foyles, который на рубеже веков считали умирающим бизнесом, оказался последним из могикан. И хотя отсутствие конкурентов имело свои плюсы, обратной стороной медали было то, что Чаринг-Кросс-роуд перестала быть центром книжной торговли в Лондоне. Бизнес пошел в гору, но флагманский магазин компании занимал старые здания, где любые улучшения носили чисто косметический характер, а этого было недостаточно, чтобы привлечь на нашу улицу покупателей книг. Стало очевидно, что магазин должен переехать в другое здание, которое само по себе будет привлекать посетителей.

Вместе с акциями Foyles мы унаследовали акции Noved Investment Company, которая владела главным магазином и несколькими помещениями по соседству. Часть здания, в то время занятого Центральным колледжем искусства и дизайна имени Святого Мартина, принадлежала ей на правах долгосрочной аренды. В конце 2002 года мы узнали, что Лондонский университет искусств, в состав которого входил колледж, планирует объединить свои подразделения под одной крышей в районе Кингс-Кросс. В октябре 2002 года мои кузены и я встретились с представителями университета и дали понять, что мы заинтересованы занять их место на Чаринг-Кросс-роуд, когда они переедут. Нам показали здание, и мы попросили архитекторов оценить его пригодность для Foyles. Они подготовили эскизный проект, который показывал, как будет выглядеть здание после полной реконструкции.

Вариант показался нам идеальным, и с этого момента нашим стратегическим планом стал переезд главного магазина в здание колледжа. Диалог с университетом продолжался несколько лет, сроки освобождения помещений затягивались, цены на рынке недвижимости Лондона поднимались и падали, но в конце концов в 2010 году мы купили культовое здание 1930-х годов, которое должно было стать для Foyles новым домом. Параллельно мы вели переговоры с департаментом планирования Вестминстера, чтобы нам разрешили использовать здание учебного заведения под магазин. В нашу пользу говорило то, что значительную часть ассортимента составляла учебная литература, а среди покупателей было много студентов лондонских университетов. Разрешение мы получили примерно через год после покупки здания.

Руководство при поддержке другого неисполнительного директора сначала было против переезда, полагая, что главный магазин должен переехать в здание, построенное специально для нас, с товарным складом и не такой высокой арендной платой, но это означало, что магазин будет расположен за пределами Вест-Энда. Чтобы поддерживать отношения между наемными руководителями и держателями акций в зрелом семейном бизнесе, нужны дипломатические навыки. К счастью, в этом случае держатели акций сумели убедить остальных директоров, что, учитывая наследие Foyles на Чаринг-Кросс-роуд, плюсы старого места перевешивают минусы здания, и руководство выработало стратегию, которая позволяла нейтрализовать эти недостатки.

Разумеется, реконструкция заняла больше времени и обошлась дороже, чем ожидалось изначально, но в мае 2014 года Foyles переехал из здания, которое занимал почти девяносто лет, в великолепное современное помещение на Чаринг-Кросс-роуд, 107, точь-в-точь такое, как описал Уильям в 1927 году: «Иметь помещение как минимум 100 футов в длину, 100 футов в ширину и около 50 футов в высоту, с галереей, огибающей здание, и стеклянным куполом…» Хотя некоторые посетители (включая автора этих строк) испытывали ностальгию по старому магазину, новое здание вызвало всеобщее восхищение и получило ряд архитектурных премий. Foyles на Чаринг-Кросс-роуд со слоганом «Добро пожаловать, книголюб, здесь ты среди друзей», начертанным над центральным атриумом, вновь стал если не «величайшим книжным магазином в мире», то, по крайней мере, одним из лучших.

Вложения в реконструкцию и переезд окупились с лихвой. Через пять лет после открытия нового магазина на Чаринг-Кросс-роуд продажи выросли почти на двадцать пять процентов, хотя площадь торговых залов уменьшилась. Через пару лет после переезда мы наняли нового генерального директора с обширным опытом работы в ретейле. Программа обучения персонала позволяла готовить отличных продавцов, а он разработал отдельный модуль по розничной торговле, который окрестили «тренингом Барнума» — отсылка к прозвищу Уильяма, чтобы люди могли приобрести дополнительные навыки.

Результаты были впечатляющими: проходимость выросла на десять процентов по сравнению со старым магазином, хотя по соседству полным ходом шло строительство — реконструкция здания и перестройка станции метро Тоттенхэм-Корт-роуд, а рост продаж говорит о том, что посетители чаще покупают книги. Я живу в Кэмдене, всего в двадцати минутах ходьбы, и с удовольствием развлекаю посетителей и друзей в кафе, а иногда устраиваю для них экскурсии по магазину. При этом я каждый раз наслаждаюсь его энергетикой, числом покупателей, которых здесь благодаря открытой планировке видно куда лучше, чем в старом помещении, и ассортиментом книг, которые удобно расположены и отлично видны на полках. Хороший книжный магазин — это всегда открытия, и при каждом визите я открываю новые книги, которые притягивают взгляд.

Наконец я почувствовал, что мы не только спасли и возродили бизнес, но сформировали управленческую команду, готовую вести компанию вперед при минимальном участии держателей акций.

11. Продажа

Foyles был семейным бизнесом на протяжении трех поколений. За это время он пережил расцвет, упадок и возрождение. Из груды книг на кухонном столе моей прабабушки он превратился во всемирно известный бренд без единого пенни внешних инвестиций — не считая краткосрочных банковских кредитов. В последние несколько лет профессиональная управленческая команда придерживалась последовательной стратегии роста, которая могла увеличить масштабы бизнеса вдвое и более. Однако в начале 2017 года Кристофер Фойл, держатель контрольного пакета акций, решил, что, хотя с момента смерти Кристины продажи выросли на двести процентов и бизнес стабильно развивается, чтобы обезопасить будущее компании, нужно сделать ее частью более крупной организации.

Семена такого исхода посеял еще Уильям, когда передал контрольный пакет акций Кристине, и она взлелеяла эти ростки, когда решила отстранить остальных членов семьи от управления бизнесом. В результате к тому времени, когда она умерла, а следующее поколение готовилось выйти на пенсию, наши дети выросли, не питая любви к «дедушкиному магазину» и не помышляя об участии в семейном бизнесе. В то время как Уильям, первый глава компании, привлек к работе в ней всех своих детей, Кристина, которая позиционировала себя в качестве его преемника, отстранила от дел сестру и брата. Хотя позднее она взяла на работу моих кузенов, они проработали в компании всего несколько лет.

На момент смерти Кристины правнуки Уильяма, которые обладали всеми знаниями и навыками, необходимыми для управления бизнесом, сделали карьеру в других областях. Они двигались собственным курсом в жизни как адвокаты, предприниматели, профессионалы в сфере издательского дела и искусства. История нашей семьи не из серии «от деревянных башмаков до деревянных башмаков всего три поколения», — если кто-то из нынешнего поколения и носит деревянные башмаки, он делает это по желанию, а не по нужде. Несколько раз я предлагал ввести в правление кого-нибудь из молодого поколения — кузена, который занимался издательским делом в Германии, или моего племянника, который проявил предпринимательские способности в других областях, но эти предложения были отвергнуты.

Если бы Кристина в период своего правления продолжала развивать бизнес, он мог бы стать достаточно крупным, чтобы нанять профессиональных управленцев и ограничить полномочия членов семьи, оставив их в правлении на правах неисполнительных директоров. Но она этого не сделала, и мы, третье поколение, продали компанию. После смерти Кристины мы сумели добиться ее роста и утроили годовой объем продаж, выйдя почти на 30 миллионов фунтов, и эти цифры продолжали расти. У нас появилась бизнес-стратегия, но не было стратегии развития семейного бизнеса. Для семьи Фойл пришло время выйти из дела.

Процесс продажи, разумеется, был непростым, и продолжался более года. Горечь и боль от продажи семейного предприятия усугублялась жадностью, а порой и некомпетентностью некоторых профессиональных консультантов. Я не устаю удивляться, как много способов можно найти, чтобы усложнить процесс и тем самым оправдать размеры гонорара за свои услуги.

В конце концов соглашение было достигнуто, и после долгих переговоров было решено продать Foyles крупнейшей специализированной сети книжных магазинов в Великобритании, Waterstones, через тридцать пять лет после того, как Кристина фактически подарила Тиму Уотерстоуну второй магазин. У Waterstones были свои взлеты и падения, но нынешнее стремление к совершенству и финансовый потенциал делают ее идеальным партнером, который способен реализовать амбициозную стратегию развития Foyles. Я очень рад, что дедушкин магазин — а он остается для меня таковым — теперь находится в руках людей, преданных своему делу.

Мы считали своим долгом позаботиться о том, чтобы новые владельцы дорожили нашим брендом. Я старался сделать это, поскольку для меня этот бренд был тем, что осталось от моего любимого дедушки. Я надеюсь, что новые владельцы будут развивать бизнес, который для наших клиентов олицетворяет любовь к книжной торговле и непревзойденное знание книг. Они взяли на себя обязательство оберегать бренд Foyles и сохранить его индивидуальность, как они поступили с другими своими приобретениями, Hatchards на Пикадилли и Hodges Figgis в Дублине. Мы передали им еще один сильный бренд, процветающий бизнес, который, полагаю, со временем существенно увеличит их прибыль.

Хотя мое время в Foyles подходит к концу, со мной остались мои воспоминания. Одно из них — музыкальная история, не связанная с книгами, но весьма характерная для Foyles. В июне 2016 года Фонд искусств Австралии и Новой Зеландии — я участвовал в его создании и входил в правление — устроил вечер Новой Зеландии в магазине Foyles. Один из участников, Вити Ихимаэра, автор книги «Оседлавший кита» (Whale Rider), закончил свое выступление и неожиданно затянул любовную песню маори Pokarekare Ana, которую знают и любят в Новой Зеландии. Ее подхватили все сто двадцать человек, которые пришли на встречу, в том числе верховный комиссар и его жена, сидевшая рядом со мной, — они оба любят петь и имеют прекрасные голоса. Стоял ранний летний вечер, по Чаринг-Кросс-роуд разносилась нежная мелодия, и я сидел и думал, что причастен к созданию этого чудесного места, где происходят подобные события, и меня переполняла радость и гордость — ведь я помог возродить дедушкин магазин.

Эпилог

В начале XX века мой дедушка случайно начал торговать книгами. Примерно через сто лет то же самое произошло со мной. Это застало меня врасплох и на какое-то время так сильно изменило мою жизнь, что я решил написать об этом. Оказалось, что писать мемуары — увлекательное и целительное занятие. Оно заставило меня оглянуться на свою жизнь и попробовать оценить ее объективно. Из семидесяти с лишним лет я попытался описать ту небольшую часть, которая связывает меня с семейным бизнесом.

Прокладывая свой путь по жизни, мы оставляем свои пометы на ее стенах, слабые следы карандаша на фоне красочного граффити истории. Жизнь оставляет на нас более глубокие отметины, она лепит нас, придает нам форму, меняет нас. Она наращивает наш панцирь — со шрамами, мхом, мироощущением, семьей и любовными отношениями. Едва ли я оставил свой след в Кении, где прожил девять лет, но эта страна сыграла огромную роль в формировании моей личности. Я оказал чуть большее влияние на острова Теркс и Кайкос, крошечную территорию, где один человек способен изменить ход событий, и эти острова оставили глубокий след в моей жизни, подготовив меня к расторжению первого брака. Воспоминания заставили меня задуматься о роли, которую я сыграл в изменении Foyles, и, что еще более важно, — о роли, которую Foyles сыграл в становлении и изменении моей личности. Моя роль довольно проста: вместе с другими я участвовал в превращении запущенного, морально устаревшего семейного предприятия в популярный магазин с особой энергетикой, куда людей привлекают не только книги. Много прекрасных дней, которые я провел в Foyles в детстве, тоже отразились на моем развитии. Они привили мне любовь к книгам, а книги — страсть к путешествиям, но время, проведенное в Foyles, имело и другие последствия, не менее важные. Шестьдесят-семьдесят лет назад клиенты Foyles были вполне репрезентативным срезом британского общества, и помимо них в магазине было немало посетителей из разных уголков земного шара. Все они приходили туда ради книг, и мой юный ум усвоил, что книги обладают великой объединяющей силой, а любовь к чтению свойственна не только моим соотечественникам.

В последние годы стало еще более очевидно, каким образом Foyles изменил меня. Значительную часть детства я провел в школе-интернате, а взрослой жизни — за рубежом, и мои друзья разбросаны по всему миру. Мой круг общения на родине ограничен, и жизнь за пределами работы сосредоточена в семье. Я по-прежнему время от времени выезжал из своего уютного дома за границу по делам, и, хотя я любил Лондон и пару лет владел небольшой квартирой рядом с Шарлотт-стрит, в душе я не был лондонцем. Я приезжал сюда в основном как турист, чтобы сходить в театр или на выставку, — не считая эпизодических визитов, связанных с работой за рубежом.

Моя работа в Foyles и причастность к книжной торговле сделали меня лондонцем со всеми вытекающими. Я регулярно общаюсь с интересными увлеченными людьми, участвую в делах, которые считаю важными, злюсь из-за вещей, которые вызывают гнев и, к изумлению своих старых друзей, читаю The Guardian. Сегодня быть лондонцем — не такое великое дело, но я помню, как, проезжая через Гэмпшир, где живет много военных, я попросил у деревенского продавца газет The Guardian. Взглянув на меня с удивлением, он сказал: «Мы получаем только один экземпляр», словно отсутствие спроса — вещь очевидная.

Кроме того, у меня появилась возможность поддерживать благотворительность в сферах, которые мне небезразличны: права человека, окружающая среда и искусство. Я мог поддерживать и вдохновлять молодежь, готовую пойти по моим стопам. Встречаясь со своими детьми, я не предаюсь воспоминаниям о прошлом, которое нельзя изменить, но рассказываю о волнующих меня вещах, которые изменить можно. Я женился на женщине, которую встретил благодаря Foyles, которая разделяет мои увлечения и так же, как я, любит искусство и книги. Мы оба интересуемся событиями в этой сфере и стараемся передать свою страсть другим. Моя трудовая жизнь позволяет мне влиять на несколько человек, но полагаю, это закончится, когда я выйду на пенсию. Несколько лет назад, до того как я начал работать в Foyles, я беседовал со своей старшей дочерью и посетовал, что больше не могу влиять на людей и менять ход событий. «Но, папа, — сказала она, — ты повлиял на меня, ты повлиял на моих друзей», — и это напомнило мне, что мы меняем мир, совершая крохотные улучшения. Foyles подарил мне возможность сделать еще немного таких улучшений. Мое участие в том, что некогда было, но больше не является семейным бизнесом, подошло к концу. Я оглядываюсь на последние двадцать лет и вижу, что это участие обогатило мою жизнь и помогло лучше понять себя, и это будет накладывать отпечаток на мою дальнейшую жизнь и направлять в любом другом деле.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я продолжаю заниматься книжной торговлей как член правления Ассоциации книготорговцев. Настало время, когда стремительное изменение покупательских привычек разрушает многие сферы розничной торговли, и продажа книг — не исключение. Когда Джефф Безос создал Amazon, думаю, он занялся книжной торговлей не из любви к книгам, а потому, что книги удобно идентифицировать с помощью уникального номера ISBN, и покупатель не сомневается, что заказал то, что нужно. Число книжных магазинов с начала века уменьшилось вдвое. К счастью, за последние несколько лет эта тенденция изменилась, и их количество в Великобритании вновь стало постепенно расти. Большинство тех, что пережили потрясения и сумели перестроиться, процветают, и я убежден, что Foyles тоже будет процветать и вновь станет одним из самых притягательных мест для любителей книг во всем мире — с непревзойденным ассортиментом и персоналом, отлично знающим свое дело.

Утром 7 сентября 2018 года мы подписали договор купли-продажи, и в тот же день я вылетел в Сорренто с женой и родными. Я был опечален, чувствуя, что от меня оторвали кусок моей души. Но на следующее утро я уже лежал в шезлонге с холодным пивом в руке, внизу плескалось Средиземное море, а на горизонте виднелся Везувий. Я подумал — если остаток моих дней будет таков, я справлюсь. Foyles был большой и важной частью меня, но не стержнем моей жизни, и я понимал, что он не определяет мое существование, я смогу прожить без него, зная, что сыграл свою роль в его будущем. Теперь, когда моя связь с семейным бизнесом, зародившаяся еще в детстве, осталась в прошлом, мне предстоит понять, что же определяет меня самого и нужно ли человеку, чтобы его что-то определяло.

Сразу после продажи, понимая, что нужно двигаться вперед, я написал четверым своим друзьям. Все это мужчины, лет на десять и более младше меня, склонные к благотворительности, каждый со своими целями и устремлениями в жизни. Они были не знакомы между собой, но дружба с каждым из них значила для меня многое. Один живет в Сан-Франциско, другой в Тайбэе, третий в Рамалле, а четвертый — в Лондоне. Я предложил им когда-нибудь собраться вместе, и, к моей радости, все они ухватились за эту возможность. В декабре 2018-го мы встретились под Солсбери, в доме, который я арендовал на уик-энд, и с того момента, как я их представил их друг другу, они сразу почувствовали взаимное расположение, и у нас потекла беседа. После двух дней в хорошей компании, с хорошей едой и хорошим вином, мы договорились встретиться еще раз, на этот раз в Рамалле, где мы найдем клочок земли и посадим оливковые деревья для всех членов своей семьи. Каждый из моих внуков будет знать, что теперь у него есть собственное оливковое дерево в Палестине. Не знаю, что из этого выйдет, кроме оливкового масла, но в любом случае это будет здорово и станет шагом к следующему этапу моей жизни.

Апрель 2019 года

Благодарности

Прежде всего я должен выразить огромную благодарность моему деду по материнской линии Уильяму Фойлу — за то, что он воодушевлял меня как только мог, и главное — привил мне неугасимую любовь к книгам.

Большое спасибо всем сотрудникам Foyles: работать с ними было прекрасно. Я намеренно не упоминаю в этих воспоминаниях тех, кто пока жив и здравствует, но хотел бы выразить особую признательность некоторым их них:

Шэрон Муррей, первому главному управляющему, нанятому после смерти Кристины. Работать с ней было сплошным удовольствием. Она познакомила нас с эффективными методами книжной торговли, всегда заботилась о благополучии персонала и помогла навести мосты между владельцами и сотрудниками компании, устранив разногласия, которые были во времена Кристины;

Майку Магинли, который привнес в бизнес свои обширные знания ретейла и помог компании адаптироваться к реалиям XXI века;

Джайлсу Армстронгу, единственному сотруднику компании, который называл меня «сэр»: проработав в Foyles более пятидесяти лет, он все еще крепок и энергичен;

Полу Карри, который был генеральным директором компании в последние годы перед продажей, не книготорговцу, но отличному специалисту по ретейлу: он приложил огромные усилия, чтобы проникнуться идеалами Уильяма и его врожденным талантом торговать, и умел блестяще передавать знания персоналу;

и конечно, Вивьен Уэрдли, чей энтузиазм, кипучая энергия и прекрасное знание маркетинга в целом и книжной торговли в частности сыграли огромную роль в возрождении Foyles после смерти Кристины.

Я благодарю книжную торговлю за то, что она поддерживала наши усилия по восстановлению бизнеса. Я с изумлением и радостью обнаружил, как доброжелательна эта индустрия, где конкуренты и поставщики часто становятся друзьями. Подозреваю, что в других сферах розничной торговли подобное случается нечасто. Вся прибыль от продажи этой книги будет перечислена благотворительному обществу Book Trade Charity.

Большое спасибо Колину Ганту и Кэти Рентценбринк из Фонда Арвон, которые преподают курс по написанию мемуаров: благодаря им я обрел уверенность в себе, а эти воспоминания увидели свет.

Спасибо Бенджамину Бакану, чье редакторское мастерство помогло убрать шероховатости в моем тексте.

Спасибо Джейми Кинану за дизайн обложки, которая передает дух магазина моего детства.

Особо я хочу поблагодарить своих сестер — Тину Бейли, Маргарет Кокс и Джули Крэкнелл, трех очаровательных и по-своему выдающихся леди, которые поддерживали меня во всех начинаниях, когда я работал в семейном бизнесе.

И еще раз — самую горячую благодарность я хочу выразить Вивьен, которая из коллеги превратилась в моего друга, а из друга — в жену. Она поддерживает и направляет меня во всем, что я делаю. Это великое счастье — жить с тем, кто разделяет мои увлечения, в частности мою любовь к слову.

Примечания

1

Английская пословица, которая означает, что как бы ни разбогател человек бедного происхождения, его внуки растратят семейный капитал и вновь окажутся в нищете. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

2

30×30×15 м соответственно.

3

Барнум Финеас — величайший американский шоумен и антрепренер XIX в., мастер выдумки и мистификаций.

4

Филлипс Томас — английский библиофил, который собрал крупнейшую в XIX в. коллекцию рукописных материалов.

5

Британская компания, производитель игрушек.

6

Перевод Дмитрия Коломенского.

7

Грабитель Билл — герой одноименной пьесы Ф. Энсти.

8

Бомбардировки Великобритании нацистской Германией в период с 7 сентября 1940 г. по 10 мая 1941 г.

9

Два других книжных магазина, Borders с ярко-красным фасадом и Blackwells с синим; последний продает в основном научную и специализированную литературу.

10

«Бомбейская утка» — рыба из семейства ящероголовых.

11

Блинчики.

12

Крупный теракт, направленный против британской администрации в Палестине, совершенный 22 июля 1946 г. еврейской подпольной организацией «Иргун». — Примеч. ред.

13

«Ласточки и амазонки» — серия детских книг английского писателя Артура Рэнсома.

14

BOAC — сокр. англ. British Overseas Airways Corporation.

15

Пять африканских млекопитающих, которые считаются самыми почетными трофеями охотничьих сафари: буйвол, лев, леопард, носорог, слон.

16

Большой Луи — прозвище, которое получил Лаури Молайнен, один из самых высоких людей в мире.

17

Английская писательница Джоанна Троллоп работала в жанре «сага AGA», семейной саги, названной так в честь кухонных плит AGA.

18

«Благородное происхождение обязывает» (фр.), власть и престиж накладывают определенную ответственность.

19

Net Book Agreement, соглашение между издателями и продавцами книг, которое запрещало продавать книги по цене ниже той, что указана на обложке. Действовало в Великобритании с 1900 по 1997 г.

20

Организация, которая занимается охраной и поддержанием королевских дворцов, не используемых по прямому назначению.

21

Кейлор Гаррисон — американский писатель, рассказчик, юморист и радиоведущий, который придумал город «Озеро Вобегон», где разворачиваются события многих его произведений.

22

Перевод Дмитрия Коломенского.

Content

Билл Сэмюэл
История Foyles. Книготорговец по случаю

Введение

1. Уильям

2. Кристина

3. Магазин

4. Четыре пятницы в магазине

5. Это я

6. Книжная торговля

7. Инвентаризация

8. Развитие

9. Отдельные воспоминания

10. Все хорошее когда-нибудь…

11. Продажа

Эпилог

Благодарности

Примечания