Елена Усачева, Мария Некрасова

Большая книга ужасов 81

© Мария Некрасова, 2020

© Елена Усачева, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Мария Некрасова. Поезд смертников

27 сентября (осталось 2682 дня)

Каждые три минуты на огромной земле пропадает один человек. Пропадает без следа и навечно. В большом городе ежедневно исчезает не меньше десятка людей. Кто-то пеняет на реки-моря, катаклизмы и катастрофы, кто-то – на иностранную разведку, на работорговлю, кто-то даже приплетает инопланетян. Но лишь единицы знают настоящую правду. Правду, которую людям знать не полагается, да и те, кто слышал, все равно не верят, иначе сошли бы с ума.

У нас в училище неделю назад пропал один парень. Вышел вечером с собакой – и не вернулся. До сих пор нашли только то, что осталось от собаки. Говорят, ее смогли опознать лишь по чипу в холке.

Нет, я не знаю точно, кто это сделал. Те, на кого я думала больше всего, выдают себя за много километров. Когда я слышу их запах, у меня сжимаются кулаки и хочется убивать. Но в этот раз их поблизости нет, вот в чем штука. Воздух чист, но мне все равно неспокойно: ведь я не знаю, кто это сделал. Все мои догадки таковы, что при людях лучше помалкивать. Не поймут, не поверят, а поймут и поверят – будет еще хуже.

Поэтому когда кто-нибудь заговаривает о пропавшем парне, я либо отмалчиваюсь, либо несу всякую чушь:

– …Был, например, еще Жеводанский зверь, волк невероятных размеров. Он убил какое-то нереальное количество людей, и сколько облав на него ни устраивали, так и не поймали. Охотники пачками несли дохлых волков в надежде получить награду, а все оказывались не те.

Людям такого не скажешь, а мне больше всего жалко этих волков. Монстр, за чьи грехи незаслуженно казнили кучу народу (пусть даже и волчьего), – что может быть несправедливее?

– И кто это, по-твоему? – Килька, моя соседка по кубрику, сидела на койке по-турецки и смотрела на меня поверх учебника. – Неужели оборотень?

Я опять сверкнула глазами на слово «оборотень» (пора уже научиться держать мимику в руках!) и торопливо скорчила Кильке рожу. Не заметит. А заметит – не поймет.

– Может, гибрид какой, вроде волкособа, они крупные бывают. Но скорее просто бешеный волк, а все остальное – плоды народного творчества.

– Точно: у страха глаза велики. – Килька задумчиво мусолила двумя пальцами уголок страницы: загнуть или еще поделать вид, что читаешь?

Противная все-таки манера, и вся Килька противная. Бесит. Хочу жить одна.

Уголок она загнула, захлопнула книгу и серьезно уставилась на меня:

– Вот ты вспомнила о гибридах, а я думаю… Только не смейся!

– Что ж смешного, думай себе. Может, понравится.

– Сама дура. Я думаю: ведь Виталик жил почти у самого Дома Советов! И наверняка с собакой гулял где-то поблизости…

Я хрюкнула и полезла за своими учебниками. Потрещать с соседкой о девичьем, конечно, хорошо, но уроки тоже надо делать. Особенно если вы обе несете чушь.

– Ты веришь в эти сказки про Дом Советов?

– Веришь не веришь, а подвал его до сих пор до конца не разгребли. Видели только пару закрытых комнат, а дальше руины, руины, в которые никто не лазил, потому что опасно. И что там такое осталось среди тех руин…

– Чудище, полученное в результате секретных опытов! Если идти мимо лунной ночью, можно услышать, как оно во-оет! – Я пошевелила над ее головой растопыренными пальцами, будто собираюсь сцапать. – Знаю, читала. Ну бред же, Кать! Я скорее поверю в призрак того архитектора, которого заперли в подвале, когда увидели, что дом оседает.

– Архитектор точно был, не путай.

– Вот! А чудовище-то откуда? Я даже не спрашиваю, как его получили, главное – зачем?

– Вот я и говорю: опыты по гибридизации и межвидовой трансплантации органов были очень популярны в начале прошлого века… – Килька учится на «ихтиандре»[1] и в биологии сечет. Иногда лучше, чем я думаю. Вот и сейчас к городским легендам приплела известного ученого, которого я вообще забыла, как зовут.

– Ты сейчас про этого… который все человека с обезьяной скрещивал?

– Про него тоже, и чур не ржать!

– Конечно, тут плакать надо! Каких-то пару десятков лет не дожил дядька до расшифровки ДНК, а то бы точно сотворил какую-нибудь челмакаку. Или все-таки сотворил, мм? Ежели так по сторонам посмотреть…

– Опять ты!.. – Килька запустила в меня подушкой, но кинуть обратно не дала: отобрала и положила на место, свернув «уголком», как положено.

– Он в Ленинграде не работал, Кать. Расслабься. И Дом Советов уже после его смерти построили…

– А вот это вообще не важно! – Килька с размаху плюхнулась на койку и раскачивалась, скрипя пружинами. Я листала учебник и краем глаза смотрела, как ходят вверх-вниз Килькины полосатые носки. Этак я морскую болезнь заработаю прежде, чем начнется практика. – Какая разница: Иванов, Петров, Сидоров… Когда в воздухе повисает идея, особенно если дурацкая…

– Это точно! Чем глупее идея, тем она заразнее… Хорошо, пускай у того Иванова были ученики, последователи, плагиаторы. Пускай, они творили в подвале Дома Советов какой-нибудь секретный гибрид: челмакаку, женщину-кошку, спайдермена, лигра, мула. О методах, заметь, не спрашиваю… – Килька показала мне кулак. – Но зачем?

– Для армии хотя бы.

– Тогда точно расслабься. Мулы, конечно, штука нужная, но для армии лучше бы подошел секретный микроб или вирус, который бы лип только к немцам, например, а русских не трогал. Я даже что-то слышала о таких опытах. Невидимый, смертельный, ест немного, и никакого тебе воя по ночам.

Килька надулась. Отвернулась к окну и с полминуты смотрела на серую, матовую в пасмурной погоде реку. Кисло становилось от этого зрелища. Зато она хотя бы перестала раскачиваться и скрипеть пружинами. Все равно бесит.

Я успела открыть таблицу неправильных глаголов в «Инглише» и устроиться за столом у окна, прежде чем Килька снова подала голос:

– Ты правда считаешь, что человек мог исчезнуть сам по себе?

Нет. Но Кильке этого знать не надо.

– Почему сам по себе? Есть куча способов: инопланетяне, сетка Сандерсона, инфразвук…

Снова тишина. Килька полезла гуглить.

Я уже почти забыла, что не одна в комнате, когда она подала голос:

– А хорошее оружие этот твой инфразвук. Чего его не используют? Нажми на кнопку – получишь результат.

– У оператора башка лопнет. И наушники не спасут.

– А дистанционное управление на что?

– Катя, ты меня пугаешь.

– А меня пугает эта история! Особенно собака. Ни инфразвук, ни инопланетяне не способны сделать с животным такое.

– Да уж, маньяки какие-то… Кстати, да: почему ты не допускаешь, что это все маньяк? По-моему, самое вероятное из того, что мы тут несем. Ну, конечно, после секты, иностранного легиона… Да просто надоело человеку все, он и уехал автостопом в Африку!

– Зачем про Африку сказала? Я теперь тоже хочу.

– Вот видишь, и ты не устояла…

– Серьезно, Ир. Самое вероятное – оно ведь и есть самое страшное. Я про маньяка. Инопланетян-то небось никто не боится, как и твою челмакаку дурацкую.

– Ну вот, уже мою! Не накручивай. Собака могла попасть под бульдозер или что-то вроде того. А куда делся Виталик – вопрос отдельный.

– Точно! Убежала и попала под машину. Хотя, говорят, на газоне нашли…

– …А парень мог уехать автостопом в Африку, на деревню дедушке, записаться в иностранный легион, загреметь в секту. А мы тут чушь всякую выдумываем. Нельзя так, Килька: у родителей горе, и все такое.

За «Кильку» она мне, конечно, врезала. Подушкой. И опять свернула подушку «уголком», разгладила, вернула на место – и все это за пару секунд. Выучка! Вот взрослая девица, на два года меня старше, а до сих пор не понимает простых вещей. Если твоя фамилия Килева, ты учишься на «Ихтиандре» и сама худющая, как рыбий скелет, то Катей тебя назовет разве что препод, и тот не с первого раза. Меня в московской школе Станцией Метро дразнили – ничего, пережила.

– И все-таки это странно. – Килька растянулась на койке, задрав ноги на спинку, чтобы не задеть головой разглаженную подушку. – Мальчишки говорят, он радостный ходил последние дни. Будто что-то задумал.

– Вот таких радостных и находят потом в сектах.

– Я так и сказала. Говорят, не его случай.

– Ой, им-то откуда знать! Чужая душа потемки.

– Не в этом дело. Он слишком осторожный был, понимаешь? Мальчик с картинки из учебника по выживанию: «Сто рецептов супа из березовой коры и сто один способ не попасться маньяку».

– Вот такие и попадаются первыми!

Я опять уткнулась в книгу. В понедельник семинар по инглишу, и с меня спросят вдвойне, потому что преподаватель мой дед. Ничего, я смирилась.

– А все-таки что-то тут нечисто, – не унималась Килька.

Я старательно не отвлекалась: «come, came, come».

– Когда пропадает человек, остается след, – Килька разгорячилась и трещала уже на повышенных тонах. – Хоть пост во «ВКонтактике», хоть бабка, видевшая из окна, как тебя затаскивали в машину…

«Cost, cost, cost».

Вдох, выдох, вдох.

Мало кто поверит, но я убеждена: немалую часть проблем в этой жизни можно решить с помощью дыхательных упражнений.

– Ну хоть тело находят! – взвизгнула Килька прямо мне в ухо. Она успела вскочить и нависнуть надо мной как строгая училка. – Ты отмалчиваешься, будто тебе все равно.

Kill! Kill! Kill!

Хочу жить одна.

Вдох, раз-два, выдох.

Насилие не наш метод. А то мне может понравиться.

Я поймала Кильку за руку и стала подстраиваться к ее дыханию. Неправильно, знаю. Я не волшебник, я только учусь, я делаю как мне удобнее. Пульс у Кильки выстукивал так, будто она по лестнице бежала. И ладонь потная. Нравился ей, что ли, этот пропавший? Похоже на то…

– Ир, ты чего?

Я уставилась сквозь Кильку и стала изо всех сил представлять себе нашу столовку, стойку с булочками: песочные кольца, посыпанные орешками, лежат на подносе красивой пирамидкой… Когда у самой слюнки потекли, спросила:

– Печеньку хочешь?

– Да ну тебя! – Килька выдернула руку и стала рассеянно тереть висок.

Я все представляла, как надкусываю такое «колечко» и орешки хрустят на зубах. На форменную рубашку обязательно сыплется песочное тесто, без этого никак. Входя в образ, я даже стряхнула с себя воображаемые крошки, и на Кильку это подействовало:

– Зубрилка ты бессердечная, вот ты кто! Пойду, что ли, правда на камбуз сбегаю, чем с тобой тут… Тебе что-нибудь принести?

Я только дернула плечом и уткнулась в книжку.

* * *

– Спускайся!

Приказы не обсуждаются. Хотя приказы деда мне уже порядком надоели. Четырнадцать лет я прекрасно жила без него, так получилось. Но минувшим летом выяснилось, что кроме матери, сестры и тетки с дядькой у меня есть еще дед. Он возник на горизонте, и все изменилось. Я переехала к нему в Питер, поступила в училище и… Да много чего! Дело не в этом. Дело в том, что он зовет к себе на выходные, а мне нельзя.

Нет, наверняка ночью мне будет легче, если он будет рядом. Спокойнее точно будет. Но нельзя, я это давно поняла. Дед – это праздник. Все праздники кончаются, и тогда наступают будни, когда ты должна справляться сама. А я еще очень плохо справляюсь сама. Дед этого не понимает.

…И еще он приказывает. Он всегда приказывает. Это кого хочешь взбесит.

Вдох, раз-два, выдох.

Гнев плохой советчик. Сто сорок пять умножить на двести тринадцать… Тридцать тысяч восемьсот восемьдесят пять.

Хотелось, минуты три хотелось рявкнуть «Фиг тебе!» и вцепиться руками в стол, чтобы никуда не увели. Но надо быть умнее.

Я захлопнула учебник и приготовилась отвечать.

Вдох, раз-два, выдох.

Я представляла море, корабль и себя на борту. Я заступаю на вахту, может быть первую в жизни, и немного волнуюсь. Я прошу вахтенного помощника: «Разрешите стать на руль!» – «Становитесь!» – отвечает он почему-то голосом биологички из моей московской школы. Я проверяю, горят ли сигнальные огни на бортах, чтобы корабль было видно в темноте, потому что уже смеркается, и подхожу к рулевому матросу. Сперва я долго пытаю его про гирокомпас, магнитный компас, градусы… Он подробно докладывает. Наверное, мы оба несем чушь, потому что в училище мы все это еще не проходили, а у рулевого матроса совершенно ошалевшее лицо моего дядьки, оставшегося в Зеленограде. Вытаращив глаза, дядька рапортует: «Курс по какому-то компасу сколько-то градусов сдал!» Я принимаю курс и, прежде чем стать на руль, смотрю в небо, где уже видна полная луна. Встаю. Дожидаюсь, пока уйдет матрос-дядька, которого я сменила… И бегу к шлюпкам, оставив вахту! Или так за борт прыгаю – еще лучше…А потому что боюсь быть одна в тяжелые ночи! Спасибо дедушке, вырастил неженку!

Моя воображаемая луна ушла за облака, и корабль пропал вместе с морем. Вместо всего этого я увидела широченный офицерский ремень с огромной пряжкой. У деда вроде такого не было, но выглядел ремень весьма доходчиво. Прямо над ним возвышалась угрюмая дедова физиономия:

– По правому борту зеленые огни, по левому – красные, двоечница!

Я аж глаза открыла. Ну как с ним ладить?!

…А вахта, кстати, длится четыре, ну шесть часов. Как я сменяться-то буду, красивая, а? Этак придет мне на смену матрос и умрет обалдевшим. Значит, придется хитрить, гипнозить, подделывать графики, чтобы в полнолуние меня ставили на вахту только днем. Осталось 2682 дня. Не хочу больше об этом думать! Собачья жизнь!

За окном рябила серая река. На столе передо мной так и лежал раскрытый учебник с неправильными глаголами. Я бросила его в сумку, добавила зубную щетку и всякую дребедень, какая могла понадобиться в выходные, и спустилась во двор.

Машина деда стояла далеко за воротами. Он считал непедагогичным подвозить меня на глазах у всех.

Во дворе я наткнулась на Кильку. Она шла с камбуза, жуя, и прижимала к себе здоровенный пакет с песочными «кольцами».

– Куда столько?

– Захошелось ошень…

По моим прикидкам, в пакете было штук двадцать «колец». Лопнет Килька, и я буду виновата. Должно быть, я накосячила в тот момент, когда представила эти «кольца» на подносе горочкой. Вот такую горочку Килька и сгребла на глазах у изумленной публики. М-да. Кому-то еще работать и работать.

– Ты домой собираешься?

Килька кивнула, не переставая жевать. Потом помахала мне, да и пошла дальше в общажный корпус. Мне было паршиво на это смотреть, как на всякую свою ошибку. Хорошо хоть Килька не знала. Надеюсь, она забудет этот эпизод. В противном случае будет долго гадать, что это на нее тогда нашло, не подозревая, что стала жертвой гипнотизера-недоучки.

27 сентября (вечер)

Из открытого окна тянуло вечерней сыростью. Той, какая бывает лишь в больших городах: с привкусом пыли, бензина и опавшей листвы. Дождь кончился. Я сидела на кухонном столе, чтобы видеть и двор, и подъезд, и наслаждалась пятницей. За окном стучал мяч и с плеском рассекалась вода в луже под колесами проезжающих машин.

Я слушала. Дворовые футболисты играли, не жалея легких. Самому старшему было под сорок, и он пыхтел так, что у меня у самой сбивалось дыхание. Так нельзя. Дыхательные упражнения – наше все.

Вдох, раз-два, выдох.

…У того футболиста еще порвался носок, и края дырки больно резали торчащий большой палец. Мяч отобрали юркие старшеклассники, и старичок выругался. Кажется, все-таки вслух… Вдох. Ему еще молока купить надо и не забыть переслать – не поняла кому. Выдох. Пить хочется.

Перед моим мысленным взором тут же встала дедова кружка с горячим чаем и еще не залитый кипятком пакетик китайской лапши. Дед! Ну не сейчас, дед!

Вот удивительное дело: чтобы услышать его мысленный приказ, мне не нужны ни дыхательные упражнения, ни подстройки-настройки! Когда я хочу поймать мысли кого-нибудь незнакомого за окном, приходится битый час сидеть и настраиваться, – и не факт, что получится. Иногда мне удается выловить обрывки чьих-то мыслей, летающие в эфире, даже не знаю чьих, потому что носителей не видно. Я это так и называю: вечерняя радиопередача. А с дедом все четко, как в армии: он послал сигнал – я поймала. Это, конечно, здорово, но…

С того самого дня, как мы познакомились, он устроил мне настоящую дедовщину. Угадайте, кто, повинуясь мысленному приказанию, теперь прибирается в его квартире, готовит ему на неделю и сейчас же пойдет делать чай? Нет, мне нетрудно. Но я тут немножко занята.

Я представила себе картинку из какого-то старого детского фильма, где дети в лохмотьях крутят огромное колесо под присмотром надзирателя с хлыстом. Хлыст щелкает, дети плачут и работают на этого упыря. Колесо тяжеленное…

В ответ мне тут же прилетела картинка с будущей присяги: набережная у «Авроры», мы стоим по стойке «смирно» и мерзнем в парадной форме. Лица у всех кисловато-серьезные, потому что присяга, а еще моросит и холодно. Река серая, как всегда в пасмурную погоду, ветер свистит, и почему-то все молчат, говорю только я:

– Клянусь чтить традиции Российского флота и всегда подавать дедушке чай!

Строй ржет, и я вместе с ним. Как на деда можно злиться!

Встала, включила чайник, успела расслышать, как старичок из футбольной команды дорвался до мяча, ударил, и волна радости накатила на него: гол! За окном взревели дворовые болельщики, уже вслух, и связь пропала. Я быстренько сделала чай, достала пакетик лапши (заливать кипятком не надо, мы с дедом так грызем) и потащила в комнату.

Дед валялся на диване с книжкой. Увидев меня, протянул за чашкой руку, взял и осушил в два глотка, будто неделю не пил:

– Спасибо. У тебя уже лучше получается. Только не торопись и про дыхание не забывай. Спокойнее, Ирина, спокойнее. Ты злишься – и собственным сердцебиением сбиваешь картинку. Сказать тебе, что я увидел?

– Думать об этом не хочу! Между прочим, у меня получалось бы лучше, если бы кто-то не отвлекал, когда я занимаюсь.

– Не отвлекаю, не отвлекаю! – Дед поднял руки, будто сдается. – Иди.

– Поздна-а! – Я с размаху плюхнулась на диван, чтобы деда подбросило, и впилась ногтями себе в ладонь. Когда о чем-то просишь, первое дело – расширить зрачки. Надо подумать о чем-нибудь классном или, наоборот, ущипнуть себя хорошенечко. Глаза от этого становятся как у кота из «Шрека»: мир не устоит. – Погуляем ночью, а? Не хочу дома стекла бить, хочу как в кино: бегать по улицам, высунув язык, и любоваться городским пейзажем!

– Халтуришь, Ирина. Делаешь большие зрачки – ногти не отпускай.

Я сильнее впилась ногтями в ладонь и ущипнула себя для надежности.

– Вот теперь верю, прямо олененок. Только гримасу спрячь.

Я поспешно разгладила лицо:

– Мм?

– Погуляем-погуляем. А то вдвоем в запертой квартире можем и поссориться ненароком. Про кабинетный синдром слышала?

Слышала. С первого дня ненавижу Кильку.

– Ура! Ура! Ура! Или моряки как-то по-другому выражают коллективную радость?

– Ох, волнуюсь я, как ты учиться-то дальше будешь…

– Напоминаю – это была твоя идея.

– Не моя, а твоей матери. Она думает, что мореходка тебя дисциплинирует.

– И заодно сплавит подальше от дома.

– Вот не ври, что тебе со мной хуже, чем с ней!

Не буду. Честно говоря, я уже забыла, как мы жили с матерью. Пять лет назад она сбагрила меня в Зеленоград к тетке, а потом, когда и тетку я достала, придумала это училище и переезд в Питер к деду. Нет, я понимаю, что все правильно. Уродам вроде меня лучше среди своих. С теткой, дядькой и Машкой – двоюродной сестрой – было тоже неплохо. Они такие же, как я. Как мы с дедом. Уроды из средневековых страшилок, по недоразумению оказавшиеся среди людей, да еще в двадцать первом веке. Мать этого не принимает и изо всех сил не верит, что мы такие. Потому и сбагрила меня подальше: на расстоянии проще не верить.

– Тебе обязательно жить в общаге? Я понимаю, нам здесь тесновато, но…

– Но вот и не ворчи! Я уже большая девочка. Слишком большая для раскладушки на кухне.

Конечно, я лукавила, и дело было не в тесноте, дед это понимал. Уроды не бросают своих, но все-таки с собой надо справляться самостоятельно. Пускай сегодня я уступила: все равно первая ночь полнолуния пришлась на субботу, когда вся общага разъезжается по домам – ну, кроме тех, кто уж совсем издалека приехал. Но жить всегда под присмотром деда я не могу. С собой надо справляться самостоятельно.

Но дед есть дед. У меня так и зазвенел в голове его голос:

– Ты понимаешь, насколько опасно для тебя общежитие?

– Российский флот смеется в лицо опасностям!

– Иди уже, флот… Дай почитать!

Ушла. Заняла свой пост у кухонного стола, чтобы было видно и двор, и подъезд, и опять занялась упражнениями.

Вдох, раз-два, выдох.

Футболисты успели разойтись, ну и ладно. Что мне, послушать некого? Лишь бы дед не влезал.

Люди не верят в телепатию, а зря. Сами же, сами однажды ни с того ни с сего тянутся позвонить подруге, чтобы тут же услышать: «А я только о тебе думала, собиралась звонить». Сами ни с того ни с сего заворачивают в магазин по дороге домой, чтобы купить что-нибудь странное, вроде огурцов с молоком, а дома потом выясняется, что именно за этим тебя и собирались отправить, когда вернешься. Сами все это вытворяют – и не верят! Потому что телепатия, видите ли, научно не обоснована. Существование таких уродов, как мы с дедом, тоже научно не обосновано, а мы – вот они, и таких, как мы, еще много. Поэтому я и не знаю толком, во что мне верить.

* * *

Вдох, раз-два, выдох.

Как будто бежишь. И со всех сторон слышны звуки, мелькают картинки… Люди не верят в телепатию, а я сижу здесь и подслушиваю их мысли.

С непривычки можно ошалеть от наплыва чужих голосов и мелькающих картинок в голове, но это самое легкое, честное слово. Люди редко изобретают вечный двигатель и даже думают о душе. Я просматривала чужие списки покупок, диагностику чужих автомобилей, слушала прилипчивые попсовые песенки и репетицию чужих ссор: «А он мне скажет… – А я ему скажу…»

Вдох, раз-два, выдох.

В моей голове мелькали постеры к фильмам, какие-то документы, обрывки разговоров. В этом потоке сложно поймать кого-нибудь одного, но в этом и была суть моей тренировки. Я мысленно прихлопнула рукой исчезающую было зеленую тетрадь, засаленную и без подписей.

Вдох, раз-два, выдох.

Внутри был рукописный текст, как бывает в тетрадях, но прочесть его я и не пыталась. Просто рассматривала тетрадь, мысленно вертя в руках так и этак, в надежде, что за ней потянется ниточка связи с хозяином.

Старая тетрадь. На обороте обложки – Гимн Советского Союза. У матери такие были, она мне показывала в воспитательных целях. И кто ж ее вспоминает-то – свою старую тетрадь?

Вдох, раз-два, выдох.

Кто здесь? Тетрадь медленно расплывалась перед мысленным взором, и вокруг становилось все темнее и темнее, только высоко справа оставалось узенькое окошечко света. Сарай.

Под ногами шуршит сено, а прямо перед носом у меня плотно, одна на другой громоздятся клетки с мелкой сеткой. В сарае темно, но я вижу, как поблескивают в темноте розоватые глаза и белый мех. Кролики.

Я протягиваю руку и тащу из дверцы ржавую консервную банку, служившую поилкой. Я уже не я, а тот, хозяин тетради. Я вижу тонкую руку с обкусанными ногтями и слышу мальчишеский голос:

– Опять опилок накидали. Свиньи вы, а не кролики!

Под ногами шуршит сено, мы выходим на свет и пару секунд жмуримся от солнца. Выплескиваем грязную воду из поилки на землю прямо у сарая, где уже нарисовалась черноватая лужа. Петух поет… В паре метров от нас – навес с дровами, чуть дальше – дом, низкий, дощатый с белыми занавесками. Сероватый штакетник огораживает двор, под ним пробиваются ростки молодой крапивы. Грязно. Весна.

Я наполняю поилку из бочки с дождевой водой и слышу, как за забором свистят. Знаю, что мне. Знаю – и не оборачиваюсь. Вжимаю голову в плечи и бегу обратно в сарай. Здесь не достанут. Здесь темно.

Затемнение, как в фильмах, длилось не больше секунды, а потом вспыхнул следующий кадр: коридор, длинный, широкий, вроде школьного. Я лежу на полу, натертом рыжей мастикой, и смотрю на облупившуюся краску на плинтусе. Кажется, меня бьют. И еще плохо вижу. Очки. Надо найти очки. Я шарю по полу и натыкаюсь на осколок. Не больно. Боль в воспоминаниях – уже не боль. Больно, когда я слышу мальчишеский хохот над самым ухом:

– Антенне очки разбили!

– Атас, директор! – И дружный топот по коридору.

Я поспешно встаю, так и не найдя проклятые очки. Судя по росту, я уже не ребенок. Или просто высокий… Ну да, Антенна же. По коридору ко мне приближается пятно в костюме – директор. Он ниже меня ростом. Он называет меня по имени-отчеству и что-то говорит, а в голове у меня одно: я преподаватель и меня поколотили школьники! Я плачу. Или просто плохо вижу и перед глазами все расплывается. Мимо пробегают пятна в темных костюмах и красных пионерских галстуках. Это ж какой год?

Картинка уплыла: мой абонент не стал вспоминать, что было дальше. Ну да, я бы тоже не стала.

…И все-таки мне сегодня повезло! Такое, как мне показал неизвестный Антенна, увидишь не каждый день. Похоже, какой-то старичок на лавочке вспоминал юность. Или даже перечитывал старый дневник – тетрадь же откуда-то взялась?

За такие подробные воспоминания хотелось поблагодарить: мне редко перепадает что-то интереснее списка покупок. Я послала старичку Антенне изображение заката над морем и пожелала удачи. Надеюсь, у него уже все наладилось.

28 сентября (остался 2681 день)

Я сидела на подоконнике в комнате деда. На улице давно стемнело, и слепая створка окна, забитая фанерой еще с лета, выглядела светлее соседней, что со стеклом. В комнате из-за этой забитой створки всегда полумрак, и дед даже днем читает при свете ночника. И не сразу замечает, когда уже темно. От окна дуло. От этого шевелилась прилипшая к тумбочке волосина в засохшей капле сладкого чая.

Дед читал свои любимые мифы (подозреваю, что по десятому разу), завернувшись до ушей в плед. Он сидел на диване, опершись на стену, и его силуэт четко совпадал с пятном на обоях, протертом за годы такого сидения над книгой. По-моему, это уныло: много лет сидеть в одной и той же позе, как памятник, чтобы протереть на обоях пятно. Я думаю, дед, прежде чем сесть, к нему еще и примеряется, чтобы совпадать идеально. Вру. Паясничаю. Просто уже темно, а дед как будто не замечает. Бесит. Не люблю волноваться одна, от этого чувствуешь себя параноиком.

Из-за облаков торчала полная луна и кое-как освещала ветку дерева напротив окна. Ниже темно. Фонарь у подъезда я тюкнула еще засветло: не хочу, чтобы соседи увидели меня красивую. Конечно, получила по шее от деда за вандализм, но с тем же успехом можно наказывать кошку за то, что она не любит купаться. Дед, конечно, это понимает, но препод в нем сильнее зверя, отсюда все наши проблемы.

Дед шумно перевернул страницу, когда я почувствовала знакомую ломоту в костях. К некоторым вещам невозможно привыкнуть, как ни хорохорься. Я потерла ладони друг о друга, чтобы еще пару секунд чувствовать себя человеком. А ломота становилась все сильнее.

Больно. Все-таки это больно. Не так, чтобы визжать и корчиться, как в кино, но хватает. Ломило суставы, кости и даже где-то в животе, где костей-то нет. Кто носил брекеты или аппарат Илизарова, может в какой-то мере это представить. Кажется, у меня на каждой косточке по такому аппарату.

А дед просто отложил книжку, чуть дернул бровями, будто поморщившись от короткой боли, а сам так и остался полулежать на диване, почти не шевелясь. Когда смотришь на него – легче. Может, с годами оно как-то и правда легче становится?

У деда вытягивалось лицо, и лысина покрывалась жесткой седой шерстью. Он так и сидел под пледом, сурово глядя впереди себя в одну точку, будто задумался о чем-то тревожном.

Мне выкручивало руки, и сидеть было уже неудобно. Я сползла с подоконника и опустилась на четвереньки.

Почти сразу же участились сердцебиение и пульс (совсем я свихнулась с этими дыхательными упражнениями, раньше не замечала таких вещей). Еще чуть-чуть – и мне станет легче.

Дед не шевелился и даже не моргал. У него уже были желтые звериные глаза, только лицо не до конца покрылось шерстью, но у меня вообще три волосины, это нормально. Все-таки там, под шкурой – человек.

В нос шибанул запах пыли из-под дивана. Тварь пискляво взвыла, ее тут же перебил более низкий вой деда, и сразу мне стало легче. Привет, Тварь! Твари.

Ломота прошла. Мир навалился на меня заново: новыми звуками и запахами. Наш многоквартирный дом будто разом лишился стен. Во всяком случае, для меня их больше не существовало.

Этажом ниже зашипел и помчался к двери соседский котенок, еще не смирившийся с такими соседями, как мы. Сегодня он дома один, и хозяйку по возвращении ждет много маленьких кошачьих сюрпризов. Соседи справа мирно спали, а наверху кто-то приглушил звук телевизора. Я теперь все слышу. Я все вижу и все могу.

Дед отряхнулся, освобождаясь от пледа, и встал на диване, водя носом. Здоровенный и лохматый, раза в два больше, чем обычный серый волк. И раза в полтора, чем моя Тварь. Его шерсть была почти полностью седой, а вот клыки – крепкие и белые, как у молодого. Стоя на диване, он казался и вовсе огромным. Моя Тварь так и тянулась поджать хвост и попятиться. Она еще не привыкла видеть своих. Я несколько лет оборачивалась без свидетелей, и, конечно, у меня не было стаи. Тварь-одиночка, урод из уродов, своего испугалась!

Я все равно позволила ей сделать несколько шагов назад и упереться в шкаф. Боится – пусть. Сговорчивее будет. Самой непривычно, но это от нее передалось.

Сосед сверху, похоже, слышал наш вой. Телевизор работал с минимальным звуком: человеку такой уже трудно расслышать, а сам сосед затаился. Я не слышала ни шагов, ни разговора, ни шороха. Если он живет здесь давно и слышит вой каждое полнолуние… Я всегда боюсь, что меня заметят. Таков удел урода. Знаю, что сосед не поверит сам себе, даже если я буду стоять прямо перед ним и позировать для фотографии. Подумает, что собака, или еще какую-нибудь глупость – люди не верят своим глазам. Но есть крошечный процент сумасшедших, которых мы и боимся. Эти поверят, сфотографируют, опубликуют где только можно, покажут всем и не успокоятся, пока не сдадут нас в поликлинику для опытов. Ночной кошмар ночного монстра – в поликлинику для опытов.

Дед соскочил с дивана, потянулся как большая собака и с места прыгнул через комнату, задев нас плечом. Передними лапами он легко выбил фанеру, закрывающую окно, и вылетел в окно следом. Только хвост мелькнул у меня перед носом. Внизу шмякнулся на асфальт лист фанеры, и запахи улицы в носу усилились. Сырость, покрышки, опавшие листья. Мясо в соседнем дворе!

Тварь оттолкнулась лапами, и я сообразить ничего не успела, как приземлилась под окнами рядом с дедом. Улица накрыла шумом листьев на ветру, моторов – там, за двором, на шоссе – и оглушительным запахом мяса. В соседнем дворе были люди.

Трое. Мужчины. Я даже могла расслышать их разговор, но мозги Твари занимало только мясо. Я быстро сунула нос в лужу, чтобы только не слышать этого запаха. Зверь может задержать дыхание, если его морда окажется в воде. Это мне и надо. Ненавижу людей! Это из-за них я Тварь. Если бы их не было…

Дед наблюдал за моим дайвингом, совершенно по-человечески вскинув брови. Было стыдно перед ним, что я так неловко справляюсь с Тварью. В этой шкуре даже дыхание можно задержать только так: сунув нос в лужу – рефлекс. Усилием воли – может только человек. Запах близкого мяса стучался в глаза и уши, хоть в это и трудно поверить. Надо было срочно брать себя в руки. Сто пятьдесят три на… И не мечтай, Тварь. Мозги тоже волкоморфировали. Не до конца, конечно, но умножать в уме трехзначные числа – забудь.

Думаю, в голове у меня сейчас примерно то же, что и на морде. Вроде человеческое лицо, вытянутое насколько возможно, украшенное черным звериным носом, волчьими глазами, шерстью, уши-лопухи еще есть. Если вглядываться, можно понять, что там внутри человек, но от этого не легче. Адская смесь. Остров доктора Морро. Урод – самое подходящее название.

Наверное, полминуты я так стояла: держа нос в луже. Все для того, чтобы Тварь перестала слышать манящий запах из соседнего двора. Чтобы успокоилась. Дед так и смотрел, вскинув брови, а мне было неудобно перед ним и стыдно, что я так неловко справляюсь.

Да, пора записать это: вдруг повезет и я и правда когда-нибудь забуду? Я Тварь. Заложник дикого зверя. Оборотень. Ликантроп. «Ликантроп» – мне больше всего нравится: звучит спокойнее, почти научно. И ни черта не объясняет, как любой диагноз. Человеку трудно объяснить, как это – быть уродом.

Когда в небе восходит полная луна, ко мне приходит Тварь. Мы странным образом делим одно тело со звериной частью моей души. Днем она напоминает о себе только звериной силой и таким же здоровьем. Я самая сильная в нашем потоке и никогда не болею. Но по ночам в полнолуние приходит расплата. Моя Тварь выходит на первый план, и тогда меня уже трудно узнать. Она часть меня, но эта часть звериная, и с ней не шутят. Она убивает. Все, кто для меня-человека друзья, соседи, прохожие, для нее – мясо. Все, кто пахнет человеком – просто мясо. Разницы нет. Иногда в звериной шкуре я даже не замечаю возраста и пола встречного мяса, хотя у меня отличное зрение и слух. Просто Твари все равно. Мясо есть мясо, к чему утомлять себя не имеющими значения деталями?

Я не жалуюсь, я привыкла. Вру: к такому не привыкнешь. Даже научилась со временем кое-как ее контролировать. Пришлось перелопатить кучу книг про психологию, про волков и мифы. Между делом я даже освоила гипноз – паршивенько, но лучше, чем никак. У меня в арсенале тысяча и один способ сохранить в Твари присутствие человеческой части души. И отговорить эту Тварь жрать людей. Но любой из этих способов может провалиться в любой момент, вот в чем штука. Тварь есть Тварь, и мы всегда на грани.

…Впрочем, пока мне везет. Если так будет и дальше, что через 2681 день я освобожусь. Звериная часть моей души просто подохнет с голоду. Так бывает. Надеюсь. Есть у нас, Тварей, такой миф (или все-таки не миф), что если не есть человеческого мяса девять лет – станешь человеком. Я верю – а что мне еще остается?

Дед демонстративно отвернулся и потянул носом воздух, водя головой туда-сюда. Он задержался на секунду в той стороне, откуда тянуло мясом: вот что значит опыт. Потом развернулся и побежал.

Перед моим мысленным взором тут же возникли набережная и два зверя, трусящие вдоль реки. Ясно. Дворами не пойдем. Дед считает, что лучше попасться всем проезжающим видеорегистраторам, чем одной-двум камерам у подъезда. Спорный вопрос, но сейчас некогда спорить. Я побежала за ним в сторону набережной, лихорадочно выискивая в воздухе какой-нибудь отвлекающий запах. Мясо, мясо, листья, покрышки. Бензина полно, но отчего-то не перебивает… Правильно, что к набережной бежим, во дворах людей больше.

Впереди поблескивал седой хвост деда. «Не отставай!» – мелькнуло в голове, и я побежала быстрее.

Человек от животного отличается тысячью мелочей. Парочкой-другой крошечных хромосом, куполообразной формой неба, понятийным языком. У большинства зверей язык сигнальный. Сигнал к нападению, сигнал опасности, сигнал «здесь и сейчас». Зверь не может рассказать зверю анекдот или передать понятие «набережная». Для этого нужен понятийный язык. Хотя большие обезьяны, например, обучаемы человеческому языку жестов, а дельфины так трещат на своем неразгаданном языке, будто и правда способны рассказать анекдот. Но волк такого лишен. Тварь понимает только сигналы. Тварь живет одним моментом. И чтобы до человеческой части моей души дошло, что мы бежим на набережную, деду нужно применить телепатию. Есть гипотеза, что это и был первый язык наших предков, а уж потом, когда они обзавелись этой самой куполообразной формой неба и научились говорить, телепатия отошла на второй план, пока совсем не забылась. Я скорее верю, чем нет. Особенно это заметно в дурацких спорах, где кто громче орет, тот и прав. Какая уж тут телепатия – тут люди голосовыми связками меряются!

Мы мчались по набережной, догоняя машины. Я вертела головой и старалась дышать ртом, избегая манящих мясных запахов. Ночь была еще теплая, и люди как сговорились выйти погулять нам в зубы. Праздник сегодня, что ли, какой? Мясом тянуло даже от реки: похоже, кто-то недавно поехал на лодочке, оставив мне на память шлейф, от которого Тварь становится неуправляемой. А все равно было здорово!

Я бежала за дедом, высунув язык, и мне тогда казалось, что мечты сбываются. Я часто думаю, что Тварь – это мое проклятие, да так оно и есть, но такие моменты искупают многое. Это огромное счастье – просто бежать рядом со своими, любоваться ночным городом и ни о чем не думать. Тетка с дядькой и Машка никогда не брали меня с собой в лунные ночи. Запирали дома, а почему – долго рассказывать. Я выла волком в четырех стенах и мечтала быть среди своих. В стае весело. И совсем не страшно.

Не страшно было лишь несколько минут. Я так задумалась, что не сразу заметила приближающуюся опасность. А когда заметила – это была уже не я. В нос шибанул запах мяса, перед глазами поплыла набережная, и стоп-сигналы проезжающих машин растеклись в веселые звездочки. У барьера, у самой реки, в трех шагах от меня стояли два куска мяса.

Они не видели нас. Они стояли спиной, смотрели на реку и болтали. Им не было дела ни до кого. Умрут счастливыми.

У Твари мелко задрожали задние ноги – сейчас будет прыжок. Я еще все видела и все осознавала, но ничего поделать уже не могла. Такие вещи надо отслеживать заранее: стараться не показывать Твари людей и вовремя совать под нос что-нибудь вонючее, чтобы перебить запах. В опытных руках Тварь управляема, но все-таки она Тварь. Наше общее тело больше мне не принадлежало. Я не могла больше задержать дыхание и умножать в уме трехзначные числа. И, кажется, даже деда позвать не могла…

Тварь оттолкнулась задними лапами (а я тщетно пыталась хотя бы зажмуриться) и… шмякнулась носом об асфальт!

В голове тут же возникла картинка: виварий, белые халаты, и я в клетке. Лаборатория, меня изучают, на мне ставят опыты. Мой ночной кошмар.

Ноги сами вскочили и понесли меня прочь по набережной за мелькающим впереди хвостом деда.

– Легче?

– Да, спасибо.

– Халтуришь, Ирина! Как в общаге-то будешь справляться?

Я промолчала. Когда твой дед одет в звериную шкуру, с ним совсем неохота ссориться.

Все-таки стая расслабляет. Бежишь себе за вожаком, вроде как сама за себя не в ответе. Глупости. Надо справляться самой, надо справляться, надо…

* * *

В ноздри просочился новый запах, и я так и встала на бегу. Запах стылого мяса, как на рынке зимой. Запах Падали. Перед моим мысленным взором тут же вспыхнул огонь, ноздри забил несуществующий дым и копоть, которой нет. Есть ли у обоняния память? Способен ли нос чувствовать то, чего нет? Галлюцинации обоняния точно бывают, ха-ха. Но я готова была поклясться, что вместе с Падалью слышу гарь, треск горящих деревьев, вопли обожженного далеко за спиной. Что вижу огонь, черный капюшон и это лицо…

Она же меня на год младше – девчонка. Я буквально почувствовала стальные пальцы на своем горле, и, как в тот раз, у меня перед глазами поплыли цветные круги. Сто тридцать шесть на… Не могу. Ноздри щипала несуществующая гарь, горло сжал спазм. Умом я прекрасно понимала, что ничего этого нет, и все равно задыхалась.

…А дело всего лишь в тонкой струйке, в пылинке слишком знакомого ненавистного запаха. Она притянула за собой этот кошмар. Падаль. Там было много Падали.

Набережная, фары-звездочки, городской смог, даже дед – все отошло прочь от глаз, как не было. Я вновь оказалась там, в минувшем лете. В горящем лесу, полном Падали.

Я до сих пор иногда вижу ее во сне. Ту девчонку из этих. Тонкое детское лицо, почти человеческие глаза, только чуть мутные, как у туши на прилавке. Я чувствую на горле железную руку и глупо недоумеваю: такая хрупкая девочка – и такая хватка. «Ты ведь жалела меня, Тварь?» Да, я ее жалела. Одиночество урода мне слишком хорошо знакомо, чтобы не пожалеть. Я подпустила ее слишком близко, очень близко, пока не почувствовала на горле стальную хватку.

Я уже ничего не видела перед собой, кроме цветных кругов: такие бывают перед тем, как потеряешь сознание. Я пошатывалась, вцепившись в ее руку своими двумя, чувствуя, что неизбежно проиграю. Еще пара секунд – и мое звериное здоровье откажет, я упаду и останусь навсегда в этом лесу. Я слишком близко подпустила к себе Падаль.

Но случилось чудо, и я смогла сделать вдох, о котором уже не мечтала. Кто меня тогда спас? Один дурачок, который очень хотел жить. Я ведь даже не хотела брать его с собой. Никто не хотел. Нам самим было страшно в том лесу с Падалью. А у человека просто не было шансов.

Мы бежали в тонких человеческих шкурах, таких удобных днем, таких уязвимых ночью. У нас были только факелы – единственное подходящее оружие против Падали. Лес был сырой после дождя, и все равно он полыхал. Мы спотыкались, и поскальзывались, и задыхались в смоге. Падали было много: больше десятка. Нас было трое. Хорошо – четверо. Я отказывалась считать человека.

Он с самого начала делал все, чтобы погибнуть. Начитавшись всякой ереси про вампиров, он настрогал осиновых прутиков и вообразил, будто может сразиться с Падалью. Я прогоняла, но он увязался за нами в лес. Плохо прогоняла. Наверное, всю жизнь мне теперь будет помниться та картина.

Лес, затянутый смогом, ни черта не видно в черном дыму, я бегу туда, куда, по моим прикидкам, ушел человек. За спиной визжит подожженная Падаль, от которой он меня спас: та девчонка. Она визжит высоко, пронзительно. Я бегу. Надо догнать его, пока меня не опередили. Впереди – тишина, только потрескивание огня. Я бегу и ору: «Мелкий!» – он не отвечает. И в следующую секунду я спотыкаюсь обо что-то живое.

Под ногами копошится черный балахон Падали (они вечно ходят в черном, потому что боятся света). Оно лежит на земле, уткнувшись во что-то лицом, и рук-ног у него больше, чем у одного.

Наверное, в тот момент было еще не поздно. Наверное, я успела бы, если бы сразу подожгла черный балахон, а не тормозила бы секунды две, длинные секунды, иногда они решают слишком много. Я опоздала тогда. Опоздала.

– Отставить! – Дед. Набережная. Черная река, стоп-сигналы проезжающих машин. И запах Падали!

Он был еле уловим здесь, у дороги, стоило бы чуть отвернуть морду, и я бы его потеряла. Но отвернуть морду было выше моих сил. Я так и стояла, боясь шевельнуться, чтобы не потерять ниточку.

– Слышишь?! Дед! Слышишь?

– Что?

– Это она…

– Тебе показалось.

– Нет.

Дед сел рядом и терпеливо задрал морду:

– Не слышу. Это ты после лета ошалела. Говорил: не высовывайся, мала еще.

– Ты меня так дразнишь, да? Запах и правда тоненький…

– Значит, еще очень далеко. Хотя лично я не слышу. – Он вскочил и побежал вперед.

Разговор окончен. А у меня в ушах еще трещал полыхающий лес и звенели вопли Падали.

Он не мог не слышать! Всякий зверь слышит этот запах, когда он рядом. Это дед меня так успокаивает. Хочет, чтобы я поскорее забыла то лето. Глупо.

Мы пробежали еще пару километров, прежде чем тонкая ниточка запаха исчезла совсем. Когда мы возвращались домой, ее больше не было. Глупо там поступил дед или не очень, но к утру я уже сама начала думать, что мне показалось.

28 сентября (день)

У деда есть неоспоримое достоинство: он не жалуется на болезни. Такие, как мы, вообще не болеют. Твари всегда здоровее и сильнее большинства людей. Любая рана затягивается меньше чем за минуту. Я все утро искала и скачивала нормативы по ОФП, чтобы в училище не спалиться перед физруком: не отжаться слишком много, не подпрыгнуть слишком высоко и все такое. Физруки и врачи – наш кошмар. Мы слишком крепкие для людей, и они это видят.

И кто же мне скажет теперь: отчего тогда мой прекрасный дед целыми днями валяется на диване с книжкой?!

Я ползала по полу с мокрой тряпкой (вроде и дома вчера пробыли меньше минуты, а шерсти нанесли как целая стая), дед лежал и развлекал меня беседами:

– А ты знала, что у них бывают слуги?

– Догадывалась. – Я отжала тряпку и смачно плюхнула ее у самого дедова дивана. – У кого конкретно?

– У тех, кто тебе мерещится в каждом углу после лета.

– Только у них?

Я возюкала тряпкой почти перед дедовым носом (у него низкий диван) и думала, что нам бы сейчас в ситкоме сниматься. Только закадрового смеха недостает.

– Ирина, я не шучу. Вот послушай. – Он разгладил страницу книжки и стал читать мне вслух: – Одного парня в деревне сторонились: он был ворчлив, нелюдим и часто уезжал куда-то по ночам. Однажды двое ребят подшутили над ним: повесили над дверью ведро с водой и стали звать его. Он вышел, и его с ног до головы окатило. Была зима. А наутро тех ребят нашли мертвыми у них дома. Никто не понял, отчего они умерли: похоже, они даже не успели проснуться. Потом какая-то бабка обсчитала того парня на базаре, и ее постигла та же участь. А потом тот парень пропал. Поговаривали, что кто-то видел его ночью, он шел в компании таких же, как он сам, стучался в дома, и люди в тех домах, куда он заходил с друзьями, не доживали до утра.

– А теперь переведи на русский.

Но это я лукавила. Все понятно и так. Мне хотелось, чтобы дед хоть голосовыми связками поработал.

– Не поняла? Он был слугой, вроде наводчика у воров, и насылал своих хозяев на тех, кто его обидел. А потом дослужился и стал таким же. Вечной жизни ему хотелось, пусть и ночной. Вот и получил, о чем мечтал.

– Фу. Прятаться белым днем и шляться по ночам пить кровь… Я понимаю невольников, но добровольно на это пойти ради сомнительной вечной жизни…

– Падаль и есть падаль. – Между собой мы их так называем. Как еще называть мертвое мясо, которое по недоразумению топчет землю?

О Падали многие слышали, только люди называют ее по-другому. Это нежить, которой не лежится в земле, вот она и бродит по ночам, согревая свою давно остывшую плоть чужой кровью. На жертве потом даже следов не остается: маленькая ранка от клыков на шее быстро затягивается, и никто не может понять, от чего человек умер. Он умер, а Падаль топчет землю, и будет топтать еще много сотен лет, они долго живут, эти сущности, в этом их преимущество перед такими, как я.

У нас с ними война. Давно, уже много веков. Не знаю за что и почему – не наше дело. Просто мы друг друга не любим. Когда я слышу их запах, у меня едет крыша и хочется убивать. Дед чувствует то же самое. Все звери вроде нас с ним это чувствуют. Может, это такой механизм регулирования популяций: чтобы нас и их не было слишком много, а может, и правда причина для войны есть, только мы ее давно забыли. Мы друг друга не любим – и точка.

– Зачем напомнил? Я еще со вчерашнего не отошла.

– Надо быть всегда наготове, матрос.

– Значит, ты все-таки поверил мне?!

Дед не ответил, и не надо. Я и так знаю, что поверил.

Я домыла пол и пошла быть наготове. Убрала ведро-тряпку, налила себе сладкой бурды: полкружки молока, полкружки сахара, пол-ложки кофе. Села на кухонный стол послушать.

Вдох, раз-два, выдох. Доброе утро, соседи. Как спалось?

Спалось соседям крепко. Картинки уже не мелькали передо мной как в пятницу вечером, а лениво проплывали одна за другой, как положено субботним утром. Я ни за что не цеплялась, позволяла чужим мыслям в моей голове бежать куда им вздумается. После вчерашнего старичка хотелось чего-то яркого, подробного, а не списка субботних дел и киноафиш.

Вдох, раз-два, выдох.

Знакомую тетрадку я углядела сразу и тут же прихлопнула рукой.

* * *

Кухня. Такая же, как у нас с дедом, только еще более обшарпанная, со старенькой грязной мебелью. Я рассматриваю цветок на чайнике, и, кажется, это самое красивое, что я вижу вокруг. Тогда я снимаю очки. Меня окружают загадочные расплывчатые пятна, но я живу с ними не первый год и прекрасно знаю, что какое значит. Вот в дверях появилось высокое, вытянутое в длину, как я. Сын. Ни «здрасьте», ни «доброе утро». Достает хлеб, начинает резать. Я вижу по его движениям, что он торопится, говорю: «Осторожно!» Он отдергивает руку и сует палец в рот.

Кровь. Я ее не вижу, но мне все равно плохо. Я, взрослый мужик, панически боюсь крови. Мне стыдно, я не хочу, чтобы сын это видел. Я теряю сознание.

Секундное затемнение, как в кино. Я открываю глаза. Я лежу на полу. Надо мной все то же долговязое пятно, судя по выгнутой руке – с бутербродом (он ничего другого с утра не ест).

– Просыпайся, козел!

Я молчу. Я всегда молчу, когда он говорит какую-нибудь гадость. Я для него не авторитет, я слабак, который боится крови. Мне стыдно.

Секундное затемнение – и следующая картинка: бетонные стены, вроде подвала или парковки… Я не успела понять, что это такое, как мое сердцебиение предательски начало учащаться. Нет, так нельзя. Нельзя реагировать на все, что в тебя летит, иначе с ума сойдешь.

Вдох, раз-два, выдох…

Не сразу, и не с первой попытки, я настроила дыхание, послала старичку сельский пейзаж и пожелала удачи. Вот же не везло человеку! Говорят, плохое быстро забывается, но это, похоже, не про него.

– Эй, Антенна! Все будет хорошо.

…Уже отключаясь, я увидела красивую земляничную поляну, о которой не думала. Он ответил мне?

* * *

За окном все так же качались деревья, сбрасывая листья перед зимой, двор шумел разноголосьем болтовни, шагов и моторов. А моя тревожность не отступала. Сердцебиение, и без того более частое, чем у нормальных людей, усиливалось. Я задержала дыхание и умножила сто пятьдесят два на триста три. Сорок шесть тысяч пятьдесят шесть. А спокойнее мне не стало. Странно. Нет, мне есть о чем поволноваться сегодня вечером, но эта тревожность здесь ни при чем.

Еще одна штука, в которую не верят люди и которую сами же практикуют: звериная интуиция. Животные бегут от землетрясения до того, как оно начнется. Их гонит такая вот необоснованная тревога: если бы они начали анализировать и взвешивать, они бы не выжили. И у людей случается, как будто кто-то шепчет под руку: «Не садись в этот автобус, подожди следующего». А потом автобус находят в канаве. Не помню, где прочла: на самолеты, потерпевшие впоследствии катастрофу, продается меньше всего билетов. Еще куча народу просто не садится в самолет. Люди знают. Они чувствуют. Но человеческая сущность заставляет их утверждать, что все это ерунда и никакой интуиции нет.

Я высунулась в окно и потянула носом влажный вечерний воздух. Машины, пыль, опавшие листья. На первом этаже варили рыбный суп, из-за соседней двери голосил котенок, но не рыбки ему хотелось. Ему хотелось удрать как можно дальше, но не пускала железная дверь. Таких соседей, как мы с дедом, остерегаются все звери. Ужасно захотелось спуститься и позвонить в дверь, чтобы просто увидеть живую кошку. Тысячу лет животных не видела! Только собачка моей сестры, оставшейся в Зеленограде, может вытерпеть нашу компанию. Остальные орут и разбегаются, едва заслышав наш запах. Этого недавно принесли, небось еще не успел привыкнуть к деду, как появилась я.

Запахи во дворе и доме гуляли мирные, ни о чем. Парфюмерия, продукты, сигаретный дым, кондиционер для белья. Кто-то на верхних этажах жег ароматическую палочку с травами. Тишина и покой.

А тревожность не отпускала.

– Дед! Ты как?

– Дочитываю. – Голос из комнаты был совершенно спокойный.

– Что-то тревожно мне.

– Наслушалась всякого, вот и тревожно.

– Да? И кто же мне всякого наговорил?

Я соскочила со стола и прошла в комнату к деду. Он валялся в расслабленной позе: лоб гладкий, пальцы не сжаты, дыхание при взгляде со стороны ровное – похоже, не врет. Хотя притворяться он умеет получше моего.

– Тебе точно нормально?

– Вот если бы еще чайку…

Я без разговоров ушла за чаем. Тревожность не отступала. Пока закипал чайник, я специально засекла время, послушала пульс – больше двухсот ударов в минуту. Вот с чего бы?! Наливала чай и тянула носом воздух (он был по-прежнему чист). Отнесла деду чашку, плюхнулась рядом с ним на диван.

– Не проходит? Да ты уже себя накручиваешь.

– Может, и так.

Я послонялась по комнате туда-сюда под раздраженным взглядом деда. Тревожность не отступала. Если бы она была обоснованной, я бы нашла сто пятьсот способов ее приструнить. А такую, чтоб ни с того ни с сего, надо слушать очень внимательно.

– Ну в Москву позвони, может, у них что случилось! – проворчал дед, когда я нарезала сто первый круг по комнате. – Хотя лично я ничего такого не чувствую.

И то мысль! Я взяла телефон, вышла на кухню и позвонила двоюродной сестре, оставшейся в Зеленограде. Надеюсь, у них там все в порядке? Спазм, сжимающий мое горло на ровном месте, говорит об обратном. Странно, ох странно, что дед ничего не чувствует…

Машка не отвечала. Я слушала гудки, а в голове колотилась мысль: «Случилось! Случилось!»

– Баня! – Сперва я не узнала Машкин голос. Тысячу лет сестру не слышала, нельзя так.

– Ма-а-аш?

– Какие люди! – Судя по тону, она здорово мне обрадовалась:

– Надеюсь, у тебя там пожар, Тварь?! Потому что я стою в душе, мои руки по локоть испачканы, мне холодно, у меня чешется нос, и на плите у меня молоко. Ирка, это рекорд! Я знала, что ты чемпионка по звонкам не вовремя, но чтобы так… – Она трещала, а у меня потихоньку разжималась невидимая рука на горле, в голову лезли трехзначные цифры, которые было нужно срочно перемножить, чтобы успокоиться окончательно. Пятьсот пятьдесят семь на триста два…

– У вас все в порядке, Маш?

– Я ж тебе рассказываю, балда! Песик твой убежал на улице, влез на какую-то стройку…

Сто шестьдесят восемь тысяч двести четырнадцать.

– Вообще-то он твой песик.

– Мой бы дома сидел за компьютером, а не по улицам шлялся! Так вот… – Глухо, как из трубы, она рассказывала о злоключениях пса на прогулке, которые привели ее в душ. До меня доносился шум воды: похоже, Машка включила громкую связь и параллельно с разговором все-таки отмывалась, чтобы не терять времени. Наверное, человек, которому что-то угрожает, не будет вот так беззаботно трещать о бытовом, но моя сестра та еще партизанка. Я спросила в лоб:

– Тебе ничто не угрожает? Может, ты слышишь какой-нибудь странный запах…

– Запаха особо не слышу. – Она ответила так спокойно, что я поверила. – Ночью еще промелькнет иногда что-то в воздухе, а ты думай, показалось или нет. А днем совсем не слышу. В человеческом теле одно расстройство! А так – да, неспокойно мне как-то. Но когда нам было спокойно? Ты поэтому звонишь?

Я рассказала, почему я звоню, и Машка заверила меня, что у них все в порядке:

– Мать пилит меня из-за уборки – значит, здорова и все хорошо. Ты-то уехала, она на мне отрывается.

Мне стало еще немножечко легче. Моя тетка не изменилась – значит, мир не перевернулся и в лесу никто не сдох. Но это не значит, что в том лесу нет Падали.

– Слушай, а вы не хотите как-нибудь приехать на выходные? Давно что-то мы с тобой не дрались, а?

Моя сестра редко шутит. Она считает, что окружающая действительность и без того достаточно забавна. Вот и сейчас я задумалась, прежде чем ответить.

– У деда спрошу. И ты тетку спроси, не хочу быть сюрпризом.

– Боишься? Правильно делаешь, у нас тут людей едят!

– А у тебя молоко убежало.

Машка взвизгнула, выключила душ, я услышала в трубке грохот, ругательства и «Пока, Тварь».

У этих все было в порядке.

Когда я вернулась, дед все так же валялся с книжкой на диване:

– Убедилась?

Я кивнула. Убедилась-то убедилась, но беспокойство все равно не прошло.

28–29 сентября (Осталось 2680 дней. С юбилейчиком, Тварь!)

Суббота тянулась и тянулась. Я переделала все уроки, вылизала всю квартиру, дочитала книжку, хоть это и было труднее всего. После минувшей ночи легкое чтиво про вампиров и оборотней не лезло в голову. У деда хорошая библиотека: все, что касается нас, уродов, там собрано в полной мере и без выдумок. Надеюсь. Кто эти мифы проверял, когда они там писались? Но пока еще книги меня не подводили, только тяжело это: переходить от практики к теории и обратно. Особенно обратно.

* * *

Ближе к вечеру от нечего делать я уселась на свой кухонный стол и позвала Антенну. Я уже не искала в эфире зеленую тетрадь, я ведь знаю имя. Зная имя, можно дозваться и так. Этот, похоже, сильный, у него уже раз получилось мне ответить. Может быть, и сейчас…

Если сумеет, то у меня появится кто-то вроде френда в «Фейсбуке»: я знаю о нем уже больше, чем некоторые реальные знакомые, но ни разу не видела живьем. А если бы увидела – не узнала бы, потому что у него котики на аватарке. Шучу. Нет там никаких аватарок. Но о внешности Антенны я только и знаю, что он пожилой, носит очки и, скорее всего, мужчина. Последнее не факт: Антенна такое прозвище – всем подходит.

Вдох, раз-два, выдох.

– Привет, Антенна.

– Как ты сегодня?

Ой! Я надеялась, что он ответит, но не думала, что так четко и сразу. Слова звучали в голове звонко, с эхом, почти как дедовы приказы. Будто мы знакомы тысячу лет. И две тысячи лет так болтаем.

– Ничего себе!

– Нравится? Я еще вышивать могу…

– Не надо! Я просто поболтать хотела…

– Скучно стало?

– Ага.

– Тогда смотри.

Прямо надо мной вспорхнула стайка мелких птиц, и глазам стало больно от солнца и зелени.

Лес. Лесное озеро. Раннее летнее утро, наверное прохладно, но я не чувствую, это же воспоминание. Я, то есть Антенна, еще с нормальным зрением или в новых очках, не поняла. Я вижу каждую прожилку на листьях, солнечные блики на воде и круги-круги тут и там – рыбка плещется. Вот сейчас мы ее…

Со мной девушка, очень похожая на Кильку, но взрослее и красивее.

– Сестра.

Она показывает мне, как насаживать червя. У нее длинные пальцы с остриженными ногтями, сильно испачканные свеклой. Червяк извивается в них и плюется перемолотой землей, но вторая рука с крючком проворнее: раз-два – готово. Я очень близко это вижу: сестра стоит в полный рост, я чуть выше ее пояса, и ее согнутые руки у меня на уровне глаз.

– Сможешь повторить?

Я радостно хватаюсь за крючок – и вгоняю его себе в палец!

Реву. Гнусаво, в голос, как маленькие дети, да я вроде такой и есть. Сестра меня утешает, а ведь мне не больно. Просто я боюсь крови. Сестра это знает.

– Смотри, нет ничего, только чуть кожицу распорол.

Я мгновенно умолкаю и начинаю мучить червя. У него почему-то совсем не идет кровь, и я насаживаю его, хоть и с десятой попытки. Мы забрасываем удочки и смотрим на самодельные поплавки из пробки и палочек. Уже через минуту я вытаскиваю из воды маленького окуня.

Он так лупит хвостом, что я боюсь его хватать. Сестра приходит на помощь. Она не смеется надо мной вслух, но я вижу в уголках ее глаз веселые складочки. Мне обидно на какую-то секунду, но потом окунек оказывается в ведре, и меня распирает гордость: я сам поймал!

Картинка медленно свернулась, и эти несколько секунд я была счастлива, как тот пацан на рыбалке.

– Она жива?

– Сестра-то? Не знаю, давно не виделись.

Ну да, я свою тоже давно не видела.

– Почему?

Передо мной вспыхнула новая картинка, и я отшатнулась, едва не потеряв связь. Фильм длился лишь пару секунд, но мне хватило, чтобы начисто сбить дыхание и разогнать пульс до двухсот ударов в минуту.

Там был гараж. Просто гараж: стена, увешанная инструментами, и детская алюминиевая ванночка, неизвестно зачем. Но смотреть было отчего-то невыносимо. Я не выдержала и распахнула глаза.

– Извини, случайно выскочило. Нельзя мне, старому, на ночь смотреть ужастики.

Ужастики… Сердце колотилось так, что уши закладывало. Спокойно, Тварь!

Вдох, раз-два, выдох…

…Антенна все еще висел на связи каким-то мистическим образом – значит, он очень сильный.

– Фигня!.. Ты не видел, что с нами преподы делают.

– Смешно. Мне-то ты можешь сказать, что испугалась.

– Зачем, когда ты и так знаешь? Пока, Антенна!

Он отключился, а я еще несколько минут приходила в себя.

* * *

Когда я пришла в себя, за окном уже стемнело, а у меня появилась идея:

– Дед! А в лесу сейчас очень противно и сыро? Где-нибудь на юге области, может, еще можно жить?

– С чего это тебя туда потянуло?

– Так… Я у тетки всегда в лесу спасалась. Деревья, прохлада, людей нет…

– А почему конкретно на юге?

Да потому что оттуда тянуло Падалью! Хоть дед мне и не поверил. Или поверил, но зачем-то сделал вид, что нет. В общем, точно не поедет, если уговаривать. Опять надо хитрить! Даже с дедом.

Плохо быть уродом, но это затягивает. Чтобы не попасть в зоопарк или лабораторию, мне пришлось много читать, освоить психологию, гипноз, самоконтроль. А как безупречно я умножаю в уме трехзначные числа! В нужный момент это успокаивает: заставляет думать, а не психовать. А таких моментов у меня случается по пять штук в день. И по сто раз в день приходится врать, хитрить, манипулировать. Тело урода обременяет, не оставляя времени на просто жизнь. Мне кажется, что если завтра случится чудесное превращение, я уже не смогу по-другому. Тварь внутри меня будет по-прежнему заставлять врать, манипулировать, скрывать эмоции. Я привыкла жить как урод. И, кажется, никогда не смогу стать человеком до конца.

– Не настаиваю на юге. Просто думаю, что там посуше.

– По Зелику скучаешь?

(Спасибо, дед, что позволил себя обхитрить. Да мне иногда кажется, что он специально играет со мной в поддавки. Чтобы веру в себя не теряла, ха-ха.)

– Есть немножко.

– Тогда надо выезжать уже сейчас. Эх, нет мне с тобой покоя!

Я даже изобразила виноватую улыбку прежде, чем метнуться складывать рюкзак. Вода, салфетки – смешно, но в жизни мифической Твари, в которую я сама не верю до конца, полно дурацких бытовых моментов. Если я буду всю ночь сайгачить по лесу, то очнусь грязная с головы до ног. Сухой шампунь, тонна салфеток, чистая одежда, себе и деду, газировки и пожевать чего, потому что голод с утра нападает волчий (не хочу терпеть до придорожной кафешки). Мне самой это кажется глупым, но не настолько, чтобы возвращаться домой грязной и голодной.

* * *

Дед водит как маршруточник: быстро, с песнями, да еще старается помахать всем придорожным камерам. Я привыкла, даже поддерживаю его иногда, и строю камерам рожи. Звучит диковато – но мы едем отдыхать, так почему бы и нет?

Я высунулась в окно, как собака, только язык не высовывала, и наслаждалась поездкой. Встречный ветер приносил мирные запахи машин и леса, но все могло измениться в любой момент. Не показалось же мне вчера, в самом деле?! Дед говорит, что я помешалась на этой Падали, может и так. Нельзя жить на войне и не оглядываться, ища врага повсюду. Не помешанных убивают первыми.

– За временем-то следишь?

– Еще рано.

– Смотри, если луна застанет меня за рулем…

– …то обратно пойдем пешочком. Нагуляемся-а!

– Ирина, это не шутки.

Я не стала отвечать. Если у деда испортилось настроение – значит, что-то случилось. Может, враг уже рядом, просто я еще не заметила? А может, есть какая-то другая причина для беспокойства, которой я тоже пока не вижу. И он так просто не скажет! Все очень сложно у нас, уродов, мы сами порой не понимаем. Молчи – за умную сойдешь. Я и молчала. Тянула носом изо всех сил: чисто, чисто и очень мало людей. В поселках и деревнях человеческие запахи отступают на второй план даже для такой, как я. И народу здесь меньше, и больше деревьев и всякой пахучей травы, даже осенью. Запах яблок и костров окутывал все населенные пункты, а людей было еле слышно.

– Зверь должен жить за городом. А лучше – в лесу.

– Свежая мысль, Ирина. Главное – своевременная. – Точно не в настроении.

– Уже полдвенадцатого.

Дед кивнул и прибавил скорости – пора. Тварь тоже человек, она приходит не ровно в полночь, а когда как. Может быть, сейчас из-за облаков выглянет полная луна…

– Вон в том леске встанем. – Он затормозил на обочине, и мы наконец-то ступили на землю.

* * *

В лесу пахло сыростью и хвоей. Мы едва успели отойти на полсотни метров, как я почувствовала знакомую ломоту в костях.

Луна выглянула из-за облаков: тяжелая, белая. От ее блеска хотелось выть и бежать – да разве от луны убежишь?! Мне скрючило пальцы и спину, в нос ударил запах сырой листвы и свежий след зайчика – этот был уже далеко, но еще бежал, удирая прочь от опасных тварей. В чаще еще стояли кусты с высохшими ягодами голубики; кострище в сотне метрах от нас сравнительно свежее: с минувшей ночи, трое пожгли и ушли.

Взвизгнула моя Тварь, тяжело и хрипло взвыл дед. Он опять потянулся как собака. И мне тоже захотелось. Почему нет? Лес оглушал звуками и запахами. По шоссе пронесся одинокий автобус. Дед развернулся и побежал в чащу, я только поспевала за его седым хвостом.

Здесь было сыро, и низкие ветки хлестали по морде, но это все мелочи. Такие моменты искупают многое: носиться ночью по лесу, расшвыривая ногами грязь и старые листья – бесценно. Мы выскочили из чащи на маленькую полянку к ручью, и я на радостях плюхнулась прямо в воду. Тварь этого терпеть не может – но кто ее спрашивал?! Когда поблизости нет мяса, она сговорчивая, почти как собака. Я плескалась в ледяной воде, а дед стоял на берегу и смотрел на меня ошалевшими глазами.

– Много ли надо подростку?

– Да всего ничего: весь мир и холодной воды в ухо, чтобы не сбрендить от счастья!

– А пару коньков?

– Не, гитару хочу.

Его Тварь улыбалась до ушей и даже помахивала хвостом. Со стороны было странно смотреть на себе подобного: не так много я их видела, не привыкла еще. Я и к себе-то привыкнуть не могу.

Тварь в отражении ручья была со мной согласна. Я вылезла, отряхиваясь, на меня, мокрую, тут же налетел ветер. Прохладно. Осень все-таки. Я задрала нос, втягивая принесенные ветром запахи. Мясо!

Тот автобус, что проехал несколько минут назад, встал в паре километров от нас. Вот оттуда-то и вышла Чокнутая!

Я ее сразу так назвала, как будто прозвище принесло вместе с запахом. Девчонка, как я. С батоном под мышкой и в тряпочных кедах, совсем не для осеннего леса. Вышла – и почесала куда-то по просеке. Ночь. Лес. Чокнутая с батоном. До ближайшего населенного пункта не знаю сколько, но пешком точно далеко. И куда ее понесло, спрашивается?! И откуда принесло? Кеды эти дурацкие, не для похода в лес она их надевала. Она как будто бежала от чего-то или от кого-то. Так вот вышла за хлебом где-нибудь на окраине города – и опа: что-то случилось, что пришлось бежать, вскочив в автобус.

Тварь насторожила уши. Нет. Чокнутая шла спокойно, даже задумавшись, так не бегут. Странно, что она не обгрызла батон. Я бы обгрызла. Да все странно: куда ее несет ночью?!

– Ирина!

Я не успела среагировать, как оказалась снова в ручье. С головой. Хлебнула, вылезла, кашляя, грязная вода противно свербила в носу.

– Извини. Там Чокнутая.

– Ты уже готова была броситься за ней. Нельзя так, Ирина.

– Извини. Я просто…

– …хотела проводить?

– Правда глупо. Но как же она?

– Забудь. В этом лесу кроме нас нападать некому. Выйдет к утру куда ей надо.

– Как ты думаешь, что у нее случилось?

– Не наше дело.

Чокнутая между тем шла себе через лес. Не в нашу сторону, иначе дед давно бы утащил меня прочь. Она шла мимо, в паре километров от нас, чавкая по грязи уже мокрыми кедами. Ритмично так чавкала. Не бежала, не брела, шла ровным ускоренным шагом человека, который знает, куда идет.

Тварь занервничала, и мне пришлось нырнуть уже самой, чтобы вымыть из ноздрей мясной запах.

– Самой не надоело купаться? – Дед лежал на берегу и нюхал исподтишка упавшую сосновую веточку. Мне никогда не помогало. Хвоя только для людей сильно пахнет. А для Твари это ничто по сравнению с мясным запахом. – Я не для того тебя в лес вывозил, чтобы ты нашла здесь одну-единственную Чокнутую и гонялась за ней до утра.

– Извини.

Я наконец почувствовала, что вода в ручье ледяная – осень, в конце концов, ночь, лес. Холод пробирал до спинного мозга, и течение противно било в морду. Я нырнула еще разок, чтобы Тварь задержала дыхание, выскочила одним прыжком и рванула в противоположную от Чокнутой сторону.

Бесполезно, знаю. Если ветер дует от нее ко мне, Тварь будет слышать запах еще очень долго, я не успею убежать. Зато она хотя бы не видит добычу, а значит, ее всегда можно отвлечь.

Дед бежал за мной, громко хрустя сухими ветками. Я все ждала, что он продолжит ворчать или, наоборот, скажет что-то одобрительное, типа «Храбрая девочка, убежала», но он бежал молча, пока я не влетела в какую-то непролазную чащу. Даже запуталась в низких ветках. Зато здесь было безветренно. Я исподтишка потянула носом и еле услышала удаляющийся запах Чокнутой. Дед прав: кроме нас тут на нее некому нападать.

– Успокоилась?

– Почти.

– Почти не считается. Залепи ноздри смолой.

– А уши – воском.

– Я не шучу.

– Вот это и обидно.

Я выпуталась наконец из веток и почти на пузе поползла дальше в чащу. Как утром выбираться будем, меня не волновало. Мне надо было оставаться в безветрии.

Дед не возражал. Мы продирались сквозь лес, а я все-таки водила носом: невозможно не слушать запахи, если тебе это дано. Я слышала, что Чокнутая еще идет, даже поняла куда: в паре километров от леса все-таки был какой-то населенный пункт. Очень скудно населенный, поэтому я заметила его не сразу. Какая-нибудь богом забытая деревня с двумя бабками. Что ж, хотя бы ясно, куда Чокнутую несет среди ночи.

– Не надоело?

– Нет, здесь безветренно, хоть и непролазно.

– Я не про то. Не думай о белой обезьяне.

– А ты не подслушивай!

– Я твой дед!

– Это не характеризует тебя с лучшей стороны!

В человеческом теле он бы дал мне затрещину, а тогда цапнул за хвост. Я скакнула вперед и выскочила на поляну.

В клочке неба над деревьями торчала полная луна. Она освещала грязь под ногами и белую шубу деда. Ветер хлынул в ноздри, зашумели ветки, зашуршали опавшие листья, и я услышала этот запах. Нет, Чокнутая там тоже была, но я не о ней.

Падаль.

Запах был тонкий, какой-то приглушенный, будто присыпанный землей. Днем они обычно там и обретаются – в своих могилах, но так глубоко под землей я не слышу. Да и не день сейчас. Чокнутую я слышала прекрасно: она шла себе через лес, Падаль была дальше. Дальше и глубже. Не под землей, не под водой, а как будто в коконе из земли. Они Падаль, им воздуха не надо. Но как?

– Ты опять за свое?!

– Слушай!

Дед уселся рядом и тоже задрал нос. Как назло, ветер тут же стих, и запах пропал вместе с ним, как не было.

– И что?

– То самое. Ветер стих – и пропало.

Мы сели на поляне задрав морды и ждали нового порыва ветра так долго, что я успела замерзнуть.

– Уверена?

– Нет.

– Они близко к твоей Чокнутой?

– Тоже нет.

– Тогда пошли. Ежели что – не пропустим. Сами нас найдут.

Он был прав, и это было сомнительное утешение. Найдут, еще как найдут! Я снова вспомнила минувшее лето и нашу стычку с Падалью. Кажется, она будет мне сниться всю оставшуюся жизнь, но дело даже не в этом. Я просто помню, просто знаю, просто боюсь услышать знакомый запах, вот и вынюхиваю его повсюду. Просто помешалась уже. И в тот раз опять понадеялась, что мне кажется.

Падали в ту ночь я больше не слышала. Крутила носом так и этак, специально выбирая ветреные места – нет. Я хотела верить, что мне показалось, и почти поверила.

И все равно гонялась до утра за этим фантомным запахом, наплевав на дедово ворчание. Хотя, мне кажется, он был только рад, что Твари отвлеклись от запаха Чокнутой и переключились на поиски врага, пусть и напрасные. Про Чокнутую я вспомнила только под утро, и то случайно. Она все время лезла в ноздри, эта Чокнутая, я уже пропускала ее запах мимо головы, но под утро она наконец вошла в тот населенный пункт. Я это заметила и успокоилась. Наверное, зря.

Октябрь

Уже давно лунный месяц не казался мне таким долгим. Днем и ночью я листала в телефоне криминальные новости и сведения о пропавших, обновляя страницы каждые пять минут. Мне не давал покоя тот запах. Показалось или нет, тогда я сама не могла толком этого понять и, конечно, хотела верить, что показалось. Листала новости, чтобы убедить себя, и от этого становилось только хуже. Люди пропадают и будут пропадать – этого не изменишь. Но мне тогда казалось, что это моя вина. Что это мы с дедом той ночью упустили Падаль.

Хотя среди убийств не было ничего похожего на ее работу. После Падали остаются тела без видимых повреждений, да так, что никто не может понять, от чего человек умер. Такое попало бы в новости, но нет. Людей в новостях убивали люди: нож, огнестрел, ничего необычного. Но вот пропавших без следа было слишком много.

Конечно, я пролистала сведения и за предыдущие месяцы: вспышка была летом, после белых ночей, потом тихий сентябрь. И вот опять – за один месяц по городу и области пропало народу больше, чем за все лето. Как будто и впрямь где-то поблизости открылась ячея сетки Сандерсона. Шучу. Возможно, этому было простое объяснение, вроде маньяка или осеннего призыва в армию, когда парни разбегаются в неизвестном направлении, лишь бы военкомат не поймал. Но нет, все-таки нет. Пропадали слишком разные люди, пропадали в основном вечером – либо по дороге домой, либо вовсе выскочив на пять минут с собакой или за хлебом.

А еще – география. Может, я и сошла с ума, но к середине месяца я нарисовала карту пропавших. Все были из разных районов. Маньяк предпочел бы одно-два места, он слишком ленив и тревожен, чтобы что-то менять. Никакого интересного рисунка, типа креста или черепа с костями, как любят маньяки в кино, тоже не получилось, но меня было уже не унять. Я примеряла на эту карту автобусные маршруты, карту аномальных мест (и такая есть), заброшенных домов, кладбищ, тюрем – и нигде не видела никаких стыковок.

Падаль я бы тем более узнала. Она либо идет из пункта А в пункт Б, убивая по пути, либо наоборот: торчит на одном месте и нападает только на ближайшие населенные пункты. Люди пропадали хаотично. Сегодня север, завтра юг, потом восток и опять юг… Я искала закономерность – и не видела ее. Я не понимала, что происходит.

Люди, включая Кильку, видели, что я не отлипаю от телефона, и реагировали как люди. «Ну что ты там запостила такое, хочешь, я лайкну, только уймись!» (Килька); «Так мы теряем молодежь, ее засасывает в телефоны» (комендантша общежития); «На доску смотрим, сейчас телефон отберу!» (преподы и дед тоже).

* * *

Еще я видела сны. Лес в сером дыму, черные балахоны, охваченные пламенем, запах Падали и гари. Запахи могут сниться. Да еще как! Я вскакивала под ворчание Кильки и еще несколько минут не могла прийти в себя. Мне казалось, что кто-то из них стоит в том углу, где Килька вешает свою черную куртку, и даже запах в носу был – недолго, лишь первые секунды со сна. Утром Килька мне выговаривала, что я опять орала и вскакивала во сне, и советовала попить валерьянки. Я не злилась на нее. На людей не злятся, хотя иногда они здорово достают.

Кильку, кстати, я мучила весь лунный месяц. Мне было не стыдно. По утрам я подслушивала, как она повторяет про себя уроки и думает, мыть ли сегодня голову. Иногда я подкидывала в эту голову какую-нибудь глупость типа «Сегодня пятница», и Килька ходила довольная аж до первой пары, а то и до второй, пока не соображала, что лекции идут по расписанию вторника.

По вечерам я пыталась добиться от нее мысленного ответа и для этого троллила. Звала про себя: «Киль-ка!», получала в лоб толстой тетрадкой и делала круглые глаза: «Ты чего?» Ведь я ничего не говорила вслух. Килька сперва мне не верила, потом смущалась, но вытрясти из нее мысленный ответ мне так ни разу и не удалось. Это больше всего бесило: казалось, она не хочет со мной разговаривать.

Иногда я давала ей дурацкие установки, например, вместо «Здрасьте» сказать «Ку» первому встречному в коридоре. Чаще всего, это оказывалась Анна Михайловна – комендантша общежития.

Нет, кое-как мы ладили. При всей Килькиной болтливости и телепатической бездарности она оказалась не злой и не сплетницей, а больше ничего от нее и не требовалось. Она не боялась работы, и, когда нам выпадало дежурить вместе, мне не приходилось делать все за двоих, как часто бывает. Когда ты не одна, и шваброй махать веселее.

Мы даже вместе ездили домой на выходные, когда дед задерживался и не мог меня подвезти. Нам по пути почти полдороги.

* * *

В тот раз она чуть не умотала без меня: я вышла и увидела Кильку уже у ворот – она болтала с каким-то дедом. Я помахала, но она была слишком увлечена беседой, чтобы отвлечься. Ну и ладно. Я прошла мимо них через ворота, даже спросила «Ты идешь?», но Килька не среагировала. Дуется, что ли?

Она догнала меня уже на остановке и набросилась как ни в чем не бывало:

– Чего не подождала?!

– Думала дед за тобой.

– Не, это не мой. Этот заблудился, дорогу спрашивал.

Подошла маршрутка, мы уселись и, как всегда, стали трещать о всякой ерунде. Как бы ни бесила меня Килька, с ней можно говорить обо всем, она найдет что ответить кроме бессвязных междометий. Если я когда-нибудь ее убью, голову придется сохранить, а то совсем будет поболтать не с кем.

– …А если тебе, например, снится кошмар, такой, что просыпаешься в холодном поту с адским сердцебиением – значит, у тебя тупо тахикардия. А видеоряд уже мозг подкинул на фоне симптомов.

– То есть сперва сердцебиение, а потом кошмар?

– Ага.

– А если снится какая-нибудь фигня, не вызывающая эмоций?

– Разве так бывает?

– Фигня-то? Да только она и бывает!

– Нет, но чтобы совсем без эмоций…

– А я тебе расскажу. Мне снилось, что мы с тобой так же едем в маршрутке, нас окликает какой-то мужик и просит передать за проезд. Я отдаю деньги водителю и выхожу не на своей остановке. Знаю, что не моя, а все равно выхожу! Ты из маршрутки орешь – мне пофиг. Вот вообще никаких эмоций! Мне даже не любопытно, чего это я. Выхожу, пересаживаюсь на другой автобус и еду-еду, наверное, целую вечность. Приезжаю в какую-то богом забытую деревню с покосившимися домами, выхожу на остановке – а там ты. Стоишь как дура, в парадной форме и с пирогом, и поешь «С днем рождения, тебя!».

Ржем.

– Ну вот, а говоришь «Никаких эмоций»! Это сколько ж ты ехала?!

– До-олго. У меня днюха в феврале.

– Девочки, передайте за проезд… – Тот дядька так и не понял, что такого смешного он сказал.

Килька взяла деньги, подошла к водителю, отдала. Маршрутка остановилась, открылась автоматическая дверь. Килька сказала «Спасибо» – и выпрыгнула не на своей остановке.

Я проехала еще метров двести, прежде чем поняла, что произошло. Я подскочила к водителю, он без слов остановился и распахнул дверь: на этом маршруте короткие остановки. Я выбежала и рванула назад, туда, где вышла Килька.

Я бежала по узкому тротуару, впереди была разрытая дорога, пара припаркованных машин, здоровенное гнутое дерево и еще куча всего, что мешало мне увидеть Кильку. Двести метров я преодолела за несколько секунд и успела вскочить в автобус. Надеюсь, это тот?

Килька сидела в салоне как ни в чем не бывало. Лицо у нее было совершенно стеклянное.

– Кать?

Ноль эмоций. Килька смотрела будто внутрь себя, чуть вверх, спокойно и расслабленно. Так старушки, замученные бессонницей, спят с открытыми глазами.

– Ка-ать? Говорила: не сиди всю ночь в игрушках своих дурацких!

В другое время она бы сказала «Ничего они не дурацкие» и показала бы мне своих новых драконов или что там еще у нее в телефоне водится. Но она молчала. Я встряхнула ее за плечо – никакой реакции.

Какое-то знакомое выражение было на ее лице: не уснула же она, в самом деле! Неподвижные зрачки, взгляд «в себя»… Транс! Гипнотический транс, и глубокий. У меня обычно такого не получается.

– Привет. – Я лихорадочно подстраивалась к ее дыханию. Выводить из транса сложнее, чем вгонять, и я волновалась, сбиваясь от собственного сердцебиения.

Вдох, раз-два, выдох.

– Хорошо спалось? Думаю, тебе пора вернуться.

У Кильки чуть дернулось веко, но больше ничего не произошло. Она так и сидела со стеклянными глазами. Автобус уносил нас неведомо куда, но это было не так важно.

– Килька, проснись! – На нас уже косились пассажиры, и старушки напротив стали громко перешептываться о наркоманах.

– Это игра такая: «Замри», – сообщила я старушкам и стала подстраиваться к Килькиной позе.

Вот так и учит жизнь гипнотизеров-недоучек вроде меня. Читала же, знаю: человек, задерганный частыми телепатическими обращениями, в конце концов начинает слышать мысли, даже ему не предназначенные. Мне тоже прилетало от деда всякое там «Позвонить Иванову», «Уточнить учебный план». Я тогда не сразу поняла, что это не мне, но спросила, кто такой Иванов, и все прояснилось. Так значит, и с гипнозом то же самое! Я задергала Кильку дурацкими установками, она привыкла меня слушаться. Потом она рассказала мне свой сон, я, конечно, представила его в красках. В этот момент я была подстроена к Килькиному дыханию и позе – обычное дело, когда болтаешь с подругой, – и вот результат. Свой собственный сон она восприняла как установку. Интересно, а меня с пирогом она увидит, если не трогать?

– Отомри наконец! – Автобус удачно наехал на «лежачего полицейского, мы подпрыгнули, и Килька проснулась.

– А? – У нее был ошалевший вид человека, вышедшего из транса.

– Подъем, Килева! Нам пора домой.

– Что, приехали?

– Приехали-приехали, – ворчали старушки. – Давайте отсюда.

Я быстренько выскочила на остановке, уволакивая за собой Кильку.

…Мне даже не пришлось врать ей, объясняя, как мы оказались в том автобусе. Сама она этого не помнила, а спросить в лоб, наверное, стеснялась, во всяком случае мы не обсуждали эту тему. Только на следующей неделе я заметила, что она внимательно изучает номер маршрутки, прежде чем сесть. «Не хочу опять попасть не на тот автобус», – буркнула она на мой немой вопрос. Больше мы об этом не говорили.

25 октября (осталось 2648 дней)

Каким бы длинным ни казался мне октябрь, он подходил к концу. Уже утряслись в голове события сентября, и мне даже казалось, что произошло это все давно и не со мной. Пропавшие люди по-прежнему не шли из головы, но теперь я думала о них спокойно и с легким раздражением, как о домашнем задании к понедельнику. Зверь. Знаю.

На эти выходные мы с дедом собрались в Зеленоград к Машке и тетке с дядькой, и мне не хотелось думать о чем-то другом. Сестру я не видела, наверное, с весны, и не буду врать, что сильно скучала, но поездка – это хороший повод отвлечься, а мне их последнее время перепадает немного.

Придя домой, я кинула в дедову сумку блин от штанги, потому что близко лежал, добавила кое-что из вещей и объявила, что готова.

Объявила, что готова, и поняла, что соврала. Вот так. Сама весь месяц ждала этой поездки, а теперь уже и не тянет. С чего бы это? Я смотрела в окно на серую осеннюю улицу и меньше всего представляла себя там. Б-р-р-р. Зверь тоже человек, и ему тоже бывает лень. Но тут было другое. При одном взгляде в окно у меня учащался пульс и руки тряслись как у припадочной. Волнуюсь, как меня встретят в Зеленограде? Хорошо, если так.

Дед залег на диван с книжкой (у нас еще три часа) и признаков жизни не подавал. Я заметила, что читает он то же, что и в прошлые выходные. Не похоже на него. У деда зверская скорость чтения, вдвое, наверное, больше моей.

– Напряженная неделька?

– Обычная.

– Ты книжку не успел дочитать.

– Перечитываю. Тебе тоже не помешает посидеть над книгой вместо того, чтобы лезть к деду.

Обычно он разговорчивее. Тоже волнуется?

Я исподтишка смотрела на деда. Было видно, как собираются гармошкой морщинки на лбу, как он засек мой взгляд и с усилием разглаживает лицо. Глазами по строчкам бегает медленнее, чем обычно. Я потянулась взять его за руку посчитать пульс, но он тут же меня раскусил:

– Отстань. Займись чем-нибудь.

Не показалось.

– Я начинаю бояться, когда ты такой. Знаешь что-то, чего я не знаю?

– Кучу всего.

– Я серьезно!

– Думаешь, я шучу? Не трогай меня, лучше сама почитай что-нибудь.

– Ну нет! – Я с размаху плюхнулась на диван так, чтобы деда подбросило, и с удовольствием заметила, что он потерял строчку, которую читает. Глаза забегали вверх-вниз. – Вот сейчас фигушки! Ты все время говоришь, что мне делать, потому что тебе так удобнее. Ты разговариваешь со мной приказами…

– Отставить!

– Смешно. Гиперконтроль еще никому не шел на пользу. Даже в Зелик мы едем, чтобы я была под присмотром в тяжелую ночь и не натворила чего не надо…

– Можем не ехать.

– Ах так?! Ну и отлично! – Я встала и вытряхнула на пол содержимое дедовой сумки (блин от штанги, конечно, упал мне на ногу).

Дед ничего не сказал и даже не покосился – воспитывает. Не хочет ехать – и слава богу! Я похромала на свой кухонный стол.

Можем не ехать, подумаешь! Родственничков я не видела с весны, да и еще столько же видеть не хочу, тем более что дед один из них! Можем не ехать – какая прелесть! Никаких проблем!

Ушибленная нога болела, и дед меня здорово разозлил. Но с первым же шагом в сторону кухни мне странно полегчало. Я привыкла отслеживать сердцебиение и пульс и почувствовала, как то и другое замедляется и на горле разжимается невидимая рука. От дедова дивана до моего кухонного стола – четырнадцать коротких шагов. Когда я сделала последний, мне было уже легко и спокойно.

Не едем! Да ну?! Правда, что ли? Значит, можно наконец поесть и спокойно почитать что-нибудь! У деда отличная библиотека, и я твердо решила одолеть ее до Нового года. Могу-могу! Тем более что половина дедовых книг – точно как мои, оставшиеся в Зеленограде и давно прочитанные. Все могу! Только поем. Я радостно полезла в холодильник.

На звон посуды пришел дед и как ни в чем не бывало затребовал свою порцию. Я возилась у плиты, потихоньку косясь на него: быстро же он остыл! Морщинки на лбу разгладились, и вид довольный, спокойный.

Дед набросился на ужин и, жуя, стал пересказывать мне свою книжку. Значит, уже забыл о ссоре?

– Тогда на следующие выходные съездим? Когда ночь будет спокойная.

– Ага. Давно не видел этих разгильдяев.

– А с билетами что делать?

Дед глянул время на телефоне, и у меня опять участилось сердцебиение.

– Откуда я знаю? Ты за ними ездила, ты и сдавай.

– Кто ж у меня примет в последнюю минуту? Говорила, надо по Интернету заказывать…

– Ну вот ты такая умная, ты этим и занимайся!

– Ладно, только не ори.

– Я ору? – Он поднял голову и потянул носом. На человеческом лице это выглядело смешно, а Деду, похоже, было не до смеха. Морщинки опять собрались в гармошку, между бровей проступило красное пятно. – Чего улыбаешься? Опять мы с тобой грыземся на ровном месте. Не к добру.

Тогда я тоже потянула носом. Сосед опять жег ароматическую палочку, на нижних этажах опять варили рыбный суп. Слабенький человеческий нос ни черта не может уловить, когда нужно!

– Совсем я с тобой параноиком стану. Подкинули ребенка на старости лет, тут любой сбрендит!

– Снова-то не начинай.

Дед рассеянно глянул на меня – «Кто начинает? Я начинаю?!» – и уткнулся в тарелку.

Ел он как снегоуборочная машина: размеренно работал ложкой, глядя перед собой пустыми фарами. Не хочу ехать. И он не хочет – теперь это видно.

– Значит, точно надо ехать!

Дед отодвинул тарелку, и на лице его опять собрались морщины. У меня тут же заколотило в висках, и есть расхотелось, стоило ему подумать о поездке.

– Но почему?! Решили же на следующей неделе!

– Знаю, тебе не хочется, как и мне. Значит, точно надо.

– Что за воспитание силы воли в нерабочие дни?

Мы оба знали, что сила воли тут ни при чем. Но мне до чертиков хотелось, чтобы дед сказал вслух, почему нам обоим так неохота ехать. Мне тогда станет не так страшно.

– Доедай быстрее. Осталось всего полтора часа.

Я смахнула с тарелки в мусорное ведро и включила воду. Сердце колотилось за двести ударов в минуту, и пальцы мерзли под горячей водой. Не хочу ехать. Не хочу! Звериная интуиция, что ты со мной делаешь?! Хотя бы выражайся конкретнее…

В раковину прилетела дедова тарелка. Сам он ушел к себе и со скрипом лег на диван. Я знала, что он не будет читать. Вымыла посуду, пришла к нему.

Дед лежал на своем диване, но уже без книжки. И все так же смотрел в одну точку.

– Ирина, мне что-то плохо.

Выглядел он и правда так себе: бледный, на лбу бисеринки пота. Звери так не выглядят.

– Кого ты разыгрываешь!

– Я серьезно! – Весь его вид говорил, что он не врет. Но он сам же меня учил не доверять внешнему виду.

– Сам сказал: надо. Сам сказал: у нас еще полтора часа. Поболей, если делать нечего.

Я стала обратно заталкивать шмотки в дедову сумку. Руки не слушались, я бросала вещи кое-как и знала, что не огребу. Деду не до того. И мне не до того. Дернула молнию, вырвала бегунок. А что будет, если его проглотить? Мне – ничего. Попасть в больницу, чтобы не ехать – и не мечтай, Тварь.

– Ирка, мне правда плохо.

– Значит, придется везти тебя в чемодане. Или так за ногу волочь. Прости, но у меня приказ: ехать.

– Хорошо тебе! Воды принеси.

Я метнулась за водой, зная, что не поможет. Ну и ладно. Зато я вроде при деле, так время быстрее бежит. У деда было жуткое бледное лицо, глаза запали. Зверь так не выглядит, даже когда ранен. Зверь!

Меня царапнула дурацкая догадка, но я постеснялась говорить ее вслух.

– Ты когда ел в последний раз?

– Если ты не о супе, то лет семь-восемь назад.

– Или девять?

– Не помню.

– Вспомни, это важно, сам же знаешь, как важно!

Тишина.

– Хочешь, вызову врача?

– Жить хочу.

Я все-таки посчитала его пульс и немного успокоилась: триста ударов в минуту – не очень-то похоже на человека. Но если я все-таки права? Если все-таки подошел срок, если звезды встали как надо и дед у меня на глазах перестает быть собой? Что такое девять лет для деда? Они могли пройти, а он и не заметил – и вот прямо сейчас становится человеком. Наверное, каждый зверь об этом мечтает, но тогда мне было совсем не радостно за него. Человек слаб и болеет. Как будто все стариковские болячки, которые не касались деда много лет, навалились разом. Ох, как похоже!..

– Постарайся вспомнить.

– Не могу. Зови врача и всю больницу, пусть делают со мной что хотят. Мне плохо.

Его лицо было уже не бледным, а серым. И тогда я поверила. Схватила городской телефон, не услышала гудка, бросила, схватила мобильный…

– Ох сдадут нас с тобой в поликлинику для опытов!

– Стой! Дай-ка мне телефон. И выйди.

Я сделала, как он велел и, только оказавшись на своем кухонном столе, подумала, что не в «Скорую» он будет звонить, раз меня выгнал. Если так, то, может, еще обойдется?

Он висел на телефоне минут сорок. Все это время я сидела на столе и опять звала Антенну: от болтовни с ним мне всегда становится легче. Я не могла толком сосредоточиться и даже выровнять дыхание. Но он меня услышал, он сильный.

– Пятница, а ты не рада.

– Дед заболел.

– Он у тебя один?

– Да. Нет. Какая разница!

– Страшно, знаю. Покажи-ка мне его.

Я наконец-то выровняла дыхание и стала показывать Антенне деда. Как он смешно злится на лекциях, когда мы его достаем, и кидается скрепками в первые ряды. У него на столе целая коробка этих скрепок, которые никогда не кончаются. Когда он увлеченно о чем-то рассказывает, то вырывает из тетради листок (из любой подручной тетради, чаще всего это тетрадь кого-нибудь из нас, учеников), и делает самолетик или журавля, а потом запускает в аудиторию на кого попадет. Никто на него не сердится, потому что хозяин пострадавшей тетради автоматически получает пятерку.

За рулем он насвистывает и старается помахать ручкой каждой уличной камере. Дома валяется на диване с книжкой и зачитывает мне вслух интересные места. Чаще всего неожиданно, я вздрагиваю через раз.

– Смешной. А у меня вот не было деда. Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были.

– Тьфу на тебя!

– Вот и не придумывай лишнего. Поправится твой дед.

– Нам сегодня уезжать.

– Ты мне весь месяц об этом талдычишь. Соскучилась по сестре?

Я не успела ответить. Перед глазами возникла картинка – и все, что я хотела сказать, вылетело из головы. Я увидела серую бетонную стену, завешанную инструментами. На первый взгляд это был гараж – но только на первый. Никто не станет ставить в гараже железную немецкую дверь со звукоизоляцией. У тетки в городской квартире такая. Инструменты в гаражах тоже обычно другие. Не топор, не ножи и не ножовка-струна – у этой самый невинный вид, пока не узнаешь, что это такое. В гаражах бывают окна и не бывает таких здоровенных металлических столов, как будто упертых с рынка.

…Под потолком горела одинокая лампочка, и вроде в помещении было чисто и людей не было, а мне так и стучало в голову, что здесь обычно происходит…

– Опять ужастики на ночь?

– Извини. Ничего по телику путного нет, вот и смотрю что попало со скуки. Впечатлительный стал, старею. Не идет у меня из головы этот фильм.

– У меня бы тоже не шел. Интернет? Дивиди? Там хоть выбирать можно, что посмотреть.

– Веришь: до сих пор не освоил.

– Ну хоть кассетный видеомагнитофон у тебя должен быть?

– Сломался. – Голос в моей голове стал гнусавый и булькающий – смеется? Впервые слышу, как смеются в телепатическом разговоре.

– Вот ты и смотришь по телику всякую муть!

– Ладно, иди к деду. Ехать небось пора.

Антенна отключился, и почти тут же меня позвал дед. Он стоял в прихожей, обутый и с сумкой, я не могла слышать, как он собирается.

– Давай быстрее, выходить пора. – Еще бледный, но видно, что ему лучше. – Семь. Семь лет прошло, не переживай. Петрович точно помнит.

Я не стала спрашивать, при чем здесь Петрович. Только еще раз подумала, на какие чудеса способна звериная интуиция. Даже болезнь изобразить может, лишь бы добиться своего. Лишь бы не ехать!

* * *

На вокзале, среди обычной толкотни, меня даже немного отпустило. Запах рельсов и вид горящих фонарей отчего-то всегда меня успокаивали. Пассажиры с чемоданами шли на поезд торопливой нестройной колонной – и мы с ними как часть этого муравейника. В муравейнике всегда спокойнее.

Вагон нам достался первый, и около него было меньше всего людей. Когда двери открылись и вышла проводница, рядом оказались только мы с дедом и еще человек пять. Все прочие вагоны, насколько хватало глаз, тоже не спешили штурмовать нетерпеливые пассажиры. Честно говоря, на платформе было неприлично мало народу.

Проводница с суровым лицом проверяла билеты, то и дело посматривая вокруг. Тоже, наверное, недоумевала, отчего нас так мало. В какой-то момент она даже вопросительно посмотрела на меня – тоже что-то чувствует? Говорят, у проводниц и стюардесс хорошая интуиция, потому что они быстро учатся ее слушать. Я готова была ей моргнуть или еще как-то дать понять, что она не одна, но дед перехватил взгляд и так стиснул мою руку, что пришлось улыбнуться и срочно сделать глупое лицо.

– Паники хочешь? – мелькнул в моей голове дедов голос.

– А я не боюсь паники. Я боюсь оказаться тем поганцем, который знал и молчал.

– Знал что? Молчи – за умную сойдешь. – Дед шепнул это вслух и подтолкнул меня вперед по коридору вагона.

Впереди нас уже заходила в купе семья: мать и девчонка старше меня года на два. Обе рыжие, девчонка в огромных наушниках, она под нос подпевала своей музыке, ничего не замечая вокруг.

– Катя, не спи! Помоги, я не нанималась таскать твое барахло.

Мать. Она заняла собой весь проход, нам с дедом оставалось только встать и ждать, пока ее розовая юбка пятьдесят шестого размера не просочится в двери купе. Катя кивнула, продолжая подпевать своей музыке, забрала у матери один из чемоданов и шагнула в купе.

– Не стой в проходе, залезь на полку с ногами и не отсвечивай. Да чемодан-то убери сначала!

Семейка исчезла, и мы с дедом пошли дальше по коридору, и я больше не видела, что там происходит. Только слышала громовой голос:

– Руки вытри, здесь чесотка везде!.. Да не этим, вот же салфетки!

Невидимая Катя отмалчивалась. Катя как моя Килька. Я начинаю понимать, почему она в наушниках.

Мы вошли в купе, убрали чемоданы. Мимо, топая и смеясь, прошли трое парней в форме какого-то военного училища. Курсанты, как я. Они хлопнули дверью соседнего купе, стали возиться и громко болтать.

– Лось озверел – столько задавать!

– Олень потому что, а не Лось!

Смеются.

– Я на концерт хотел завтра, а не задачки решать. Так что он обойдется.

– Схлопочешь пару со своим концертом. И я схлопочу. У меня тоже другие планы.

– Спишем у Халка.

– Эй, я сам у вас списать хотел! Мы с отцом в поход собрались!

Смеются. Опять смеются, и отчего-то слышать это было стыдно и страшно.

Дед сидел у окна, уставившись на освещенный перрон. В коридоре больше никто не толкался, никто не подходил к нашему вагону. Я быстро вышла в тамбур и встала у входа рядом с проводницей.

– Молчи!

Молчу-молчу. В вагон никто не садился. У соседнего топталась пара человек, и только. Проводница рядом со мной недоуменно поглядывала то в пустой дверной проем, то на меня:

– Ждешь кого-то?

Я покачала головой.

– В последний момент все прибегут. Будет давка. Почему нельзя просто взять и не опоздать на поезд? – Она посмотрела на меня так, будто это я виновата, что никого нету.

Я пожала плечами.

– …А потом они бегом пытаются догнать состав – и пожалуйста: еще одно ЧП на станции… – Она ворчала, все так же глядя на меня, а я потихоньку тянула носом воздух. Шпалы, металл, дерматин чемоданов. Я опять подумала, что проводница не просто ворчит – она правда-правда чувствует: что-то будет. Только истолковывает по-своему, перебирая в уме наиболее вероятные варианты: пассажиров нет – значит, опоздают, кто-нибудь побежит пешком догонять вагон и загремит под поезд… При этом она все смотрела на меня.

– Дурацкие духи?

– Простите?

– Я говорю, духи дурацкие, да? На этих акциях никогда ничего путного не купишь.

Заметила, что я вожу носом. Надо следить за собой.

– Не. Просто люблю запах вокзала.

– Понимаю… Заходим в вагон, отправляемся через две минуты! – Последнее она выкрикнула полупустой платформе, но никто не вошел.

– Черт-те что! – Она глянула на здоровенные часы на запястье, а я подумала, что уже давненько не видела человека с часами. Телефоны у всех…

– Мамины, – похвасталась проводница, перехватив мой взгляд. – Весь Союз с ней объездили, где только не бывали. Ходят. И меня переживут.

И вот тут мне стало паршиво. Переживут ведь, я знаю. Все может измениться в любой момент. Переживут. Знаю и стою здесь как дура, а они переживут. Потому что я понятия не имею, что с этим делать!

– Молчи!

Я молча ушла в купе, умножая в уме трехзначные числа. Привычная обида урода на мир сверлила в мозгах: «З-знаю, з-знаю, знаю».

26 октября (осталось 2647 дней)

– Он услышал в соседней комнате шум, вышел посмотреть, что случилось, а комнаты там и нету. Коридор, тупик. И шум за стеной все сильнее, как будто драка: падает что-то, кто-то вскрикивает, мебель ломают… Постучал в стену – все стихло. Утром вышел на улицу и увидел, что в доме не хватает одного окна. И там, где не хватает, кирпич чуть поновее… И это как раз то окно той комнаты, откуда он ночью слышал шум.

– Замурована?

– Да! А когда он нагуглил план общежития, увидел, что на плане ее тоже нет. Карман без окон, без дверей, как будто забыли дорисовать. Точно замуровали!

– А что там было-то? – Впечатлительная Катя смотрела на Халка открыв рот и светила картами. Я поправила ее руку и тоже уставилась на рассказчика: что он там придумал?

– А черт его знает! Кого ни спрашивал – все у виска крутят. А там правда комната замурована, я план-то сам видел!

Мальчишки закивали: да, мол, мы тоже видели.

– Ты не веришь? – Фиалка уставился на меня такими глазами, будто от того, верю я им или нет, зависела судьба человечества.

– Я слышала о таком, но в старых особняках разных там купцов. Хозяева воров боялись и прятали всякие дорогие побрякушки в замурованных комнатах. А потом уже кладоискатели замеряли дом снаружи, изнутри, находили несоответствие и эти самые тайные комнаты вычисляли.

– Но в двадцать первом веке, да еще в общаге?! – не поверила Катя.

– А ты знаешь, сколько той общаге лет! – вступился Фиалка. – Правда там раньше то ли казарма была, то ли больница…

– Клад ни там, ни там точно не стали бы прятать.

– В том-то и дело! Не клад там прятали, если шум по ночам слышится!

А в такое я сама не знаю, верю или нет. Не сталкивалась.

Мы сидели в купе мальчишек, играли в дурака, и мой пульс по-прежнему отстукивал двести ударов в минуту. Фиалка – это фамилия. Халк в том году болел ветрянкой, потому и Халк. Еще есть Витек. Катя без матери обретает дар речи. Мать ее, кстати, нам не мешала, что удивительно: ведь уже перевалило за полночь, спать пора и все такое. Подозреваю, что не обошлось без помощи деда.

Дед отпустил меня без разговоров: кивнул и уткнулся в свою книжку, как дома на диване. Даже странно. Он и сигналов не посылал – куда делись все его «Молчи!»? Про чай небось теперь проводнице сигнализирует. Я не хотела будить спящего зверя и сама про деда не думала. Старалась наслаждаться игрой: если что-то случится, я все равно не пропущу. Никто не пропустит. Мальчишки веселились как ни в чем не бывало, и мы с Катей старались не отставать.

– Я читала о таких случаях. Если в комнате, например, кого-то убили, то некоторые люди могут слышать голоса жертв или еще какие звуки.

– Сияние, ага! Нет, Катя, это бред. Чтобы так перепугаться и замуровать комнату – это должен слышать не один человек. Это вся казарма должна слышать, одному никто не поверит!

– Может, ему хватило полномочий не слушать остальных.

– Или там кого-то живым замуровали…

– Фу, прекратите! – Катя замахала картами как веером, будто стараясь отогнать дурные мысли. Я под шумок подкинула ей туза к дамам: заметит – хоть тему разговора сменим.

Не заметила.

– Я у бабки в старых газетах вычитал: замурованный бункер нашли! В обычном гараже, сто раз перепроданном, очередной хозяин захотел сделать ремонтную яму. Стал крошить пол – а там люк, бетоном залитый. Спустился и увидел бункер.

– Какой-то псих конца света ждал?

– Не-е. Когда ждут конца света – запасаются едой, лекарствами, а там ничего такого не было. Только инструменты всякие и странные пятна на полу.

– Короче!

– Короче, тот мужик искал-искал и докопался, что одним из первых владельцев гаража был какой-то маньяк, еще в восьмидесятые расстрелянный. Его поймать не могли, потому что всех он приводил в тот самый бункер, а тела замуровывал в его же стенах. Нет тела – нет дела.

– Этак скоро и места не осталось бы!

– Это был большой бункер.

– Да ну, бред! Представь: как он его копал, обустраивал, как потом с раствором возился каждый раз…

– Маньяк он и есть маньяк, ему не в тягость.

– А поймали-то как, если тел не находили?

– Не знаю. Знаю только, что до того мужика и бункер никто не находил.

– Чудно. Погоди, это тот, кого никак поймать не могли, и еще кучу народу казнили за его преступления?

– Про кучу не знаю, а о двоих слышал. Слышал, что и в последний, третий раз могли расстрелять не того, так что, может, он жив еще…

– Прекрати! – Катя уже откровенно светила картами, слишком была увлечена мыслями о маньяке.

– В той же газете прочел? Из бабкиной подшивки?

– Ага.

– А рядом была статья, как инопланетяне похитили Киркорова?

– Что прочел, то и рассказываю, – пожал плечами Халк. – Но какая идея с бункером!

– Трудоемкая. – Катя сгребла последние два туза себе на погоны. – Завязывайте со страшилками, а то я спать не смогу.

За окном давно было темно. Мимо тянулась только черная полоса деревьев на фоне синего неба. Поезд замедлял ход.

– Что за остановка? – Халк прижал лицо к стеклу, заслоняясь от света ладонями. – Ни черта не видать.

– Тебе-то что? Станция и станция…

– Ее не должно быть! Я этот поезд наизусть знаю, после Окуловки следующая только Бологое, это ехать и ехать. А Окуловка только что была.

– Ну, значит, изменился маршрут и чешет со всеми остановками.

– А время прибытия не изменилось, да?

– Вот утром и увидим. Что ты прикопался к этой станции?

Поезд наконец остановился на неосвещенной платформе. Халк плотнее прижался к стеклу, пытаясь прочесть название, но не мог. Витек прилип рядом с ним:

– Раздолбанная платформа, табличку сбили давно.

– Как в фильмах ужасов, – пискнула Катя.

По коридору протопала проводница, лязгнула откидная лестница.

– Кто-то садится.

– Вот его и спросим, откуда он.

– Да что вы, в самом деле! Ну, Угловка это или какая-нибудь Алешинка. Какая вам разница?!

Отъехала дверь нашего купе – дед выглянул. Тут же уехала обратно. В коридоре завозились, опять лязгнула откидная лестница: на таких маленьких станциях очень короткие остановки.

– Спасибо, девочка. За чайком я сам подойду. – Голос вроде стариковский, а звонкий, без шамканья. Я из купе в другом конце вагона слышала каждое слово, будто наш новый попутчик всю жизнь проработал в театре.

В голову мне тут же ударила кровь, и пульс застучал вдвое быстрее, чем положено. Тревога! Я втягивала носом воздух: не так-то это просто, когда дыхание учащается.

Мыло. От старичка пахло мылом и чем-то вроде картошки, крахмалом, кажется. Да, похоже, он крахмалит воротнички рубашек. Он подошел к нашему с дедом купе и постучал.

– Ир, ты чего? – Катя нехорошо на меня глянула: неужели тоже чувствует? Или это у меня лицо такое?

– А? Ничего. Спать пора. Пошли. Заодно заценю нашего нового попутчика.

– А по голосу он старый! – Но карты все-таки смешала и пошла со мной на выход.

– Соскучитесь – приходите, мы еще долго не ляжем. – Фиалка говорил это уже нашим спинам.

В коридоре горел свет, и вагон от этого выглядел как-то по-больничному.

– Что-то твоя маман признаков жизни не подает.

– Самой странно. Спать она бы без меня не легла. Зачиталась, может? Тогда сейчас начнется…

– Идем провожу.

– Точно. При тебе она сильно орать не будет.

Мы прошли в другой конец вагона, всего-то с десяток шагов, и с каждым шагом мой пульс выстукивал все быстрее. Чепуха. Чепуха, ерунда. Если бы что-то уже случилось с Катькиной матерью, я бы заметила. Я бы услышала, я бы почувствовала, я бы…

Катька толкнула дверь – темно. Она тихонько вошла первой, я заглянула в купе. В луч света из коридора попали ноги в розовых носках. Катька зашипела «пока», приложив палец к губам и закрывая дверь перед моим носом, чтобы свет не разбудил мать. Я бесстыже просунула голову в дверь и прислушалась: дышит? Дышит. Нервная я стала в последнее время!

– Ир?

– Спокойной ночи. – Я быстро ушла по коридору в наше с дедом купе.

У нас не скучали. Еще из коридора я услышала бодрый голос нашего нового попутчика:

– Я ему говорю: «Что ж ты не подготовился, у тебя три месяца было!» А он: «Ну лето же, какая тут подготовка». И глаза такие честные-честные – видно, что крик души.

– Здрасьте.

Старики уставились на меня с видом «Это еще кто?». Да, новый попутчик правда старик. Древний, старше деда, за морщинами глаз не видать. А голос – хоть со сцены пой, учительский такой голос.

– Внучка моя. Курсант Варшавская. А это Роман Андреевич, преподаватель, как я.

Хана тебе, курсант Варшавская: встретились два препода! Я вытянулась по стойке «смирно» и пролаяла как в строю:

– Здра! Жла! Рман! Дреич!

За стеной в соседнем купе дружно заржали мальчишки. А этот улыбался как Дедушка Мороз, которому стихи с табуретки читают.

– Оторва, – довольно пояснил дед. – Где была?

– В карты играла. – Как будто он не знает. Но ему важно, чтобы я ему отчиталась при этом Андреиче.

– Выиграла?

– Так точно! – Соврала, чтобы отстали.

– Тогда отбой. А мы пойдем принесем чаю.

Они ушли, чтобы дать мне переодеться, но я, конечно, не стала: обстановка не та. Завернулась в спальник в чем была и притворилась, что сплю. За стенкой громко болтали мальчишки, колеса мерно стучали, и мне отчего-то становилось спокойнее.

Может быть, я ошибалась? А дед? Он ведь чувствовал то же самое, даже еще сильнее – аж заболел! Но это как раз легко объяснить: если ты все время дергаешь младшего по званию со своим чаем и ковыряешься в его голове как в собственном чемодане, то в конце концов он тоже начнет улавливать твои мысли и ощущения. Как и ты его. В общем, один из нас ошибся, второй подхватил – почему бы и нет?

Отъехала дверь, вошли старики, звеня подстаканниками. Я старательно подделывала ровное дыхание спящего, но дед не слушал. Он болтал с попутчиком и, кажется, был рад, что встретил такого славного парня.

– …А в кабинете у нее росла огромных размеров пальма с лохматым стволом. Знаешь, как будто у кого-то волос надергали и прилепили. И всякий раз, поливая эту пальму, русичка хитро улыбалась и поглаживала себя по парику. Мы, пацаны, ржали!..

– А ведь так и надо жить! – подхватил Андреич.

Его звонкий театральный голос как будто уходил под воду: не хотела же я спать, не хотела!

– …Спокойно и с юмором.

– Угу. – Даже сквозь полусон я слышала, как замедляется дыхание деда, и это было плохо. Я толком не соображала почему, но внутренний голос орал «Бежим!» – а я не могла двинуться с места. Внутренним взором я даже видела, как замирают в одной точке дедовы зрачки. Транс, он впадает в транс! Его, старого волка, гипнозит какой-то левый хмырь!

– …Нам часто приходится терять – так что же теперь, не жить из-за этого?

Поезд между тем замедлялся. Колеса стучали ровно и спокойно, как сердце, от этого казалось, что весь поезд дышит в унисон.

– Мы часто теряем, – повторил Андреич. – Но надо идти вперед, иначе застрянешь, залипнешь на своих потерях – и сам не заметишь, как превратишься в овощ.

Четкий и уверенный голос преподавателя заставлял соглашаться с каждым словом. Странно, что дед не поддакивал, он сам любит читать мне такие проповеди. Дед молчал. Сквозь дрему я слышала, как затруднено его дыхание: так бывает, когда кто-то нарочно дышит с тобой в унисон.

– У нас в интернате случай был. Парня травили всем классом, проходу не давали. Был отличник, а как это началось, так по всем предметам отстал: не высыпался (ему в постель перец сыпали), за месяц превратился в мумию. Я ему говорю: что ж ты так? Иди вперед, не забывай об учебе, мало ли дураков на пути встретишь. Нет, говорит, не могу, голова не тем занята. Ну, я закрыл его у себя в кабинете, сказал: «Пока уроки на завтра не сделаешь – не выпущу». Сделал. Ушел довольный, назавтра сам вернулся с книжками. «У вас в кабинете, – говорит, – меня хотя бы не трогают». Месяца два так у меня уроки делал, запертый в кабинете. Я говорил: «Иди вперед» – и он шел. Оценки получше стали, даже сам повеселел, хотя травить его не прекратили, конечно. Однажды, пока он занимался, сунули под дверь дымовую шашку – черт их знает, где стащили. А он заперт. И я куда-то отъехал с единственным ключом. Так он, хлюпик, вынес дверь и спасся! Месяц потом в изоляторе лежал, я ему уроки приносил и с ним делал, чтобы его хотя бы в эти часы не трогали. В изоляторе-то все те же ребята лежат, все так же доставали его. Я говорил: «Иди вперед» – и он шел. Так и дожили до выпуска.

Андреич говорил тихо, но четко, я слышала его голос уже сквозь сон. Гипнозит деда старый хрыч. Точно же гипнозит! И дед молчит – значит, получается! Я крикнула «Не поддавайся!» – и сама не услышала: ни вслух, ни даже в голове.

…Нет, ерунда. Это я уже повернулась на гипнозе и телепатии, вот и вижу то, чего нет. Этот все повторяет «Иди вперед», «Иди вперед» – но зачем ему деда куда-то усылать? Бред. Мне все кажется. Никто никого не гипнозит. А то, что Андреич твердит одно и то же, как заезженная пластинка, так это все старики такие. Просто я нервная стала, вот и мерещится всякое. Кому мы нужны – нас гипнозить? Уж точно не случайному попутчику.

Поезд остановился. Где-то далеко-далеко скрипнула откидная лесенка вагона. В купе завозились, кто-то из стариков встал.

– Иди вперед, – повторил Андреич.

Я услышала шаги, бросилась остановить деда – но не смогла ни крикнуть, ни даже пошевелиться. Сонный паралич. Бывает. Когда думаешь, что не спишь, и ощущаешь себя в своей комнате, в своей постели, только из-под кровати лезут очень реалистичные монстры, а ты даже не можешь ни пошевелиться, ни вскрикнуть. Это сонный паралич, это бывает, я знаю. Завтра я проснусь, и оба старика будут на месте, а мы с дедом еще посмеемся над моим глупым ночным кошмаром.

Все еще 26 октября

Я вскочила от ужаса. Как животные, чувствуя приближающееся землетрясение, вскакивают и бегут, не спрашивая себя почему. Ударилась головой о третью полку, включила свет.

Поезд стоял. Стариков не было на месте, на столе валялся забытый дедов телефон. От Андреича остался только чемодан да тоненький шлейф дешевого мыла. Вышел?

Я спрыгнула с полки и выскочила в коридор.

Свет не горел. Или его специально гасят на ночь? Вроде недавно в поезде ездила, а такого не помню. Хоть какой-то тусклый ночничок вроде должны оставлять, нет?

У мальчишек было тихо. Я стояла под дверью, не решаясь войти, слушала. Есть люди, которые даже спят так, чтобы весь вагон был в курсе, а тут была тишина. Сквозь тоненькую дверь до меня не доносилось ни звука. Хоть бы кто всхрапнул, повернулся, звезданулся с полки – нет. Тихо как в могиле. Что ж, мальчишки спят, а деда здесь точно нет.

Из темного коридора было прекрасно видно, что происходит за окном. Степь, уже припорошенная снежком, лес. И ни фонарика, ни платформы. Я прижалась лицом к стеклу – может платформа все-таки есть? Зашла в купе, посмотрела с другой стороны. Поезд стоял в чистом поле.

Мне это не понравилось, но паниковать было рано. Загляну к проводнице, узнаю, что к чему. На цыпочках я прошла дальше по коридору – тихо-то как! Дверь Катькиного купе была приоткрыта, и, конечно, я заглянула.

Темно. На двух нижних полках белыми призраками скомканное белье. Людей нет, но и чемоданов нет. Я не постеснялась, вошла, заглянула под нижние полки, посмотрела на третьих – точно нет чемоданов. Значит, Катька с матерью вышли? А собирались до Москвы…

В купе проводника тикали часы, я их еще из коридора услышала. Они шли тихо-тихо, как положено механическим наручным часам, а мне этот звук показался оглушительным в тишине. «Мамины. Весь Союз объездили, где только не бывали. Ходят. И меня переживут» – вот же лезет в голову всякое среди ночи!

Я постучала – тихо. Проводники тоже люди, они тоже спят. У них вахта длится сутки, ну если туда и обратно. А тут Ирочка приперлась, ей, видите ли, любопытно, чего это мы стоим посреди чиста поля. Неудобно – жуть, но я все-таки нажала дверную ручку. Не заперто. Ручка отпружинила с оглушительным щелчком. Никто вроде не проснулся, не вскочил, не рявкнул. Тогда я вошла – темно. На нижней полке блестят форменные пуговицы. Ровно блестят, как на витрине в музее – там, где висит на манекене пустой костюм… Проводница не шевелилась. Я засекла, как учащается у меня пульс, и подошла. Спит человек, что тебе еще?

Лицо проводницы было гладким и спокойным, как положено… И все-таки я тряхнула ее за плечо. Не знаю, что меня под руку толкнуло, но оно все сделало правильно.

То ли я не рассчитала силу, то ли проводница неудобно лежала, но она съехала с полки и мешком свалилась мне под ноги.

Я, конечно, бросилась извиняться и поднимать ее – и не сразу заметила, что она не проснулась. Я успела поднять ее, посадить на полку. Голова соскользнула по стене, мигнули в темноте форменные пуговицы, и проводница завалилась на бок. Опа!

Наверное, я здорово испугалась тогда – не помню. Сразу достала телефон, осветила ее лицо. Нормальный цвет, розовый. Глаза чуть приоткрыты и в щелочки видать только белки. Пощупала пульс – есть, кажется даже нормальный.

Жива. Мне показалось другое. Другое-то другое, а это что может быть? Снотворное? Но не на дежурстве же! Во всяком случае, выпила она его не сама. Надо кого-то позвать!

Я побежала в соседний вагон, уже не слишком заботясь о тишине. За спиной отъехала дверь купе: курсанты проснулись, больше некому. Не стала ждать. Крикнула в воздух: «Проводнице плохо!» – большие мальчики, поймут – и выскочила в соседний вагон.

Хлопнула межвагонной дверью, услышала из купе, что не права и чей-то концертный храп из другого купе. Бежать до следующей проводницы – всего-то один вагон, меньше минуты, а мне показалось долго. Свет не горел. Здесь тоже. Электричество они, что ли, экономят? За спиной уже топал кто-то из курсантов.

– Ирка, подожди! – Фиалка.

Купе проводника было приоткрыто. Я сунулась и увидела те же блестящие в темноте форменные пуговицы. Нет уж, этой я спать не дам!

– Там в соседнем вагоне проводнице плохо! – Я хорошенько тряхнула ее за плечо, и ничего не произошло.

Я тряхнула сильнее. Посветила телефоном ей в лицо, похлопала по щекам. Нет, так не бывает. Когда два раза подряд натыкаешься на одну и ту же картину, кажется, что сама спишь.

Вдох, раз-два, выдох.

Когда перестаешь понимать, что творится вокруг, на помощь приходят дыхательные упражнения.

Я в соседнем вагоне, хочу позвать на помощь проводницу, потому что наша крепко спит и ни на что не реагирует.

– Проснитесь. – Я тряхнула ее за плечо, но она даже не дернулась. – В нашем вагоне проводнице плохо! – Я похлопала ее по щекам: шлепки показались оглушительными в этой тишине. Нет, она дышала, точно дышала. Но отказывалась просыпаться. Кошачьи глаза-пуговицы ехидно поблескивали в темноте. Совсем озверев, я пальцем раздвинула ей веки. Белок с красными прожилками. Глаз, как в обмороке или во сне. Здоровый человек давно бы вскочил и дал мне по шее, а эта лежала мешком. Перепроверила: пульс точно есть. Жива.

– Курсант Варшавская, что за фигня?! – В купе влетел Фиалка, сонный и ошалевший. – Я сплю себе, никого не трогаю. Вдруг слышу: бабах! Тыгыдым-тыгыдым… Думал – учебная тревога, а это ты.

– Это не я, курсант Фиалка. Это проводники.

– Полупроводники. Говори толком!

Иногда я не знаю, что стоит говорить людям, а что нет. Они не верят – вот в чем подстава. И Фиалка мне не поверит.

– Они спят. Крепко. И наша, и эта.

– Я тоже спал, пока ты не затопала по коридору. Чего вскочила-то?

– Хотела узнать, почему стоим. Видишь, платформы нет.

Фиалка прижался лицом к стеклу, хотя белоснежную припорошенную степь с полоской леса и так было видать. Он человек, он ничему не верит. Вышел в коридор, посмотрел в другое окно. Я терпеливо стояла у спящей проводницы, ожидая, пока до него дойдет. Вернулся:

– Ну, допустим. И что с того?

– Мы стоим в чистом поле. Проводницы спят и не просыпаются.

– Как это?

Я не ответила, и тогда он тряхнул проводницу за плечо. Раз, другой. Сильнее…

– Не трудись, я уже и по щекам хлестала…

– Что за фигня?!

– Вот этот вопрос я себе и задаю. Не нравится мне это все.

Фиалка вышел и побежал дальше по вагону. Я догадывалась куда и шла за ним. Мы вышли в третий вагон, топая как слоны на параде, дошли до купе проводника…

– Что-то мне уже стремно.

– Постучи.

Постучал:

– Уверена, что она там?

– Нет, – соврала я. Ну и что?

– Да что она – уснула, что ли?!

– Думаю, да. Как и наша, и та, что во втором вагоне.

– Не паникуй, курсант Варшавская… – Фиалка нажал ручку, и дверь открылась. В темноте я увидела все те же блестящие форменные пуговицы. Господи, пусть хоть эта просто нормально спит!

Я стояла в дверях и наблюдала, как Фиалка трясет проводницу за плечо. Это были очень длинные секунды. Она не просыпалась. Я сосчитала про себя до ста, наверное слишком быстро, потом умножала в уме трехзначные числа. Она не просыпалась. Фиалка уже орал ей в ухо и ворчал что-то про пьяниц. Не-а. Такой сильный запах я бы услышала первым делом.

После очередного Фиалкиного вопля: «Вставайте уже, почему стоим?!» – я все-таки решилась подойти и оголить ей шею. Пульс есть. Так крепко спать невозможно.

– И что она такое, по-твоему, приняла?

– Думаешь, сама?

– Ничего я не думаю.

– Это уже третья.

– Значит, из одной бутылки употребляли и кто-то подшутил.

– Хорошо если ты прав.

Фиалка завис. Присел на полку и уставился перед собой:

– А где твой дед-то? Я шел мимо вашего купе, не увидел его.

– Я тоже. Может, пойдем навестим машиниста? Интересно мне, почему это мы встали в неположенном месте. Только мальчишек надо разбудить.

– Не бойся, курсант Варшавская, эвакуатор нас не заберет.

– Я серьезно. Если проводники в бессознательном состоянии…

– Да пустят нас к машинисту, жди! А если и прорвемся как-нибудь, даст нам по шее тот машинист – и будет прав…

Я показала на черное окно:

– Видишь? Станции нет. Мы встали посреди пути, курсант Фиалка. Я не знаю почему, не знаю, связано ли это как-то со спящими проводницами, но догадываюсь, что будет, если и дальше так стоять…

Фиалка рассеянно уставился в окно. Неужели доходит?

– Что-то случилось, значит… Может, до следующего вагона дойдем?

– А если и там такая же картина?

Фиалка выглянул в коридор. Кто-то из пассажиров заливисто храпел. Умиротворяющие звуки: что под них может случиться плохого?

– Значит, мы останемся без чая, а проводницы – без работы.

– Напоминаю: поезд стоит.

– Значит, так и надо. Диспетчер не дурак: разведет поезда, никто никому в зад не въедет. У пассажирских строго с безопасностью: интервалы, все дела… Ужастиков насмотрелась про крушение поездов?

Все-таки нелегко с людьми.

– А ты уверен, что диспетчер вообще в курсе?

– Да должен же быть какой-то видеомониторинг, двадцать первый век на дворе.

– Точно знаешь?

– Черт… Ты сделаешь меня параноиком, курсант Варшавская. Пойдем остальных будить. И надо все-таки найти твоего деда.

* * *

Честно говоря, я была уверена, что дед вышел ненадолго и к нашему приходу уже будет на месте. Нет. В купе никого не было, я решила, что найду его позже, сейчас нам важно другое.

Курсанты вставать не хотели. Халка пришлось стаскивать с верхней полки за ноги, он отбрыкивался и ворчал о правах человека. С Витьком было проще, он мелкий: Фиалка просто поднял его и поставил на ноги. Я в это время открыла окно, и ледяной воздух тут же взбодрил курсантов.

– Какого черта?!

– К машинисту пойдем.

– Пойдем! – радостно согласился Халк. – Только окно закройте.

– Не получится, – ворчал Витек. – Через дверь туда не попасть. Я еще вечером дергал – любопытно же…

Они спорили, а я высунулась по пояс в окно и стояла, вцепившись в деревянную раму. С улицы пахло Падалью.

* * *

Черт, я ведь знала! Знала! Знала: что-то случится, но не могла знать, что конкретно, а значит, не могла ничего с этим поделать.

Иногда мы боимся знать. Убеждаем себя, что показалось, что ерунда, нервы. А потом, когда страшное все-таки случается, начинаем винить себя, что знали и ничего не сделали.

Дед говорит, что я с ума сошла после минувшего лета, когда нос к носу столкнулась с этим. Он шел мне на помощь несколько длинных суток, по дороге сам отбиваясь и отбивая людей от этой сущности. А мне казалось, что я совсем одна.

Когда я слышу этот запах, у меня падает планка. Даже в человеческом теле я ненавижу их. Хотя по сути мы похожи, но мне противно даже думать об этом. Они меня тоже не пощадят. Звери вроде меня для них несъедобны, но это не помешает им убить меня при случае.

Холодно. Ужасно холодно, даже мне. Впереди белеет припорошенная степь, а далеко за ней – темное пятно леса. И запах. Запах Падали. Их еще не видно – значит, они в лесу. Идут своей медленной шуршащей походкой, будто мыши бегают под осенними листьями. А мы тут стоим.

– Не высовывайся!

– Привет, дед. Спасибо, что связался со мной, я тебя потеряла.

– Не высовывайся!

Значит, занят. Я бы тоже была занята, если бы сразу услышала этот запах. Скорее всего, дед уже там, в лесу, а меня оставил сторожить поезд.

В открытое окно так и тянуло выпрыгнуть. Платформы нет, до земли – два моих роста. Это все я думала, уже перелезая через деревянную раму – хоп! Холодно. И мокро, особенно в тапочках.

Снизу поезд казался гигантским животным, прилегшим вздремнуть посреди дороги. Витек прав: кабина машиниста хоть и близко к первому вагону, но если так просто через дверь туда и не попасть, придется штурмовать окна.

– Ирка, подожди! – Курсанты ловко спрыгивали в скользкую грязь, не подвернул бы себе кто чего.

Халк приземлился на ступни и ладони и зачерпнул снега, чтобы отмыть руки. Снега было мало, он черпнул с землей, и даже в темноте было видно, что он размазывает грязь еще больше.

Запах врага щекотал ноздри, хотелось рвать и метать. Если эти не поторопятся, мы все попадемся Падали. И если поторопятся – тоже попадемся. Поезд-то стоит!

Фиалка аккуратно помогал спуститься Витьку, страхуя за руки. Они там до утра провозятся?! Я не стала ждать, побежала вперед.

Окно было приоткрыто, и я видела снизу голову машиниста. Что ж, по крайней мере он здесь.

– Эй! В смысле, здрасьте! – Ноль эмоций. Даже головы не повернул. – Я только хотела узнать: почему стоим?

Машинист сидел как манекен – казалось, он не дышит. Черт!

– Чего не подождала? – Справа, хлюпая сапогами по грязи, ко мне шли курсанты.

– Курсант Варшавская, доложите обстановку!

Кто бы мне доложил… Я дождалась, пока они подойдут, и показала им неподвижного машиниста в окне. Он уронил голову на грудь, как будто спал. Спал.

– Дрыхнет на вахте!

– На губу его!

– Простите их, мы только хотели узнать, почему стоим!

Тишина и ни шевеления. Мальчишки орали и даже свистели, а машинист не реагировал.

– А что, помощник тоже дрыхнет?

– Эй, лю-уди! Надо лезть, народ. Это какая-то нештатная ситуация.

Они дурачились и жутко бесили. Нашли время! Если бы они только знали, что происходит! Да я и сама не все знаю, но знаю, что будет, если они не уедут в ближайшее время.

– Окошко только чуть приоткрыто. Мы в шинелях не протиснемся. Пускай Ирка лезет.

– Курсант Варшавская, готова? – Они подсадили меня и буквально закинули в приоткрытое окно.

* * *

Я влетела вперед руками прямо в машиниста, соскользнула и свалилась на пол. Тут же рядом рухнул сам машинист. Его лицо с закрытыми глазами было в двадцати сантиметрах от моего. Достаточно, чтобы разглядеть в темноте.

Пожилой. Очки блестят (как это глупо на закрытых глазах) и лысина. Я сразу вспомнила Антенну, и меня накрыла банальная девчачья жалость. Вот жил человек, никого не трогал, вел в столицу многотонный состав и ничего не боялся. А теперь лежит без движения на полу… Надеюсь, что все-таки живой.

– Двести пятнадцать, что у вас случилось?! Двести пятнадцать, ответьте! – Станция взвизгнула прямо надо мной. Диспетчер.

Я вскочила и уставилась на этот ящик, как оглушенная. Рядом со станцией лицом на приборах лежал помощник машиниста. Ответить. Надо ответить. А как?

В окно влетел камешек. Черт, курсанты! Надо впустить. Я дернула вниз окно, и тут же в кабину залез Фиалка.

– Чего так долго? Ой… – Увидел машиниста с помощником. – Живы?

Хороший вопрос. Я схватила обоих за шеи:

– Есть! Есть пульс, даже нормальный.

– Что они такое с проводницами употребляли, что все лежат без задних ног?!

Я бы тоже хотела это знать. И у меня были большие сомнения насчет спиртного – ведь ничем таким не пахло! Но и других версий не было.

– Скажи лучше: со станцией обращаться умеешь? Надо диспетчеру доложить, а я не могу.

– Это мы мигом… Халк, ты там застрял?

В окно кувырком влетел Халк. Витек остался внизу, его было некому подсадить.

– Что с ними?

– Спят или в обмороке. И проводницы тоже. Ни на что не реагируют. Фигня какая-то творится, курсанты. Надо связаться с диспетчером.

– Погоди… – Халк рассматривал спящих. – Кто их напоил-то?

И этот туда же! Халк рывком поднял машиниста, усадил и стал лупить его по щекам, будто это могло помочь.

– Оставь. Он спящий на пол свалился. Думаешь, не проснулся бы? Живой-то живой, а вот…

Халк с сомнением посмотрел на машиниста и стал искать пульс поверх рукава.

– Двести пятнадцать, ответьте!

– Займись связью!

Халк вскочил, нашел, куда нажимать, и затараторил:

– Двести пятнадцать, говорит пассажир. Бригада не может вести поезд – похоже, отравление. Мы стоим.

– Двести пятнадцать, не поняла: где машинист?

– Без сознания. И помощник. И, кажется, проводники, я не понял.

– Чего не понял? Двести пятнадцать, плохие шутки! Я отстраняю вас от работы!

– Тетенька, он сам отстранился! И лежит лицом на приборах. Мы пассажиры и стоим как дураки в чистом поле…

– Двести пятнадцать, как ваша мама?

– Нормально, спасибо. А чего вдруг…

– ВЫ КАК В КАБИНУ ПОПАЛИ?!

– Так через окно. Стоим же! Меня Фиалка с Витьком подсадили…

– Какая еще фиалка?!

– Это я!

– Бригада точно не может говорить?

– Даже мычать не может.

– Слушай сюда, хулиган! Я сейчас же пришлю к вам помощь и попрошу захватить с собой огромный ремень с широкой пряжкой…

– А тросами у вас не пользуются?

– И трос захватит! Черт знает что!.. Ладно, поняла, двести пятнадцать, ждите помощь и ничего там не трогайте.

Станция щелкнула, мальчишки переглянулись и заржали.

– «Тетенька, он сам!» – передразнивал Фиалка и гоготал так, что я глупо понадеялась: вдруг разбудит машиниста?

– Фиалка – это я! – подхватил Халк. – Выросла на путях, пока мы стояли!

– А чего она про маму спрашивала?

– Чтобы убедиться, что ты точно не машинист, а кто-то левый. Потому и заорала: «Как вы попали в кабину?!». Дошло наконец.

– Что вы там угораете без меня?! – снаружи подал голос Витек.

Из леса тянуло Падалью. Я сидела на корточках под окном и потихоньку звала деда. Он больше не отвечал.

* * *

– Как долго ждать этой самой помощи?

– Ну ты спросила! Мы-то откуда знаем?

И правда. Дед молчал. Я все еще надеялась, что он слишком занят в лесу с Падалью, чтобы отвечать мне. Если так, то я должна сторожить поезд. И если не так – должна. Я думала, у нас получится уехать, если помощь придет вовремя, но, кажется, у нас больше нет времени. Я смотрела в окно. Их было еще не видно, но запах опережал их так, что нельзя было просто сидеть и ждать.

Мне казалось, что я слышу их шуршащую поступь. И еще этот холод. Настоящий, острый, пронизывающий даже зверя. Я вдруг подумала, что спящая бригада тоже дело рук Падали. Давно подозревала, что этот холод имеет какой-то усыпляющий эффект. Хоть ни в одной книжке я не видела ничего подобного, но замечала, что рядом с Падалью людей охватывает какая-то апатия. Или они мне казались апатичными на фоне взвинченной меня? Но отчего же спит бригада? И отчего тогда не уснули курсанты?

Не сейчас. Сейчас надо эвакуировать пассажиров. Достанут нас в этом поезде. Стекла побьют – и достанут.

По-прежнему 26 октября

Мальчишки еще смеялись под негодующие вопли Витька, оставленного на улице. Я сидела на полу у двери и молилась. Трудно представить более глупое занятие для такой, как я, но мне было плевать.

По лесу мышиной поступью пробиралась Падаль. Я еще не слышала шума ее шагов, я чувствовала его кожей вместе с этим противным холодком, ползущим вперед нее на километры. И запах! Запах не мог обмануть: враг уже близко. Если мы просидим еще хотя бы час в этой консервной банке, ожидая спасения, то можно уже не надеяться. У меня перед глазами стояли часы на руке спящей проводницы. Кажется, я даже слышала их бесшумный ход. Время, время. Надо срочно эвакуировать людей.

Если бы я была уверена, что помощь придет скоро, если бы я точно знала, что наш поезд исправен, просто машинист спит, если, если… Не уверена. Я не могу быть ни в чем уверена, когда бригада спит, а в лесу Падаль. Пассажиров не меньше сотни. Я не могу рисковать. И не рисковать не могу! Если вот прямо сейчас всех поднять и бегом гнать в противоположную от леса сторону, может быть, тогда мы успеем уйти. Свет мой навигатор, скажи, где я?

Навигатор сказал, но легче от этого не стало. По шпалам до следующей станции всего-то километров пять, но на этих шпалах нас сцапают только так. Надо уходить в степь. Если напрямик, до ближайшего населенного пункта десять километров. Это часа три, а то и четыре, толпой по пересеченной местности. Зато в пригороде автовокзал. Те из нас, кто доживет до утра, сядут спокойно в автобус и поедут в Москву.

– Что ты там высматриваешь? – Надо мной нависла вечно довольная физиономия Халка.

Нельзя говорить людям – это я уже усвоила. Пока можешь молчать – молчи. И не можешь молчать – молчи. Потому что не поверят. Или еще хуже – попрутся доказывать, что ты не права, прямо Падали в пасть; или мы просто битый час будем играть в верю не верю, а у нас нет этого часа. Молчу. Мне всего-то и надо – увести людей. Я не могу полагаться на помощь, которой неизвестно сколько ждать.

Я вцепилась ногтями в ладонь, прикусила язык так, что слезы выступили, и только потом сообразила, что в такой темноте Халк не оценит мои большие зрачки, могла бы и не стараться. Ладно, попробую так:

– Наушники в купе оставила. Не принесешь?

Я вложилась в интонацию как актриса Малого театра и, кажется, переборщила. Халк, наверное, подумал, что без наушников я разревусь прямо здесь или еще что-то в этом духе. Во всяком случае, метнулся как миленький:

– Хорошо-хорошо. Не переживай, я быстренько. – Он легко открыл дверь кабины, не думая, заперта она там или нет. Шел на автопилоте: нажал ручку и открыл. Наверное, даже не понял: дверь-то не заперта изнутри! Правильно: кто-то здесь побывал. Тот, кто усыпил машинистов. Витек говорил, что дергал дверь вечером и было заперто…

Халк вышел. «Быстренько»-то мне как раз и не надо – но кто ж меня спрашивает? Мне нужно остаться с Фиалкой один на один: гипнозить двоих одновременно я не фокусник. У меня меньше минуты, чтобы обработать Фиалку. Вдох, раз-два, выдох. Сам курсант дышал ровно: думает, ему нечего бояться. Подстроилась.

– Знаешь, ведь на железной дороге всякое бывает. Каждый год поезда сталкиваются, сходят с рельсов.

– Не накручивай.

– Один вагончик весит несколько тонн, а целый состав – и подумать страшно. Вчера после нас с вокзала ушло еще три поезда на Москву. Они прямо за нами. Если диспетчер не сможет нас развести…

– Отставить, курсант Варшавская!

– Я бы не полагалась на случай. Здесь опасно оставаться, надо эвакуировать людей. А всего в десяти километрах отсюда автовокзал. Сядем в автобус – и будем дома. Только надо эвакуировать людей. Вы в форме, вас послушают. Должны послушать. Я не хочу, чтобы меня расплющило составом. Никто не хочет, чтобы его расплющило составом. Надо эвакуировать людей, курсант Фиалка. Просыпайся, бери Витька и идите всех будить. Вы в форме, вас послушают. Никто спросонок не будет разглядывать, какие у вас там погоны. Мы с Халком вас догоним, только этих вытащим. – Я кивнула на машиниста с помощником, и Фиалка проснулся:

– Надо эвакуировать людей, курсант Варшавская. Только с этими как быть? – Он кивнул на спящих машинистов.

– На простынях утащим. Донесем до населенного пункта, сдадим в больницу. Народу в поезде немного, но будем меняться. И проводниц не забудьте.

Фиалка кивнул и сиганул в окно.

– Пока, Фиалка, и на всякий случай – прощай. Ты здорово играешь в карты.

Конечно, он мне не ответил. Почти сразу пришел Халк, и я проделала с ним то же, что и с Фиалкой. Он здорово сопротивлялся, этот Халк, я провозилась, наверное, минут десять. А когда закончила, поезд уже не спал.

Захлопали двери, затопали ноги. В открытую дверь кабины сунулся круглый мужичок с тремя волосинами на сверкающей лысине:

– Что случилось? Я врач.

Я кивнула на спящих машинистов:

– В отключке. Пульс вроде нормальный. Похоже, им что-то подсыпали, потому что проводницы такие же.

– Все? – Мужичок закатал рукава и огляделся в поисках раковины.

Смешная штука – автопилот. Раковины в кабине, понятно, не оказалось. Он пожал плечами и стал осматривать машиниста. При этом лицо у доктора было такое спокойное, будто он у себя в теплом кабинете, а не здесь, в поле, в замершем поезде.

– Я видела трех. Дальше просто не пошла.

– Уходить надо! – вскочил Халк. – Опасно стоим.

– Не командуй, курсант. – Мужичок ущипнул машиниста за ухо и рявкнул:

– ВСТАВАЙ!

– Не реагируют, – ныл Халк. – Мы пробовали.

– Не бубни, курсант. И больше не пробуй. – Мужичок шагнул в сторону, держа руки перед собой. Похоже, он опять искал раковину – помыть руки после осмотра.

Раковина так и не появилась, и доктор замер с вытянутыми руками:

– С чего вы вообще взяли, что это снотворное?

– Ну, они спят…

– В общем, да, но… – Он с сомнением оглядел нас с Халком: «…поймете ли вы, балбесы?» – читалось на его лице.

– Да что с ними?

– Зрачки, слизистые, рефлексы, пульс – все в норме. Отравление так не выглядит, ни снотворным, ни алкоголем, ни пирожком с грибочками. В другой ситуации я бы сказал, что они хорошо притворяются.

– Да ну, бред!

– Не бубни, курсант! – Доктор рассеянно раскатывал рукава рубашки. – Не бубни, хоть ты и прав. В любом случае желудки я им промывать не буду – нельзя в таком состоянии, да и смысла не вижу. Нужно добраться до ближайшей станции и вызвать «Скорую». Или за нами кто-то уже едет? С диспетчером связывались?

Халк открыл было рот, но я его опередила:

– Связывались, она сказала, что помощь будет только утром. Мы пешком раньше дойдем.

– М-да. А начальник поезда?

– Мы его не видели, но подозреваем, что он в таком же состоянии. Если и проводницы, и машинисты…

– К проводницам тоже загляну, – пообещал врач, и я мысленно выдохнула.

Люди легко верят в твою ложь, если врать о плохом. Это в хорошие новости трудно поверить.

– Надо бежать! – засуетился Халк.

– Тащите простыни. Я сбегаю за ребятами – на простынях всех вытащим. По шпалам до следующей станции не так уж далеко.

– Нельзя по шпалам!

Конечно, врач сделал вид, что меня не слышит. Что ж всех так тянет к Падали в пасть?!

Врач вышел, и я выскочила за ним.

В нашем вагоне было тихо и пусто, а в соседнем – отсюда слышно – хлопали двери, со скрипом откидывалась лестница, кто-то громко возмущался качеством перевозки и требовал вернуть деньги за билет, кто-то вопил «Где начальник поезда?!» и шумно тормошил спящую проводницу.

Врач быстро шел впереди, не обращая на меня внимания. Умный, да? Я успела подстроиться к его походке, специально споткнуться, чтобы он тоже оступился и влетел лбом прямо в титан рядом с купе проводника. Я думала, будет больше грохота: лысиной по жести. Больше не больше – а вот мы уже и в легком трансе. У меня есть пара секунд, чтобы сказать:

– Надо идти через степь – так безопаснее.

– Что?

– Осторожно, – говорю. – На этом дурацком коврике все спотыкаются.

– Вижу. Как тебя зовут?

– Ира.

– А меня – Андрей Михайлович. Дуй за простынями, Ира. А я пойду за ребятами. Будем вытаскивать пострадавших. На ОБЖ проходили?

Отвечать было необязательно: врач уже шел в соседний вагон.

За спиной у меня возился Халк, обшаривал купе в поисках простыней. Я обежала остальные. Собрала все белье, что нашла, захватила рюкзаки: свой, Фиалки и Витька – забудут же! Когда я повернула в сторону кабины, в вагон уже ворвался врач, а за ним топали трое самого решительного вида.

Проходя мимо, врач молча забрал у меня белье и прошел в кабину. Халк вынырнул из соседнего купе с ворохом простыней и рассеянно уставился вслед компании.

– Их четверо, машинистов двое. Справятся без нас. Идем глянем, что Фиалка с Витьком делают.

Халк кивнул и побежал за мной по вагону, теряя простыни.

Во втором вагоне уже потрудились Фиалка и Витек. Из пассажиров здесь почти никого не было, только бабулька с ручной тележкой замешкалась на лестнице. От нижней ступеньки до земли было прилично, и бабульке предстояло это преодолеть. Внизу ее страховали девчонки чуть постарше меня, наперебой советуя прыгать («Мы поймаем!»). Прыгать ей не хотелось. Она скинула тележку, и та тяжело шмякнулась в темноту. Смелости бабке это не прибавило. Ох не уйдем мы с ней от Падали! Стадо бежит со скоростью самого медленного бизона. А сколько еще старух в поезде? Я совершенно не подумала о них, когда решала уводить всех через степь. Когда сама здорова как зверь, не думаешь о таких вещах.

Бабульку мы с Халком опустили на землю, взяв под руки, и велели идти и не ждать остальных.

Толпа между тем у вагонов уже собралась приличная. Говорили все, но я слышала голоса только Фиалки и Витька, которые убеждали всех идти, остальных не ждать, потому что рядом с поездом находиться опасно. В толпе я разглядела несколько белых простыней со спящими как в гамаке проводницами, каждую держали двое. Не уйдем! Если бы эти еще не мешкали…

– Пропустите меня к машинисту! Я хочу знать, что происходит! – Худощавый дядька с волосами дыбом лез в кабину машиниста. Навстречу ему выплывала филейная часть Андрей Михалыча – я легко узнала его в темноте по габаритам. Руки у него были заняты, я догадывалась чем, он пятился осторожно, щупая ногами ступеньки.

Мужичок опешил от такого напора, но дорогу уступил. Шагнул назад, но не прекратил свое:

– Что происходит? Я хочу видеть машиниста! – Он орал так, что перекрикивал всех. Андрей Михалыч ловко спрыгнул со ступеньки без помощи рук, потому что держал кусок простыни-гамака. Он дернул плечом, кивнул на простыню и, наверное, сказал этому буйному что-то вроде «Смотри на здоровье» – я не расслышала, но было похоже. Буйный завопил что-то о пьяницах, но Халк утащил меня обратно в поезд:

– Бежим! Надо обойти все вагоны.

Надо. В коридоре темно. У каждого купе Халк притормаживал, несколько секунд вглядывался в темноту, да еще вопил: «Живые есть?!» Я включила подсветку на телефоне, Халк – свою, но быстрее не пошло. Мы шли, наверное, минут двадцать, а с улицы тянуло Падалью.

– Так и знал, что кого-нибудь забудут! – В одном из последних вагонов в луч подсветки попала еще одна спящая проводница. – Давай на улицу вытащим и дальше пойдем, неудобно будет с ней по вагонам. Справишься?

Я и отвечать не стала: я привыкла, что новые знакомые считают меня слабее, чем я есть. Нормально. Было бы хуже, если бы они так не считали. Молча сдернула простыню, помогла Халку погрузить спящую проводницу, и мы потащили ее на выход.

* * *

Халк осторожно спускался по ступенькам. У вагона стояло человек семь, Халк крикнул им, чтобы помогли, но никто не подошел.

– Вы не знаете, почему стоим? – Женщина с розовой кошелкой. У нее был такой безмятежный вид, что зло разбирало. Похоже, проснулась она одной из последних и не все слышала.

– Сейчас пойдем, – кивнул Халк. – Только пострадавших вытащим.

– Пострадавших от чего? Я спала, ко мне ворвались двое в форме и велели покинуть вагон. Кто-нибудь объяснит, что вообще происходит?!

Хлопнула дверь. Из соседнего вагона вышел Фиалка, увидел нас с ношей, Халка на нижней ступеньке. И засуетился:

– Сейчас… Там все проверили?

– Ага.

– Сейчас спустимся и пойдем. – Он просочился вниз мимо Халка и с земли принял его конец простыни. Когда они вдвоем поймали меня и проводницу, толпа у поезда потихоньку потянулась восвояси. Впереди поблескивали форменные пуговицы на хлястике Витька и лысине Андрей Михалыча, он с попутчиком так и тащил машиниста в простыне. Все остальные шли за ними. Они шли правильно, в степь.

– Эй, а почему туда-то? – Истеричный дядька, которому доктор показывал машиниста, встал и бросил чемодан под ноги. – Куда всех несет, по шпалам-то гораздо быстрее!

В толпе послышались одобрительные возгласы: многие были с ним согласны. Ну уж нет!

– Я еще не выжил из ума: болтаться ночью по полям с чемоданами! Или возвращаемся в поезд, или идем по шпалам как белые люди.

– Помощь придет только утром! – крикнул кто-то. Как быстро распространилась моя маленькая ложь.

– Значит, надо идти по шпалам! – Он возмущался, и его слушали. Часть пассажиров уже ушли в степь, но пара десятков человек остановились рядом с бунтарем и смотрели, что будет дальше. Нормально все будет! Мне, конечно, далеко до деда, но я не позволю какому-то крикливому человечишку подставить сотню человек.

Я сунула Халку конец простыни, который держала, и побежала к бунтарю.

Крикливый дышал тяжело. Я встала осторожно за спину тетки в розовом и исподтишка подстраивалась к его дыханию. Крикливый же, почуяв внимание публики, разошелся не на шутку. Он вопил про дорогие билеты, качество обслуживания РЖД и почему-то про террористов. Плохо то, что его слушали и обступали все теснее. Когда я наконец поймала его дыхание, мне пришлось проталкиваться к нему сквозь маленькую толпу.

Я наступила кому-то на ногу, споткнулась о чей-то чемодан, подошла:

– По шпалам опасно.

Мы оба тяжело дышали, зато в унисон.

– Чушь! Чего нам бояться? Встречного? – Не важно, что он говорит. Важно, чтобы он слышал установку.

– По шпалам опасно, надо идти через степь.

– Да с какой стати, ты вообще кто?!

– Надо идти через степь.

– Не хочешь – можешь оставаться, но хамить не надо! – Спасибо, курсанты. Хорошо, что Крикливый вас уже не слышит. Он уже мой.

– Надо идти через степь. – Я ущипнула его за палец, чтобы проснулся, и пошла вперед. Затылком чувствовала, что Крикливый и все, кто был рядом, идут за мной.

* * *

Я то и дело оборачивалась – не появились ли из леса знакомые фигуры – в запорошенной степи их было бы сразу заметно. Нет, пока нет. Мальчишки не дали мне тащить проводницу, волокли сами. Сзади бодро скрипела тележка той бабульки, которая не могла спуститься из вагона. Тележку и старушку тащили на себе две девчонки, чуть постарше меня, и тащили бодро. Я тогда верила: мы успеем! Даже глядя на этот рваный хвост разномастных человечков, растянувшийся по степи. Кто-то спотыкался, хоть было и не скользко, и даже ухабов под ногами особых-то не было, кто-то ворчал, что холодно, и было правда холодно, мы так, пожалуй, простудим свою команду в простынях: на них-то форма без шинелей. Я верила, что мы успеем уйти. А если нет?

У меня есть курсанты, на них можно положиться. Еще есть Михалыч с командой попутчиков, он вроде нормальный, если ему правильно внушить, что нужно. Девчонки, волокущие бабульку: думаю, они приучены выполнять приказы и работать в команде. Уже немало. Но все равно мало. Не знаю, сколько там в лесу Падали, но, судя по запаху, не два и не три куска. Может, десяток или больше.

Я смотрела под ноги, выискивая подходящие палки. Попадалась только сухая трава и толстые высушенные стебли борщевика. Не пойдет: сломается после первого же удара. В степи с палками прямо беда.

– Ира!

Это Михалыч. Он шел метров на двадцать впереди и вряд ли меня видел. Надо подойти. Я бросила мальчишкам: – Скоро приду, – и метнулась к доктору. Если бежать, то ухабы и кочки очень даже встречаются и бьют по ногам как в городе чемоданы на колесиках. Я споткнулась о розовый чемоданчик той безмятежной женщины, которая спрашивала, что случилось, задела кого-то плечом. Подбежала к доктору:

– Я!

Доктор пыхтел и поблескивал бисеринками пота на лысине. Он тащил машиниста, рюкзак на спине и еще собственный вес, немаленький.

– Молодец. Возьми у меня в рюкзаке спальник и свитер да укрой этого. – Он кивнул на машиниста в простыне. На том была только форменная рубашка и штаны, остальное, видимо, осталось в кабине.

– Может, и рюкзак взять? Или подменить вас с простыней хоть на полчасика?

– Еще чего! Выполняй. И по остальным пробегись, не мы одни забыли шинель. А то простудим команду. Вот понесло же нас…

Он ворчал, а я взяла в зубы телефон с включенной подсветкой и полезла на ходу в рюкзак доктора. Я старалась идти с ним в ногу, чтобы не наступать на пятки, и одновременно копалась в рюкзаке. Доктор тяжело дышал, и пар летел мне в лицо. Вот некоторые хорохорятся, а дыхание у самих такое, будто сейчас упадут и уже не встанут. И кто этого кабана на себе потащит? Я-то донесу, но мне не дадут: кто-нибудь такой же добренький отберет и вскоре сам свалится…

Нужное барахло нашлось, как всегда, на самом дне. Пока его доставала, успела нашарить в рюкзаке и прикарманить зажигалку. Не стыдно. Мне правда надо. Я накинула на машиниста спальник, кое-как, на ходу, передвигаясь вприпрыжку, напялила на него свитер. Когда закончила, на доктора было уже страшно смотреть: даже в темноте было видно, какое бордовое у него стало лицо.

– Передохните, доктор. Случись что, вас кто потащит?

– Вот и посмотрим, какая ты сильная. На. Пойду сам остальных укрою. – Он сунул мне свой конец простыни и укатился в толпу.

– Тяжело? – Долговязый дядька в шапке с помпоном, тащивший второй конец простыни, впервые подал голос.

– Пока нет.

– А вот мне уже немного того. Далеко здесь идти, не знаешь?

– По навигатору – пять, – соврала я. – Один уже точно сделали.

– Черт! Вот чего Михалыча сюда понесло, не знаешь? Дошли бы по шпалам до станции – нет: «Автовокзал-автовокзал и больница рядом»! Дался ему этот автовокзал!

Еще один! Когда всего не знаешь, думаешь, что прав. А я не могу сказать ему все. У виска покрутит и нарочно сделает по-своему. Решит, что я сошла с ума. Впрочем, и сейчас картина безумная: ночь, запорошенная степь и взвод идиотов с чемоданами тащит на простынях спящую бригаду пассажирского поезда. Нам бы только успеть оторваться. Ночи-то уже длинные. Восход в восемь двадцать две. Ненавижу осень и зиму!

– Опасно по шпалам. Да и здесь ухабов меньше.

– Вот и Михалыч так говорит…

– Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?! – Из темноты к нам шел кто-то мелкий и очень громкий. Я сперва подумала, что это тот крикливый – оказалось, нет. Этот был гораздо старше и еще ниже ростом, но голосил как два Халка. – Что происходит, я спрашиваю?! Меня среди ночи ссаживают с поезда, выгоняют в чисто поле с неподъемным чемоданом – и никто не может объяснить, что произошло! Где начальник поезда?!

– Не знаю – может, этот? – Помпон кивнул на парня, спящего в простыне.

– Нет, – говорю, – это машинист или помощник. Вы же сами из кабины вытаскивали. А как выглядит начальник, я понятия не имею. Но думаю, что сейчас примерно так же и выглядит.

– Да что вообще происходит, дурдом какой-то!

– Еще какой! – Подбежал Михалыч, такой же бардовый и запыхавшийся, как был, только еще и злой вдобавок. – Это черт знает что: шинелей никто не взял! Взрослые люди! Волокут спящих раздетыми на холод! Если эти у нас пневмонию заработают… Устала?

– Я-то нет, а вот вы, похоже, не отдохнули.

– Какое там… – Он все-таки потянулся взять у меня простыню, но, увидев Громкого, передумал: – О свеженький! Помогите тащить пострадавшего. – Он подтащил Громкого за плечи, отобрал у меня конец простыни и всучил ему. Громкий и не пикнул: молча поволок машиниста, глядя впереди себя ошалевшими глазами.

– Михалыч, объясни наконец, почему мы по шпалам не пошли? – Помпон уже выдохся и дышал с присвистом. Предложить подменить его – или не поймет?

– Потому! Опасно по шпалам!

Далеко позади, больно врезаясь в уши, просвистели три коротких сигнала поезда.

Мы с Громким втянули головы в плечи. Помпон замер и уставился туда, где мы оставили поезд. Я тоже обернулась. Его еще было видно, наш опустевший состав, он торчал посреди припорошенной степи длинной черной лентой. Сзади к нему медленно подходил другой. Небольшой, один или два вагона, но там тоже люди…

– Успели, – вздохнул Помпон.

– Успеем, если побежим! – рявкнул Громкий. – Три коротких – сигнал вспомогательного поезда! Говорил – не надо было уходить! Сейчас он никого не найдет и угонит пустой состав. А мы тут… – Он бросил свой край простыни и побежал.

* * *

Все, что я успела – это перехватить освободившийся конец простыни раньше, чем это сделает Михалыч. Иначе он бы точно не добежал. Я рванула, уволакивая за собой простыню с машинистом и Помпона. Громкий был уже далеко впереди. Михалыч отстал, но небезнадежно: я слышала, как он хрипит и пыхтит за спиной – значит, успевает. Все нормально.

Можно ли бежать, я себя тогда не спрашивала. Падаль наверняка уже близко, и мы спешим к пустому составу с разных сторон. Мы успеем вскочить. Они не посмеют. А посмеют – мне придется задержаться. В любом случае я уже не могу остановить сотню бегущих людей и направить обратно в степь. И не надо. На поезде быстрее. Надеюсь, дело было только в спящих машинистах, а сам поезд на ходу. Если так, то один из машинистов вспомогательного поезда пересядет в нашу кабину – и поедем. А если все-таки сломан? Только не это, господи, только не это!

На поезд пассажиры бежали дружнее, чем шли к автовокзалу. Каким-то образом по толпе моментально распространился слух, что вспомогательный поезд пришел и мы сейчас уедем. Во всяком случае, все бежали и никто ни о чем не спрашивал. Я все высматривала ту бабульку с девочками: как-то она побежит, но не видела. Вместо этого столкнулась нос к носу с Фиалкой. Он бежал налегке и все еще в степь, а не на поезд. Черт, установка!

Я вцепилась в его руку и, пока Помпон тяжело дышал сзади (ни слова не сказал, что я остановилась, видимо рад был передохнуть), быстренько сняла установку. Доктор-то сам перестроился, его и не гипнозили толком. Надо найти Халка и Крикливого.

– Курсант Фиалка, где остальные?

– Где-то здесь. Проводницу тащат. Витек меня сменил.

– Смени Помпона, он еле дышит.

Фиалка понял и молча забрал у Помпона его край простыни.

Тот прибавил скорости и ушел вперед, только и видели.

Пассажиров не требовалось подгонять. Добрая сотня человек помчались на поезд как в последний раз, а ведь они даже не знали, насколько правы. Чувствовали. (Не хочется думать о другом. О том, например, что людям просто охота ехать с комфортом, а не тащиться ночью по холодной степи.)

Я вглядывалась в темноту. В толпе мне надо найти только двух ненормальных, которые бегут в противоположную сторону. Из-за меня.

– Халк! – Он влетел прямо в меня, волоча край простыни и болтающегося на другом ее конце Витька.

– Ирка, объясни этому, что концепция изменилась и мы бежим на поезд! Тащит меня как трактор. Эй, але!

Я громко щелкнула пальцами перед самым носом Халка:

– Бежим на поезд!

Халк молча развернулся и ускакал, волоча за собой Витька. Безумная ночка!

Я задержалась, высматривая Крикливого, пока он не споткнулся о нашу простыню и не растянулся на земле. Этого вывести из транса оказалось сложнее. Все-таки мерзкий характер проявляется во всем. Больше помогли Фиалкины окрики, чем мои, но ничего: Крикливый вскочил и побежал на поезд вместе со всеми.

Мы с Фиалкой специально притормаживали, чтобы подождать отстающих и убедиться, что все сели в поезд. Фиалка в один момент оказался рядом со мной, и машинист в простыне болтался между нами как опрокинутый парус.

– Устала?

– Нет, хоть ты и не поверишь. Где-то в толпе бабка была.

– Всего одна?

Фиалка был прав: вокруг полно пассажиров, которые бегают медленнее нашего и запросто могут не успеть. Михалыч тоже отстал.

– Не дрейфь, курсант Варшавская, всех погрузим. – Фиалка затормозил и перешел на быстрый шаг. – Пока этот на вспомогательном поезде не увидит нашего машиниста, он может и не поехать никуда. Машинист у нас, все под контролем.

– Думаешь?

– Правды не знаю. Но уверен, что у них там свой устав: пост сдал, пост принял – все дела.

– Он знает, что наш машинист в отключке. Наверное.

– Тогда он должен убедиться, что машинист хотя бы на месте. Наверное.

Справа и слева нас обгоняли бегущие пассажиры. Поезд был уже близко и сигналил, будто поторапливал, а скорее всего так оно и было. Я обернулась. За спиной на добрую сотню метров растянулась вереница черных силуэтов, идущих за нами. Вон Михалыч. Хромает, но идет. А его одышку отсюда слышно. Когда нас обогнала бабулька с внучками, я отчего-то успокоилась и даже перестала думать о Падали, хотя запах выжигал ноздри будто изнутри.

– Смотри-ка! Крысы бросают беспомощных! – Фиалка кивнул куда-то в сторону, и я увидела блестящие форменные пуговицы железнодорожника. На земле, метрах в десяти от нас валялась простыня со спящей проводницей.

– Что ж с ними такое-то, а?.. Погрузим в один гамак – доволочем, если тряпки выдержат. – Фиалка рванул в сторону к своей находке и через полминуты мы уже тащили двоих.

– Пневмония им обеспечена. Взрослые люди, а тащат раздетых на холод! – Нас догнал Михалыч и шел рядом, пыхтя как паровоз. На ходу он расстегивал куртку, чтобы укрыть ею спящих, но не так-то легко было выдернуть ее из-под рюкзака. Михалыч шел, путаясь в рукавах и лямках. И куртку снял только у самого поезда.

Пассажиры садились. Поезд сигналил.

Я смотрела на черный лес впереди: где-то там, возможно уже очень близко, бредет в нашу сторону Падаль. Пока не видно. Люди еще могут успеть уехать.

* * *

Они еще не вышли из леса, но я уже слышала их шаги. Шуршащая до мурашек поступь, будто мыши копошатся под осенними листьями. Они уже близко, и они знают, что мы здесь.

Если машинист будет слишком медлить… У меня закладывало уши и кулаки сжимались сами собой. Люди спешили на поезд, потому что замерзли и хотели домой. И меня тоже пронизывал холод. Именно такой, парализующий, всегда исходит от Падали.

– Так, пионеры, пропускаем старших вперед. – Михалыч шустро взлетел в вагон по лесенке. – Сейчас я кого-нибудь позову и приму у вас груз. Сами наверх не тягайте, спины надорвете во цвете лет. – Он пропал в дверном проеме, по-прежнему темном, а мы с Фиалкой остались ждать.

Люди потихоньку подходили. Все карабкались в последний вагон и уже оттуда расходились по местам. Я пыталась заглянуть за поезд, много ли еще народу не село, а за спиной подходила Падаль. Они спешили. Я чувствовала, как их шуршащая мышиная поступь сменилась широкими стройными шагами, будто они маршируют, только быстрее.

Я обернулась. Не видно. Пока не видно. Сколько у меня еще времени, прежде чем из черной полоски леса покажутся серые подвижные пятна, как вши в волосах. Пять минут? Десять? Мало, мало. Люди должны успеть уехать. Мне еще предстоит как-то отвертеться от курсантов и ускользнуть, да так, чтобы не искали, не ждали… Найти палок для факелов…

– Дед! – Тишина. Занят. Но почему же не пахнет гарью?!

Я запрыгнула в вагон, втащила спящих и Фиалку на буксире, завернула в ближайшее купе и бросила простыню на полку.

– Не выходи, курсант Фиалка! Я скоро! – Соврала.

И демонстративно пошла по коридору в сторону туалета. Конечно, его никто не запер на незапланированную остановку. Открывая дверь, выглянула, убедилась, что Фиалка стоит в коридоре и смотрит на меня: отлично! Закрылась. А теперь – бежим.

Окно поддалось легко, и через секунду я уже бежала по степи прочь от поезда. Пассажиры еще садились, и кто-то поглядывал мне вслед, но это не страшно: сейчас все слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на одну сумасшедшую, которая бежит от поезда, а не к нему. Лишь бы курсанты не увидели. И Михалыч. Торчу здесь на снегу, заметная, как прыщ.

Конечно, я не собиралась в Москву. Дед почти наверняка в лесу, отдувается один, пока я тут прогуливаюсь туда-сюда. Если он оставил меня сторожить поезд, то пора действовать.

Для начала я обежала последний вагон. Еще двое пассажиров. Идут как на прогулку.

– Скорее, отправляемся! – Опять ложь.

Надо бежать в лес, задержать Падаль. Без меня отправятся. Замерзшие озверевшие пассажиры поторопят машиниста только так.

Они грузились быстро, как будто чувствовали, а мне все равно казалось, что поезд не уедет никогда.

Я бежала в сторону леса, но не могла не оглядываться каждые пять шагов.

У последнего вагона тетка штурмовала откидную лестницу, таща за собой чемодан на колесиках, где-то в середине состава грузились еще человек пять. Все. Кажется, все. Лишь бы курсанты не хватились меня раньше времени.

* * *

Отбежав на добрую сотню метров, я чуть притормозила, чтобы поискать палки для факелов. Под ногами тонкий слой снега, торчащая из-под него сухая трава и всякий мусор. А еще меня здорово видно из окон поезда. Я старалась идти по незапорошенной черной земле: такие островки были, но немного, я перескакивала с одного на другой как сумасшедшая блоха. И еще высматривала палки. Найдя подходящую, сняла рюкзак и тут же уселась на землю делать факел.

Сидеть было мокро, но зато меня не так видно из окон поезда. Открыла рюкзак, достала первую попавшуюся майку и здоровенный пузырек смывки для лака. Не знаю, зачем потащила его с собой. То есть теперь-то знаю, а тогда просто сунула в рюкзак, не думая зачем. Все-таки звериная интуиция – великая вещь.

Холодно. Я наматывала майку, а поезд все еще стоял: уснули они там, что ли?! Факел готов. Надо идти дальше.

Запах Падали забивал ноздри. Мы спешили навстречу друг другу, как те пешеходы из задачки, и расстояние между нами стремительно сокращалось. Я бежала в сторону леса, зажав под мышкой единственный факел, и во мне росла уверенность – нехорошая, лживая уверенность камикадзе. Адреналин заставляет поверить в невозможное и бежать одной на целую толпу. От запаха Падали сносило крышу. Хотелось встать на четвереньки, чтобы бежать еще быстрее, но в человеческом теле это неудобно. Казалось, я уже вижу их лица.

Я тогда завопила:

– Я здесь! – И рванула еще быстрее. До леса оставалось добрых пятьсот метров. Поезд еще стоял.

Запах Падали сверлил мозги: так много и так близко. Ломило в костях – казалось, я прямо сейчас обрасту звериной шкурой, не дождавшись полнолуния, и пойду жрать врага.

А обернуться было страшно. Поезд медлил, если бы он отходил, я бы услышала, – нет, он все еще стоял. Падаль шла навстречу быстрой шуршащей поступью, меня обдавало холодом, и я боялась обернуться посмотреть, что там с поездом.

Ничего. Сейчас доберусь до леса, там будет проще: запутаю врага, заставлю разбрестись по одному, по два, а там… И из окна поезда меня не увидят. Чего ж они медлят-то, а?!

– Ир!

Опа! Кто-то попался. И сейчас из-за него пострадают люди. Я встала где стояла. Обернулась. Что ж вы такие дурные, курсанты?! Ну отошла девушка в лесок. Ну и нечего за ней бегать – это неприлично и просто опасно!

За мной бежали три черных силуэта: два побольше и мелкое в хвосте – Витек. Нет, я заставлю их сесть в поезд!

– Курсант Варшавская, ты голову отморозила?! Поезд ждать не будет!

– Так бежим! – откликнулась я и побежала в сторону поезда.

Курсанты тоже побежали: не дураки, знают, что препираться и выяснять, кто почему ушел, можно долго, а поезд и правда не будет ждать. На бегу они, конечно, пытались меня отчитывать, но я помалкивала, чтобы не сбить дыхание.

Лишь бы они успели добежать. Погружу их, если понадобится, потом выпрыгну в окно. Страшновато, конечно, но если иначе не отвертеться…

– Куда тебя понесло-то?!

– Потом.

Никакого «потом» не будет. Я просто погружу их в поезд, дождусь, пока он тронется, и смотаюсь. Мое место здесь. Казалось, что Падаль уже дышит нам в спину. И тогда я обернулась.

За спиной в черной полоске леса уже копошились темно-серые фигуры. Их было отлично видно – и видно издалека. Наверное, это глупо, но я до последнего момента сомневалась, что еще когда-нибудь их увижу. Наша первая и последняя до сего дня стычка была слишком похожа на страшный сон. Я слышала запах, слышала поступь. Я пыталась эвакуировать людей и все равно потихоньку надеялась, что мне кажется. Что я помешалась или сплю. О нет… Горло сжал спазм, пальцы скрючило. Я впилась себе ногтями в ладони, не чувствуя боли, и встала. Не могу бежать от них. Не заставляйте.

Курсанты пробежали еще несколько метров и тоже стали, обернувшись ко мне, один из них крикнул:

– Курсант Варшавская, хорош чудить! Сейчас не время. И я не верю, что ты устала.

Правильно не веришь, курсант Фиалка. Ты наблюдательнее, чем я думала.

– Так точно, сейчас не время. Сейчас нам надо успеть на поезд.

Фиалка стоял ко мне чуть ближе остальных. Я шагнула навстречу и стала потихоньку подстраиваться к его дыханию. Халк с Витьком раздраженно переминались с ноги на ногу:

– Ну, идем, не идем?

– Бежим, курсанты (вдох). Сейчас надо бежать на поезд (выдох).

Я не двигалась с места. Фиалка уже повернулся к поезду и сделал пару шагов, но тут раздался очередной сигнал. Непрошеный свисток поезда, наверное последний, выдернул Фиалку из транса.

– Ну чего стоишь-то, бежим! – Он цапнул меня за руку и поволок за собой.

До поезда оставалось метров сто. Он шикнул перед тем, как закрыть двери, курсанты рванули быстрее. Я успела подумать, что если догоним, мне придется прыгать на ходу из окна, а это только в кино легко, если на скорости. Но лучше все-таки догнать.

Халк с Витьком бежали впереди. Поезд качнулся назад: не успеем! Халк был уже совсем рядом с поездом: лестница убрана, как запрыгивать-то будет? Я видела черный зрачок закрытой двери и серую куртку Халка. Следом бежал Витек, мы за ним. Поезд еще раз качнулся, стукнули колеса. Халк упал вперед и взвыл.

Мне тогда показалось, что он угодил под поезд. Думаю, не мне одной. Мы прибавили скорости (поезд уже отходил) и подскочили к нему.

– Голова на месте, – доложил Витек, перекрикивая стук колес.

Мы подскочили. Халк сидел на насыпи в шаге от уходящего состава и держался за ногу. Колеса стучали оглушительно, но и они не перебивали шуршащего шума шагов Падали. А мальчишки не слышали. Они же люди.

Поезд показал хвост последнего вагона, и до мальчишек дошло:

– Приехали, курсант Варшавская. Из-за тебя мы отстали от поезда. Может, теперь объяснишь, куда тебя понесло?

Я обернулась. В припорошенной степи черными точками торчали силуэты Падали. Около километра.

– Показывай свою ногу, Халк. А вы попробуйте развести костер. И делайте факелы.

– Раскомандовалась! Нет уж, объясни сперва…

Я кивнула на Падаль в степи – и тут же об этом пожалела.

– Люди! А я уж думал, мы одни во Вселенной! – Халк вскочил, ступил на больную ногу – и тут же с воем плюхнулся обратно. Совсем плохо с его ногой. Не уйдем. Не успеем, не сможем. Придется сказать. Надо сказать. Боюсь, они никому уже не расскажут.

– Спокойно, Халк. Это не люди.

* * *

Не помню, что я тогда несла. Вроде рассказывала о своем приключении в лагере минувшим летом: в Интернете писали о пропавших людях, был маленький шанс, что курсанты мне поверят. Еще, кажется, пыталась пересказать им легенду о слуге вампиров, которую дед мне недавно читал…

Мне забивал ноздри запах врага, и руки тряслись. Я должна была бежать навстречу и жечь, жечь Падаль, а не рассказывать сказки смертникам.

Помню, что кое-как мне удалось убедить их разжечь костер, а когда ходячие забегали в поисках хвороста, Падаль была уже в сотне метров от нас. Тогда я подожгла факел и побежала. Халк орал в спину, чтобы я не бросала его, но я не могла оставаться и ждать, пока они подойдут.

Огонь приятно согревал руку. За спиной орал Халк и суетились Фиалка с Витьком, отыскивая сухой хворост. А меня оглушали шуршащая мышиная поступь и запах. Они шли мне навстречу, тесно, как бараны в стаде, и мне опять хотелось встать на четвереньки, чтобы бежать быстрее.

– Дед! – Опять тишина.

Падаль приближалась – огромное серое пятно на белом снегу, какая гадость! Три, два, один!

Я влетела в толпу, метко мазнув факелом двоих или троих. Кто-то вскрикнул, на секунду в ноздрях вспыхнул запах паленых волос – и тотчас пропал. Ветрено. С разбегу не подожжешь. Те, что были справа, отпрянули от факела как стая мелкой рыбы. А слева на меня обрушился удар.

Они очень сильные, эта Падаль. В рукопашной, да еще в человеческом теле у меня шансов нет. Перед глазами тотчас поплыли разноцветные круги. Я успела подумать, что давненько не видела их так близко и что это не сон, все-таки не сон. За ударом последовал второй, третий. Припорошенная степь расплылась перед глазами в радужное бензиновое пятно, и я поняла, что проиграла.

* * *

Очнулась я от воплей. Я лежала на земле, а Падали рядом не было.

Халк безобразно голосил надо мной что-то вроде «Пусть идут сюда, я их встречу!». Жив. Идиот хромой.

Я вскочила. Падаль успела отойти метров на пятьдесят от меня, еще столько же отделяло ее от людей. На рельсах, поджав больную ногу, стоял Халк и швырялся камнями.

Мой факел лежал на снегу бесполезной потухшей палкой. Я подхватила его и побежала вперед.

– Халк, беги!

Знала, что не побежит. Не сможет. Зато Падаль, услышав голос, на секунду отвлеклась на меня и замедлила ход.

Я бежала, нашаривая в кармане зажигалку. Чтобы снова поджечь эту мокрую тряпку, придется повозиться, а у меня нет времени. Нашла. Чиркнула. Раз-другой, мокрая тряпка не хотела гореть. К тому же мне в ногу прилетел камень. Спасибо, Халк. Еще несколько секунд я буду хромать, а у нас с тобой нет этих секунд. Фиалки с Витьком я не видела, и где они – боялась думать.

Я нагнала их уже в десятке шагов от Халка. Тогда же наконец кое-как занялся факел. Армия в серых одеждах с капюшонами, надвинутыми на лицо, как у монахов в кино. Их было штук двадцать. Сероватые лица и худые пальцы, готовые в любой момент вцепиться в горло и не отпускать. Я хлестнула огнем кого повезет, и в меня опять прилетел камень.

– Вы че, не поняли?! Отвалили от нее быстро! – Халк стоял на путях как памятник курсанту, не наступая весом на одну ногу, и швырялся камнями. Один из кусков Падали тут же устремился к нему.

– Ну давай иди сюда – или трусишь?!

Господи, можно я его цапну! Станет пушистый и красивый, совсем как я, даже еще лучше. Будет выть на луну и поймет наконец, что такое Падаль!

Я подумала, что так мне и пришлось бы поступить, будь на мне сейчас звериная шкура. Может, и Фиалку с Витьком спасла бы. Я их не видела.

Я тянула носом, боясь услышать запах крови, но зря: запах Падали заглушал все остальные. Еще я звала их. Знаю, что бесполезно, знаю, что большинство людей глухие как стена, если их долго не дрессировать – как Кильку. Но я не могла не звать. И не могла забыть, как выглядит человек, попавшийся Падали.

«Ни кровинки в лице» – это самое подходящее. И никакой возможности встать или пошевелиться. Говорят, это больно, но тот парень, которого мне доводилось видеть, не жаловался. И наивно просил добить его, пока он не вскочил и сам не стал Падалью. Нет. Оборачиваются такие люди долго, если вообще выживают. Я не знаю, выжил ли тот. Я боюсь этой правды. Малодушно, но честно. Он был слишком хорошим человеком, чтобы стать Падалью.

Я звала Фиалку и Витька, а сама размахивала факелом, отбиваясь от серых узловатых рук. Почти каждый целился вцепиться в горло, один или двое попытались ударить, но я уворачивалась.

Меня оглушал их запах и эта мышиная поступь, но я расслышала, как скатываются крупные камешки с путей: кто-то спускался по насыпи. Затем послышались шаги: человеческие, торопливые, кто-то бежал, громко чавкая по мокрому снегу. У Халка нога, он не побежит.

Я не смотрела туда, чтобы не отвлекаться от Падали.

Шаги человека приближались. Я все-таки подняла глаза. Фиалка. Живой!

Он бежал прямо к нам, и пара кусков Падали уже потянулась ему навстречу. Я крикнула «Курсант, назад!» – зная, что напрасно. Этот придурок притормозил рядом с Халком и нагнулся за камешком.

Этой секунды хватило. Кусок Падали подскочил, вцепился в Фиалку двумя руками и притянул к себе.

Я успела. Я влетела между ними двумя, тюкнув обоих лбом в переносицу, и сумела оттолкнуть Фиалку:

– Убегай уже! Видел?! Убегай и делай факелы!

В этот раз он меня послушал – развернулся и помчался прочь.

Тогда-то мне и стало страшно. Тот, у которого я отбила Фиалку, еще не понял, что произошло, и я успела его оттолкнуть на ходу. Ткнула факелом второго, выронила…

Третий сразу вцепился мне в горло. Я автоматически схватила его за руки, но оторвать их от себя – все равно что пытаться разжать тиски двумя пальцами. Они очень сильные. Одна радость: хоть кусать меня не будут. Я невкусная. Им подавай людей. Ногой я пыталась поддеть его под коленки, надеясь вывести из равновесия, но стоял он плотно. Уже темнело в глазах, когда я услышала резкий свисток поезда.

Он на секунду ослабил хватку, и я успела. Подсекла под коленку, подтолкнула в плечо, и мы кубарем покатились по земле, прежде чем над нами застучал поезд. Я даже успела вскочить и отбежать на несколько шагов, но другие куски Падали были рядом.

Они окружили меня полукольцом, впереди все еще ехал поезд. Надеюсь, Халк успел отойти?

Курсантов было не видно. Нас разделял движущийся поезд. Я надеялась, что все трое остались по ту сторону рельсов.

– Делайте факелы. А еще лучше – бегите. Но на это я уже не рассчитываю.

Тишина. Глухие люди. Мне показалось, я вижу огонь: кусочек пламени мелькнул где-то сбоку и пропал. В затылок мне прилетел удар будто булыжником, кто-то из Падали схватил меня за горло, и, кажется, только это не давало мне упасть. Перед глазами опять поплыли веселые разноцветные круги, и я подумала, что второй раз мне уже не повезет.

* * *

Очнулась я от трелей полицейского свистка. Надо мной стояло низкое небо, без звезд, но все еще черное. Тепло. За головой потрескивал огонь, чиркала зажигалка, совсем рядом перекрикивались люди и, не затыкаясь, заливался свисток. Не показалось. Несколько секунд я лежала, пытаясь сообразить, что вообще происходит, пока не умолк свисток и женский голос за головой не крикнул:

– Проснулась!

Господи, это еще кто?!

Свисток взвизгнул опять, и я запрокинула голову. В полуметре от лица разгорался костер. Рядом грелись ноги в огромных валенках. У самых носов болтались полы шинели кого-то из курсантов. Я увидела кусок форменной юбки, форменный рукав, руку, бросающую в костерок горящую бумажку. Повернулась. Проводница. Не наша, из другого вагона, но я ее видела спящей. Сидит, укрытая шинелью кого-то из курсантов, в запасных валенках кого-то из курсантов (что-то я не видела на мальчишках такого ужаса), разжигает костер и не переставая дует в свисток. Это правда какой-то безумный сон.

Сырые ветки и бумага потихонечку занимались. Совсем рядом валялись выпотрошенные рюкзаки. Из ранца Фиалки торчали тетради с танками на обложке. Проводница порвала одну из них и бросила в костер.

Потом настала очередь моего рюкзака. На свет посыпались майки с волками (у нас, у уродов, свой юмор. А уж какой юмор у наших мамочек!), книжка (не трогай, положи, убью!), прозрачный кисет с щеткой-пастой-расческой и здоровенным пузырьком смывки для лака.

Проводница молча оценила находку и стала рвать в лоскуты простыню с печатями РДЖ. Рядом с ней еще лежала пара сырых веточек, и я догадалась, для чего она их оставила. Вот тебе и глухие люди. Хотя про костер и факел я столько орала вслух, что трудно не услышать.

Еще она не переставала дуть в свисток. У меня уши заложило, и мальчишек я увидела уже в тишине.

Они стояли к нам спиной (Фиалка без шинели) и держали на вытянутых руках по факелу. Этакие памятники олимпийцам посреди степи. Огоньки факелов поглощали свет, и я не видела, что там дальше. Зато знала.

Голова еще гудела, но это скоро пройдет. Я подгребла на четвереньках к проводнице, отобрала недоделанный факел.

Еще полоску ткани с казенной простыни, брызнем сверху смывкой для лака, подожжем…

Костер затухал. Сырые ветки, к тому же мало. У ребят небось не было времени бродить по степи собирать хворост. Странно, как это успели набрать! Проводница ничего не сказала про отобранный факел (она все еще дула в свисток), положила на колени еще одну палку и продолжила рвать простыню. Она что, думает, ее трели отпугнут Падаль? Скорее просто боится.

– Вас, что ли, в степи бросили? Когда все спешили на поезд?

– Не знаю. Ко мне кто-то зашел и попросил чаю. А потом я проснулась в степи на простыне.

– Кто зашел?

– Не видела. Стояла спиной, а потом отключилась. Замерзла. Что вообще происходит? Где поезд, кто это?

– Это мы! – подал голос Халк. Кажется, он всегда весел и всем доволен. То ли характер ангельский, то ли идиот. – Спасибо, что перестали свистеть, нервирует очень. – А это, – он кивнул в темноту, – боится огня. Поддерживайте огонь.

– Ветки сырые и мало…

Я молча встала и пошла к мальчишкам. Падаль стояла полукругом, не решаясь подойти к нашему жалкому костерку. Он освещал их лица, и я в очередной раз подумала, что Падаль ведь тоже были людьми. Вполне человеческие лица, только цвет выдает и эти мутные глаза. Фу.

За спиной проводницы была насыпь и пути, один или два черных силуэта торчали прямо на рельсах, но к нам не спускались. Мальчишки стояли спиной к костру, вытянув перед собой факелы, и это не давало Падали приблизиться. Я встала к ним и тоже вытянула вперед руку с факелом.

Огонь осветил сероватый капюшон, надвинутый по самые брови. Близко. Очень близко. В носу давно поселился запах Падали, но зрелище дало новый толчок моей ненависти. Он стоял в полуметре от моего огня, надо быть ненормальной, чтобы не ударить.

Я сделала выпад, как будто дерусь на шпагах. Падаль взвыла, отпрянула, но все зря: огонь мазнул по краю капюшона, коротко вспыхнул и погас, оставив бахрому обугленных ниточек.

– Не зли их!

Еще чего! С другой стороны ко мне приближались сразу двое. Посмотрим, может у этих одежда лучше горит? Я взмахнула факелом, но они тотчас отпрянули в темноту.

– Прекратите! Мне страшно! – Проводница.

– Мне тоже. Поэтому их надо сжечь.

Вместо ответа проводница опять засвистела в свой свисток. Я оглянулась на нее всего-то на пару секунд – и сзади тут же вцепились в мое плечо.

– Ты еще жива?! – У него был обесцвеченный стариковский голос, тихий и низкий, как из-под земли.

Я ткнула факелом наугад, вывернулась из захвата и ткнула еще и еще. Он был выше и сильнее меня, но вид огня его пугал. Одежда на нем, старая, засаленная, занялась почти сразу. Он упал на землю и стал кататься.

Сыро. Скупой осенний снег и грязь легко затушат огонь. Ну уж нет!

Я метнулась к костру и раньше, чем проводница успеет возразить, цапнула из рюкзака смывку для лака. Умри, Падаль! Весь флакон я вылила ему на одежду и ткнула факелом.

Теперь отлично горело! Он визжал и катался, а одежда на нем полыхала, пламя вздымалось на добрых полметра, а он выл, выл. Проводница свистела. Мальчишки ругались в голос, как положено курсантам, но из-за свистков и воплей их все равно было плохо слышно. Я убила Падаль! И никто и ничто не могло омрачить моей радости.

В ушах метались разноголосые вопли: вой Падали, свисток, ругань мальчишек. Я стояла оглушенная и абсолютно счастливая. На черном небе – ни звездочки. Степь. Еле живой костерчик у меня за спиной – и огромный костер у меня в ногах.

– Курсант Варшавская! – Фиалка подскочил и стал пинать Падаль ногами. Кажется, он пытался ее затушить, гуманист несчастный.

– Не смей! Ты еще не понял, кто это?! – Я отдернула его за шиворот – и вовремя: на нем уже занялась форменная штанина. Я с удовольствием прихлопнула пламя ногой так, что Фиалка взвыл, и объяснила для маленьких: – Либо ты – либо тебя. А не тебя, так еще кого. Это Падаль, понимаешь?

Курсант сидел на земле, ошарашенно уставившись на костерчик из Падали. Проводница еще дула в свисток, Витек с Халком отбивались чуть в стороне, им было не до нас. А может, они специально не смотрели на полыхающую Падаль – зрелище не для впечатлительных.

– Прости. Не так-то легко на это смотреть. А уж понять…

– Это точно. Я и сама еще толком не осознала.

– Мне кажется, это все страшный сон.

– Хорошая мысль, курсант Фиалка. Давай так и считать.

– Ты только проводницу не убивай. А то мне самому уже хочется. – Ну вот, юмор вернулся, пациент будет жить.

Уже потянуло жареным, когда все смолкло. Оглушительные вопли сменила оглушительная тишина, даже огонь не потрескивал. Падаль тихо стояла в метре от нас, не решаясь напасть. Видели, что бывает с теми, кто лезет к нам?! Видели, видели?!

– Убила! – охнула проводница.

– Я ее сейчас убью, – буркнул Фиалка. – Курсант Варшавская, это было наше последнее горючее. Факелы гаснут, и костер…

– От этого грейся! – Я кивнула на тлеющую тушку Падали.

Да, я злилась. Да, я опять накосячила. Потому что дала волю зверю. Тут уж гордиться нечем.

– Ой, я там бурелом видела! В канаве на той стороне. И ветра там нет – если бы нам удалось его поджечь…

– Уверены? Со сна и не такое покажется.

– Есть, есть, я тоже видел.

– Тогда надо прорываться.

– Если мы отойдем от костра…

– Опасно, знаю. Но костер скоро потухнет…

– Я боюсь.

– Тогда оставайтесь с Халком и Витьком. Идем, курсант Варшавская, разведем новый костер. – Фиалка повернулся к Падали спиной и пошел.

Ой, довыпендривается!

На ходу он цапнул пачку тетрадок из своего рюкзака. Я пропустила его вперед метров на десять, ведь Падаль обязательно потянется за мной. И пошла.

Факелы еще горели. Я спиной слышала, как Падаль оторвалась от костра, где мы оставили Халка, Витька и проводницу, и потянулась за нами. Обернулась. Они шли быстро, наши догорающие факелы не очень-то их пугали, они видели, как нелегко мне пришлось с первым, да и просто, как я, чуяли врага и не могли оставаться на месте. В этом мы похожи, хоть мне и думать о таком противно.

Зашуршали мелкие камешки на путях, Фиалка исчез за насыпью. Я, чуть подождав – за ним. Падаль уже холодила мне спину. Про людей говорят «дышит в затылок», а эти… Падаль и есть. От них исходит холод. Противный, пронизывающий. Я обернулась и ткнула факелом. Мимо. Падаль отпрянула, но ненадолго. Они знали, что я с моим огоньком могу быть опасна, но только до тех пор, пока огонек горит. Потом я стану легкой добычей, почти такой же, как все люди.

– Нашел! – из-за насыпи позвал Фиалка.

Оставлять его было нельзя: любой из Падали может передумать насчет меня и пойти жрать не таких агрессивных людей. Идти тоже не лучшая идея – ведь они увяжутся. Если мы не сумеем поджечь бурелом…

Я рванула через насыпь, в надежде, что Падаль хоть чуть приотстанет. Канаву с буреломом я заметила почти сразу, благо Фиалка уже колдовал там с огнем и своими тетрадками. Я скатилась в канаву, оставив Падаль шагах в пяти за собой, и тут же получила в руки тетрадь:

– Накалывай на ветки и поджигай.

Падаль уже топталась наверху. Я разорвала пополам толстую тетрадку, по физике вроде, пока накалывала на ветки, успела разглядеть чертежи. Мелкие ветки были сухие и занимались почти без всякой бумаги. Толстые я щедро украшала физикой, поджигала от факела и молилась, чтобы дело пошло. Фиалка действовал шагах в пяти от меня, и у него в руках все горело.

– Угорим.

– Не должны.

Не знаю, какие такие законы физики помогли нам тогда, но бурелом загорелся довольно быстро, если учесть, что у нас не было горючего – только бумага, зажигалка и много в меру сухого дерева. Под ногами хлюпала грязь, а наверху стоял угрюмый сероватый хоровод, и от его холода я не могла согреться даже у такого огромного костра. А вот Фиалка покашливал, хотя и орал, что не угорит.

– Думаю, теперь сама справишься. Поджигай дальше, я пойду за остальными. – Он поднял голову, взглянул на Падаль у ямы. Похоже, мы в западне.

– Нет. Они не подпустят вас к канаве. И тебя не выпустят. Они только и ждут, чтобы мы вышли.

– Тогда будем прорываться. – Парой ударов ноги он отломил горящую ветку выше собственного роста и поднял над головой. Псих! – Пока, курсант Варшавская. С тобой было не скучно.

Я потеряла, наверное, полминуты, пока просила подождать и отламывала себе такую же ветку.

Фиалка бегом выбрался из канавы, держа огонь перед собой, и влетел в Падаль как в стену. Ветка оглушительно хрустнула, и добрая ее половина скатилась обратно в канаву. Кто-то из Падали взвыл, но не загорелся. Фиалка стоял перед этой неживой стеной с едва тлеющим огрызком в руках. Невидимый удар – и огрызок полетел в канаву.

* * *

Он мазнул меня по лицу, этот огрызок, и я вспомнила, зачем я здесь. Свою ветку я с размаху швырнула в толпу, выскочила сама, походя спихнув Фиалку обратно в яму. Моя брошенная ветка разлетелась на куски, как снаряд. Судя по воплям, кое-кому досталось. Падаль отпрянула. На земле валялось несколько горящих обломков моей ветки. Я схватила один и погналась за ближайшим куском Падали.

Этот занялся быстро – все-таки многое зависит от материала, из которого сшита одежда. Он вспыхнул как предыдущий, упал на землю и катался, но вокруг была насыпь грунта и рельсы – это тебе не мокрый снег.

– Курсант Фиалка!

– Я! – Он догонял меня, так быстро размахивая очередной горящей веткой, что вокруг него в темноте плясали огненные обручи.

– За шиворот уронишь, балда!

Он обошел горящую Падаль (остальные стояли близко, но пока не нападали) и скатился по насыпи ко мне.

– Еще один, а? Страшный ты человек, курсант Варшавская. Может, объяснишь, что вообще происходит?

– У наших огонь погас, вот что.

Из темноты к нам бежали увешанный рюкзаками Халк и проводница, путаясь в шинели. У них не было огня.

* * *

– Ты сам сказал, что это сон, курсант Фиалка. Вот и представь, что это сон. В реальность происходящего мне и самой не верится. – Мы вчетвером торчали в канаве у горящего бурелома, кашляли, старались увернуться от дыма, но все равно кашляли.

Падаль не отставала. Молчаливые черные фигуры возвышались над краем ямы. Их было уже вполовину меньше, чем несколько часов назад. Когда они подходили слишком близко, мы брали горящую ветку и поднимались навстречу. Больше всего мне хотелось выскочить и спалить всех сразу, но люди потянулись бы за мной – опять риск. Хватит уже рисковать.

– Представь, что ты спишь, курсант Фиалка.

– Прости, не могу. Я уже успел замерзнуть, обжечься, немного угореть и получить по башке. – Халк молча ущипнул его. – Во-от, и это успел! Какой же это сон?

– Паршивый, – буркнула проводница. – Я правда спала? Ничего не помню.

– Правда. Что ели, что пили, помните?

– В том-то и дело, что ничего. Не успела, забегалась. Когда этот пришел, я шла с пустым стаканом к титану.

– А потом?

– Он подошел со спины, попросил чаю… И я проснулась в степи.

– Вот! Я не сплю, и она не спит. Ведь это все правда, курсант Варшавская?

Я уже подстроилась к Фиалкиному дыханию. Наверное, это подло, но опыт показывает, что лучше так. Я не могу заставить его забыть все это, тем более что Падаль еще здесь, а наш бурелом когда-нибудь догорит. Все-таки заставить его поверить, что это сон, наверное, можно.

– Сны бывают разные, курсант Фиалка. Бывают очень реалистичные сны, когда видишь себя в своей комнате, в своей кровати, со своей ссадиной на ладони – а из твоего телика лезет девочка из «Звонка». Бывает еще гипнотический сон, там и не такое случается.

– Напоминаю: я замерз, угорел…

– Во сне это тоже возможно. Даже наоборот: ты по жизни замерз и угорел, а услужливый мозг придумал тебе интересный видеоряд с огнем и неведомыми тварями.

– Это получается…

– Скорее всего, мы отстали от поезда и дрыхнем в степи у костра.

– Значит, они не опасны?

– Еще как опасны! Думаешь, как умирают во сне? В основном от бытовых причин: замерзают, угорают, инфаркт какой-нибудь. Но сон при этом будет примерно такой. – Я показала на Падаль, стоящую вдоль бортов ямы. – Мозг так подает сигнал, что у тебя проблемы. И если проснуться ты почему-то не можешь, решай их во сне.

– Типа самовнушение…

– Оно самое.

– Знаю, читал. Но все равно не верю.

Я заметила, что вокруг стало больше дыма. Последние язычки пламени были еле видны сквозь эту завесу.

– Догорает. Уходить надо, иначе накроют нас в этой яме.

– Я первый. – Фиалка выломал ветку (еле тлеющую, зато большую).

– Да погоди ты!..

Поздно. Он уже бежал наверх.

Тогда я рванула следом. Одновременно боялась упустить из виду проводницу и Халка с Витьком. Они мешкали, и мы отстали: Фиалка выбрался первым. Я кричала, чтобы он подождал, но он упрямый.

Двумя прыжками я выскочила из ямы и увидела только белую припорошенную степь. В шаге от меня стоял Фиалка с догорающей веточкой.

– Смотри, курсант Варшавская, помогло! Ты сказала «сон» – и они исчезли.

Исчезли. Значит, скоро рассвет.

26 октября (утро)

Первым делом я попыталась дозваться деда. Он по-прежнему не отвечал, и это уже было паршиво. Я вспомнила его вчерашнюю болезнь и все думала: может, не в Падали дело и не в его нежелании ехать? Может, я была права и дед правда стал человеком? И поэтому не может мне ответить. Нет, люди способны и не на такое, но в минуты слабости о телепатии нечего и мечтать. Может, он не нашел меня и заблудился в степи? Может, со всеми едет сейчас в Москву с машинистом вспомогательного поезда, просто я проглядела его в суматохе?

Мы шли в сторону пригорода, в надежде найти тот автовокзал.

– Лично я замерз. – Фиалкина шинель была на проводнице, которая тоже выглядела синеватой. Сам Фиалка натянул все наличные свитеры, свой и наши с Халком и Витьком, и все равно стучал зубами.

– Да мы уже полпути прошли. Главное – не петлять. – Халк хрустел ногами по стеклянной заледенелой траве и на нас не смотрел. Паршиво, когда у Халка портится настроение.

– Рассвет.

– А ты боялась! – Фиалка старательно делал веселый голос, хотя какое там веселье!

– Из-за деда киснешь?

– Да.

– Ты его так и не видела? Ну значит, сам тебя найдет, не маленький. Просто телефон в вагоне оставил, ты сама говорила.

– Угу.

Халк деловито листал карту в телефоне:

– Если не заблудимся, через часик уже выйдем к автовокзалу, а там автобус до Крюкова – тебе же в Зеленоград надо? А мы там пересядем на электричку и к обеду будем дома…

– Сожрут меня без деда в том Зеленограде. – Я, конечно, выдумывала, но это со страху. Я вспомнила вдруг, как засыпала ночью. Мне все казалось, что деда гипнозит этот Андреич, и я не могла понять зачем, может, мне это снилось. А если нет?

Если нет, то Андреич очень сильный, раз у него получилось обдурить деда. Чего он от него хотел? «Иди вперед» – размытая установка. Этак дед кругосветку пешком совершит, если поддался. Андреичу надо было сплавить деда с поезда – зачем? Может, он что-то знал? Все-таки пассажиров в поезде вызывающе мало, садилось больше. Если допустить, что Андреич в курсе (интересно, откуда? а я откуда?), то получается, он ходил по вагонам и выгонял людей, как умел, до того, как случится нападение. Выгнал сколько успел и смотался. Так. А меня почему не выгнал и курсантов? Я в курсе, что преподы недолюбливают подростков – но не настолько же! Или все-таки Андреич тут ни при чем, во всем виновата интуиция, а гипноз приснился? Или был гипноз, но не для того, чтобы спасти?

– Чего зависла, Ир?

– Вы не спали, когда Андреич ушел? Ну, этот, сосед? Не заметили, где вышел?

– А он и не вышел. Со всеми по степи бегал, проводниц таскать помогал. Потом уехал, наверное. Вы просто разминулись. Зачем тебе?

– Да так…

* * *

До автовокзала шли молча. Когда впереди показались его голубые крыши, Фиалка дернул меня за рукав:

– Курсант Варшавская, прибыли!

– Ага…

– Ой, там не Катька ли с матерью? – Халк показал далеко вперед, где на одной из остановок торчали из толпы две рыжие макушки.

Похоже, он был прав. Я даже не стала гадать, как они там оказались, обрадовалась, что живы.

– Веселее, курсанты! Скоро будем дома. Спасибо, что выжили.

Мы рванули к автовокзалу.

Катька. Правда она. Я так ей обрадовалась, а она сидела с кислой миной и стучала зубами. Давно, видать, сидят.

– А вы здесь как?

– Машинисту стало плохо. Вспомогательный поезд пришел, но мы от него отстали.

– А… А меня одна злая женщина выдернула из-под одеялка и выкинула на холодную платформу с воплями «Проехали, проехали!». Она еще кое-что кричала, что мне говорить нельзя, но думать-то не запретишь! Хоть бы уточнила, какая станция!

– Катерина, я уже извинилась. – Катькина мать держала посиневшими пальцами стакан кофе, но он не грел. Губы у нее тоже были синие. – Я была уверена, что мы проехали: черт его знает, что на меня нашло. Поезд, говорите, встал? Давно?

Халк, сбиваясь и размахивая руками, принялся ей описывать, как поезд остановился посреди пути, как мы сообразили, что платформы нет, как узнали про машиниста и боялись, что нас догонит следующий поезд. Как отважные курсанты проникли в кабину, доложили диспетчеру и эвакуировали пассажиров, как все это оказалось напрасным… Про стычку с Падалью он промолчал. Надеюсь, это оттого, что моя установка сработала.

Катькина мать кивала, а я все думала о звериной интуиции.

– Так вот откуда эта толпа, слышишь, Катерина! Их просто довезли до следующей станции. Так что нас бы все равно ссадили.

Я сначала не поняла, о чем она, а потом пригляделась и увидела кучу знакомых лиц. Все, кто должен был ехать в Москву, оказались здесь и уже распределились по остановкам. С газетами, пластиковыми стаканчиками (вокруг было полно кофейных автоматов), как будто ничего не случилось и не было этой жуткой ночи. Выходит, их просто довезли до следующей станции, откуда до автовокзала ближе. Почему? Машинист вспомогательного не смог вести поезд дальше? Или поломка все-таки была?

– Я думал, они до Москвы поедут!

– Я тоже так думал, молодой человек. – Роман Андреич. С чемоданом и пластиковым стаканчиком. – А нас высадили на следующей станции, причем дежурного на месте не было. Машинист велел самим добираться до автовокзала, уж и не знаю, что там у него случилось. Бардак.

– А команда поезда где? – спросила проводница.

– С этими все в порядке. Я уходил, они уже просыпались, но их все-таки хотели отправить в больницу.

– Тогда и я поеду. – Проводница растолкала народ на остановке, села, переобулась в легкие туфли, вернула Фиалке его шмотки. – Тут недалеко. В автобусе не замерзну. Спасибо, что не бросили.

Мы и сказать ничего не успели, как она ушла быстрым шагом на другую остановку и вскочила в автобус.

Утро наступало. Мне уже самой начало казаться, что этой ночи не было…

– Ира, тебя дедушка не нашел? – Роман Андреич. – Мы выходили на станции, потом я пошел в вагон-ресторан, а он к тебе. А после я его и не видел в этой суматохе.

– И я.

– Ты в толпе хорошо смотрела, нет его? Может, еще там, у поезда остался? Тебя ждал?

Этого я тоже боялась.

– Звонила?

– Он телефон оставил в купе. Если бы сам был в поезде…

– Значит, сам позвонит. – Андреич отвернулся и, близоруко щурясь сквозь очки, рассматривал карту на стене остановки. – Так вот мы где! – Он сказал это так громко и удивленно, что даже Катькина мать заулыбалась. – То-то я смотрю, место знакомое! У меня на ближайшей станции друг работает. А я там только что был, да не узнал место. Только сейчас, по остановке. – Он выжидающе посмотрел на меня, но я смолчала. Сперва сама не поняла почему, а потом дошло.

– Здорово! – обрадовался Халк. – Значит, вы можете позвонить ему и спросить про Иркиного деда.

Андреич с готовностью полез в телефон, набрал и несколько секунд держал трубку у уха с умным видом.

– Не берет. Работает же, я тоже на лекциях телефон отключаю. Эх, жалко! – Он смотрел на меня, но я молчала. Кто хочет помочь, тот помогает. Даже если его не очень-то просят. Андреич намекает, что может, но явно не предлагает помощи. Ему надо, чтобы я попросила сама. Может быть, и от вредности характера. Но есть и другой вариант. В любом случае Халк отрабатывал за меня:

– Ерунда, можно поехать на станцию и связаться с ним по радио. Она ведь и правда недалеко? Хотите, мы с вами съездим. Ирка, ты что, уснула? Это ж твой дед!

– Она еще не пришла в себя после бессонной ночи. – Замолчал. Он не уговаривал, вот в чем штука. И не предлагал.

В такой ситуации даже самый занятый взял бы меня за шиворот и потащил выручать деда, мало людей по-настоящему бесстыжих. Этот молчал. Не отпирался и не уговаривал. Ему было важно, чтобы я напросилась сама. И против Халка он, кажется, ничего не имел. Непрост старичок Роман Андреич! Но чтобы узнать, чего он хочет, придется подыграть.

– Ой, правда! – Я притворилась, будто только что вынырнула из своих мыслей. – Роман Андреич, съездим, а? Вдруг он еще там и меня ждет?

Чему я так и не научилась, так это плакать по заказу. Обычно их приходится сдерживать. Ну да и так сойдет, тем более что мальчишки меня поддерживали.

– Поехали, Роман Андреич, правда! А мы вас потом проводим. – Фиалка приподнял тяжеленький чемодан старичка. – У нас все равно выходной!

– Едем, я разве сказал «нет»? Хотя дежурного по станции я не видел. А если он все-таки на месте, то вряд ли обрадуется такой куче народу… – Значит, мальчишек он брать все-таки не хочет! Ему зачем-то нужно, чтобы я поехала с ним на станцию.

Вообще-то я боюсь преподавателей, но вряд ли он меня туда заманивает, чтобы ставить двойки. А что нужно непростому старичку, можно выяснить только опытным путем. Физически я сильнее, он не вооружен, если не считать ножа для бутербродов…

…Веревочка в кармане есть, ух ты! Сквозь карман засаленного пальто я бы ее не унюхала, да еще в человеческом теле, но именно сейчас карману вздумалось оттопыриться, и я ее увидела. Обычная бельевая, ничего особенного, правда? Все преподаватели носят в кармане веревочку. И, наверное, мыло.

– Ничего, мы на улице подождем, – спокойно сказал Фиалка. – Мы с вами.

Второй раз Андреич не стал возражать. То ли что-то почувствовал, то ли я себе все выдумываю.

Мы быстренько простились с Катькой и побежали догонять автобус, который шел до ближайшей станции. Андреич показал неожиданную резвость: обогнал курсантов метра на три и первый вскочил в уходящий автобус. Я держалась рядом, но в последнюю секунду сообразила, что сейчас может произойти, и специально отстала, дожидаясь мальчишек. Только тогда Андреич встал в дверях, чтобы водитель подождал нас.

– Ну вы и бегаете! – За Халком закрылись двери.

* * *

Всю дорогу я строчила эсэмэски Машке и дядь Леше, чтобы не бегали нас встречать. Рассказала, конечно, все, как было. Куда еду теперь – промолчала, а то, чего доброго, сбегутся все мне на выручку. Сказала, что дед забыл телефон, чтобы на него не трезвонили, и что добираемся на перекладных, когда приедем, тогда приедем. То, что дед пропал и я понятия не имею, где он, я пока не стала писать. Нет, звать его я не перестала.

Один раз он откликнулся. Но от этого было не легче. Все, что мне удалось расслышать, – это односложный приказ, как будто отданный не им. Сейчас он велел: «Иди». Чего «иди», куда «иди»? Сам туда иди. Дед жив, но что-то с ним не так. Пока мне этого хватало.

Мальчишки тоже прилипли к телефонам. Похоже, Андреичу это не нравилось, но он помалкивал. Когда стали подъезжать к станции, Андреич сказал:

– Выходим!

Мальчишки (они стояли в проходе) протиснулись к дверям, все так же уткнувшись в телефоны. Сам Андреич не двинулся с места. Я сидела у окна, он рядом, поэтому вставать я тоже не спешила и уже догадывалась, что сейчас будет.

Автобус встал, двери открылись, и мальчишки, не отрываясь от телефонов, выкатились на остановку. Я еще могла им крикнуть, выскочить, оттолкнув Андреича, – но зачем?

Никакого друга на станции нет, это уже понятно. Андреичу нужно, чтобы я поехала с ним без мальчишек. А мне нужно узнать зачем, я очень любопытная тварь. Мальчишки хорошая компания, и расстаемся мы по-дурацки, но они люди, и приключений с них на сутки, пожалуй, хватит.

Уже когда двери закрылись и автобус отъехал, Фиалка поднял голову от телефона и оглянулся, ища меня. Дальше я их не видела.

Андреич вскинул брови (странно я реагирую), но ничего такого не сказал. Спросил:

– Давно их знаешь?

– Часа на два дольше, чем вас.

– А такое впечатление, что друзья.

– Угу.

– Да найдем мы твоего деда! Я просто подумал: мы поедем прямо домой к моему другу со станции и там его дождемся. Сразу все узнаем: видел ли он твоего деда и где он. Во время работы он все равно на телефон не ответит, а дежурного на станции нет. Так чего время терять. Живет он недалеко… Ты же хочешь найти деда?

– Угу.

Он сидел прямо, вытянувшись на автобусном сиденье, как прилежный первоклашка за партой. Он смотрел на меня, но сквозь меня, и давно подстроился к дыханию, а я и не заметила. Триста шестьдесят пять на…

Кажется, все еще 26 октября

За головой упало что-то тяжелое. Я открыла глаза. Темно. Темно, хоть глаз выколи. И холодно. Я сижу на земле, но мерзну не от этого. Понизу бежал этот пронизывающий холодок, какой я ни с чем не спутаю. Падаль! Здесь, в темноте, она властвует.

Я вскочила с криком «Огонь погас!», как будто сейчас из темноты канавы мне ответят курсанты и проводница. Темно. Их нет. Мы ведь уже выбрались из той ямы. А Падаль по-прежнему рядом. И по-прежнему темно, хоть я и помню: было утро.

Утро, автовокзал, курсанты, автобус, Андреич. Он мне что-то бухтел, и я отключилась. Какой же он сильный гипнотизер!

Шагнула в темноту – и споткнулась. Ватные ноги не слушались – долго же я провалялась тут, что затекло все на свете! Потихоньку села и всматривалась в темноту: и куда он меня приволок, этот Андреич?!

Темно.

Не вставая, я стала ощупывать пол и стену за спиной – гладко, холодно. Бетон или что-то вроде. И темно, темно. Похоже, сюда вообще не проникает солнечный свет. Будь хоть самый маленький лучик, зрение зверя ухватилось бы за него – и получилось бы ночное видение. Здесь – ничего. И дышать трудно. Как в гробу. Только просторнее.

Я вспоминала байки про замурованные комнаты, которые мальчишки травили в поезде, и что-то мне было не смешно. Глупо, но успокаивало только молчаливое присутствие Падали. Если они здесь – значит, есть выход. Или все-таки нет? Может, старичок со своим гипнозом сманил сюда всю окрестную нечисть – меня, Падаль: человеку все равно. Сманил – да и замуровал. Знала же, что непрост старичок Андреич! И все равно дала себя увезти. Вот до чего доводит любопытство.

– Дед!

Тишина.

Запах Падали был не такой сильный, как я слышу обычно. Но они недалеко. Если напрячься и хорошенько втянуть воздух, можно уловить тоненькую струйку из-под земли. Значит, больше метра подо мной – вот они где! Прячутся или замурованы руками Андреича. Деда нет. Людей тоже нет, но они здесь были, и их было много. В основном дети, в основном… Странный запах, хорошо знакомый, но давно забытый, я не сразу вспомнила, что это такое.

Этот странный запах был размазан по железу. Изо всех углов пахло железом. Воображение тут же подкинуло что-то вроде подземного гаража с инструментами и грязной ветошью. Картинка была такой четкой, что мне на секунду показалось, будто я видела этот гараж, но вряд ли так было. По крайней мере, в реальности. У деда обычная ракушка, у тетки с дядькой вообще никакого… А воображение твердило (и проклятый звериный нос был согласен), что вон в том углу на гвозде висит детская алюминиевая ванночка, которой здесь вообще не место. И пахнет она не только металлом.

От одной этой мысли хотелось выть и бежать восвояси. Я наконец поняла, что это за странный забытый запах, размазанный по металлу. Я избегала этого запаха много месяцев: едва заслышав, старалась задержать дыхание или сунуть под нос что-нибудь вонючее. Моя Тварь бежит на этот запах как акула или пиранья, поэтому я запрещала себе его слышать. Я поняла, что это за запах, при чем тут люди и почему здесь их больше нет.

…Этой ванночкой часто пользовались.

Спазм сжал желудок, и на несколько секунд я забыла о своем зверином здоровье. А может, наоборот: у зверя сильнее выражены защитные реакции. Меня вывернуло прямо под ноги, и все посторонние запахи, кроме собственной желчи и кислоты, на несколько секунд исчезли из моей тюрьмы. В эти секунды я была не зверем, способным за одну ночь уничтожить полгорода, а обычным подростком, узнавшим страшную правду. Если так и взрослеют, то я не хочу.

Я долго не могла прокашляться. В голову лезло это разноголосье запахов, в основном детских, оставшихся здесь навсегда. Они не выветрятся. Они в стенах, в полу, в инструментах на этих стенах. Пропавший пацан из училища – это капля в море.

Кое-как я отползла от стены. Даже запах собственной желчи не перебивал этого ужаса. Про Падаль я вообще забыла, и такое бывает. Эти убивают чисто, даже красиво, не оставляя следов и запахов. Не распыляя смерть вокруг, не размазывая по полу, чтобы и годы спустя ее было слышно. Здесь убивала не Падаль. Здесь из каждого угла, с каждого миллиметра струилась своя смерть. Они остались тут, в непроветриваемом бункере, и невозможно было выделить один голос в этом жутком хоре. Особенно пахли инструменты на стенах: металл отлично держит запахи.

Пахло все: стены, пол и низкий потолок видели не одну порцию брызг чужой крови. Прямо там, где я сидела, побывали минимум две девочки. Не зная, куда себя деть, я встала, чтобы меньше касаться пола и стен.

Так и стояла. Я звала деда, но он не отвечал. Ощупала карманы, уже зная, что телефона там нет, не такой дурак этот Андреич, чтобы оставлять мне телефон. И еще я подумала о Кильке.

Да, тот старичок, который болтал с ней… Ведь это и был Андреич, точно! Тогда я видела его издалека и не запомнила, а теперь… Сразу после того разговора Килька отожгла в маршрутке! Ее ввели в транс. Я тогда думала, что это я сама нечаянно заставила ее пересесть на другой автобус. Теперь понимаю, что нет. Установку дал Андреич. И Килька как миленькая по сигналу «передайте за проезд» пересела в автобус. Какой? Не помню, но дальний, загородный, это точно. Он должен был увести ее. Сюда. А я оказалась рядом и выдернула.

…Вот тебе и парадная форма, и пирог из ее сна, и «С днем рождения!». А то осталась бы Килька здесь навсегда струйкой запаха, неуловимой в огромном хоре.

Я шагнула вдоль стены, сбила с гвоздя, кажется, ножовку. Она отпружинила и с оглушительным лязгом и звоном приземлилась на пол. Желудок опять сжался, но обошлось. Надо срочно взять себя в руки.

Вдох, раз-два, выдох.

В ноздри хлынул поток чужих смертей, и меня опять вырвало. Я подумала, что зверь вряд ли будет так реагировать на запахи крови – значит, я не безнадежна. Но тогда мне больше всего хотелось стать безнадежной. Триста шестьдесят семь на сто семьдесят…

Не могу. Черт его знает, зачем конкретно Андреич меня тут запер, почему не разделался со мной сразу, пока была в трансе, но в умении создавать психологический прессинг ему не откажешь. Хорошо: шестьдесят пять на сто три. Шесть тысяч семьсот девяносто пять. Уже неплохо. Пока еще моя голова мне принадлежит.

– Дед! – Все так же глухо.

– Машка! Тетка, дядька! – Этих вообще можно не звать. Мы с ними больше пользуемся традиционными средствами связи, телепатический канал не налажен.

– Килька! – Ну, это я с перепугу. Эх, черт с тобой:

– Антенна!

– Чего не спишь? – Ну хоть кто-то рядом!

– А что, уже ночь?

– Нет. Не бойся, я скоро приду.

– КУДА?!

– К тебе. Спи пока. Спи.

Я даже не сопротивлялась установке: устала, просто устала. Засыпая, вспомнила, где видела этот гараж. Мой друг по переписке, старичок Антенна показывал мне его во время одного или двух сеансов. Это я тогда схватила мысли, мне не предназначенные, как всякий, задерганный частыми телепатическими обращениями. Это были его мысли, его воспоминания, это он!

Все было. Все было так, как он показывал. Теперь я могу это рассказать. Он показывал мне этот гараж и этих детей. И эту ванночку на стене: выберусь – до конца дней она мне будет сниться. Показывал. Не нарочно, а так, протечка в секретном канале. Я подумала, что он смотрел документалку про маньяка. Он же сам перехватил и извинился: мол, нельзя ему, старому, на ночь смотреть ужастики. Нет, это была не документалка. То есть фильм такой тоже есть.

Фильм про маньяка, которым пугали мою тетку в детстве, чтобы далеко гулять не уходила. Я много читала и смотрела про странных людей – и его не могла обойти. На его счету куча народу. За его преступления расстреляны двое или трое, его самого все не могли поймать, ведь он талантливый гипнотизер. Очень талантливый, мне такой никогда не стать. Это как Пушкин или Моцарт в области гипноза. Все думали, что он давно казнен и его имя осталось в учебниках и перестало появляться на страницах криминальной хроники. Но сейчас он где-то рядом. Я с ним в поезде ехала. Выходит, и в последний раз казнили не того.

Я опустилась на пол, уже с закрытыми глазами, и опять подумала, какой же он сильный гипнотизер. Уже сквозь сон услышала голос деда: «Ты помнишь, что у Падали бывают слуги? Вроде воровских наводчиков. Они приводят им жертвы, в надежде когда-нибудь дослужиться и получить вечную жизнь». Вечная жизнь для Антенны, для Андреича, для хозяина этого гаража… А иначе откуда у него здесь Падаль и почему она его не жрет?

…И эти спящие проводницы, и спящий машинист, и нападение Падали на поезд…

* * *

Я видела сон. Серая вода внизу, серый асфальт пристани, белый борт корабля. Мы причаливаем. Возвращаемся домой после нескольких месяцев отсутствия. Я бросаю канат. У меня красные обветренные руки с обломанными ногтями и выступающими голубыми венами. На правой – кольцо.

На берегу меня встречает Фиалка-младшая. Одна. Старший умотал на какие-то сборы: то ли спортивные, то ли военные, он их не считает, а я тем более. А я думаю: хорошо, что его нет. Мне перед ним чертовски стыдно, только вот не помню за что.

Ах да: я человек! Смешно звучит, а стыдно. Девять лет поста уже давно прошли, скоро еще столько же будет с того дня, как я стала человеком, а мне все еще стыдно. Рядом с Фиалкой-военным я чувствую себя дезертиром. Дезертиром, променявшим звериную силу на сомнительную спокойную жизнь.

Да какое там спокойную! Я больше не могу слышать запах Падали, заведомо зная, что она никуда не делась и может быть совсем рядом, только я не вижу. Я слаба, и часто болею, и больше не смогу никого защитить. Я даже мыслей чужих больше не слышу! Чувствую себя инвалидом из-за собственной глупости.

Нельзя побывать на войне и сказать: «Я больше не играю» (а война продолжается). Нельзя развидеть врага, когда уже видела. Он все равно будет рядом, только ты ничего не сможешь сделать: ведь ты уже сложила оружие. Это глупо – складывать оружие, когда война еще идет. Она тебя все равно достанет, и ты пожалеешь о том, что сделала, но будет поздно.

Глупо отказываться от собственной шкуры, надеясь, что станет легче.

Я потратила девять лет, чтобы сделать одну большую глупость. И еще почти столько же я о ней сожалею. И самое паршивое – что я не могу снова стать собой! Не знаю, что случилось с моими – кто умер, кто освободился, – но знаю точно, что таких, как я, в семье не осталось. Некому сделать меня прежней.

Надежда только на Фиалку-младшую, но что-то мне не хочется, чтобы она была похожа на меня.

…А она сильная уже сейчас, сильнее, чем я в ее возрасте. Оно и понятно: ведь ее тренирует Фиалка-старший. Вру. Дело не в тренере. Мы все трое знаем, в чем дело, но стараемся не говорить об этом. Потому что в нашей семье дезертир, и ему стыдно. И еще страшно.

Я спускаюсь, ступаю на твердую землю, Фиалка-младшая прыгает мне на шею, и я чувствую, что она уже не маленькая. Во сне не больно, но я слышу, как хрустит под Фиалкиным весом слабая человеческая спина, без того надорванная работой матроса.

– Как сходили? – Она никогда не скажет при моряке слово «плавать» – моя девчонка!

– Хорошо.

Я даю ей пакетик с ракушками и всякой девчачьей дребеденью, накупленной по базарам за время рейса. Она радостно ныряет туда и, ковыряясь, болтает о школе, мальчиках и аквариуме, который они с отцом притащили, пока меня не было. Умно. Рыбы не разбегутся, когда она начнет взрослеть по-настоящему.

Нет, три месяца без меня прошли гладко. Я же вижу по ней: ребенок и ребенок, пока еще не зверь. Возможно, уже на будущей неделе все изменится.

– Что хочешь на день рождения?

– Папа ведь уже купил аквариум. Да: девчонки придут, обещай не щупать их пульс и не заглядывать в зрачки. Они тогда думают, что ты врач, а не матрос, как я говорила. Они думают, я вру…

– Прости, не могу. Поверь, это меньшая неприятность из тех, что я тебе приготовила.

– Не выдумывай. Я все знаю, я много читала. Я очень хочу стать такой же, как ты.

Кажется, я сперва разревелась, а уж потом открыла глаза.

Я опять была собой, молодой и сильной, но мне по-прежнему было стыдно. Меня оглушал этот стыд дезертира. Стыд предателя, стыд труса!..

…Я проревела так минуты три, пока не сообразила, что еще не успела накосячить и все пока еще в моих руках.

Меня снова окружало это разноголосье чужих смертей, а из-под земли сочился тоненький запах Падали. Слуги! У них часто бывают слуги!

Я все еще здесь. Я все еще урод. Опасная Тварь. Таких, как мы, никто не любит. Один дурак нашелся – и тот во сне. Но мы нужны такие. У нас есть задача, у нас есть дело, с которым другие бы не справились. И мы должны оставаться собой, как бы ни хотелось сомнительной спокойной жизни. Банально, но именно в тот момент я это почувствовала.

…Почему приснился именно Фиалка – меня волновало в десятую очередь. Но, конечно, я его позвала.

* * *

Потом вскочила и стояла истуканом неведомо сколько, соображая, что со всем этим делать. Ждать. Антенна Андреич явится за мной, раз обещал. Странно, что Падаль не нападает. Наверное, еще рано для нее. Вот ночь настанет – тогда…

Я ходила по гаражу, ощупывая стены и роняя инструменты, когда в дверь постучали. Тюремщик бы открыл ее сам, значит…

– Кто там?

Тишина. А чего стучали тогда? И кто? На ощупь по стеночке я пробираюсь на стук и очень скоро напарываюсь на дверную ручку. Стучали.

– Эй! Кто стучит?

Тихо. Я стала ощупывать дверь. Железная, с обивкой, какие ставят в квартирах. Замочная скважина довольно большая. Я припала к ней, сложила руки рупором и рявкнула:

– Да кто там?!

– Ирка! Ты там? Жива? – рявкнули мне прямо в рот. Что ж, старичок Антенна хорошо позаботился о звукоизоляции.

– Халк! Как вы меня нашли?!

– Долгая история. Запомнили номер автобуса (это все Фиалка, он тоже здесь), дождались такого же. А потом выскакивали как дураки на каждой остановке и спрашивали, не видел ли вас кто. Повезло. Одна бабулька подсказала… Ты как? Чего тебе этот сделал?

– Ничего. А вы бегите! Это маньяк, слышите! И гипнозом владеет. Сами не вспомните, как оказались здесь со мной по кусочкам.

– А мы его по башке стукнули, – радостно сообщил Халк.

– Вон лежит. Что, правда маньяк? – О, Витек!

Наверное, это некрасиво, но меня тогда душил смех. Секунд пять я потеряла, гогоча как ненормальная над простотой и жизнелюбием курсантов.

– Да… Попробуйте поискать у него ключи. Холодно здесь, и Интернета нет.

Я шевельнула плечом и сбила со стены что-то цилиндрическое. Оно прикатилось мне под ноги: вдруг фонарь? Должно же и мне везти хоть иногда? Подобрала. И правда фонарь. Луч шибанул по глазам так, что я несколько секунд ничего не видела. Потом проморгалась и стала рассматривать дверь. Нет, назад я светить не буду, боюсь смотреть, что там, в темноте. Меня интересует дверь. Что за дверь вообще? Может, она мне по силам?

Малиновый дерматин, видавший виды. Замки как в городских квартирах. Железная коробка, железные петли, и сама дверь…

– Что там с ключами?

– Погоди ты! Обыскиваем…

Обыскивать они будут долго, а потом Антенна очнется. Ему все равно, насколько сильны курсанты: сумел перехитрить зверя – сумеет и их. Да и не будет он с ними церемониться как со мной: это меня он приберег для хозяев. Хотя, может, и курсантов им отдаст, тогда еще хуже…

Среди инструментов на стене я легко отыскала нож, стараясь не думать, что им тут делали. Обивка с моей стороны двери споролась легко, я только чуть потянула. Под обивкой – утеплитель и лист железа, как полагается.

А что я теряю? Врезала ногой по железу – и лист тут же провалился внутрь. Хорошая железка. Миллиметров пять. Я попыталась поддеть лист тем же ножом, но лезвие протестующе лязгнуло и улетело в темноту. Обломок ножа я все-таки припрятала, чувствуя себя героем игры-бродилки. Искать инструмент покрепче не было ни времени, ни желания.

– Ты что там делаешь?

– Танцую. Отойдите-ка от двери и от этого подальше отойдите. А лучше спрячьтесь, если бежать вас не уговоришь.

– Уверена?

– Валите уже!

Я еще разок ударила в дверь, и пробка, или что там внутри, полетела крошкой мне в лицо. Второй лист железа погнулся настолько, что я увидела лучик электрического света снаружи и кусочек физиономии Халка.

– Привет, красавица. Погоди, я тут ломик видел.

– Не надо!..

Мальчишки уже приладили лом и навалились со своей стороны. Черт с ними, не стала спорить. Методично лупила дверь чуть ближе к центру. Было тяжелее, но так их хотя бы не заденет железом. Наверное.

Листы потихоньку прогибались под ударами, но дыра на волю не становилась больше. Я лупила, ни черта не соображая, мальчишки возились с ломом. В зазор я фрагментами видела их мелькающие физиономии, лучики электрического света. Иногда попадало лицо Антенны на заднем плане. Он лежал без сознания, похоже на ступеньках, и без очков казался каким-то незнакомым. Хоть бы оттащили его куда. Оклемается же сейчас.

Я это почувствовала. Вот прямо сразу, до того, как дрогнули веки и дернулась верхняя губа, как у собаки в оскале. За секунду до этого в голове моей пронеслось чужое: «Черт, кто это?!» – и я запаниковала. Мне по-прежнему не пролезть. Мальчишки рядом, этот не вооружен, но он и с голыми руками опаснее роты солдат. Даже для меня. Я бестолково крикнула: «Бегите!», зная, что никуда они не побегут, и тут Антенна открыл глаза. Серые. Как и у меня.

Я зажмурилась, хоть это и бесполезно рядом с таким. И долбанула, пока могу, в край железного листа. Халка отбросило прямо на Антенну, Фиалка с Витьком устояли, они были чуть левее. Путь свободен. Я выскочила, ободрав плечо железным листом, схватила курсантов и даже протащила их несколько шагов по деревянным ступенькам вверх, где зиял дверной проем.

А потом я споткнулась на ровном месте, и мы все полетели на ступеньки носом. Простенький фокус начинающего гипнотизера, я так в школе делала. Простенький и всегда срабатывает. Антенне хватит этих полутора секунд легкого транса, чтобы подчинить нас всех.

Я даже вставать не стала: физически он ничего мне не сделает. Лежала себе носом на грязных ступеньках и бомбардировала маньяка картинками тюрьмы, овчарок, тесных и грязных камер. Он был на связи, мне было легко. Может, растеряется и даст мальчишкам пару секунд форы?

Вдох, раз-два, выдох.

Соберись, тряпка.

По сырой деревянной ступеньке, на которой я лежала лицом, кто только не ходил последние месяцы. И подростки, и взрослые. Я даже услышала запахи своего училища: форму-то в одной прачечной стираем, одним порошком.

Вдох, раз-два, выдох.

Как я раньше не нашла это место?! Ведь не так уж и далеко, – если бы искала людей, а не Падаль, могла бы найти. Но я искала Падаль, которая прячется под землей, какая глупость. Я не искала ни Виталика, ни ту Чокнутую из леса, ни тем более слугу Падали, который мог привезти сюда любого, не оставив следов. От него пахло мылом и глаженой рубашкой. Таких миллион! И только один из них Слуга.

– Здравствуйте, мальчики. А теперь сядьте и не мешайте мне. – Голос был ровный и уверенный для человека, который только что пришел в сознание.

Мальчишки рядом со мной зашевелились, усаживаясь поудобнее на пол. Черт, нет!

– Ира, выключи свет.

Я понятия не имела, где здесь выключатель, но он будто сам ткнулся в руку. Опять стало темно. Я поняла, что в этот-то раз я все вижу, и слышу, и отдаю себе отчет в том, что делаю. Значит, не так уж сильно на меня влияет Антенна. Антенна! К тому моменту как мы встретились, у нас уже наладилась связь не хуже, чем с дедом, я могла слышать даже то, что мне не предназначено. Выходит, и он мог. Он-то и перебивал дедовы сигналы. Черт, дед!

Где-то на полу лязгнуло железо и резко запахло Падалью.

27 октября (начинаю новую жизнь)

Я подозреваю, что частицы зла есть в каждом, но у большинства пересиливает доброе начало.

Из письма одного маньяка

Первое, что я сделала, – это схватила мальчишек и выволокла во двор. Я не споткнулась, и никто меня не остановил – это уже было хорошим знаком.

Вдох, раз-два, выдох.

На улице уже было темно. Мальчишки бежали за мной вяло и молча, но хотя бы не сопротивлялись. Я вытолкнула их за калитку, крикнув бесполезное «Бегите!» в который раз за эти сутки, и только тогда увидела над домом полную луну.

Кажется, впервые в жизни я забыла, какой сегодня день. Что ж, надо спасаться. Возможно, именно поэтому мне удалось выскочить сейчас и вытащить курсантов (они так и стояли у калитки, бегите же!).

В воздухе пахло Падалью – лезут. Выбираются из-под пола в гараже. А я тут одна. И мальчишки.

У меня заломило в суставах, в костях, и ломило долго, дольше, чем обычно. Я смотрела, как уходит вверх полная луна, и молилась, чтобы успеть. Успеть раньше Падали.

Когда Тварь наконец-то взвизгнула, празднуя свое появление, в голове сразу прояснилось. Все-таки зверь сильнее человека. Все-таки Антенне до меня далеко.

Три куска мяса, так и замершие у калитки, Тварь сейчас не прельщали. Ее звал запах врага. И мне большого труда стоило задержаться еще на секунду, чтобы послать мальчишкам картинку с изображением Падали и команду «Бегите!». Может, хоть так поймут? Один зашевелился – хорошо.

А запах Падали наступал. Он потоком лился из дома мне навстречу, и где-то там был их верный Слуга. Маньяк, убивший кучу народу, продался Падали за возможность вечно жить и вечно убивать. Я понятия не имела, как буду справляться со всеми одна, но я точно знала, что сделаю первым делом.

Не-ет, не буду жалеть. Не стану дезертиром. Мне дорога моя прекрасная волчья шкура. В конце концов, в каждом из нас живет зверь. Только у меня это волк, а не обезьяна со странностями, как у некоторых. Так может, и не стоит ничего менять?

Скрипнула дверь, и на улицу осторожно выглянул Слуга. Он вышел первым. За ним потоком лился запах Падали, но это было уже не так важно. Тварь взвизгнула при виде такой удачи и бросилась на врага.

Он был теплый. Он был еще живой, я успела. Падаль за его спиной, наверное, ошалела от такой наглости с моей стороны, но мне было плевать. По телу разливалось приятное тепло. Под ложечкой у меня перестало сосать, наверное, впервые за многие месяцы. В шаге от меня стоял добрый десяток врагов, а мне было легко и спокойно: я знала, что поступаю правильно.

Да, я была еще здесь. Обычно Тварь легко вырубает меня, едва почувствовав вкус крови. Были случаи, когда я просыпалась, не помня минувшей ночи. Это означало, что меня опять победила Тварь. Но не сейчас. Сейчас я была здесь. Мы действовали вместе: я и Тварь, и это было здорово. Может, и нехорошо так говорить, но это было здорово. Я не отключалась, потому что не могла позволить себе отключиться. Тварь безмозгла и небрежна, она может бросить добычу и переключиться на врага, а мне очень-очень надо, чтобы она не бросила. Слуга не должен выжить.

Вблизи от него пахло потом и мокрыми тряпками, из которых заваривают чай в школьной столовке. И чужой кровью всех групп и резусов, но некоторые запахи страшно слышать даже таким Тварям, как я.

Падаль наконец-то пришла в себя и зашевелилась. Кто-то сзади больно вцепился мне в шею, пытаясь оторвать от Слуги, кто-то без затей врезал по хребту так, что я чуть не разжала зубы. Не разжала. Я подумала, что, очень может быть, это мой последний ужин и нечего его упускать, да просто нельзя. Нельзя.

На меня сыпались удары, и, чтобы отвлечься, я вспоминала строение скелета волка и гадала, что конкретно мне сломали вот сейчас. Срастется. Лишь бы не проломили голову. Голова давно кружилась от многочисленных ударов, и я не сразу почувствовала, что стало легче дышать.

Вдох, раз-два, выдох.

У Слуги больше не было сердцебиения. Можно отпускать.

Я разжала челюсти и услышала запах дыма. Из дома к нам подходили курсанты с горящими факелами. Не ушли! Конечно не ушли. Даже не побоялись под шумок просочиться в дом Антенны за палками и горючим. Отчаянные.

…А за калиткой, еще далеко в степи, я разглядела бегущие к нам фигурки зверей. Четыре. Четыре!

27 октября (утро)

– Я сразу понял, что ты ненормальная, но и представить себе не мог насколько! – Фиалка, разукрашенный синяками, хромал по стеклянной траве, но вид у него был довольный.

– А это больно? – непонятно о чем спросил Витек.

– Да, но быстро проходит.

– Александр Сергеевич, а вы где были? – Халку досталось больше всех: левая рука висела (точно перелом), и шинель была порвана в лоскуты. – Ирка вас обыскалась!

– Сам не знаю! Этот, – дед кивнул себе за спину, – послал меня в лес, хозяевам своим в пасть. Только я не знал, что они там. И запаха не слышал. Шел, шел… Как мы разминулись, до сих пор не понимаю. А очнулся уже в звериной шкуре, здесь поблизости, и сразу этих увидел. – Он кивнул на Машку и тетку с дядькой.

– Я слышала тебя, Тварь! – Моя сестра, как всегда, вежлива и корректна. – Ты так орала, что тебя, наверное, все окрестные Машки слышали, да, мам?

Тетка рассеянно кивнула и опять заулыбалась своим мыслям. У нее было непробиваемое лицо человека, который возвращается с долгой семейной прогулки к телевизору и тапочкам.

Светало. Мы шли по заброшенному поселку, под ногами хрустела стеклянная трава. Ветер все еще доносил до нас запах гари – странно, что соседи до сих пор не выбежали тушить. Подозреваю, что и здесь не обошлось без гипноза Антенны. Значит, они скоро проснутся.

Антенна остался у себя. Не в бункере со всеми, кого убил, а ниже, совсем под землей, где днем пряталась Падаль. Падали это место больше не нужно, теперь его занимает их верный Слуга. Ни одна собака не учует так глубоко, да и случайно никто не найдет. А найдет – уже не опознает. Да и кому он нужен – искать его!

– Не падайте, курсанты, вон уже моя машина! – дядя Леша кивнул на обочину, где стоял сугроб с серебристыми бортами – припорошило за ночь. – Сейчас развезу вас кого куда в лучшем виде. А звери пусть на автобусах едут, они крепкие. Только чур о том, что вы видели…

– …никому-никому! – Фиалка поднял руки, будто сдается. – К тому же нам никто не поверит.

В паре шагов от дядь-Лешиной машины стояла другая легковушка – и две нахохленные человеческие фигуры рядом с ней. Одна показалась мне знакомой, а вторая, повыше, ее громко отчитывала:

– Катерина, я знаю, что часто потакаю твоим капризам, но это уже перебор! Я готов среди ночи ехать за город, если твоя подруга в опасности, но ты мне можешь хотя бы сказать, где она?

Килька!

– Вот же! Я ж говорила, а ты мне не верил!

– Килька! Ты как здесь?! – Я подскочила к ней, не веря своим глазам.

– Ты звала, я приехала. Отца пришлось расталкивать. Ты нам хотя бы объяснишь, что случилось?

Я не ожидала, что так получится. Тогда в бункере я звала всех подряд, и Кильку. Она услышала, растолкала отца и даже сумела отыскать место, хоть я сама его толком не знала. Как? Может быть, когда-нибудь я это узнаю. Все-таки телепатия еще не разгадана до конца даже нами, зверями.

Представляю, что подумал Килькин отец! Он ошарашенно смотрел на нашу компанию, но хоть деда узнал:

– Александр Сергеевич, может, вы мне объясните?

– Конечно объясню. – Дед протянул руку Килькиному отцу и чуть задержал рукопожатие. – Сейчас поедем отвезем девчонок, и по дороге я вам все расскажу… – Он подстроился к дыханию Килькиного отца.

– Молчи!

Я и молчала. Курсанты уже грузились в машину дядь Леши (тетка заняла переднее пассажирское сиденье, и, кажется, Халку за ней было некуда девать ноги). Я сунулась в открытую дверь и бросила глупое:

– Ну пока.

Никаких телефончиков! Захотят – сами меня найдут, социальные сети в помощь. Но что-то подсказывает мне, что искать не будут. Они не были готовы ко всему, что увидели, они не были готовы ко всему, что пережили. И сейчас невольно будут пытаться забыть – это нормально, иначе можно запросто сойти с ума. Кому-то из них покажется, что это был сон. Кто-то убедит себя, что сам ничего не видел, это все какая-то сумасшедшая девчонка в поезде рассказывала. Кто-то подумает, что попал под действие гипноза – это, пожалуй, самое удачное объяснение. В любом случае они постараются не обсуждать это вместе и поскорее забыть.

– Пока, курсант Варшавская. Если еще будут нужны факелы – звони-пиши.

– Пока, курсанты. Обещайте не набрасываться с огнем на всякого, кто носит капюшон.

Дядь Леша уже прогрел мотор. Я захлопнула дверь, и они поехали. Привычная обида урода на мир царапнула где-то в животе. Они уехали. Я осталась. Они забудут. А я нет. Сзади посигналил Килькин отец. Иду. Меня ждут дед и Килька с отцом. Меня ждут учеба, экзамены, дедов чай, новые ночи, новая Падаль, новая война. Людям не надо этого знать. Интересно, что такое расскажет дед Кильке с отцом? Что придумает?

Мария Некрасова. Темнота

Часть первая

Леха

Глава I. Спасение принцессы

Наш костерок еле тлел в темноте. Окруженный тесным хороводом грязнющих сапог, он выглядел жалко, как одинокая свечка на пригоревшем торте, который к тому же еще и раздавили. Все сидели притихшие и какие-то маленькие. Даже Кабан казался маленьким, да и нес всякую сопливую чушь.

– А я все-таки думаю, что это не маньяк. Его вообще кто-нибудь видел?

– Я – нет, – быстро ответила Маринка. – Я про такое не читаю и «Новости» не смотрю.

– Я читаю, – буркнул Паша. – Отец заставляет: «Для твоей же безопасности». – Он смешно выпятил губу и челюсть, передразнивая отца. – Они умные, Кабан. Они умеют скрываться.

– А я читала, что все это чушь. Ну, про ум. Когда психиатр говорит, что маньяк умен, он имеет в виду, что он не умственно отсталый и прекрасно понимает, что делает. А журналисты подхватывают, додумывают и начинается: «Эйнштейн с кынжалом ходит по улицам. Умище-талантище, не пытайтесь спрятаться, вы обречены…»

– Нет, серьезно, – не унимался Кабан. – Его кто-нибудь видел, маньяка этого? В газетах фотки не было. Можно скрываться хоть до посинения, но не после того, как тебя уже поймали, правда?

– Я тоже не видел фотки, – согласился Паша.

– А отец?

– Наверное… Да! Еще говорил: «Такую рожу не в газеты, а на двери банков вешать надо, чтобы грабителей отпугивать».

– И для газеты его не сфоткали, – закончил Кабан. – Потому что не было никакого маньяка, Паша. Живой человек на такое не способен, тут явно что-то не то. Не станет же милиционер говорить: «Людей находят по частям, но в целой одежде, а я не знаю, от чего они погибли – должно быть, какая-то мистика…» Он придумает маньяка: самое простое – арестует какого-нибудь бродягу, заставит признаться…

– Заткнись! – Пашин отец работает в милиции, и за такие разговоры от Паши можно огрести. Даже Кабану.

– Так ты же его не видел!

– Я и бабушку твою не видел – я ж не говорю, что она призрак!

Мы заржали.

Когда Кабан рассказывает о привидениях, никакой страшилки не получается. Он ростом два метра, лысый и почти квадратный, если смотреть против света. Мальчик из сериала про бандитов. Когда он рассуждает о привидениях, поет что-нибудь лирическое да просто пытается серьезно говорить, – всех пробивает на ржач.

– Призрак мясорубки в старом театре! – веселилась Маринка. – А что, говорят, в войну там столовка была. Или после…

Паша улыбнулся – похоже, оттаял:

– Просто есть такое понятие, Кабанчик, как тайна следствия. То, что в газетах не печатали его фоток, еще не значит, что его не было.

– А я все-таки думаю, что это какая-то потусторонняя тварь из старого особняка. Все ведь были найдены в основном в театре. Старейшее здание в городе. Таких старых домов без призраков не бывает.

– Ты сам там «Трех мушкетеров» смотрел в третьем классе. И орал на весь зал! Все призраки давно бы разбежались!

– Это когда он не был заброшенным. А теперь…

– А теперь маньяк убивал в заброшке, чтобы никто не заметил, вот и все.

Про тела, найденные в театре, бабушки нам читали в местных газетах весь прошлый год вместо сказок на ночь. Они же тогда устроили комендантский час. Как стемнеет (а осенью это часов в шесть), всех загоняли домой – и попробуй не послушаться: «Участковому позвоню, он тебе мозги вправит!» Он и вправлял: не ленился приходить к нам домой и в школу рассказывать, кого конкретно и с какими повреждениями нашли. Я неделю есть не могла, а Пашку отец вообще из дома не выпускал. Да-да. «Для твоей же безопасности».

Игорек молча пнул Кабана по коленке – так, чтобы на непробиваемом Кабановом лице хотя бы появилось хоть какое-то выражение, пусть даже боли. Все знали, и Кабан тоже: один из погибших от рук того психопата был двоюродный брат Игорька.

– Дурак ты, Кабаныч, – буркнула Маринка и полезла прутиком в золу добывать еще сырую картошку. Никто ее не остановил.

Я рассматривала свои сапоги и сковыривала траурными ногтями налипшую грязь, делая вид, что она увлекает меня больше, чем этот разговор. Паша взял котелок и пошел за водой. Кабан неожиданно заупрямился:

– Я говорю как есть! Не бывает старых домов без призраков! И сейчас в том театре можно увидеть свет в окнах и услышать голоса…

– Хватит! – рыкнула Маринка. – Соври еще, что слышал!

– Я – нет. А пацаны из девятого…

Кабан бесстыже врал. Во-первых, с пацанами из девятого он в контрах еще с весны. Не знаю, кто кому что сказал или сделал, но в нашей компании Кабан появился где-то в апреле, а до этого водился только с мелкотой. Может, ему нравилось выделяться на их фоне? Я не знаю. Знаю, что с девятыми он больше не общается, даже в школе. Такие вещи всегда на виду, так что нам может не заливать.

– Ты когда с ними в последний раз разговаривал, – спрашиваю, – с пацанами из девятого?

– Давно, – согласился Кабан.

Подошел Паша с полным котелком и стал пристраивать его на палку над костром, то и дело расплескивая воду. Вода шипела, попадая в огонь, и у Паши было такое лицо, будто это он шипит.

– …Когда еще первого нашли… Ребята слышали вроде как стоны… И свет в окне, слабый, как от свечи или фонарика.

– Ну и чем тебе не маньяк?

– Тем, что в ту ночь там была охрана!

– Ты-то откуда знаешь? – глупо спросил Паша.

Все знают, что охранником в нашем театре работал отец Кабана. Пока не уволили. Это увольнение и стало тем поворотным моментом, с которого старый дом становится заброшенной рухлядью. Когда-то это был особняк, красивый, с лепниной, я на старых фотках видела. В войну его забрали под госпиталь, потом сделали столовку, потом клуб, потом театр и опять клуб… Театром он был уже на нашей памяти, вот мы его так и зовем. А сейчас он просто развалюха, куда даже бродяги боятся заглядывать, потому что рухнет вот-вот. Отца Кабана потому и уволили, что дом объявили аварийным. Хотя и охранять там к тому времени было уже нечего.

– Знаю.

– Точно! – спохватился Паша. – Твоего отца тогда допрашивали: ничего не видел, ничего не слышал, охранничек… Еле выпустили вообще…

– Ну! Вспомнил наконец!

– Допустим. Только при чем здесь призраки?

– При том, что человек себя обнаружит. А призрак может убить так, что никакая охрана и не проснется. И кстати: если маньяка давно поймали, то почему ночью в театре до сих пор происходит странное?

Маринка швырнула в костер недоеденную полусырую картофелину. Я наконец-то сковырнула упрямую грязь с сапога.

– Да что происходит-то? – спрашиваю.

– Шевеление, Ленчик, шевеление. Свет, звуки…

– Бомжи.

– А Леха тоже из-за них пропал? Если маньяк уже давно в тюрьме…

– Не смешно.

В маленьком городе не так часто пропадают люди, и Леху, семиклашку, пропавшего вчера вечером, до сих пор ищет вся улица. Мы впятером с утра носились по заброшкам в старой части города – понятно, почему Кабану на ум пришли призраки. Жутковато там, даже днем. Полно пересохших колодцев, куда может свалиться любопытный пацан, старых домов, которые в любой момент могут осыпаться ему на голову… В общем, если искать, то там. И мы искали. Только до того театра не дошли, потому что нас выловила баба Зоя и отправила пропалывать школьный огород, раздав подзатыльники для мотивации и полведра старой картошки авансом. Стыдно, но у меня гора с плеч свалилась, когда мы оттуда ушли.

– Думай, что говоришь, Кабан. Это же не игрушки!

– Да я что… – Кабан замолчал и тоже уставился на грязные сапоги. – Я к тому, что в особняк завтра сходить надо.

– Надо-надо! – поддержал Игорек. – Может, там тупо стена внутри обвалилась: сидит пацан, не может выбраться, а мы тут…

Я подкатила к себе картофелину из костра, Паша достал перочинный ножик и ткнул:

– Готова.

Все сразу стали выковыривать картошку, как будто страшно оголодали. Я торопилась набить рот, чтобы не участвовать в этом дурацком разговоре: кажется, Кабан был уже сам не рад, что его затеял. Перебрасывая горячую картофелину с ладони на ладонь, я ковыряла ее ногтями, осторожно очищая. Паша достал соль в желтой капсуле от киндер-сюрприза и передал по кругу.

– Просыпал… – заворчал Игорек. – Если бы я был солью, я бы никогда не просыпался.

– Спал бы и спал! – подхватила Маринка.

– Я бы засыпал тебя в песочные часы. – Паша.

– А я бы зарядил тобой ружье и выстрелил в зад кому-нибудь жирному! – хрюкнул Кабан.

– Сам себе, что ли?

– А я бы перепутала тебя с сахаром, и ты бы погиб зря!

– Ты пессимистка, Ленчик. А я как представлю рожи твоих гостей, отведавших соленого тортика… Стоит того!

* * *

На первом этаже нашей маленькой двухэтажной школы горел свет. В окне, в свете зеленой лампы, как в старых фильмах, торчал силуэт бабы Зои в платочке и с чашкой, только вместо самовара поблескивал отполированными боками видавший виды электрический чайник. Как будто почуяв мой взгляд, баба Зоя поставила чашку и глянула в окно, закрываясь от света ладонями. Я помахала, и Паша тоже. Несколько секунд баба Зоя возилась со шпингалетом, потом распахнула окно и завопила на весь город:

– Чего вам не спится? Наработались – давайте по домам!

– Ну мы же тихо! – заныл Паша, смешно перекосив лицо.

Бабе Зое так далеко было не рассмотреть, а мы заржали.

– По домам, я сказала! Устала за вами окурки собирать!

– Да мы не курим! – ныл Паша.

– Может, ей сигарет купить? – буркнула Маринка под нос. – Неудобно: пожилая женщина вынуждена собирать окурки…

– За державу обидно! – подхватил Кабан, и мы опять заржали.

– Дома посмеетесь! Кыш отсюда! А то как утро – так окурки, пустые бутылки…

Пустая бутылка у нас действительно была: пятилитровая пластиковая, ее захватил Игорек, чтобы натырить в школьном саду запоздалого крыжовника. Он сладкий, когда переспелый. Собирать его здесь все равно дураков мало: мы на прополке почти весь день, а бабе Зое всю школу мыть – даром, что лето.

Игорек поднял свою пустую бутылку и демонстративно стал затаптывать костер:

– Как же она меня достала за десять лет!

– Вот, правильно! – не унималась из окна баба Зоя. – И как следует, чтобы мне за вами не тушить!

– Это можно. Отвернитесь, девчонки.

Маринка хихикнула, цапнула меня за руку и потащила прочь, на ходу отбирая у Игорька пустую бутылку. В спину нам раздавались вопли бабы Зои:

– Постеснялись бы, таежники недобитые!..

– Если бы я был вами, баб Зой, я бы так не смог, – ответил Игорек.

– Зато выглядел бы лучше! – отрезала баба Зоя, хлопнув рамой.

Мне показалось, что я слышала, как с лязганьем по карнизу задернулась занавеска. Путь к ягодам был свободен.

На ту сторону, где огород, конечно, тоже выходят школьные окна. Окна библиотеки, баба Зоя туда пойдет после того, как допьет свой чай. По раздолбанному компьютеру, пожертвованному кем-то из родителей, баба Зоя читает по ночам бородатые анекдоты и рецепты пирогов, чтобы весь день потом пересказывать учителям и зазевавшимся ученикам. Так она чувствует себя полезной. Мальчишки выдумывают, что она сидит на сайтах знакомств, и это самый удачный анекдот из всех, как-то связанных с бабой Зоей.

С разбегу мы с Маринкой влетели в кусты крыжовника, я тут же получила царапину и раздавила сочную ягоду, мякоть выстрелила Маринке на майку. Пятном больше, пятном меньше, мы полдня лазили по заброшкам, а еще полдня пололи огород.

– Эй!

– Да ладно тебе…

Я поставила бутылку на землю, и мы молча принялись обдирать крыжовник, поглядывая на окна библиотеки. Они были совсем рядом: руку протяни – ухватишься за подоконник. Болтать не стоит – с нашими тонкими стеклами баба Зоя может услышать даже из своей каморки. Через минуту подошли мальчишки, включились в работу. Единственный фонарь с этой стороны двора опять выбили девятиклашки, и мы торчали в темноте безликими тенями. Тенями, которые любят переспелый крыжовник.

– Так и знала, что вы здесь! – хлопнув рамой, рявкнула в самое ухо баба Зоя, и это произошло почти одновременно.

Я аж подпрыгнула, устроив салют из ягод. Маринка завопила, и с ней, кажется, Игорек. Баба Зоя не зажгла света и торчала в окне тенью бабы-яги.

– Чего орете, крыс пугаете! У вас дома ягод нет?

Вообще-то и правда нет. Из всего нашего класса в частном секторе живет только Кабан, остальные в квартирах, где огородов нет. Кабан и заныл:

– Ну мы немного, они все равно уже переспелые, пропадут.

– А огородов у нас и правда нет, – добавила Маринка.

– Ох ты сиротиночка! – рявкнула на нее баба Зоя. – Давай сюда, полы мыть во всей школе. Все родителям расскажу!

– Ну блин!..

– Да рассказывайте!

– Поговори у меня! – Она захлопнула окно и, шумно шаркая, пошла в другую сторону отпирать дверь.

Ну а мы драпанули прочь прямо через кусты.

* * *

Спасаясь от мытья полов, я окончательно дорвала рабочие джинсы. На коленке, держась на одной ниточке, болтался кусок ткани и беззвучно хлопал при ходьбе как маленький флажок. Маринка упала по дороге и теперь на ходу пыталась оттереть с лица глину последней влажной салфеткой. Вырвавшись из школьного двора, оставив на заборе с уже запертой калиткой пучки ниток от порванных штанов, мы спокойно дошли до сквера и плюхнулись на лавочку.

– Ненавижу ее! – ворчал Игорек.

– Да ладно, она ж не злая.

– Просто полы мыть не любит! – подхватил Кабан.

– Ты тоже не любишь! А она еще и старая, у нее все болит.

Я отмалчивалась. Леха не шел из головы. Нет, я не боялась, тут другое. Или не другое. В том году, когда город стоял на ушах из-за призрачного маньяка, а по вечерам его патрулировали бабушки и участковый ходил в школу как на работу, чтобы провести с нами беседу о безопасности, я как будто не понимала, что все по-настоящему. Я никого не знала из тех, пропавших, и, наверное, поэтому казалось, что все происходит далеко не с нами. А что мать домой загоняет – так это она всегда так. Потом его поймали, все успокоились, а я будто и не заметила. И вот только сейчас, когда прошел почти год и опять кто-то пропал, до меня начало доходить. Это несправедливо. Ну все же кончилось – чего опять-то?! Да, я тормоз, и страшно мне стало только сейчас.

– Предлагаешь вернуться помыть полы?

– Я не для этого штаны по кустам рвал.

– Предлагаю вернуться и спасти принцессу! – ляпнула я и сама испугалась.

Нет, у меня нормальные друзья. Но меня-то они тоже считают нормальной! А я тут… В кино говорят: «Хотелось почувствовать себя живой», – наверное, чего-то похожего мне и хотелось после этого дурацкого дня.

В наступившей паузе я слышала, как зудят комары и шелестят листья над головой. Все уставились на меня. Черт, неловко вышло.

– Ленчик, сколько тебе годиков? – спросил Паша.

– Я на месяц моложе тебя. А ты все в носу ковыряешь.

Маринка хихикнула:

– А что? Должно же быть что-то прекрасное в этом дурацком дне! – Кажется, она меня поняла.

Если бы я была этим днем, на мне бы вот такими буквами написали «БЕЗНАДЕГА», оторвали бы от календаря и…

– А и правда! – поддержал Игорек. – Достало все. И еще эта…

– Хотела заставить нас мыть полы! Страшное наказание! – ворчал Паша. – Не дурите, девчонки, все устали! Вы и в форточку-то уже не пролезете…

А вот это он зря! Наверное, сам захотел спасти принцессу, иначе не нарывался бы.

– Это кто еще не пролезет, Паша?!

– Да вы с ума сошли, что ли?!

– А чего еще делать? – вступилась Маринка. – Вспомним детство золотое. Через год небось не спасем.

– За мной, храбрые рыцари! – веселился Кабан. – Девочкам скучно…

– Дурак, – говорю, – может, это будет нашим лучшим воспоминанием! Мало ли что там дальше…

– Ленчика на философию потянуло. А-а-а, страшное будущее! Не поступишь в институт – мамка денег на шпильки не даст. Вот ужас-то! – Пашка ерничал специально, дразня меня. Ясно, он тоже хочет спасти принцессу, но не хочет терять лицо.

– Ну что с вами делать, детки, – вздохнул Кабан. – Время пошло.

И мы дружно уставились на часы.

Сколько себя помню, в школе не было охранника страшнее и сильнее бабы Зои. Она встречала нас утром и бдительно следила, чтобы родители не смели заходить в школу, а собаки – на школьный двор. Она бродила по коридорам во время уроков, гремя своим ведром, и гоняла из туалетов прогульщиков. Один раз какой-то шутничок позвонил и сказал, что в школе бомба, – так баба Зоя не только узнала его по голосу, но и успела эвакуировать школу за пару минут, проорав в телефон так, что на верхнем этаже слышали: «Я ТЕБЕ ПОКАЖУ, БОМБА, СЕМЕНОВ! ВЕЧЕРОМ К РОДИТЕЛЯМ ЗАЙДУ И ПОКАЖУ!» По ней можно сверять часы. Она дает звонки, вообще не глядя на свой древний будильник (он вечно опаздывает), говорит, что у нее внутренний будильник, и это не мочевой пузырь, а дисциплина.

После уроков она стоит на выходе и смотрит, кто ушел. Точно помнит, у кого сколько уроков. Ничего не записывает, все в голове. Тут таблицу умножения-то не всегда помнишь! А если зазеваешься, задержишься – вызовет по громкой связи. Громкая связь у нее не радио, а древний матюгальник, подаренный физруком. Она берет его и орет на всю школу: «Не видела, как ушел Иванов! Уроки кончились! Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать!» До последнего обычно не доходит – Иванов выскакивает сам. Когда учителя ругаются, что баба Зоя шумит, она отвечает, что борется за порядок и безопасность и что им, учителям, тоже пора домой. Никто с ней не спорит.

Когда все уходят, баба Зоя опять перемывает школу, пьет чай, читает старые анекдоты в Интернете и без десяти одиннадцать возвращается в свою каморку. Она живет прямо в школе, в маленькой пристройке-аппендиксе (у нас дома кухня больше). Она выпивает еще чашку чая с какими-то своими каплями и ложится спать. Начиная с этого момента, в школе можно устраивать дискотеку с петардами: баба Зоя не проснется до половины шестого. Если бы наша древняя библиотека, битые жизнью парты и единственный компьютер прошлого века были кому-то нужны… Но нет, никому они не нужны.

Так вот, самое страшное преступление ночью в школе совершили мы, еще шестиклашками, когда придумали игру «Спаси принцессу». Младшая сестра Паши тогда еще не наигралась в «Супермарио», и спасение принцессы сантехником мы наблюдали чуть ли не каждый раз, когда заходили к нему. Я как увидела эту красотку – сразу ляпнула: «Баб Зоя в свадебном платье». Посмеялись, забыли, а потом… Не помню, у кого родилась идея, но игра в «Спаси принцессу» стала одной из наших любимых игр. Почти до седьмого класса.

Сейчас, наверное, глупо это вспоминать, но за эту игру нашу компанию баба Зоя особенно невзлюбила. Но директрисе не сказала ничего. Директриса узнала случайно: однажды ей надо было явиться в школу в какую-то несусветную рань, то ли перед проверкой, то ли еще что… Когда она увидела всю нашу креативность и корону из фольги Маринкиной работы – вызвала нас в тот же день. Долго распекала, обещала даже исключить… Не помню уже, как разрулился тот конфликт: то ли мы выросли и оставили игру, то ли баба Зоя узнала, как она называется, и ей это польстило настолько, что она упросила директора нас не трогать, а скорее всего – то и другое сразу.

Я вытряхнула из бутылки пару ягод и пошла рвать ромашки для венка. До одиннадцати еще куча времени, пусть наша принцесса хорошенечко уснет. А когда проснется, будет уже спасена.

Маринка фыркнула при виде моих ромашек и побежала в дальний конец сквера, где шикарные синие люпины растут как сорняки. Такой это цветок: раз посадишь – уже не избавишься.

– Как девчонки-то оживились, – хихикнул Кабан. – Может, вам просто венки поплести охота? Сказали бы сразу…

– И это тоже! – Маринка кинула на лавочку рядом с ним охапку люпинов. Я обдирала листья, она плела венок. В одиннадцать ноль две он был готов. Пышный, синий, действительно похожий на корону. Кабан напялил его на себя, покрутился перед воображаемым зеркалом, и мы пошли.

* * *

В школьном дворе горела одинокая лампочка над крыльцом. Под лампочкой сидел Котяра с крысой в зубах и смотрел на нас недобро. Нам надо было правее, в аппендикс бабы Зои. Сколько раз школьная администрация грозилась вставить пластиковые окна! Но так и не сделала – подозреваю, что баба Зоя сыграла тут не последнюю роль: «Они воняют! Они не дышат, эти ваши пластики-свастики!» В общем, у бабы Зои обычное кондовое окно, Паша только чуть поддел щепочкой – и стекло выставлено. Дальше мы действовали быстро и слаженно, как старая команда. Маринка села на плечи Кабану, открыла верхний шпингалет, потом слезла, открыла нижний и первой нырнула в темную комнату. Мы с мальчишками впрыгнули следом, а дальше все просто. Маринка укрыла спящую принцессу телогрейкой, чтобы она не замерзла, мальчишки подхватили кровать. Моей задачей было открывать двери на их пути, быстро и бесшумно, а потом, когда принцесса окажется на свободе, так же быстро и бесшумно запереть изнутри и вылезти обратно в окно, где уже дежурил Паша, чтобы вставить за мной стеклышко. Сложнее всего было протиснуться в эту дыру от выставленного стекла – все-таки в шестом классе я была чуть помельче.

– Я же говорил! Старовата ты стала, чтобы принцессу спасать, – хрюкнул Паша. – Застрянешь – будет смешно.

– Иди ты! Помоги лучше.

Пашка поставил стекло и потащил меня за руки. Гнилая деревянная рама хрустнула под ребрами. Я оттолкнулась и вернулась обратно в комнату, сняла куртку, бросила и теперь уже пролезла. Неудачно приземлилась ладонями в грязь, да еще сделала красивый кувырок в куст шиповника.

– Черт! В последний раз это делаю!

– Звучит обреченно. – Паша вставил стекло, хотел помочь мне подняться, испачкался о мои грязные ладони и отдернул руку. – За день так не вывозишься, как за час с вами!

Спасенная принцесса возлежала в своей кровати ровно в центре школьного двора, на каменном фундаменте (он торчит там сколько себя помню, никто не знает зачем), как на постаменте. Венок из люпинов красовался на ней как корона.

…И тут школьный двор осветили фары.

– Бежим! – Паша вцепился мне в запястье и потащил за собой. Я успела оглянуться и разглядеть за забором белую милицейскую машину.

Глава II. Приехали

Мы бежали в глубь школьного двора, обратно в огород. Маринка с Игорьком впереди, Кабан рванул куда-то в сторону и пропал в темноте, я его не видела, последние мы с Пашей. Бежать в резиновых сапогах – за что мне это! В огороде я опять напоролась на куст шиповника (прощайте, джинсы!), лихо проскакала по капусте. Дальше росли яблони. Низкие ветки, закаленные поколениями прогульщиков, удирающих из школы на пустырь, раскинулись далеко за забор. Я вцепилась в толстую ветку, получила по физиономии гроздью зеленых яблок, скользнула по стволу резиновым сапогом. Пинок от Паши (Старые мы с тобой. Как раньше по полдня на деревьях торчали!) – и я все-таки сижу верхом на ветке. Дальше просто: руки, коленки, осыпающиеся под ноги листья – и сползаем по ветке за забор.

Я шмякнулась на четвереньки в сухую грязь, оцарапав ладони, чуть не клюнув носом, и тут же посторонилась, пуская Пашу. Он рухнул следом как огромное яблоко в кепочке и неоригинально выдал:

– Пора завязывать с детскими забавами. Чуть ногу не сломал из-за этой принцессы.

В темноте метрах в двадцати от нас виднелись два черных силуэта: длинный, как дерево с торчащим ежиком волос, даже в темноте заметным – Маринка и мелкий – Игорек. Мы пошли к ним. Паша шумно отряхивался и ворчал про детские забавы.

На пустыре обычно играет мелкота: тут ров глубиной почти в человеческий рост, там у нас раньше был штаб. Мы натащили туда недоломанных стульев, ошметков дивана, выложили кострище из кирпичиков и здорово коротали вечера: снаружи-то нас не видно. Пустырь на то и пустырь, что ты на нем торчишь заметный, как прыщ, а во рву – нет. Тут старый грузовик, точнее, одна кабина, в которой можно было прятаться от дождя класса до пятого, а потом крыша проржавела и кабина осталась просто кабиной. Тут куча другого железа непонятного происхождения, из-за которого мамы и бабушки боятся пускать детей на пустырь: «Споткнешься, упадешь – шею сломаешь…»

Длинный силуэт – Маринка помахала нам и провалилась сквозь землю. Ну да: пересидим в окопе, пока милиция нас ищет. И чего им неймется – мы ж ничего не сделали. Я оглянулась на Пашу (он еще отряхивался и ворчал) и прибавила шагу.

Ров возник неожиданно. Давненько не была я на пустыре. Взмахнула руками, вцепилась в Пашу – и мы вместе съехали вниз, в ров. Только головы торчали наружу. Несколько лет назад он казался огромным: чтобы выбраться, приходилось вытаптывать ногами ступеньки. А теперь…

– Что-то он обмелел…

– Это ты удлинилась.

– А по мне, все как было! – заявил Игорек и уселся в темноте на что-то пестрое, скорее всего остатки дивана. – Мокро только.

– Интересно, тут после нас вообще кто-нибудь был? – Маринка мерила ров шагами. – Маленький, чудовищно маленький. Это, я считаю, насилие над детскими воспоминаниями – подсовывать одиннадцатиклассникам такой маленький ров. Даже мусора нет. А вот кострище! – Она шумно хлюпнула по грязи. Ров, конечно, хорошо, но вода там скапливалась всегда.

Наши головы торчали над ямой как перископы, я осматривала пустырь. Темно, тихо. Из-за школы еще был виден свет фар, далекий, как луна. Две луны. Должно быть, патрульные обнаружили нашу принцессу и соображали, что это значит: ограбление, разбойное нападение – или бабуля просто спит на свежем воздухе. Может быть, они даже пытаются ее разбудить. Удачи.

– Что-то я набегалась, – сказала Маринка. – Домой хочу.

– Погоди, эти уедут.

– Да нужны мы им! Что вы как маленькие! – Она легко выбралась из ямы и пошла дальше по пустырю. Если все-таки дойдешь до его конца, не сломав ногу о крупный мусор, выйдешь на проспект. Там автобусы, таксисты, да и пешком до наших домов недалеко.

– А я еще и промок, – заявил Игорек и пошел за Маринкой.

Мы поплелись следом.

По дороге нас догнал неизвестно откуда взявшийся Кабан и затрещал:

– В школьном дворе движуха. Полицейские пытаются разбудить бабу Зою, другие шарят в огороде по кустам, кого-то ищут. Я в сараюхе сидел, еле дождался, когда можно будет выскочить…

– А чего ищут-то, не сказали?

– А черт его знает! Похоже, опять что-то случилось.

– Случилось. – Мне на плечо легла рука, блеснув форменной пуговицей на рукаве.

Паша рванул вперед, но был некрасиво пойман за шиворот. Двое ребят чуть старше нас (но уже в форме) возникли из ниоткуда.

– Куда бежим? От кого спасаемся?

У меня язык прилип к небу. Мальчишки тоже молчали. Одна Маринка пыталась сохранять лицо.

– Домой идем.

– Откуда?

– С пустыря. Вы видели.

– А что там на пустыре?

– А там у нас штаб.

– С кем воюете?

– Да ни с кем…

– Ладно, хватит, поехали.

– За что?

– Там разберемся!

– Эй, так нечестно!

– Заткнись. Фильмов насмотрелся? Здесь тебе не кино. Я сказал, пошел – значит, пойдешь. Уяснил?

Кабан промолчал, похоже и правда уяснил. Я пыталась сообразить за что, и самый простой ответ – это баба Зоя. Ну да, хулиганство. Ничего страшного. А если эти видели, как мы лезем в школу? Но мы же ничего не сделали, даже ничего не сломали. Да и не видели они – подъехали позже.

Мы вышли на проспект, и в глаза ударили радостные уличные фонари и фары проезжающих машин. Как прожекторы в театре направлены на нас: смотрите, эти сделали что-то незаконное – они спасли принцессу! Мы шли несчастные полкилометра непередаваемо долго, наверное целую жизнь, пока не свернули за угол. Там, у школьного забора, стояла полицейская машина.

– Залезай.

Я хотела глянуть, что творится в школьном дворе, но этот, в форме, не дал – затолкал меня в кузов, или как эта штука называется, спасибо хоть наручниками не пристегнул. Ребята молчали. Моя неунывающая компания дружно смотрела в пол, и от этого хотелось орать и щекотать всех, чтобы очнулись.

– Никогда ты, Маринка, не умела уходить вовремя, – выдал Кабан, и мы сдавленно хихикнули.

Тут же хлопнула дверь, один рявкнул: «Разговорчики!» – и мы замолчали как бараны. Он был молодой и совершенно бесцветный. В темном салоне сквозь окошко я отлично видела как будто выбеленные или седые волосы и такие же ресницы. Не удивлюсь, если у него глаза розовые, как у белой крысы. Второй был темноволосый и какой-то никакой. Увидишь на улице – не узнаешь. Средний рост, средняя внешность, цвет волос как у всех…

Машина дернулась вперед, и я полетела на Маринку, та – в дверь, но на ногах мы удержались.

– Началось давление на задержанного, – буркнула Маринка, отпихивая меня. – Паша, ты нас спасешь?

– Черт, отец сегодня дежурит! – охнул Паша. – Влетит мне!

– Прощай, друг! – театрально взвыл Кабан. – Твой домашний арест продлится вечно!

Паша дотянулся и влепил ему затрещину, еле удержавшись на ногах. Я вцепилась в решетку на окне, отделяющем нас от кабины водителя. Ехать нам всего ничего, но кажется, этот за рулем постарался сделать все, чтобы мы успели соскучиться по твердой земле. Ну или вообразил себя Шумахером. Он включил мигалки, на светофоре пролез на перекресток, на секунду снизил скорость и рванул так, что я опять полетела на Маринку.

– Держись уже, мешок!

– Сама держись!

Когда мы все-таки доехали, у меня прибавилось синяков, а Маринка хромала (я здорово наступила ей на ногу).

– Выгружаемся! – Бесцветный открыл дверь, и в свете фонаря я заметила, что да, глаза действительно розоватые.

Мы прошли мимо Пашиного отца – дежурного, сидящего по ту сторону маленького окошка, и я подумала, что он здесь пожизненно – ну, до пенсии, а значит, еще ничего, нам почти повезло. И еще я не могла отделаться от мысли, что это чья-то дурацкая шутка, только первое апреля было давно. Паша вжал голову в плечи, и я за ним, Игорек помахал, типа «свои!», а Кабан без затей бросил:

– Здрасьте, дядь Саш!

Я плохо видела лицо Пашиного отца за этим зарешеченным окошком, к тому же он сразу поднялся и вышел к нам через боковую дверь.

– Здрасьте-здрасьте. – Он вопросительно взглянул на Бесцветного, но тот ничего толком не объяснил:

– На школьном дворе поймал.

– На пустыре! – заныл Кабан. – И мы ничего не сделали!

– Пусть подождут пока… С тобой я после поговорю, – бросил Пашин отец и ушел обратно на свой пост.

23:53

Бесцветный вел нас по коридору, мимо закрытых дверей кабинетов, раза два или три повернул, как будто водил кругами.

– Вот теперь ваш дом.

Он остановился у «обезьянника», где уже спала тетка, вроде нашей бабы Зои только погрязнее. А ее-то за что?

– Погодите, за ключами схожу.

Он толкнул дверь в ближайший кабинет, вошел, но не закрыл за собой. Я слышала его «привет», «поставь чайник» и даже «опять этот все бутерброды слопал» – и вообще ни слова про нас, как будто это все ничего не значит: то, что мы здесь, его интересовало меньше чайника.

Он вышел, звеня ключами, отпер дверь соседнего кабинета и подтолкнул нас внутрь. Кажется, мы хором выдохнули тогда: никому не хотелось торчать в «обезьяннике». А кабинет – что кабинет: да мы полжизни проводим в кабинетах, как все школьники!

– Соседку не разбудите, она нервная.

Мы вошли молча и выстроились по стеночке, оглядывая обстановку: два стола, четыре стула, шкаф с бумагами…

Бесцветный запер нас и вместе со вторым шумно ушел по коридору. В соседнем кабинете кто-то был, и мы слышали оглушительный дурацкий разговор. То ли о футболе, то ли о хоккее, тяжелый хриплый голос между ругательствами повторял «забили-забили», а другой, помоложе, уверял его, что все не так плохо.

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил Игорек у своих ботинок.

– Точно, что не баб Зоя их вызвала.

– Не важно, кто вызвал, важно, что теперь будет.

– Да ничего не будет. Формально мы несовершеннолетние, попугают и родителям сдадут. Было бы за что.

– Родителям? – хмыкнул Паша. – Все из-за твоей принцессы! Было бы кого спасать!

– Да ладно тебе! – говорю.

– Не «ладно»! Ты моего отца не знаешь!

– Его не узнаешь… Ну прости, правда глупо вышло.

– Глупо, ага! Тебе глупо, а мне… Я уж молчу, что плакал мой новый комп!

– Не ной, – вступился Кабан, – заработаешь. Я на лето в автосервис устроился, там еще один нужен.

– Умеешь ты утешить, Кабан.

– Не завидуй, Маринка, возьмем тебя автомаляром. Ты ведь на художника учиться хотела?

Мы захихикали, и стало немножко легче, хотя Паша дуться не перестал.

А Кабану хоть потоп:

– Да ничего нам не будет! Родителям позвонят, чтобы нас забрали, и все. Поздно уже, комендантский час никто не отменял.

Это было правдой, да не правдой. Когда ловили того маньяка, комендантский час действительно был, но вот так нас никто не задерживал. Просто гоняли с улиц, нередко бабушки сами отыскивали нас то в кино, то в беседке у школьного двора… А потом – все. Маньяка поймали и про комендантский час забыли. Может, его и не отменял никто, но всем стало плевать.

– …А можно и не ждать, пока он там выкроит минутку, чтобы позвонить… Что бы вы без меня делали! – Кабан достал «трубу» и стал тыкать в кнопки.

Из всей компании у него у одного есть сотовый, и он старается не брать его на улицу – только если в коридоре поймают и сунут в карман. Не жизнь, а каторга! Собачка на веревочке! Кажется, это первый раз, когда телефон Кабана оказался кстати.

– Мы в полиции, мам! – радостно сообщил Кабан.

Я не слышала, что ему отвечают, но по лицу его было видно, что ничего хорошего. Собственно, он только это и произнес: «Мы в полиции, мам», а потом молчал минуты три, давая матери высказать все, что она думает о случившемся.

– Скажи честно, ты не в первый раз здесь? – спросил Игорек, когда Кабан сложил трубку.

Тот смущенно пожал плечами:

– Что я, маленький, что ли? Обещала подъехать и вашим позвонить.

– Черт!

00:15

Паша дулся. Я плюхнулась на один из кондовых стульев и стала рисовать на пыльном стекле, которым был покрыт стол. Под стеклом лежали жуткие древние черно-белые фотки: на одной – безликий мужик, повешенный на дереве зимой, и надпись ручкой «Так будет с каждым». Качество не давало обмануться: снимали в прошлом веке на утюг, причем чугунный. На другой фотке – я вообще не поняла что: мешанина грязных тряпок и, кажется, волос на грязнющем бетонном полу. Грязь на фотографии глянцево блестела и от этого выглядела чистой, даже вымытой на фоне всего остального. Подписи не было, можно было только гадать, что это и где. На третьей – ряд гаражей, не помню такого у нас в городе, на переднем плане очень грязный снег. Можно догадаться, что там не варенье разлили, но на фоне остальных фотка выглядела почти невинно: пейзаж, и все.

– Ну и картиночки! – заценил подошедший Кабан.

– Специально, чтобы давить тебе на психику.

– Да ладно, фотки черно-белые, не видно толком ничего.

– Ну вот тебе цветные! – Игорек, стоящий у другого стола, смахнул со стекла пыль.

Мальчишки подошли, я за ними.

– Да ну вас! – Маринка забралась с ногами на мой стол и демонстративно отвернулась. – Так охота нервы пощекотать?

Что ж, нервы цветные фотки действительно щекотали. Кровь была красной, тела – бледно-синеватыми, одежда – ржавой от крови. Возраст по лицам было не разобрать, но пропорции фигуры не оставляли вариантов: большинство дети. Бр-р-р.

– Ну на фиг! – Паша отвернулся первым, взял стул и сел в угол. – Надо быть совсем больным, чтобы такое под стекло класть.

– Надо быть совсем больным, чтобы вообще иметь такой стол. Даже моя бабушка недавно такой же выкинула.

– А ведь это тот, которого в том году поймали. – Игорек пялился на снимки вытаращенными глазами. – Вон граффити на стене. Маринкина прошлогодняя. Помнишь, как мы удирали от сторожа тогда?

Маринка вздохнула и все-таки подошла посмотреть:

– Уй-е… – Она закрыла глаза рукой и быстро вернулась на свой стол. – Спасибо, Игорек, это была одна из лучших моих работ. Теперь я ее ненавижу. Приснится еще…

– Да ладно, работа-то все равно классная…

Тут я была согласна с Игорьком. Маринка талантище, только дарит свой талант стенам старых развалин. Вот и сейчас: на стене заброшенной бывшей библиотеки красовалась лошадь в натуральную величину. Грива у нее была «летняя» – с цветочками, ягодами, вылетающими бабочками, а хвост «зимний» – голубой с рассыпающимися снежинками. Последнее, что видел парень с фотографии… Наверное, он ее тоже возненавидел.

– Хорош кукситься…

Откуда-то сверху раздался крик и грохот падающей мебели. Кто-то шумно протопал по потолку, роняя столы и стулья. Маринка замерла, глядя вверх, мальчишки слепо переглядывались, а я живо представляла, что там наверху творится, и от этого странно мерзла.

00:42

Где-то рядом хлопнула тяжелая железная дверь, и по коридору сразу затопало много ног. Голоса. Мужские, женские. Говорят все сразу, не разберешь.

– О! – оживился Кабан. – Не наши ли?

– Тихо! – Но расслышать хоть слово я не смогла.

Все топали, галдели, кажется, ругались…

– Наши! – подмигнул Игорек и уселся на нехороший стол, закрыв добрую треть страшных фоток.

– Слава богу, а то мне в туалет надо! – призналась Маринка.

– Тебя так впечатлила эта комната?

– Да. Соври, что тебя не впечатлила.

– Не буду, не буду! – Кабан поднял руки, как будто сдается. – Держись, Маринка, осталось недолго.

Мы замолчали, прислушиваясь, но я так и не могла различить, кто там и что говорит. Моя мать точно была в этом гомоне, и мать Маринки, третий голос мужской – должно быть, отец Кабана… Опять затопали по коридору, сперва один, потом двое, хлопнула дверь кабинета, и стало тихо.

– Что-то они за нами не торопятся…

– Потому что нечего было затевать детские игры среди ночи! – психовал Паша.

– Уймись! – ворчал Игорек. – Сделали и сделали, что теперь-то… – Он прислонился ухом к двери, но, кажется, ничего не добился. – Если бы я был дверью, я бы пропускал все звуки.

– И запахи! – развеселилась Маринка.

– Ну, это смотря куда дверь. Я бы вел отсюда в дальние страны через кондитерскую – сладкого ужасно хочется…

– Детский сад! – Паша забрался с ногами на страшный стол и сидел, вцепившись в коленки.

– Нарываешься?

– Оставь его, Игорек, он в печали.

– Да мне плевать, в чем он там, если так истерит…

– А я бы вела домой из любой точки мира! – быстро сказала Маринка. – Ну и обратно, конечно!

– А я – из банковского сейфа прямо в автосалон! – подхватил Кабан – А оттуда уже на чем захочешь уедешь!

– А я – из бани в конференц-зал! – говорю. – Я была бы подлая дверь.

Все заржали, кроме Паши. Он вцепился в коленки так, что костяшки побелели, и ворчал:

– Дураки! Вы не понимаете, что происходит!

– Паша истерит, – с готовностью объяснил Игорек. – Сейчас доистерится.

– Ты такой смелый, потому что у тебя отец тут не работает.

– Да что он тебе сделает-то?

– Отстань! – Паша сдавленно пискнул и уставился на фотки под стеклом.

01:20

По коридору опять протопали двое, потом в обратную сторону, хлопнула дверь – и опять тихо.

– Что они там – пикничок устроили? – ворчал Кабан.

Тут же в лоб ему прилетел карандаш от Паши:

– Заткнись!

– Ты чего? – не понял Кабан.

– Заткнись, я сказал!

– Ну вы еще драку устройте в отделении, – говорю. – Тогда будет так смешно, что вообще не смешно!

Следующий карандаш прилетел в меня:

– И ты заткнись!

– Не трогай его, Ленчик, – вмешался Игорь. – А то и правда кому-нибудь врежет – отвечай потом. Его-то папочка отмажет, а нам…

Паша вскочил и бросился на Игоря. Я сообразить ничего не успела, как повисла на Пашиной руке. На другой висела Маринка. Кабан молча стоял между нами и Игорьком.

– По-моему, ты сегодня переутомился, Паш.

– Не твое дело! – он пытался стряхнуть то меня, то Маринку, но мы крепко повисли у него на руках. Я стояла, вцепившись в него повыше локтя, и пялилась на крошечную дырочку на футболке по шву рукава.

– Да отстаньте, вы!

– Не шатай меня, Паша, – предупредила Маринка. – Напоминаю: мне надо в туалет, и уже давно.

Улыбнулся. Так-то лучше. Мы синхронно отвалились, освобождая ему руки, и Маринка тут же об этом пожалела, потому что Паша бросился ее щекотать.

– Уйди, садист! – завопила она на все отделение.

Тут же по коридору затопали ботинки, щелкнул замок, и открылась дверь. На пороге стоял Пашин отец. Паша тут же отпустил руки, Маринка взвизгнула и, пробормотав: «Простите, дядь Саш, но мне очень надо», ускакала по коридору. Пашин отец молча запер дверь и пошел, судя по всему, следом за ней.

02:00

Вернулись они вдвоем. Маринка повеселевшая, дядя Саша такой же, как всегда.

– Я рассказал вашим родителям про безопасность, потому что вы об этом забыли. Память, как у золотой рыбки, да?

– Мы ничего не делали! – пискнул Кабан, но дядя Саша так глянул на него, что Кабан уставился себе под ноги.

– Комендантский час никто не отменял! – Он задержал взгляд на Паше, и стало ясно, что у кого-то будет длинная ночь. – На выход все! – Игорек вскочил. – Я повторять должен?!

Я вышла в коридор следом за Игорьком, за мной Кабан, от души потягиваясь.

– Не серди меня!

Кабан перестал. Пашин отец подтолкивал нас по коридору на выход. Всех, кроме Паши. Тот остался в кабинете, и отец ему ничего не сказал, как будто так и надо.

Я только успела одними губами сказать «Пока» и выскочила в коридор, где уже ждали родители.

02:02

Лицо у матери было такое, будто ей полночи пересказывали криминальные новости. Может, так и было, не знаю. Она сгребла меня в охапку и подтолкнула впереди себя на выход. Остальные тоже молчали. В дверях мы немного потолкались – всем хотелось поскорее выйти отсюда. Несколько коротких шагов до будки КПП, эта дурацкая вертушка, на которую ушла целая вечность, – и вот мы на свободе. Первым тишину нарушил отец Кабана:

– Кого подвезти? – У него микроавтобус.

Подвезти надо было всех.

* * *

Я плюхнулась на холодное сиденье рядом с матерью и только тогда выдохнула. Отец Кабана завел мотор, и тут выдохнули, кажется, и все остальные.

– Мне кто-нибудь объяснит, почему вы там оказались? – спросила мать Игорька.

Тишина.

– Мы думали, вам сказали…

– Нет! Лично мне битый час втирали про уровень преступности и комендантский час. Особенно про последний. Так что с вечерними прогулками можешь попрощаться. Что вы натворили-то?

– Принцессу спасли…

Мать Игорька обернулась, и я еле удержалась, чтобы не расхохотаться – такое искреннее удивление было на ее лице: «Я думала, ты вырос».

– Ладно, дома поговорим.

– Мне тоже ничего не сказали – только про комендантский час, – подтвердила Маринкина мать. – Может, случилось что?

– Думаю, так и есть. – Отец Кабана вел машину по тихой ночной улице, у него было беспечное лицо, только что не насвистывал. – Они ж не скажут!

– Кто?

Он кивнул в сторону, явно на отделение полиции.

– А почему тогда так долго держали?

– Ха, долго! – включилась Маринка. – Если бы не я, мы бы, может, до сих пор там торчали.

– Объявляется благодарность Маринкиному мочевому пузырю! – взревел Кабан на весь салон.

Мы заржали под ошалевшими взглядами родителей.

– Нет, я хочу знать, – моя мать все время хочет что-то знать, беда прямо, – из-за чего вас продержали почти три часа?

– Да я думаю, из-за того пропавшего, – буркнул отец Кабана. – Они все на ушах, кабы чего не вышло, вот и перестраховались: поймали полуночников, сдали родителям… Как ваши поиски-то?

Кабан доложил:

– Старый город облазили весь, только в театр не зашли – не успели. Завтра пойдем.

– Никаких… – начала мать Игорька, но быстро одернулась: – Хорошо, только засветло.

Мы синхронно закивали.

Первая остановка – дом Игорька. Они с матерью вышли, бросив: «Спасибо, до свидания», как будто было куда торопиться. Почти сразу вышли Маринка с матерью, мы за ними.

Мать смотрела под ноги и ворчала:

– Как стемнеет – из дома ни ногой.

Глава III. Особняк

Субботы, я всегда их жду. Ну да, не я одна, и что? Можно валяться в постели хоть до полудня, тупить в компьютер и красить ногти в зеленый – мать ничего не скажет, она занята примерно тем же, только игрушки в компьютере другие. Навалявшись – пойти купить какой-нибудь вредной еды, которую в рабочий день – «Не смей, мне твоя печень еще пригодится!».

Все можно, ведь это суббота. Мать ничего не скажет и даже разделит со мной все вредное. Все-таки меня окружают очень понимающие люди. Даром что мать сейчас придет, залезет с головой в шкаф, достанет заначенную еще в среду шоколадку и начнет ворчать про свинарник. Она не понимает: шоколадка дает одежде свой запах. Ну а потом можно и съесть.

Я перепрятала шоколад в сумку и пошла в коридор звонить Паше. Вчера он, конечно, здорово психовал, я могла только надеяться, что поостыл за ночь. Пашиного отца все побаиваются, а он с ним живет! Запсихуешь тут!

Паша взял трубку сам.

– Живой? – спрашиваю.

– Почти. – Голос охрипший, как будто всю ночь песни распевал. – В театр идешь?

– Да, конечно.

…Из ванной вышла мать, кивнула мне и стала причесываться перед зеркалом в прихожей:

– Паше привет!

Ну вот откуда она знает, с кем я разговариваю?!

– Здрасьте, теть Кать! – проорал Паша мне в ухо. – Мы на поиски!

– Кто на поиски – кто на сутки, – вздохнула мать. – Проследите, чтобы она до одиннадцати была дома!

– Обязательно! – рявкнул Паша и добавил мне уже нормально: – Выходи потихоньку. Все уже у меня.

Как все удачно складывается: у матери сегодня дежурство – значит, если поиски затянутся, мне хотя бы не влетит. Правда, после вчерашнего вряд ли кому-нибудь придет в голову пробыть на улице хоть лишний час. Это несправедливо, особенно сейчас, когда лето. Оно такое короткое! А потом школа, экзамены, институты, мать боится, как я поступлю и куда, всю плешь проела своим «Обещай учиться в этом году, а то жизнь себе поломаешь». Училась я всегда так себе, и вряд ли в новом году что-то изменится. Я боюсь грядущего учебного года. Видели девочку, которая боится идти в школу? Это я.

Мать быстро собралась и ушла на сутки, я побросала в рюкзак фонарь, горстку леденцов для настроения и вышла за ней.

* * *

Наш старенький театр – особняк какого-то лохматого века, очень красивый, двухэтажный, даром что штукатурка облезла. Он находится в старой части города, на которую давно плюнули и администрация, и застройщики, и даже собственники из частного сектора. К нам даже приезжали киношники снимать руины для фильма о войне – вот как выглядит эта старая часть. Автобусы перестали сюда ходить года три назад: чего им ходить, когда туда все равно никто не ездит?

Мы доехали до последней остановки уже ближе к обеду. Конечно, я опоздала, конечно, все ворчали, конечно, Кабан завел свою песню о потустороннем.

– Ты правда думаешь, что там могут водиться привидения?

– Не начинайте! – взвыл Паша, но Кабана было не остановить.

– Могут, Игорек, могут. Это старинный особняк, как в кино, и у нас под носом. Вдруг там правда что-то есть, а мы как лохи проведем всю жизнь, уткнувшись в компутеры. – Про «компутеры» он сказал, явно передразнивая кого-то из взрослых.

– Так мы привидения твои идем искать, я не понял?

– Нет, конечно, то есть не только…

– Да как бы Леха не за этим же туда полез и не застрял где-нибудь! Только он семиклашка, ему простительно.

– Вот и проверим…

Мы выгрузились на остановке вместе с какой-то бабулькой бомжеватого вида, которая тут же деловито пошла вперед, шурша авоськами.

– Марш-бросок по пересеченной местности! – прокомментировал Игорек. – Держитесь головного! – он указал на бабку, которая бодро шагала в нужном нам направлении. – Кабан, может, это и есть твой призрак? Или новый маньяк?

– А что? – вступилась Маринка. – Все маньяки выглядят как обычные люди. Чикатило вообще в школе преподавал, а Сливко в каком-то детском лагере вел кружок. А еще была отравительница в школьной столовке…

– Так отцу и скажу: чтобы в школу шел преступников искать!

Смеемся.

– Да ну вас, может, она в кафешку идет! – Паша кивнул на придорожную забегаловку недалеко от остановки.

Но бабка уверенно миновала ее. Она шла туда же, куда и мы.

Идти совсем чуть-чуть, но по холмикам и ухабам. Зимой тут здорово кататься с горок: вся обочина утыкана припаркованными машинами, тут и там на горках и горочках мельтешат мелкота с ледянками и мы на снегокатах, когда не лень.

Бабка шла впереди метров на сто. Сгорбленная и какая-то неживая. Но резвая, мы ни разу не догнали ее.

– Во чешет!

– Старая закалка, – объяснил Кабан. – Моя прабабка до сих пор картошку из магазина таскает вот такими сумками. И говорит, что мне до нее далеко, что я хилый и ничего тяжелее телефона не подниму.

Опять смеемся, потому что Кабан не врет.

– Шутки шутками, а что ей здесь надо? Ну мы ладно, по делу. А она?

– Она, по-твоему, не может искать пацана? Сам говоришь: старая закалка. Такие своих не бросают.

– А по-моему, у нее хватает своих проблем.

– Живет она здесь, – говорю. – Где-нибудь в заброшенных домах. Ты видел, как она одета?

– Я слышал, как она пахнет на весь автобус… Да, похоже, что так.

Мимо заброшенного частного сектора – самый противный участок пути. Как мы тут вчера лазили… Бр-р!

Классе в шестом, когда здесь еще была жизнь, но уже потихоньку уходила, можно было наткнуться на брошенных собак. Они сбивались в стаи и конвоировали тебя с лаем – часть сзади, часть впереди, две по сторонам: куда ты идешь? Не на нашу ли территорию, которая уже даром никому не нужна? А может, пожрать дашь? А если найду? Я боялась ходить туда одна – только с ребятами. И все равно брала с собой лыжную палку, чтобы отбиваться от самых задиристых, и бутерброды, чтобы задобрить всех остальных. Мальчишки надо мной ржали, пока я не заметила, что Паша тоже втихаря прикармливает собак.

А еще там была забытая собака. На цепи.

Мы не сразу заметили. Когда тебе двенадцать лет, ты слишком занят собой, чтобы видеть весь адище, который творится рядом. Старый театр уже не работал как таковой, но там было что-то вроде клуба: библиотека, кружки всякие. Маринка ходила на граффити, мальчишки – на какое-то там моделирование, а я – уже не помню на что: мы подбирали кружки, чтобы совпасть по времени. Ну, кроме Маринки, конечно. Подозреваю, что полгорода выбирало себе кружок по тому же принципу: чтобы ходить не по одному, а вместе с друзьями. Здесь еще было людно тогда. Ну, сравнительно. Три раза в неделю мы ходили в театр мимо заброшенного частного сектора. И ничего не замечали!

Ну, дом, ну, собака на цепи. Ну, тощая, как все. Ну, лает – все как обычно! Потом не лает: так жарко же, лето, она лежит в теньке и тяжело дышит – как все. Потом мы видели просто цепь, уходящую внутрь конуры – тоже ничего особенного.

А потом – мумию на цепи, облепленную мухами. Поздно присматриваться. И вроде мы не виноваты, потому что в том доме все это время горела забытая лампочка, мы видели ее через окно и не сомневались, что в доме кто-то есть, да и вообще об этом не думали.

Эта гребаная лампочка мне потом снилась. Она горела удивительно долго, наверное, до осени. Надеюсь, эти из дома хотя бы получили огромный счет за электричество. Лампочка. Ложная надежда, глупая уверенность в том, чего нет. Интересно, собака тоже ее видела? До сих пор меня вымораживает, как вспомню. А ведь четыре года прошло.

Похоронить собаку я уговаривала Маринку и мальчишек, наверное, неделю. К тому моменту от собаки мало что осталось. Мы так и не отстегнули цепь: никто не хотел трогать. Просто подрыли ямку под невесомым скелетом, обтянутым кожей, облепленным мухами, и закопали. Цепь так и осталась торчать из земли, прибитая другим концом к будке. Зайти в дом выключить свет никто не решился. Маринка все боялась, что там кто-то есть, живой или мертвый. Еще через месяц я захватила из дома стамеску и молоток и сбила конец цепи со стенки конуры. Легко сбила с куском доски, он рассыпался на мелкие гнилые кусочки. Поздно, глупо. И проклятая лампочка еще горела тогда.

Осенью кто-то все-таки выбил стекло в том доме, вывернул сгнившую раму, и только тогда чертова лампочка наконец погасла. А может, ее тоже разбили, за компанию. Она мне снилась еще очень долго, класса до девятого, и еще эта торчащая из земли цепь.

Цепь давно ушла в землю. Может быть, если я подойду, мне удастся ее разглядеть, но я не решаюсь. Брошенные собаки тоже давно ушли – жрать-то здесь нечего. Осталась только одна та.

Ребята тоже смотрят в землю. Идут быстро, но не переходя на бег: собаки увидят – погонятся. Ну и что, что их больше нет – привычки сильнее нас. Еще метров сто по бывшему скверу – сейчас это одичавший яблоневый сад. Дорожки давно заросли, яблоням в компанию ветер нанес лопуха, люпинов и маленьких ясеней. Даже елочка проклюнулась – смешная, ниже колена, похожая на щетку для пыли. Яблоки вечно зеленые, что над головой, что под ногами. В зацветшем прудике с пластиковыми бутылками весной поют лягушки, а потом появляются жирные головастики, почему-то жутковатые, я боюсь на них смотреть. Они движутся стайкой, от этого по воде мелкая рябь, и все кажется, что сейчас вода закипит и вылезет какое-нибудь морское чудище. Прудовое, ага. Смешно, глупо, знаю. А что не смешно или не глупо, то занудно или опасно. Пусть уж лучше так. Тем более что головастиков сейчас нет, разгар лета.

– Пришли.

Старый особняк – угрюмое строение, сохранившее следы былой красоты.

– Мне уже жутковато, – Маринка поежилась, полезла в сумку и достала фонарь. – Что-то подсказывает мне, что электричества там давно нет.

– Зато окон хватает! – утешил Кабан.

– А где бабка? – вдруг спросил Игорек. – Она все время шла перед нами, я не видел, чтобы она куда-то свернула. А теперь вот пропала…

– Значит, она живет в театре, – успокоил Кабан. Сейчас зайдем, а она из-за угла такая: «Бу!»

Маринка, вертя в руке фонарь, шагнула на раздолбанное крыльцо. Здесь и ноги переломать недолго. Я поднимаюсь последней, следом за Пашей. Дверь тяжелая, дубовая, висит на одной петле, и я боюсь, что она упадет прямо на меня. Тогда никакие привидения не нужны – сразу труп.

Зашла. Темновато. В замызганные битые окошки проникает совсем немного света. Маринка включает фонарик, и он сиротливо освещает под ногами кусок когда-то красной ковровой дорожки. Идеально прямой, навечно прибитой к полу. По сторонам – сумерки, а на улице – белый день.

– Кабан! – Я испугалась звука собственного голоса. Акустика здесь знатная. – Кабан, а тебе не приходило в голову, что если твой призрак существует, то это может быть…

– …та бабка?

– Нет, это все может быть опасно. – Последние слова прозвучали жалко и утонули в нервных смешках. Я почувствовала габариты этого театра – огромные, изнутри будто больше, чем снаружи.

– Не бойся, Ленчик, дядя Кабан тебя спасет. Сейчас только фонарик отыщет, а то Маринкина финтифлюшка не светит ни фига.

Маринкина финтифлюшка так и светила под ноги, показывая нам кусок ковровой дорожки. Поперек луча деловито прошмыгнула крыса и скрылась в темноте. Маринка взвизгнула.

– Ты чего? – Паша проводил взглядом тонкий грязноватый хвост. – Это точно не призрак и даже не маньяк – они все больше на людей похожи.

– Бедное животное, – проворчал Игорек. – Что оно здесь жрет, интересно?

– Значит, есть что, – хихикнул Кабан, доставая огромный фонарик. – Может, он все-таки обитаем, этот дом, э?

– Намекаешь, что… – Маринка прервалась на полуслове и зажала себе рот рукой, будто боялась, что если она скажет, это окажется правдой.

– Намекаю на то, что здесь есть еда, – безжалостно выдал Кабан и включил свой фонарь.

Огромный фонарище, с полено величиной, бил действительно далеко. Мы увидели бывший гардероб, бывшую дверь в буфет, бывшие двери в зал. Кабан обводил театр лучом фонаря, внимательно оглядывая каждую стену. На стенах оставили автографы бродяги и разгильдяи вроде нас, тут и там пестрели надписи, вроде «Васька дурак», «У стен есть уши» и даже «Не падай духом где попало». От былого величия только и остались ковровая дорожка и несколько уцелевших вешалок в гардеробе. Кабан задержал луч на вешалках, и мне почудилось там какое-то шевеление. В нос ударил запах болота и тухлого мяса.

Маринка вскрикнула:

– Эй!

– Не ори, пугаешь. – Кабан.

– Ты видел?!

Кабан кивнул, приложил палец к губам и прошел к гардеробу, светя впереди себя. Три уцелевшие вешалки и много металлолома. От погнутых железяк на стене плясали причудливые тени, как от деревьев на потолке ночью, когда проедет машина и осветит их фарами. Только про деревья знаешь, что это деревья, а это вообще ни на что не похоже. Спрут? Инопланетянин? Просто груда металлолома. И откуда запах?

– Жуть, – оценила Маринка. – Хорошо, что я захватила краски. Столько места зря пропадает!

– Сперва театр обыщем. – Кабан задрал голову и заголосил: – Ле-ха! – Акустика была хороша! Голосина разнесся по стенам и как будто задрожал в воздухе. Если нам повезло и Леха здесь, он не сможет не услышать. А мы – его. Все затихли. Кабан водил лучом по этажу, и мне казалось, что он шумит – вот какая была тишина. Еще я исподтишка рассматривала гардероб.

Гардероб как гардероб: никакого больше шевеления я не увидела. Осмелев, потихоньку подошла и заглянула за прилавок.

– Видишь, Ленчик, ничего страшного. Просто игра теней… Ле-ха!

Опять тишина. Тишина и запах гнили.

– Судя по запаху, кто-то здесь точно умер.

– Крысы. Если бы я был этой вешалкой, я бы сам на себе повесился, – буркнул Игорек.

Я обернулась. Мы с Кабаном стояли у прилавка гардероба, за нами Игорек, Паша и Маринка. Она погасила фонарик, и за ее спиной была только темнота. Чернильная, нереальная, как будто фон замазали черной краской. Запах ударил в нос с новой силой, мне показалось, я сейчас задохнусь. Уф! Должно быть, это от света Кабанова фонаря, глаза быстро привыкают к хорошему. И все-таки в этой чернильной темноте мне показалось какое-то движение. Не человеческое, не звериное, а такое, будто воздух струится над костром. Я рванула туда так, что Кабана напугала.

– Ты чего, Лен? – Кабан перевел фонарик в ту сторону – и все тут же завопили:

– Свет!

– А-а, мои глаза!

– Кабан, не смешно!

Это длилось всего пару секунд, ровно столько, чтобы Кабан успел развернуть фонарик, понять, что светит в глаза, и опустить его. И мне показалось, что та струящаяся темнота отступила не сразу, а чуть замедлила и попала в луч. Знаю, что так не бывает. Это все зрение: глаза, привыкшие к свету, всматриваются в темноту, а потом им опять дают свет… Какой-то там феномен, биологичка рассказывала.

– Нет там ничего. Пошли лучше в зал.

– А если он без сознания, он нам и не ответит. Надо сперва здесь проверить все закоулочки.

Мы пошли. Изнутри особняк переделывался тысячу раз: то дом, то госпиталь, то столовка, то театр, то клуб… Под ногами был кондовый дощатый пол: длиннющие доски, серенькие, наверняка гнилые, того и гляди провалишься. По стенам – трубы, уходящие в потолок, то ли канализация, то ли отопление, ни того ни другого, конечно, у первого хозяина не было, их приладили уже в конце двадцатого века. А видок был у них такой, будто в начале. Я осторожно шла за Кабановым лучом и гадала, что случится раньше: кто-нибудь провалится или эти ржавые трубы свалятся на голову.

У самых окон было почти светло: мы заглянули в бывший буфет, бывший туалет, расшугав еще пяток крыс. В туалете были обрушены перегородки из ДСП, и мальчишки радостно бросились их поднимать. Совсем с ума сошли – неужели бы из-под них пацан не выбрался? Но вместо того чтобы высказаться, я молча отобрала у Кабана фонарь и зашарила по полу. Остатки плитки, раздолбанные унитазы, вывороченные раковины. Негде спрятаться, некуда упасть.

– Голяк, – прокомментировал Игорек. – В зал надо идти. И за кулисы, и вот туда дальше… Ле-ха! – Он крикнул совсем негромко, а у меня зазвенело в ушах. Или не в ушах…

– Тихо! – Маринка – паникерша, никто из нас ни слова не произнес, но я прислушалась получше. Из-за наших спин, оттуда, где вход, можно было расслышать тоненький звук, действительно похожий на звон в ушах.

– Это у меня в ухе, – сказал Кабан, и мы все обернулись.

В луч его бронебойного фонаря попала плитка и крыса, которая спокойно умывалась. Ослепленная фонарем, она подпрыгнула и драпанула прочь. Дверь висела на одной петле и еле слышно поскрипывала.

– Уф! Я почти испугался, – Кабан отобрал у меня фонарь, отпустил перегородку из ДСП, и она радостно рухнула на пол, подняв столб пыли.

– Фу, Кабаныч!

– Спокойно, девочки, это поисковые работы, здесь всегда так… Может, пойдем куда шли?

* * *

Дверь в зал была не заперта. Обе створки. Кабан дернул одну – и я тут же получила в лоб второй. Ну вот! Шагнула в зал до того, как Кабан успел направить туда луч фонаря, – и полетела вниз со ступеньки. Звук был такой, как будто ударили по пустому ведру. Под локоть попалось мягкое, я отдернула руку и пропахала на боку еще одну большую ступеньку.

– Ленчик? – Наверху возник луч фонаря и квадратный силуэт Кабана. – Тебя уже похитили призраки, и мы можем начинать волноваться?

– Не дождетесь, – говорю. – Посвети-ка туда, что там такое валяется?

– Труп! – охнул Паша, а Кабан направил фонарь на ступеньку, где мне попалось мягкое. И вскрикнул.

Его голос разнесся эхом по залу, я вскочила. С моей стороны казалось, что там лежит человек. Видавшая виды куртка, штаны, одинокая кроссовка… Вторая рядом, под сиденьем.

– Фу, блин! Просто куча одежды.

– С вами, паникерами, заикой станешь…

Маринка поддела куртку ногой:

– Говорила вам – здесь бродяги пасутся! Сейчас придут и намылят нам шею за то, что залезли в их гардеробную. А запах!

Грязь на пуховике была свежей и поблескивала в полумраке как мазут. Запах стоял жуткий и какой-то странный. Кисловатый запах бродяги, обычный для такой одежды, почти не присутствовал. Только тухлый запах болота – и еще крови. Как будто одежда пролежала немножко в канализации, а потом еще немножко в стоячем зазеленевшем пруду и где-то в промежутке в ней кого-то убили. Я потрогала одежду носком ботинка. С пятнами грязи проглядывались и оранжевые пятна, при большом желании их можно было принять за кровь.

– Может, когда-то здесь было тело, а крысы его съели?

– Ленчик, и ты еще называешь нас паникерами?! – хрюкнула Маринка.

Кабан внимательно осматривал находку. Над пуховиком торчала шапка, под штанинами валялись кроссовки. Как будто человек лег – и испарился из одежды. Пока не рассмотришь, кажется, что он еще там, даже рукава и штанины были завернуты так, что напоминали вполне естественную человеческую позу. Ох, не так уж глупа моя идея с крысами. Хотя они бы одежду погрызли…

– Испарился, – сказал Игорек. И неоригинально завопил: – Ле-ха!

Здесь бы он нас точно услышал…

Несколько секунд мы стояли, слушая тишину и этот жуткий запах крови в стоячем водоеме. Первым подал голос Кабан:

– Кто-нибудь помнит, во что он был одет? Так, для успокоения моих нервов.

– Черный «бомбер», джинсы, зеленые кеды, – отчеканил Паша, как будто отвечает урок. – Нет, Кабан, это не его. Да и размерчик… – Он кивнул на кучу одежды, явно не семиклашки. – Я вот что думаю: кто-нибудь из вас его знал? Может, мы не там ищем? Может, на вокзал надо бежать, может, он собрался в Турцию электричками или хоть к тете в Урюпинск, а мы тут…

– Я – нет… Погоди, а полиция это не отрабатывала?

Паша пожал плечами:

– Может, и отрабатывала. Мне отец тоже не все говорит. – Мне тогда показалось, что он боится.

– Нет… Уверен, вокзалы твоему отцу пробить проще, чем нам. Кто нам расскажет, на чем он там уехал и куда? Давайте уж здесь…

– А толку? – проворчал Паша.

Кабан дернул фонарем, тени на стене взметнулись под потолок, и я опять увидела это. Черное пятно. Тень, которой не должно было быть, да и не тень, а как будто дыра в стене, ведущая в черноту.

– Смотрите!

Все обернулись, и Кабан тоже. Он махнул фонарем, и тень исчезла.

– Ленчик, знаешь сказку про пастушка, который кричал «Волки!»?

– Ты же тоже видел! Лишняя тень на стене, и не тень, а скорее пятно!

– Где?

– Пропало.

– Значит, живое, – невозмутимо ответил Кабан. – Я еще слышал про Красное пятно, оно появляется на обоях около кровати, а ночью из этих пятен высовываются руки и душат тебя.

– Приятно слышать, – хрюкнула Маринка. У нее над кроватью легион этих красных пятен. После нескольких лет неравной борьбы с отцом ей удалось расписать граффити свою комнату. Вышло здорово! – А из синих пятен что-нибудь высовывается, Кабан? И зеленых у меня тоже полно…

– А из зеленых выскакивают лягушки!

– Не, нелогично. Если из красных – руки, то из синих…

– …носы! А из зеленых – волосы Наташки!

Мы заржали. Есть у нас в школе такая зеленоволосая Наташка.

– Да ну вас, я серьезно…

– Ленчик, это просто тень. Это ты после вчерашнего такая нервная. – Может, Маринка и права.

Кабан светил под ноги, и мы потихоньку спускались по залу к сцене. Огромные ступеньки поскрипывали, я смотрела на ряды кресел перед сценой, и мне казалось, что сейчас там кто-то появится – уж очень непривычно выглядел пустой зал.

– Удручающее зрелище.

– Не говори!

– …А может, Ленчик, ты и права. Черное пятно, плотоядная масса…

– Что за масса?

– Плотоядная, – лаконично ответил Кабан. – Литературу надо читать, неучи. Некая субстанция, больше похожая на грязь, которая всех пожирает.

– Прекрати! Опять со своей мистикой.

– Прекрати не прекрати, а запашок вы все слышали.

– И что?

– Может, и ничего, – пожал плечами Кабан. – Бродяги, канализация. Но только Ленчик видела черноту…

– А ты?

– Я – нет. Но я не сомневаюсь, что здесь есть что-то потустороннее. И читал литературу – в отличие от вас.

– Это где ж ты такое читал-то?

– Много где. Вообще популярная страшилка, начиная от Красного пятна из фольклора, заканчивая «Плотом» Кинга.

– Люди боятся грязи, – хрюкнул Игорек. – Хорошо быть грязью. Если бы я ею был – меня бы все боялись!

– Не грязью, а плотоядной массой. А ты и так страшный.

– Я думаю, просто какой-нибудь ребенок увидел бабочку, погибшую в мазуте, и придумал это. Ну, эту твою массу. Рассказал другому, тот – третьему, и понеслась душа в рай.

– Может быть, – легко согласился Кабан. – Но для этого бабочка должна была там погибнуть, понимаешь? Нет дыма без огня, и все такое.

– А одежду она сплевывает, эта твоя масса? – спрашиваю.

– По-разному. Но в большинстве случаев нет – жрет со всем барахлом.

– Ну, значит, все в порядке!

Мы захихикали.

Паша смотрел исподлобья, похоже, еще дулся за вчерашнее. А потом выдал:

– Знаете, а я ни разу в жизни не падал в оркестровую яму! – Он бегом спустился к этой яме, перегнулся через барьер и заглянул. Мы – за ним.

Глава IV. Кабан

Выглядела яма уныло: чернота, подсвеченная лучом Кабанова фонарика. В свет попали вывороченные доски пола, каркас табуретки, давно лишенный подушки, гора пластиковых бутылок с одинаковыми голубыми наклейками.

– Жарковато было оркестру. Паш, ты правда хочешь туда спуститься?

– Искать так искать.

– А по-моему, тебе просто любопытно.

– И это тоже. – Он перемахнул через барьер, повис на руках и шумно приземлился на дощатый пол раньше, чем я успела испугаться. Раздался вопль.

В свете луча фонаря на раздолбанном полу сидел Паша, всего метрах в двух ниже нас – было бы куда прыгать. Он держался за ногу и выл.

– Идиот, – буркнул Игорек. – Конец экскурсии, детки.

– Да не бухти ты, я, похоже, ногу сломал!

Гримаса у Паши была такая, как будто не врет. Мы рванули на помощь. Я тут же споткнулась о торчащую доску и полетела на пол лицом, об меня споткнулся Игорек. Маринка с Кабаном, видя все это, аккуратно обошли нашу кучу.

– Сбылась мечта! Вот ты и упал в оркестровую яму. И орешь как целый оркестр.

– Не смешно… – Паша задрал штанину. Ссадина была так себе.

– Плотоядная масса приманивается кровью, – заявил Кабан.

Изнутри оркестровая яма выглядела еще угрюмее. Если бы не Кабанов фонарь, я бы подумала, что мы упали в огромный колодец или пещеру. Темно и неожиданно просторно, некоторые уголки вообще не попадают в луч.

Я достала свой фонарик и осмотрела Пашину ногу. На первый взгляд – царапина и все. Но если пощупать… Паша отдернул ногу и попал мне по носу.

– Дурак! Похоже, вывихнул.

На серый пол упала пара капель крови, я на секунду испугалась, пока не сообразила, что это из моего носа. Ну вот, буду оставлять за собой кровавые следы.

Я полезла за платком. Кабан склонился над сумкой, вместе со мной возя лучом фонарика то по Пашиной ноге, то по содержимому сумки:

– Доктор, он сможет играть на скрипке этой ногой? – Он цапнул из сумки шоколадку, отломил полосочку себе, а остальное сунул Паше, чтобы тот не выл.

Я наконец раскопала платок и прижала к носу.

– Жить будет.

Маринка тоже достала платок, намочила водой из бутылки и приложила к Пашиной ноге:

– Так лучше?

Паша кивнул с набитым ртом, а мы с Кабаном пошли бродить по яме. Под ноги то и дело попадался всякий мусор, доски угрожающе скрипели, я все боялась, что сейчас провалюсь. Кабан деловито шарил фонариком по стенам, как будто ищет что-то маленькое, точно меньше семиклашки.

– Дохлый номер, – говорю. – Тут ему некуда деться.

Кабан кивнул, крикнул нашим: «Поднимайте раненого!» – и первый метнулся наверх.

Паша сидел в той же позе и комкал в руках фольгу от шоколадки.

– Ты как?

– Больно.

– Попробуй наступить.

Паша вцепился в нас с Маринкой – и рванул к центру земли, я чуть не клюнула доски носом, когда он вставал. Луч фонаря ушел под ноги, и я вообще перестала видеть, что происходит вокруг.

– Стою. – Он действительно стоял на одной ноге, опираясь на нас с Маринкой. Неужели правда сломал?!

– Пациент скорее мертв, чем жив. Поскакали к выходу. – Я выпрямилась насколько смогла, перекинула поудобнее на плечо Пашкину руку, и мы втроем поскакали. Под ногами мешался Игорек, сверху свешивалась голова Кабана:

– Ну, вы где?

– Ковыляем. Иди, не жди, а то до утра тут проторчим.

Голова Кабана скрылась.

Раздолбанные доски под ногами из досадных помех превратились в серьезные препятствия. Разок я споткнулась, разок подвернула ногу, Пашка это все громко комментировал, но скакал. Самое главное – выбраться наверх, там будет проще. Игорек все путался под ногами, Маринка цыкнула на него, чтобы шел с Кабаном, и он ушел.

Наши фонарики-свечки давали света ровно столько, чтобы видеть пол под ногами и еле живые ступеньки оркестровой ямы. Наверх я старалась не смотреть, все было в темноте. Только слушала, как далеко топает Кабан и бежит за ним Игорек, вопя свое «Ле-ха!».

Волоча под руки Пашу, мы карабкались по ступенькам. Я их считала, чтобы хоть о чем-то думать, Паша подвывал, мальчишки наверху топали и вопили «Леха!». Когда их шаги замерли, мы были на пятой ступеньке. Паша вцепился мне в плечо ногтями (не знала, что у него могут быть такие длинные, через джинсовку больно) и шагнул на шестую ступеньку. Шаги наверху молчали, и мальчишки тоже. «Леха!» больше никто не вопил – неужели нашли?!

– Что они там без нас… – бурчал Паша, опять вцепляясь мне в плечо, но не договорил.

Где-то далеко, будто бы на улице, завопил Кабан.

* * *

Он вопил высоко, с хрипом, срываясь на визг. Он вопил не «Леха!». Через секунду к нему присоединился Игорек, и в этой какофонии не было ни одного членораздельного звука.

Акустика старого театра не щадила, я зажала уши, но все равно, конечно, слышала. Долго. Это длилось очень долго, я даже успела привыкнуть. Пашка вцепился ногтями, повис на руке, мне казалось, что он окончательно вырвал кусок моего плеча. Маринка замерла и молча смотрела в ту сторону.

Потом на секунду визг прервался, только чтобы вдохнуть (я и это слышала) и рявкнуть:

– …на!..

И опять завопил Игорек. На этот раз один.

Маринка очнулась первой, сбросила на меня вторую Пашину руку и рванула туда, на крик.

Паша покачнулся, но устоял:

– Что там…

– Попробуй наступить.

Он опустил больную ногу, скривился, но шагнул – раз, другой… Мы вырвались из оркестровой ямы и пошли, как могли, в ту сторону. Впереди оглушительно топала Маринка, я видела, как пляшет в ее руке, удаляясь, тонкий луч фонарика. Она оглушительно топала, Маринка. А больше ничего не было слышно.

* * *

Стены за нами будто сужались. Я думала, в этом виноват мой тусклый фонарик. Мы шли по коридору, наглухо темному. Паша еще опирался на мое плечо, так же цепляясь ногтями, оно давно занемело. Луч Маринкиного фонаря еще плясал впереди. Под ноги то и дело попадались грязные пятна, черные, блестящие, я вымазалась по щиколотку за эту сотню метров. Паша продолжал отщипывать кусок моего плеча.

– Что там? Как думаешь, что там?!

Я не знала, что сказать, и отмалчивалась. А впереди блеснул луч еще одного фонарика.

– Кабан!

– Игорь! – завопили мы, кажется, втроем.

Луч Маринкиного фонарика остановился шагах в десяти от нас и ждал, когда второй подойдет. Встречный фонарик ударил по глазам, я зажмурилась, но успела понять, что это Игорек (Кабаний фонарь мощнее).

– Где Кабан?

– Что случилось?!

Игорек с разгону влетел в Маринку, развернул ее к нам, и мне долбануло по глазам двумя лучами. Паше, конечно, тоже. Он отвернулся и рявкнул:

– Да что там у вас?!

– Уходим, быстро! – Игорек подтолкнул Маринку к нам, развернул меня и Пашу и потащил к выходу.

Маринка вывернулась и с воплем рванула обратно – туда, откуда минуту назад кричал Кабан.

– Уходите! – бросил нам Игорек и побежал за ней.

Мы встали где стояли, потому что не знали, куда бежать.

* * *

Меня как будто держали за обе ноги. К онемевшему плечу добавились онемевшие ноги. Я не могла заставить себя сделать хоть шаг ни в ту, ни в другую сторону. Паша орал «Кабан!» – как будто понимал больше меня. Мы никогда не верим в то, чего не видели. Чтобы послушаться Игорька и бежать к выходу… Да что я, совсем что ли?! Я подхватила Пашу и побежала вперед, туда, где Игорек и Маринка.

Паша легко за мной поспевал. Мы топали как хромой слон, чуть не влетели в стену, но вовремя повернули. В лицо ударил луч Кабаньего фонаря.

* * *

Он лежал на полу, этот фонарь, освещая стены, пол и даже высоченный потолок. И очередную грязную лужицу под ногами. Самого Кабана нигде не было, рядом стояла Маринка, вцепившись двумя руками в Игорька, и мелко трясла его за куртку.

– Ты… Что ты видел, можешь сказать? Можешь?!

Игорек влепил ей затрещину, развернул и подтолкнул к выходу:

– Я сказал, уходим!

– Да иди ты! – Маринка вывернулась, подхватила Кабанов фонарь и зашарила им по стенам и полу.

Луч метался как бешеный, я еле успевала за ним следить. Стены, пол, стены… Игорек отобрал фонарь, отбросил в сторону так, луч чуть не ослепил меня, опять отвесил Маринке оплеуху…

Мы с Пашей стояли как дураки, не решаясь вмешиваться.

Я первый раз видела Игорька таким бешеным. Он тряхнул Маринку за шкирку как щенка:

– Домой, я сказал! – Луч фонарика осветил его красную физиономию, красный нос, ссадину на щеке и блеснувшую слезинку.

– Ты чего? Плачешь, псих?

– Оно… Уходим! – Он рванул вперед, уволакивая Маринку, промчался мимо нас с Пашей. Маринка болталась за ним как неуклюжий огромный флаг.

Паша ошалело смотрел им вслед. На секунду они остановились, только чтобы Игорек рявкнул:

– Ну, че стоим?! – И опять рванул по коридору, оглушительно топая.

* * *

Я стояла где оставили. Больше всего хотелось послушаться Игорька. Но я не верила. Никто не верит тому, чего не видел. Я изо всех сил подумала, что это какой-то глупый розыгрыш, что сейчас из-за спины выскочит Кабан и скажет: «Бу!»

…А вместе с ним и Леха.

Чушь. Не время, не место, и не такой человек Кабан: при всем его шутовстве он бы не стал здесь и сейчас…

Паша все так же вис на моем плече, вопросительно глядя на меня. В паре шагов от нас брошенный Кабанов фонарь освещал пустую обшарпанную стенку.

– …Я не видел его таким! Даже когда Санчика убили.

Санчик – какой-то десятиюродный брат Игоря, младше его лет на семь. Они почти не общались. Игорь, когда узнал страшную новость, несколько дней не ходил ни в школу, ни гулять. Честно говоря, мы вообще его не видели. Не таким – никаким. А когда увидели – не знали, что сказать. Слова утешения всегда звучат глупо, как в кино. Никто не хочет говорить глупости, когда случается страшное.

– Так! Давай думать, как взрослые люди. Что конкретно с ним могло случиться?

Паша отпустил меня, и сразу плечу стало холодно. Кряхтя, он дохромал до брошенного Кабанова фонарика, поднял его, и луч заметался по сторонам. Стены. Облупившиеся, грязные, но просто стены. Пол. Царапины, сколы, трещины, огромные, от пола до потолка, – и ни намека на то, что же произошло.

– Ты в курсе, что дом аварийный?

– Если бы Кабана тупо завалило, мы бы услышали…

– Каба-ан! Ле-ха!

Вышло глупо. Нам прекрасно видно, что здесь никого нет.

* * *

Из коридора был путь назад к выходу и еще влево, куда вела огромная дверь, двойная, как в зрительный зал.

– Отойди за спину.

Я послушалась. Паша потянул ручку.

Дверь подалась легко, сразу стало светлее и почему-то спокойнее. Да, здесь были окна.

Комната была достаточно светлая: много больших грязных окон почти до пола. Я выключила фонарь и шагнула за Пашей.

Зал. Настоящий бальный зал, как в кино. Черт его знает, что тут находилось раньше, мы не бывали в этой части особняка, даже когда он был клубом. Но сейчас помещение больше всего напоминало танцевальный зал. Я даже подняла голову поискать на потолке шикарную люстру, которые в кино падают на голову, но почему-то не убивают, а надеваются на шею как платьице в пол. Хрустальное. На потолке ничего не было, только трубы. Много странных труб. А вот внизу, на полу, в луже блестящей грязи валялись какие-то тряпки.

– Что там?

Пока Паша хромал, я подскочила первой – и пожалела. В ноздри как по башке ударил Кабанов «Черный дракон»: даже здесь, сейчас, сквозь этот тяжелый запах болота. В глаза бросилась куртка, слишком знакомая, чтобы не узнать…

– Куртка!

По-моему, я завизжала. Эта жуткая куртка бросилась в глаза, да так и застряла пропечатанной на сетчатке картинкой. Куртка. С торчащей из кармана бутылкой воды и дурацкой нашивкой с логотипом какой-то компании. Джинсы и кроссовки лежали там же, одежда свернулась калачиком, как будто внутри кто-то есть.

За запахами «Дракона» и болота запоздало раскрылся запах крови. Я вдохнула и чуть им не подавилась, еле успела отвернуться. И меня тут же вывернуло под ноги подошедшему Паше.

– Ты чего?! Ты… Черт!.. – Он постепенно переходил на визг, и в голове я уже визжала сама, но оба мы глупо стояли на месте, глядя на то, что осталось от Кабана. Мерзкий голосок внутри шептал: «Теперь веришь?»

– Да что случилось-то?! – завопил Паша и поскакал обратно на выход. Я за ним. – Игорь! Маринка! – Он бежал и орал, забыв о ноге.

Я за ним.

Не помню, как мы выскочили в зал, легко проскакали вверх по ступенькам, Паша распахнул двери в холл.

* * *

Луч фонаря тонул в темноте. Я догнала, с размаху влетела Паше в спину, он устоял. Под ногами была все та же грязная ковровая дорожка, фонарик освещал ее еще пару метров, а дальше – все. Все поле зрения занимала чернота. Глянцевая, объемная, как будто холл наполнили мазутом сверху донизу.

– Теперь видишь? Это оно! То, что было в гардеробе…

– Заткнись.

Паша протянул руку, взвыл, отпрянул, сбил меня с ног, рухнул сам и уже ногой захлопнул дверь.

* * *

Потом вскочил и потащил меня вниз по ступенькам. Не показалось. Не показалось что? Мазутная чернота, которая попадала в свет фонаря там, в гардеробе… Пашка видел ее! Я не сошла с ума.

…У самой оркестровой ямы Паша свернул к запасному выходу. В былые времена эти двери светились лампочками с надписью «Выход», как в кино, а теперь и лампочек не осталось. Пашка рванул на себя дверь, она подалась, выскочил в коридор, еле освещенный парой окон, и потащил меня вниз по лестнице.

* * *

Дубовые двери расходились на щелочку, ровно настолько, чтобы разглядеть снаружи свет и дужки навесного замка. Паша зашарил фонарем под ногами, хотя дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть тут все. У самого выхода валялся скелет табуретки, давно лишенный сиденья. Ножки из металла, можно попробовать. Я молча подняла табуретку и протянула Паше. Он налег на дверь, вытолкнул в щель ножку и попытался поддеть ею дужки замка. Я слышала только скрежет металла по дереву, даже дневной свет не успокаивал. Дневной свет. Какие же мы тупые!

Я подошла к окну, легко отщелкнула старые шпингалеты и распахнула раму. В лицо ударил свежий воздух вперемешку с тяжелым запахом старого пруда и канализации, Паша выругался, бросил табурет и первый выскочил в окно. Я за ним. Мы обогнули здание и побежали к главному входу.

– Думаешь, они успели выскочить?

– Надеюсь, успели…

Мы влетели с парадного входа и встали в дверях. Я шарила лучом фонарем по полу и стенам и не видела ничего такого. Ковровая дорожка с грязными пятнами. Бывшие вешалки бывшего гардероба, бывшие двери в бывший буфет и бывший зал…

– Опа! – Паша ошалело водил фонариком – ничего. Наши лучи метались в полумраке веселой дискотекой. – Если это розыгрыш… Я их расцелую!

Я мысленно с ним согласилась. Странная штука мозги. Две минуты назад я видела – и не могла не верить. А сейчас опять верить не хочу. Ну что стоило Кабану напихать в свою курточку требухи из магазина и хорошенько полить своим парфюмом и той же свинячьей кровью из требухи, сильно разбавленной водой? Да он и не такое выкидывал в младших классах!

В младших…

– Кабан!

– Марин!

– Игорь!

Тихо.

– Ну, что я говорил?! Спрятались где-нибудь и ржут себе. А может, вообще уже по дороге к дому, а мы тут…

Мне тогда так хотелось ему поверить, что я поверила.

* * *

Тогда мы пошли в зал – искать, где ржут над нами эти трое. Было так тихо и спокойно, даже тяжелый запах почти пропал. Или это я привыкла.

– Заметил, что запаха больше нет?

– Ну точно! Это Кабан специально делал, чтобы нас разыграть! Каба-ан! Выходи, тебя разоблачили!

Паша прохромал к оркестровой яме. Умно: отличное место для пряток, если не считать, конечно, огромного зала, где можно пригнуться за любым креслом: и не найдешь.

Я пошла осматривать зал. Слабенький луч фонарика бил кресла на три вперед, я методично бродила по рядам, распихивая ногами мелкий мусор: надо же так насвинячить в театре! Бумажки, бутылки, опять чья-то одежда: не страшная – так, скомканная тряпка, неизвестно чем бывшая при жизни.

– Как успехи? – крикнул Паша из оркестровой ямы.

– Пока тихо, – говорю. – Только тут можно часами перебегать от кресла к креслу и ржать. Кабан! Игорь! Маринка! Вылезайте уже, не смешно!

Где-то высоко в амфитеатре скрипнуло кресло. Я рванула туда, конечно споткнулась и растянулась в проходе. Боль резанула лодыжку, и я невольно взвыла.

– Что?!

– Кажется, мы теперь с тобой два сапога пара. – Я села, растирая ушибленную ногу. Больно, но не смертельно. Но, блин, больно же!

Паша наконец выбрался из оркестровой ямы, подошел и посветил.

– Ну да, у меня левая, у тебя правая. Валенки мы с тобой. Театр-то огромный! Чем прятаться в зале, я бы в буфетике засел и любовался видом из окна или в гримерках поискал битые молью парики…

– Или все-таки пошел домой. Тебе не надоело?

– Вообще-то надоело. Но как-то оно неправильно.

Мы пошли делать правильно. Нырнули за кулисы, миновали уже знакомый коридорчик, выкрикивая этих разгильдяев, сунули нос во все бывшие гримерки. Зрелище было удручающим. Не осталось ни мебели, ни даже битых молью париков, ни цветочного горшка на окне. Тут и там зияли выбитые окна, на полу валялся всякий мусор, в том числе и одежда, и еще эти мазутные пятна поблескивали в свете фонаря. Маленькие, с тарелку, как будто кто-то катал по театру большую цистерну и расплескал содержимое. Запах в маленьких гримерках стоял тот же, тяжелый: болото, канализация и что-то кисловатое, неумолимо знакомое.

– Сдается мне, здесь просто трубу прорвало. Вот и запах.

– Да ну, в зале бы не было тогда. Там-то труб нет…

Паша пнул пустую пластиковую бутылку и вышел в коридор. Я за ним. Мы были в той части театра, куда зрителям вход заказан, и лично меня любопытство отвлекало от тяжелых мыслей. Если это не розыгрыш… У Игоря было такое лицо, что о розыгрышах думается меньше всего. Как все-таки просто поверить в то, во что хочется. Паша сказал «розыгрыш» – и я тут же подхватила, потому что так легче…

– Только не сердись… Ты правда думаешь, что нас разыграли?

– Ничего я не думаю! Идем.

Поняла, не дура. Значит, Пашу терзают те же сомнения, что и меня. Трудно поверить в потустороннее – проще в розыгрыш. Но вот Игорек…

– А эта тень в холле… что это, по-твоему?

– Ничего. Правда ничего: темнота, и все.

– А почему ты отпрянул?

– Идиот потому что… Ты только не смейся: мне показалось, она затягивает. Темнота. Я только руку протянул – а там как будто тысяча присосок. – Он посмотрел на свою руку, и глаза у него округлились. В свете из окон и мне было прекрасно видно: рука была вся в мельчайших, тончайших царапинах, как будто наждачкой прошлись…

– Так что это было?

Паша покачал головой.

* * *

Мы свернули за угол, и опять стало темно. В этой части коридора не было окон и маленьких гримерок. Я размазала кроссовкой очередную лужицу, чуть не полетела носом вперед – и услышала всхлипы. Пашка замер. Мы одновременно включили фонари и зашарили по полу и стенам.

Коридор казался огромным. Театр снаружи выглядит меньше, чем этот коридор. От стены до стены метров пять, а в длину вообще конца не видно, луч тонул в темноте и терялся. Хныкали совсем рядом. Я сделала пару шагов, освещая мусор под ногами, и наткнулась на Маринку.

Глава V. Как быстро!

– Точно не врешь?

Маринка покачала головой.

– Ну какой врет, ну ты что!

Маринка была красная, с размазанной тушью, белая куртка в черных разводах и уже без рукава, как будто жилетка. Она сидела на полу, сжавшись до размеров табуретки, и ее трясло.

– Оно… А я… А Игорь… – Это все, чего нам удалось от нее добиться.

– Где?! – взревел Паша, но Маринка только разрыдалась еще сильнее.

Я чувствовала себя полной идиоткой: надо было тогда хватать обоих и удирать, а я все трясла Маринку, в надежде вытрясти хоть что-то по делу. Потому что никто не верит в такие вещи. Даже если они убивают.

Паша стоял, поджав больную ногу, и смотрел на нас. В этом жутком свете фонарей его глазницы казались пустыми.

– Значит, правда…

– Что?

– Отец рассказывал по приколу – так, байка из юности… Я не верил… И Кабан…

– Что «Кабан»?

– Это… как он его называл?.. Красное пятно… Да кто в такое вообще верит?!

– Черное, – говорю. – Плотоядная масса. Бабочка в мазуте. Я тоже не верю, но…

– Игорь! – всхлипнула Маринка. – Так ты знал?!

– Я слышал об этом. Я не верил. Как в это вообще можно верить?!

Он взвизгнул, рывком поднял Маринку, рявкнул мне в ухо «Бежим!» и побежал. Только не к выходу, а, наоборот, дальше по коридору, который неизвестно куда вел. Я хотела ему крикнуть, но быстро задохнулась на бегу, побоялась отстать: я уже еле видела его кроссовки в луче фонаря.

* * *

Мы бежали, оглушительно топая, казалось, за нами гонятся: так бывает, когда пугаешься шума собственных шагов. Мы топали как табун. В луче фонаря мелькали черные пятки кроссовок, мусор на полу, эти пятна. А потом впереди громыхнуло, и Пашка резко встал.

– Тупик… – Он как будто сам себе не верил. – Я тут никогда не был, и вот… – Он оправдывался.

Маринка заревела еще громче. Я сказала:

– Бежим обратно, через гримерку вылезем. – И даже сделала несколько шагов.

И тут в ноздри мне ударил запах болота.

* * *

Он выскочил как из-за угла, забился в ноздри и куда-то в глотку. Несколько секунд я пыталась вдохнуть воздуха и шарила фонарем по полу. Доски. Мусор. Лужа. Лужа!

Не те, маленькие, которые здесь повсюду, а огромная, океан. Она перекрывала почти весь коридор в ширину и ползла на нас как живая. Маринка завопила и попятилась.

* * *

Сейчас кажется, что у меня была куча времени, чтобы сообразить, что делать. Несколько длинных минут – дома на диване мы решаем и не такие задачи за меньшее время. А тогда… А тогда я пнула пластиковую бутылку под ногами в сторону лужи. Она прилипла сверху, да так и застряла на поверхности дурацкой голубой короной. Пятно надвигалось. За спиной почти в самое ухо мне орала Маринка:

– Оно! Это оно!

И я как-то сразу поняла, что это за «оно». Кабан был прав. Эта тварь правда выглядела живой. Вроде лужа и лужа, но она уверенно текла в нашу сторону, передвигаясь как слизняк – волнами, подтягивая за собой заднюю половину тела. В ширину она распласталась по всему коридору, чтобы мы и не думали бежать.

Паша схватил меня за плечо, заставив отступить на несколько шагов. Я наступила Маринке на ногу. Все. Маринка стояла, вжавшись в стену, дальше тупик. Пятно ползло на нас, занимая всю ширину коридора.

– Огонь!.. Есть?

Пашка чиркнул «зиппо» и кинул в пятно.

Маслянистая поверхность радостно вспыхнула, пламя разбежалось, расползлось на несколько метров вдаль и вширь, и мне заложило уши. Тот самый звук, который «это у меня в ухе звенит», но в десятки раз громче: он визжал и оглушал – в кино от таких вылетают стекла. Оно орало.

Как ни странно, это привело меня в чувство. Зажмурившись, я бросила куртку на огонь, подпрыгнула и побежала. Я думала, я сгорю. И удивилась, что Паша с Маринкой побежали за мной.

Пламя вздымалось, наверное, на полметра, освещая нам коридор. Я проскакала пять шагов, выбежала на безопасный дощатый пол, успела голой рукой сбить огонь со штанины.

И тут резко стемнело.

Я остановилась, испугавшись, что сейчас врежусь в стену, хотя какая стена – впереди бесконечный коридор! Ничего не соображаю! В спину мне влетел Паша, и сзади завопила Маринка. Я направила на нее фонарь, но он не горел. Встряхнула. С грохотом вылетели и раскатились по полу невидимые батарейки.

– Выньте меня отсюда!!! – Она вопила так, что эхо разносилось по коридору, хотелось зажать уши.

Я шагнула на крик, и кто-то ударил меня под коленку. Я шлепнулась на четвереньки, получила по зубам ногой – и только тогда сообразила, что делать.

* * *

Вскочила, на ощупь вцепилась в Маринкину ногу, крикнула Паше: «Помоги!» – но мой вопль утонул в Маринкиных. Что-то грохнуло за спиной, похоже, Паша разбил свой фонарь. Он схватил меня за руку, перехватил Маринкину ногу повыше и мы потянули вдвоем.

Я скользила вперед по дощатому неровному полу. Секунды, чтобы переступить поудобнее, у меня не было. Тварь тянула и тянула с нечеловеческой силой, Маринка орала, Пашка пыхтел мне в ухо и едва не наваливался сзади – его тоже утягивала эта тварь. Маринка орала – значит, была жива, и только это не давало мне бросить все и бежать. Ноги скользили по пятну: еще чуть-чуть – и я клюну его носом…

Крик захлебнулся с оглушительным булькающим звуком, и сразу в уши ударила тишина. Грязная кроссовка выскользнула у меня из руки, и я опрокинулась на спину. Подо мной взвыл Паша. В темноте я видела только блеск пятна и белую кроссовку, выскользнувшую у меня в последний момент.

– Марина…

Пашка врезал мне по губам, поднял рывком и потащил за собой по коридору. Мне не хотелось бежать. Подвернувшаяся нога болела. Пашка тащил меня как бульдозер, он меня спасал. Хотелось остановиться, замереть, сесть в угол, съежившись до размеров табуретки…

Мы бежали, наверное, тысячу километров. Оглушительно темный коридор не кончался. Пашка молчал, и от этого казалось, что мы совсем одни во всем мире, с этим театром, с этой тварью – и без Маринки, Игоря и Кабана. Как быстро! Если бы это был сон, я бы проснулась и никогда больше не засыпала.

Через тысячу часов мы все-таки вырвались к освещенному коридорчику, где гримерки, и перешли на шаг.

* * *

Выходили молча, через зал, по коридору где когда-то висели фотки актеров, а позже красовались Маринины граффити и модельки самолетов, сделанных мальчишками.

Уже внизу Паша опередил меня на несколько шагов, вышел и на прощание врезал ногой по дверной коробке. Я никогда ему этого не прощу. Хотя это, конечно, глупость, просто смешно совпало. Я так и не поняла, почему случился обвал.

Часть вторая

Крысиная королева

25 июля

Прежде чем отключиться, я услышала, что подо мной хрустнула доска.

Я даже успела затормозить, иначе споткнулась бы и точно сломала бы ногу. Нога провалилась в проломленную доску по щиколотку, и секунду я чувствовала себя животным, попавшим в капкан. Потом доска хрустнула еще – и вся моя нога ушла под пол. Там, в невидимой мне черноте, у ноги была какая-то опора. Я вцепилась в подоконник, благо был рядом, осторожно потянула ногу на себя – и провалилась в темноту. Я даже не успела испугаться, потому что села на что-то острое, вскочила, выкорчевав по дороге еще одну доску из пола, и вынырнула наружу как непричесанный перископ. Потом в ушах у меня что-то грохнуло, где-то далеко-далеко завопил Паша, и я отключилась.

* * *

Перед лицом торчали доски. За ними, уже наверху, – пыльная коричневая батарея, вечно холодная, зимой и летом. Между ее ребрами – комки бумаги, клочья пыли и кусочек окаменевшей уборщицыной тряпки: кажется, что возьмешь – порежешься. Над головой – обратная сторона подоконника, пластикового, не обращала внимания. Ну да, изнутри особняк переделывали тысячу раз. Сверху послышался странный скрежет, и в шаге от меня рухнул кусок трубы. Тоненький, как от батареи дома, но получить таким по голове, и мне бы хватило надолго.

Надо было выбираться. Вцепившись в батарею, я подтянулась… Второй кусок трубы, прихватив с собой неслабый кусок стены, рухнул прямо перед моим носом. Я подняла голову. По покалеченной стене бежали веселые трещинки. Раздумывать было уже некогда. Я подтянулась на руках… И получила в физиономию доской. Больно. Инстинктивно закрылась руками, присела, скрывшись с головой под полом, – и это меня спасло.

Над головой грохнуло что-то тяжелое, за шиворот посыпалась бетонная крошка. Я отняла руку от лица: ладонь в крови – нос разбит. Сквозь дыру в полу отлично проходил свет: я измазала кровью всю руку, из носа продолжало капать на джинсы и уже невидимый в черноте пол. Опять сверху рухнуло, разлетелось на осколки, послышался металлический звон (трубы?), доски над моей головой хрустели, но держались. Что там? Я подняла голову, прикрывая лицо руками, не высовываясь, конечно (я еще не сошла с ума), просто подняла. Там, где пару секунд назад была дыра в полу и валялся кусок трубы, теперь было почти темно. Робкий лучик света в руку толщиной проникал в мою яму и освещал закапанные кровью джинсы. И здоровенный кусок бетонной стены на полу, задержанный тонкой трубой. Вот отчего он не попал на меня.

Кусок стены торчал прямо над головой, труба его удерживала, но все равно. От трубы воняло. Старая протухшая вода на запах ничем не отличается от канализации. Я отвела руку в сторону и пощупала пол. Бетон? Земля? На ощупь – холодный и грязненький, а так не видно. Доски над головой угрожающе поскрипывали и прогибались. Я попробовала приподнять одну – тяжелая. На ней явно что-то лежит.

Я пощупала правее, там, где должна быть батарея и окно: доска легко подалась вверх и спружинила. Пустая. На ней нет ничего тяжелого. Будем выбивать и выбираться отсюда.

Надо же: Паша разгромил театр. Да нет, глупость, конечно, просто совпадение: это здание давно хотели снести, да все не сносили, вот оно и само…

– Паш?

Тихо.

– Пашка!

Нет.

Нет.

* * *

Где-то за невидимым окном выглянуло солнце, и тонкие лучики проникли ко мне сквозь доски.

– Пашка!

Нет.

…Сквозь освещенные щели в полу я прекрасно видела силуэт катастрофы. Глыба с медведя величиной (или много маленьких?) создавала тень, затемнение, такое, что не обманешься. Надо мной – склад битого бетона, кое-как сдерживаемый трубами как решеткой гриля. Под самым окном было чисто: две податливые доски, щели между ними пропускали свет, сами они легко ходили под пальцами. Я уперлась руками в одну из этих досок и надавила вверх.

Я осторожненько. Я не буду топать и плясать, даже ногой выбивать не буду. Доски еле держатся, и если я как следует надавлю… Ничего не происходило, кроме того, что сверху на меня угрожающе посыпалась бетонная крошка. На штаны упала теплая капля из носа, расползлась пятном – и его тут же припорошило пылью и бетонной крошкой. Ничего не выйдет. Надо бить. Я легла на спину, уперлась в пол локтями, размахнулась ногой как смогла – и саданула по доске. Она радостно хрустнула, взмыла вверх, и я опять получила по физиономии. Взвыв, прижала ладонь к разбитому носу, получила куском бетона в живот и груду бетонной крошки сверху.

Над головой было светло: отбитая доска отлетела. Я валялась в куче битого бетона, самый жирный кусок с ладонь величиной (видимо, тот, что второй раз разбил мне нос) валялся на земляном полу у самого моего уха. Острый край его задорно устремился вверх – так, чтобы я не сомневалась: туда надо прорываться, туда. В глаза и ноздри забилась бетонная пыль, я ревела и чихала одновременно, размазывая по майке серые сопли. Почти незаметно: на светло-сером от пыли темно-серый от слез и соплей. Дышать ртом тоже получалось не очень, я вдыхала бетонную пыль, крошила ее зубами, физически чувствовала, как она попадает в легкие. Чихнула, ударилась головой о доску и получила на голову новый камнепад. Пара мелких камешков больно царапнула по макушке, остальные рассыпались, подняв новый столб пыли.

* * *

Глаза наконец-то промылись, и сквозь слезы я видела эту узкую полоску света от выбитой доски, эту дверь к свободе, в которую я не пролезу. Надо хоть выглянуть прежде, чем выбивать вторую…

Наверху шаркнуло, глухо шлепнулось что-то тяжелое, на меня высыпалась новая порция пыли и бетонной крошки.

– Паш?

Нет.

Неужели он бы не отозвался, если бы был жив?! Если бы успел выбежать, неужели не вернулся бы за мной, когда все рухнуло?!

Я села, упершись головой в доску. Она не прогнулась, как минуту назад, она стояла намертво, как бетон. Я выгнула шею и попробовала разглядеть сквозь дыру от выбитой доски, что там еще.

Видно было не много, но достаточно, чтобы разреветься опять, и уже не от пыли. В сантиметре от моего носа рыжело ребро второй доски, которую я надеялась выломать, а на ней, прямо сверху, огромный кусок бетона. Я могла поклясться, что минуту назад его там не было – видимо, соскользнул с остальных завалов, вот откуда был этот тяжелый короткий «шмяк».

Я просунула руку в дыру и зачем-то потрогала этот кусок бетона. Шершавый. Тяжелый. Даже если я выломаю эту доску – ну вдруг хватит сил: говорят, люди в экстремальных ситуациях творят настоящие чудеса, – никакого чуда не будет, он свалится на меня и размажет по земляному полу.

Я откинулась на спину, растянувшись на полу, и почему-то сразу стало легче. Пыль почти осела, стало можно дышать хотя бы ртом. Нос по-прежнему был забит то ли кровью, то ли бетонной пылью, а скорее всего, и тем и другим. Зато меня не раздавило. Зато я жива, почти не ранена (разбитый нос не в счет), могу шевелить руками и ногами – значит, спасусь. Орать могу, хотя в этом уголке города это совершенно бесполезно. Нет тут никого. Уже несколько лет нет. Меня, конечно, будут искать… Если эта тварь не найдет меня раньше! Она же здесь, рядом…

– Паш!

Неужели его тоже завалило?! Он не успел далеко отойти, если бы он был жив, он бы ответил…

Несколько минут я лежала и смотрела в потолок. Приехали. Еще каких-нибудь несколько минут – и сюда доберется это. Оно просочится в любую щель, оно не боится завалов. А я здесь. Я никуда не сбегу. Я заперта в ее холодильнике.

От ужаса я завопила, только потом сообразив, что крики могут приманить тот ужас. Должен же быть выход!

В узких лучах, пробивающихся сквозь щели, я потихоньку осматривала свое подземелье. Ноги. Длинные, если лежать, джинсы закапаны, видела. Дальше луч уходил в глубь подпола и упирался в серую бетонную плиту, стоящую на ребре под наклоном, как горка. Горка для крыс. Аттракцион «прокатись на заднице». Если бы обвал застал меня там, в трех шагах от места, где я теперь, плита размозжила бы мне… все. Справа – кусок стены, над ним – спасительное окно, до которого не добраться. Слева… Слева темнота. Я даже вздрогнула, но вовремя подумала, что если бы тварь была здесь, она бы уже давно напала. Так что нет, просто темнота. Можно сползать на разведку, наверняка завалило не все, найдется выход… А за головой у меня… Перевернулась на живот: раз-два, подняла тучку бетонной пыли… Огромный склад бетонного лома, бесконечный, он уходил в темноту, щетинясь гранями сколов, поблескивая гладкими местами. Что ж, путь есть только налево, тем проще выбирать. Я поползла. Пол был холодный, даром что лето. За три-четыре коротких ползка я успела закоченеть и собрать мелкого мусора под пояс джинсов. Мерзко. Помещение казалось огромным, там еще может остаться место, не заваленное ничем, чтобы можно было выбить доску и вылезти. Я думала так, наверное, метров пять, пока не напоролась на арматуру. Холодный металлический прут царапнул меня по голому локтю, вроде не до крови, но мерзко…Завалы бетона, арматуры, крошки и конец трубы, который не выдержал и провалился ко мне. В этом конце комнаты окон не было, поэтому я еле различала этот робкий серый свет из проломов пола.

Медленно (а куда мне теперь спешить!), дощечку за дощечкой, я попробовала на прочность весь пол, до которого получалось дотянуться. Могла бы и не проверять: на этом участке обвал был больше и не было страховочных труб – я видела, как доски прогибались. Интересно, надолго их хватит? Наверное, я сошла с ума, но все-таки я попробовала рукой каждую. Да, знаю: в любой момент любая могла хрустнуть и похоронить меня под обломками бетона. Вот всегда так: когда случается какая-нибудь фигня, я до конца не верю, что это происходит со мной. Не завалило же меня в первый раз? Нет. Значит, с чего бы сейчас? Вру. Я ужасно трусила. Но еще больше я боялась остаться здесь надолго. Я до конца не верила, что застряла.

Я поползла обратно. На мое пристанище падал свет из дырки от единственной выломанной доски, и я знала, куда ползти. Арматуру, на которую напоролась, я зачем-то взяла с собой – тоже инструмент. А если явится эта тварь погулять по руинам, сойдет и за оружие. Мысль о твари меня теперь почему-то веселила. Плотоядная масса. ПМ, как пистолет. Буду здесь торчать, ждать спасения, а явится ПМ – будет обидно, но почему-то смешно. Ей никакие руины не страшны, она как слизняк. И сейчас бы ей самое время до меня добраться. Сыта, наверное… Пашка погиб. Точно.

За спиной, точнее за ногами, грохнуло, я рванула с места и сделала, наверное, два метра за две секунды. Оказавшись под своей оторванной доской, как будто это и правда безопасное место, перевалилась на бок и посмотрела, что там. В нескольких шагах от меня торчали новые куски бетона, подсвеченные сверху через дыры от выломанных досок. Еще несколько досок угрожающе перекосило: они уже явно были переломлены, но еще не сдались. «Хрясть!» и «бум!» прозвучали одновременно – оглушительные, как будто в самое ухо. Сдались. Я плотнее прижалась к бетонной стене, около окна (холодно!), и уставилась на руины.

17:02

Меня трясло всю: от кончиков пальцев на ногах до, кажется, корней волос. Холодно. Ужасно холодно. Отправляясь сюда утром, я не готовилась провалиться под пол и пролежать несколько часов, вот и оделась как все люди летом: джинсы, майка. Джинсовка погибла в бою, и вот уже, наверное, тысячу часов я об этом жалела. Если я не превращусь здесь в ледяную глыбу и выберусь живой, обещаю даже летом, даже идя за хлебом в ближайший магазин (в соседнем доме), надевать пуховик, валенки, брать с собой плед, запас еды и воды на месяц и экскаватор для таких вот случаев, как сегодня. Не смешно. Мне правда нужен экскаватор сейчас, наверное, больше всего на свете. Зубы стучат. И еще давно и больше жизни нужен туалет. Стесняться мне здесь некого и оставаться надолго я тоже не планирую, но лучше пока подожду. Еще немного.

Мать скоро позвонит домой и, не застав меня, начнет беспокоиться, но быстро решит, что мы еще бегаем по старому городу, ищем Леху. Пять часов, детское время.

Родители ребят тоже знают, куда мы пошли, и раньше вечера не ждут… Не околеть бы до вечера!

Я подумала, что если зазвонит телефон Кабана, то я вполне могу расслышать и отсюда. Если эта ПМ сплевывает одежду, то и телефон… Меня затрясло еще больше.

Холодно. Как же холодно, даже мелкими на физре мы так не мерзли, когда физручка по два часа гоняла нас на лыжах. Это всегда были последние уроки, я всегда бежала домой, ныряла в горячую ванну и отогревалась. При мысли «отогревалась» по телу пробежал странный спазм, как будто подкожно вкололи тысячи ледышек. Бр-р!

22:00

…Я вдруг представила, что эта тварь вылезает из театра и начинает жрать всех подряд. Кого-то убивает, кто-то ударяется в бега, а я тут буду лежать вечно, пока не замерзну совсем. Бр-р… Я пошевелила пальцами на руках и ногах (занемели уже), отползла на пару шагов, вырыла своей железкой ямку. Ну как вырыла – сковырнула верхний слой земли как сумела. Все-таки прут арматуры – это тебе не лопата. Вырыла недоямку и решила вопрос с туалетом. Легче стало, но ненамного и ненадолго. Сразу захотелось пить, есть и настучать по морде тому, кто не умеет строить особняки так, чтобы они не падали на людей. Хотя этот конкретный давно умер. Он-то умер – а я мучайся от холода и вот от этого всего. Где справедливость?

За окном между тем понемногу темнело, и я приободрилась. Значит, скоро меня пойдут искать. Я во все глаза таращилась на черное пятно окна и вслушивалась в тишину: скоро я услышу шум мотора, окно осветят фары, и все сразу будет хорошо. Конечно, меня отыщут не сразу, театр большой, придется побродить. Но я буду так орать, что они расслышат меня из закрытой машины – найдут, никуда не денутся. Лишь бы приехали.

Я лежала и слушала тишину. Слева от меня, там, где был последний завал, послышался какой-то шорох. Как будто кто-то скреб по бетону ножичком, выцарапывая какую-нибудь глупость. Неужели ПМ оголодала и пришла меня навестить? Угрожающе хрустнула доска, должно быть, из тех, что из последних сил удерживала завал, и опять что-то рухнуло. Мне показалось – или я правда слышала писк? Тот, похожий на звон в ушах.

26 июля

Я не помню, как задремала. Я думала, что в такой холодрыге невозможно уснуть, но как-то же я отключилась. Проснулась я оттого, что меня щекочут. Тихо-тихо, как будто кисточкой, кто-то невидимый в темноте водил по моему предплечью. Открыла глаза и еще с минуту соображала, где я, почему так холодно и где мое окно, в которое всю ночь долбит уличный фонарь, освещая всю комнату так, что читать можно. У самого моего бока что-то шевельнулось, царапнуло коготками по земле, брызнув в меня невидимой пылью, – и опять все стихло. Ах да, я застряла. И что-то никто не торопится меня спасать. Наверное, потому, что все мои друзья умерли в один день.

Я шевельнула затекшей рукой – и взвыла от боли. Маленькие иголочки проснулись и вцепились в руку. Черт, как же плохо тут спать! Когда уже домой? Я сгибала и разгибала пальцы, иголочки вцеплялись сильнее, но в конце концов отступили. Глянула на часы: 02:08.

Я стряхнула с майки пыль и мелкую бетонную крошку. У моей левой руки что-то шевельнулось, не успела я посмотреть – кто-то больно выдернул несколько волосков, и в темноте мелькнула бурая спинка. Она скрылась где-то в ногах и шумно зашуршала мусором. Привет, крысы. Постарайтесь не сожрать меня, пока я еще жива.

Самые жуткие мысли всегда приходят не вовремя и застревают с тобой надолго. А что я им сделаю? У правой ноги так и лежит кусок арматуры, добытый в первом и последнем походе. Отбиваться им, наверное, можно какое-то время, да только тесновато здесь. Если они нападут стаей, как в кино, то, отмахиваясь арматурой, я первым делом раню себя, потом могу нечаянно доломать доску, которая из последних сил держит тонну бетонного лома, и тогда крысы получат свой ужин. Бежать тут особо некуда. Можно поползать на пяти неквадратных метрах, как черепаха, атакованная муравьями… Я представила: бр-р! Черепаху жалко. Надеюсь, в природе такого не бывает. А серьезно: что я им сделаю? Можно орать и брыкаться, насколько хватит размаха: крысы не собаки, должно прокатить. Они падальщики, они жрут падаль, а я еще жива.

– Эй, вы! – Собственный голос прозвучал жутко в этой тишине. Во рту пересохло. – Я еще жива! И нечего принюхиваться!

Я издала губами неприличный звук, и сразу стало легче. Только захотелось пить. Час назад в этой холодрыге я и не думала об этом, а сейчас сказала пару слов – и, кажется, истратила последние запасы слюны. Я буду умирать долго. Надеюсь, крысы терпеливы. Сушеное мясо, я видела в магазине разок, но попробовать не рискнула. Вот в него-то я и превращусь – фу! Интересно, что здесь пьют крысы? И что едят?

– В руинах погибло много ваших, а? – Голос получился совсем сдавленный. Надо экономить слюну.

Как же хочется пить!

Откуда же пьют крысы? Они не могут открыть пластиковую бутылку. Водопровод в театре, конечно, когда-то был, но… Может хоть, канализация работает? И крысы пьют из унитаза, как собаки в американских комедиях? Все равно мне не добраться. Недостижимо далеко.

02:23

Сколько можно прожить без воды? Не помню, где прочла цифру «100 часов», сейчас вспомнила – и ужаснулась: это же вообще ничто! Надеюсь, все-таки больше. С того момента, когда я последний раз пила, прошло, наверное, все десять. К тому же здесь холодно, не вспотеешь… Я вспомнила, как читала в новостях про мальчика, который пролежал под завалами 13 дней и выжил. Он был младше меня и дело было в теплой стране. Это немного успокаивало. У матери полно времени, чтобы меня отыскать.

02:51

Крысы в ногах шуршали, уже не скрываясь. Они нашли какой-то кусок целлофана и носились с ним наперегонки. Одна, маленькая, бурая, держала пакет зубами и бегала туда-сюда от другой, побольше. Пакет закрывал маленькой полголовы, но она не сдавалась. Большая была сильнее, и ей хотелось заполучить чужую добычу. Она прыжками наскакивала на маленькую, но та в последний момент ухитрялась отскочить. Они здорово прыгали, и бесшумно. Казалось, они вообще ничего не весят, состоят из одного меха.

– Охота вам драться!

Большая крыса вздрогнула, глянула на меня. Ее морда выражала что-то вроде «Кто здесь?», а маленькая под шумок пробежала прямо по мне, шурша своим пакетом, и скрылась где-то справа.

Ну вот. Я нажила себе врага. Говорят, крысы умные. Большая села на задние лапы и уставилась на меня блестящими глазами. В другое время я бы умилилась: зверушка познакомиться хочет. Когда ты свободен и на своей территории, можешь позволить себе и не такие глупости. А я застряла. На ее территории. И она не одна. Я опять вспомнила тех брошенных собак в старой части города. Они сбивались в стаи и лаяли на редких прохожих. Им не объяснишь, что их дома давно опустели, они собаки, их задача сторожить. Свою территорию, от которой проку мало уже им самим. Какой прок, если там тебя не кормят и даже помойки нет? Я делилась с ними бутербродами, и они молча конвоировали меня. Мать специально покупала мне дешевую колбасу и делала бутеры с хлебом без кунжута и прочих трав – знала, кому достанется. Она называла это «дорожный сбор».

Крыса пробежала по моей штанине, шумно цепляясь коготками. Она сидела у меня на поясе и тянула мне навстречу острую морду, шевеля усиками. Я вцепилась в арматуру:

– Чего тебе, животное?

Крысу сдуло. Короткий «шарк» коготков, мелькнувший грязно-розовый хвост – и нету. Она не привыкла, чтобы еда с ней разговаривала. Даже такая огромная.

Луна за окном спряталась, щель от выбитой доски совсем перестала пропускать свет. Как в гробу. Ноги затекли. Я попыталась сесть, согнувшись пополам, подтянула ногу – и тысячи иголочек проснулись в бедре, в пальцах так, что я взвыла. А кого стесняться? Так я хотя бы ненадолго отпугну крыс. Странно, что не подползает ПМ. Точно нажралась и переваривает теперь, а ко мне явится позже. А что? Я никуда не денусь.

Я подтащила ногу, сковырнула кроссовку и стала разминать затекшие пальцы. Боль переливалась от ступни к бедру и обратно, как будто она жидкая, как будто, пока я спала, под кожу загнали пузырь геля с колючками. Попробовала пошевелить пальцами. Чтобы сесть, пришлось согнуться пополам, как на физре на растяжке. От моего носа до носка оставалось сантиметра три. Носок пах резиной, кроссовками и носком. Почему-то мне стало легче от этого запаха – наверное, это вроде нашатыря. Пальцы на ощупь как чужие. Ледяные и согнутые. Зомби. Скелет. Я мяла их рукой и подвывала, чтобы крысы не расслаблялись, иголочки бегали туда-сюда. Потом я стала их сгибать и разгибать – и взвыла еще громче, боднула головой доску, и сверху опять угрожающе посыпалась крошка. Если доска проломится и бетонная плита упадет мне на голову, я умру сравнительно легко. Но не сейчас.

Когда я все-таки выпрямила ногу, на улице уже светало.

04:02

Спокойно, мать еще на дежурстве. Домашний телефон она, конечно, уже оборвала, оборвала телефон соседки, а та устала трезвонить в нашу пустую квартиру. Конечно, она доложила матери, что меня нет, конечно, мать рвет и мечет, носится по больнице с воплями «Приду домой – убью!». Конечно, она уже позвонила родителям ребят, и город поднят на уши. Скоро, Ленчик, уже скоро. Еще пару часов, ну три, ну пять – и все будет хорошо.

Если тварь не доберется раньше.

Я вертелась и разминала затекающие ноги. Если вести себя как уж на сковородке, не так мерзнешь. К тому же это отпугивает крыс: после того как убежала та большая, я никого не видела. Больше всего хотелось уснуть, а проснуться уже дома, чтобы все это приснилось. И ребята живы. Я пыталась закрыть глаза, но они открывались, как будто были на пружинах. Тогда я опять разревелась. Какой тут сон!

05:02

За окном было совсем светло. Орали птицы, слышные даже сквозь стеклопакет: наверное, в любом месте, в любом городе с четырех до пяти утра птицы орут как в последний раз. Потом выберутся на солнышко люди, собаки, машины – и их станет не слышно. Мысль о людях и машинах казалась глупой. В эту часть города заглядываем только мы. Заглядывали. Ну и бродяги всякие еще. И это.

Крыса явилась из темноты, бесцеремонно вцепилась зубами в мою штанину и стала дергать на себя, от усердия привставая на задние лапы. Передние она при этом разводила в стороны, растопыривая крошечные розовые пальчики. Я отдернула ногу, естественно долбанув коленкой по верхней доске, доска хрустнула, что-то шаркнуло наверху, и мне на руку свалился кусок бетона. Небольшой, с кулак, он здорово шарахнул по пальцу, и еще несколько секунд я выла и высказывала крысе вслух, что я думаю о ней, о развалившемся театре и о своем положении. Голос сел. Я хрипела как простуженная, а может, так оно и было, во рту все стянуло невидимой пленкой и еще оцарапало наждачной бумагой. Какие там сто часов! Если я срочно не попью, я не смогу заорать, когда за мной придут.

Крыса смоталась. Надеюсь не за помощью. Чего ей? Совсем я озверела с ними тут. Зверьку просто нужна была тряпочка для гнезда. Спасибо, что не мясо. Под руинами небось погибли десятки ее соплеменников и все норы. Надо отстраиваться заново, прорывать новые ходы, заводить семьи… Я дорвала дырку на коленке джинсов и кинула тряпку в темноту. Недокинула, она приземлилась на мою кроссовку и торчала синим флагом.

Где все?

07:15

Птицы смолкли, а солнце жарит сквозь мою скупую дыру от доски. Я почти согрелась после ночи. Вертелась как в солярии, подставляя солнцу замороженные бока. Это само по себе согревало. Жутко хотелось пить. Я еще спо́лзала в сторону и повторила свой фокус с туалетом – и совсем обезводилась. Во рту была пустыня, причем с верблюдами. Я видела в зоопарке: они пахнут свалявшейся мокрой шерстью и сеном. Опять явилась крыса. Несколько секунд она торчала из-за моей кроссовки как из окопа, выглядывая любопытными глазками-бусинками. Потом сцапала в зубы мою оторванную от джинсов тряпку и удрала. Приняла подарочек. Теперь расскажет своим товаркам, и они меня разденут, раздерут одежду на тряпочки для гнезда, и тогда ночью я замерзну окончательно. Подумала – и сама себе не поверила: какая ночь?! Через минуту – максимум через пару часов примчится мать с группой спасателей. Они меня откопают, и все будет хорошо. Надо только дождаться.

Солнышко грело, крысы не беспокоили, и я уснула в отличном настроении.

13:30

Проснулась я от чудесного, волшебного звука, он снился мне – только звук, больше ничего. Звук фонтана в торговом центре. Вода шумела, падала, много воды, можно сидеть рядом и не пить, потому что у тебя нет такой жажды, можно мыть руки и просто плескать ладонью по воде. Чудесный звук – звук льющейся воды. Я открыла глаза и поняла, что все взаправду.

За окном шел дождь. Он барабанил по жестяному подоконнику, до него был метр, всего лишь метр: руку с арматурой протяни – достанешь.

То, что окно закрыто, меня уже не могло остановить. Я схватила кусок бетона, который долбанул меня по руке утром, прицелилась, кинула… И опять получила в нос. Кровь тут же брызнула вокруг на пол, на майку и даже, кажется, на верхнюю доску. От бессилия хотелось разреветься, но я была слишком занята. Кое-как приподнялась на локте, повернулась, полулегла, выбрав позицию поудобнее: что я, стекло не разобью?! Прицелилась, метнула…

Кусок бетона угодил точно в цель, стекло звякнуло, но устояло. А вот мой снаряд плюхнулся на пол наверху, шмякнувшись о твердое и осыпав меня бетонной крошкой. Спокойно, у меня есть арматура.

Еще одна перемена позы, мерзкая и болезненная (пока я спала, у меня опять затекло все на свете, включая уши). Выгнулась, высунула руку с арматурой, молясь об одном: не упустить! Если мой прут вырвется… Это же еще и оружие на случай нападения, я вцепилась в него как в спасительную соломинку – и от души шмякнула по стеклу.

Подлый осколочек отлетел прямо в меня. Я отшатнулась, опять шевельнула верхние доски, опять спровоцировала камнепад, но сносный: парочка новеньких снарядов прилетела сверху в мой бункер. А дырочка в стекле была до обидного мала. Я ударила арматурой еще – и поймала осколок в спину. Он влетел как нож в землю, и еще несколько длинных секунд я вертелась, пытаясь его достать.

…Пока не поняла, что занимаюсь ерундой. Даже если вода смилостивится и зальется сюда, в мой бункер – как я буду пить? Она же будет разбиваться на капли по дороге, даря мне только издевательские мелкие брызги. Думай. Дождь не бесконечен.

Я бросила один из своих камешков, отбила еще кусок стекла (не себе в лоб, и слава богу), дождь неумолимо хлестал за окном, и мне ничего не перепадало. Он падал по прямой. Ну почему не косой, а?! Да, вот такая я привереда. И дождик меня не устраивает: я, видите ли, хочу пить из косого. Бросила камень потяжелее, попала на подоконник. Тот пошатнулся. Кусок пластика на монтажной пене, такой замечательно пологий, а с изнанки так просто создан для того, чтобы служить водостоком… Я идиотка.

Вооружившись арматурой, я принялась сбивать-сковыривать подоконник, молясь только о том, чтобы дождь не прекратился. Мне повезло. Как же дуракам везет: то ли из-за обвала, то ли сам по себе и давно, подоконник держался на честном слове и уже ходил ходуном, мне надо было только изловчиться и отковырять его от остатков монтажной пены. Кажется, больше он ни на чем не держался.

Арматура натирала ладонь, но кого это волнует, когда цель близка? Я уселась, согнувшись в три погибели, и, упираясь прутом, выгоняла подоконник вверх. Если я перестараюсь и он улетит далеко… Чепуха, не улетит. Он длинный, я дотянусь.

Послышался грохот – не знала, что пластик может издавать такие звуки. Подоконник шумно шмякнулся на доски, заслонив мне свет, но он был рядом, я могла дотянуться, все остальное уже не так важно. Отложив арматуру, я дотянулась до подоконника… Теперь надо его установить горкой и перенаправить воду.

Дыру в стекле я сделала хорошую, конец подоконника легко высунулся на свободу – и на штаны мне полились первые струи.

Я изогнулась в три погибели и впилась губами в грязный кусок пластика, по которому бежала вода. Первые же глотки сделали меня счастливой, в этот момент я готова была всю жизнь так просидеть, попивая дождевую воду из окна, упираясь в подоконник, но я не могла перестать пить хоть на секунду, чтобы нормально перенаправить воду. Я была счастлива в этот момент, несмотря на мокрые штаны. Иногда человеку надо до обидного мало, потому что очень обидно, когда этого «мало» нет.

Напилась я, наверное, минут через пять. К тому моменту я уже сидела в луже, почти полностью мокрая. Я приподняла подоконник, чтобы мой конец стоял сверху на дощатом полу, и огляделась, прикидывая, куда бы перенаправить воду, чтобы меня тут не залило.

Я вспомнила, как вчера (вчера, господи, да я здесь уже почти сутки!) обещала себе, что если выберусь живой, каждый раз, выходя из дома, буду одеваться, как на Северный полюс, и брать с собой недельный запас еды и воды. Думаю, нужно добавить к списку бочку для дождевой воды. Такие стоят в частном секторе под водосточными трубами – очень важная вещь, очень мне бы сейчас пригодилась!

Я высунула нос, насколько позволяла щель в полу, и огляделась по сторонам. С подоконника лило мне в подпол, я сидела в луже и смотрела, куда перенаправить поток. Убрать подоконник до следующего дождя мне и в голову не пришло: эти сутки научили меня беречь и копить воду. Пусть она даже и на полу. Снаружи были все те же руины, бочки для воды мне, понятно, никто не припас. Вот есть неплохой огрызок алюминиевой трубы. Если его загнуть… Я высунула руку со своей верной арматурой и попыталась подпихнуть к себе кусок трубы. Первым делом на меня свалился огромный кусок бетона, не большой, но достаточно, чтобы врезать под дых. Несколько секунд я лежала скрючившись и пыталась вдохнуть. Потом сверху посыпалась крошка, и что-то большое угрожающе поехало в сторону.

Слабо соображая, что делаю, я перевернулась на четвереньки и выгнула спину, в надежде задержать это тяжелое. Движение наверху прекратилось, и я осторожно развернулась и выглянула. Мой огрызок трубы. Только он был не алюминиевый. Уже достаточно осмелев, я вытянула руку, потрогала, оцарапав палец (будет заражение крови, но как-то глупо сейчас об этом переживать), постучала пальцем, чтобы убедиться: труба из твердого металла, мне ее не загнуть.

– Я идиотка, – сказала я попрятавшимся крысам и полезла в мокрую сумку.

Эту косметичку мне купили очень давно, для детского лагеря, чтобы таскать в ней зубную щетку, мыло и все такое. Она была из плотного пластика – специально, чтобы можно было мочить и даже наливать воду. Я вытряхнула все барахло и не с первого раза, но натянула ее на конец подоконника.

Водопад с потолка прекратился. Дождевая вода набиралась в резервуар. Я чувствовала себя победителем. Победителем с полным желудком грязной воды.

* * *

Из-за кроссовки высунулась крыса, она тянула носом в мою сторону и быстро шевелила усиками. Я даже внимания не обратила: победители великодушны. А она пробежала вдоль моей ноги, остановилась у самой грязной лужи, которую я успела набрать во время своих инженерных экспериментов, и стала пить. Тоже не обращая на меня внимания.

– И у вас не было воды из-за этого завала?

Крыса подняла на меня буроватую морду, села и стала умываться. Мне показалось, она пожала плечами. А я подумала, что докатилась – с крысами разговариваю. И почему, интересно, за мной до сих пор никто не пришел?

17:30

Матери все нет. Никого нет, даже этой ПМ! Уже прошли все немыслимые часы предполагаемого дежурства, а матери все нет. Я начала волноваться серьезно: вдруг что-то случилось? Не помню, где-то я видела в кино про войну: шли по лесу двое, один попал в капкан, другой ушел за помощью, и его убили. Я как тот, в капкане: ждет и не знает… Но ведь родители-то должны нас искать! Все родители всей нашей компании знали, куда мы идем, они все давно должны нас искать. В голову стучался только один возможный ответ. Короткий и безжалостный: ПМ. Как пистолет.

17:45

Крысы приходили еще раза три: сперва одна, потом другая, побольше, потом обе сразу, и все разы – попить из моей лужи. Кажется, у них и правда нет другой воды. Дождь кончился, но солнце так и не выглянуло. Я сидела мокрая рядом с лужей и стучала зубами. Наверху стояла моя косметичка, доверху наполненная водой, но это меня слабо утешало. Холодно. От холода еще больше хочется есть.

В сотый раз я обшарила сумку, достала крошечный леденец. Маленькая зеленая конфетка в прозрачном фантике, такие лежат в офисах, банках и детских поликлиниках, и всегда почему-то в аквариуме. Как я сейчас. Я спрятала леденец обратно: мало ли, сколько я тут еще прокукую. О спасении как о чем-то скором уже не думалось. Я гнала мысль, что с матерью что-то случилось, но ничего другого в голову не шло. Я думала о том, как замерзну ночью. Надеюсь, будет не такой дубак и лужа подо мной не схватится ледышкой. Все-таки лето, м?

Из-за кроссовки опять высунулась крыса и деловито просеменила мимо моей ноги попить из лужи. Она вообще меня не боялась: я думала, она мне кивнет, типа «виделись». Я тоже решила попить, уже больше из жадности, чем от жажды. Высунула руку, потянула свою косметичку… Косметичка сдвинулась, вода плеснулась на руку, еще и еще, пока не донесла до меня простую мысль: я из нее не попью.

От воды она раздулась как жирный пузырь, я просто не протащу ее сквозь пролом в одну доску, не расплескав при этом себе на штаны. Нет уж, воду будем экономить. Я быстренько достала из сумки ручку, раскрутила, вытащила стержень. Изогнулась, чтобы подпереть доску лицом. Подперла. Приспособила ручку как трубочку и сделала несколько глотков. Вот так – я жутко умная, если создать мне нечеловеческие условия. Молнию косметички я закрыла – на случай если крысам не хватит лужи и они решат напиться из моей косметички. Говорят, они разносят чуму и желтуху…

Они еще пили, пока я возилась.

– Не смейте пить из моей косметички и плевать в нее! – Я старалась говорить строго, но им было все равно: они пили. – Если надо, я сделаю вам мисочки. А из косметички не пить! Я не хочу заболеть чумой раньше, чем меня сожрет ПМ или я сама сдохну с голоду. Договорились?

Одна крыса допила, быстро умылась и убежала. Другая, увидев, что осталась одна, глянула на меня удивленными глазами, типа «кто здесь?!», и удрала за первой смешными скачками. Я опять полезла в сумку. Там где-то завалялась фольга от конфеты. Конфетка бы пригодилась больше, но фольга тоже сойдет. Я аккуратно разделила ее надвое и сделала малюсенькие мисочки.

– Вот так. Будете пить как приличные люди.

Крысы, понятно, не среагировали.

Из выбитого окна дул ветер, пронизывая до костей. Зубы стучали, руки тряслись, а я все равно чувствовала себя крутой.

В том году по телику шло какое-то шоу про выживание. Мать, помешанная на здоровом образе жизни, мечтала оказаться среди участников и не пропускала ни одного выпуска. Даже на дежурстве пряталась в ординаторской и потихоньку включала телик. Так вот, я там запомнила одну – молодую, на пару лет старше меня нынешней. Когда все кончилось и их увозили с острова, где они много дней подряд сами добывали себе еду и пресную воду, ее спросили: «Как ты?» Она сказала: «Я устала, я голодная, я месяц не вылезу из кровати, а если вылезу – то только, чтобы дойти до холодильника, я вымотана, и я счастлива, что смогла». Вот это «счастлива, что смогла» я тогда почувствовала – всего-то стоило сделать крысиные мисочки. Хорошая вещь, че. Очень милые. Если выберусь живой, буду рассказывать всем, как делала крысиные мисочки. Все будут ржать надо мной, а мне не жалко. Я все сделала правильно, я крутая. И я замерзла.

И кому – всем?

Быстро, чтобы не передумать, я через голову стянула майку (ну хорошо, не быстро, у меня тут тесновато, руками не очень размахаешься, но я справилась), выжала ее в сторону, над крысиными мисочками. Они наполнились, одна опрокинулась, я ее поправила и опять выжала майку. Нацепила ее на свою верную арматуру и вытянула руку.

До оконной ручки было больше метра. Пришлось изогнуться, высунув плечо (доска выдержала). Несколько раз майка соскальзывала, приходилось ловить и начинать все сначала. Честно говоря, майка соскальзывала много раз. Я провозилась около часа, но все-таки повесила ее на оконную ручку рядом с выбитой дырой. На воздухе быстрее высохнет.

– Штаны, вы будете следующими!

Рука затекла. Я положила арматуру и стала растирать руку, пытаясь не столько утихомирить боль (я почти привыкла к этим иголочкам, хоть и говорят, что так не бывает), сколько добыть хоть немного тепла. Вроде получилось, но ветер из окна приносил новый холод, а лужа подо мной только помогала ему. Кажется, сегодня ночью я не усну.

00:00

Майка высохла. С десятого раза я ее достала, надела – и разревелась. Пол подо мной был все еще мокрый. Я надела сухую майку, чтобы лечь в лужу и замерзнуть еще больше. Прошлой ночью окно было целое, и я все равно мерзла. В эту – холод был невыносим.

Я ворочалась в своей луже, растирая руки-ноги, вылезла из мокрых джинсов и просто выкинула наружу, сил не было возиться с арматурой, вешая их на оконную ручку. Я подвывала вслух и, кажется, молилась.

На мои вопли вылезли крысы и сели на задние лапы, сложив передние на пузе.

– Скоро. Скоро у вас будет много мяса. Если ПМ не отберет, – сказала я им и взвыла уже в полный голос.

Ничего. Меня все равно никто не услышит. Разве что это… Я вдруг подумала, что если оно до сих пор до меня не добралось, значит, оно точно где-то снаружи. Не «может быть», а точно.

Крысы испугались вопля и скрылись в темноте. Тоже голодные. Только я их есть побрезгую, а они меня – нет. Если их всего две, арматурой я, конечно, отобьюсь, но если больше… Крысы опять вылезли и сели как раньше, выжидательно глядя на меня.

Я достала из заднего кармана помятый и уже подразмокший леденец, развернула (не с первого раза, руки тряслись) и положила в одну из крысиных мисочек. Черт их знает, что у них в голове, но если они решили напасть, то сегодня я еще могу откупиться. Вряд ли их кто-нибудь когда-нибудь кормил из мисок, но крысы проворно побежали за леденцом, большая цапнула его в зубы и умчалась в ночь, маленькая – за ней. Вот так и не верь в то, что они разумны.

Холодно. Без мокрых штанов было легче, я растирала окоченевшие ноги, не снимая кроссовок, ступни чудом оставались сухими, и я не желала их мочить в своей луже. Я думала, что никогда не усну – и все равно уснула.

08:00

Солнышко пригревало, а меня все еще трясло. Проснулась я от соприкосновения с жестким мехом: вертелась во сне и чуть не задавила крысу, пришедшую попить. Миски были пусты. Не открыв толком глаза, я высунула руку, расстегнула молнию на косметичке, набрала две миски (вообще-то это негигиенично, они их уже облизали вчера, когда я давала леденец), поставила в угол. Большая тут же побежала пить, маленькая несколько секунд сидела робко и смотрела, все так же сложив лапы на пузе, потом тоже рискнула. Я достала свою развинченную ручку, изогнулась и сделала несколько больших глотков. Кажется, только тогда я проснулась.

В глаза бил солнечный свет. Улица такая близкая, а будешь орать – не доорешься.

– Вы можете улепетывать отсюда на все четыре стороны, – сказала я крысам. – Завидую. Может, вам ошейники с записками смастерить? Ну как записка в бутылке от потерпевших кораблекрушение? Правда, зная людей, они вас сначала грохнут, а уж потом прочтут, если не побрезгуют трогать руками.

Кажется, кто-то сходит с ума. И это не крысы. Большая напилась и быстренько свалила в темноту. Маленькая оставила миску, прыгнула мне на ногу и, не успела я возразить, шустро по ней взобралась, цепляясь коготками, подтянулась на доске и выскочила наружу.

– Я и говорю: лети на все четыре стороны…

С пола она запрыгнула на окно – не знала, что они так умеют. Дальше еще круче: вылезла через разбитое стекло и сиганула на улицу. Первый этаж… Да какой первый – полуподвал, считай. Ничего ей не будет, кроме моей лютой зависти.

О спасении я уже старалась не думать, в голове толкались вопросы: где все и где это? Я гнала их, потому что ни одна из моих догадок оптимизма не прибавляла. Я вытащила руку, пощупала джинсы – почти уже высохли на солнышке, перевернула их, чтобы солнышко припекло с другой стороны, и стала уже привычно растирать отогревающиеся ноги. Земля подо мной так и не высохла, лужи уже не было, но земля все равно была влажной. Я отодвинулась, чтобы солнечный луч ее прогрел, и тут уж либо я, либо моя постель – приходилось выбирать. Сняла майку, тоже выкинула на просушку и отползла в темноту.

13:04

Вернулась Маленькая. Она просто сиганула на меня с окна, я успела задремать и чуть не завопила. Тогда бы я спугнула ее, а это нельзя: у нее в зубах был бумажный пакет из какой-то забегаловки. От него так пахло, что я готова была убить крысу.

Я вцепилась в свободный конец пакета и дернула на себя. Крыса, не ожидая такой подлянки, повисла, вцепившись зубами в другой конец.

– Дай это мне, животное! Я тебя поила.

Крыса негодующе запищала, и я сообразила, что сейчас на вопли прибежит Большая. Вдвоем они меня, конечно, не одолеют, но покусают точно. Умирать от чумы я по-прежнему не хотела, быстро разорвала пакет и вцепилась зубами в чей-то недоеденный гамбургер, бросив в Маленькую кусочком котлеты:

– Не говори, что я жадина.

Маленькая подхватила котлету и умчалась в темноту, должно быть, ябедничать Большой.

Желудок радостно заурчал. Ничего вкуснее я в жизни не ела, чем надкусанный гамбургер, притащенный крысой с помойки. Я проглотила его за несколько секунд, а потом долго и со вкусом запивала через ручку-соломинку, запоздало задумавшись, что я буду пить, если в ближайшую неделю не будет дождя. А если две? В пакете оставалось еще два ломтика картошки фри, я великодушно рассовала их в крысиные мисочки. Гамбургер тяжело лежал в желудке, я даже сразу согрелась и глупо подумала, что везде можно жить.

Пожалуй, об этом эпизоде я никому никогда не расскажу. Спросят: «Что ела?» – скажу: «Ничего», и мне поверят. Без еды можно прожить какое-то нереальное время, больше месяца, что ли, и если меня найдут хоть днем раньше – мне поверят. Вместе с сытостью накатил стыд: вот уж не знаю, что противнее – то, что гамбургер был надкусанный неизвестно кем, или то, что я отобрала его у крысы. Как быстро можно потерять человеческий облик, если тебя никто не видит!

И не ищет.

18:00

Крысы пришли, молча забрали свои картофельные ломтики из мисок и удалились. Обиделись. Дура, знаю. Зато крысы умеют хранить секреты.

Мои джинсы и майка высохли, пол тоже, я оделась и лежала почти счастливая. Желудок опять сжимался и урчал, но я знала, что он врет: мы сегодня уже ели. Что будет завтра, в нашем положении глупо задумываться.

18:07

За окном послышался лай. Я вскочила и опять чуть не устроила обвал, врезавшись головой в доску. На меня посыпался мелкий мусор, пара крупных кусков бетона с кулак величиной рухнули на ноги. Я отползла так, чтобы видеть в щелку происходящее за окном. Собаки. Те самые, одичавшие, которых я прикармливала раньше: не знала, что они здесь так и живут. В стае я насчитала штук пять, они суетились, то и дело меняясь местами, потом повернулись ко мне мордами, сгрудились кучей под окном и начали облаивать… Меня?! Неужели чуют?! А если чуют, то что сделают?

– Достаньте сперва! – крикнула я, и на секунду лай оборвался.

Собаки насторожили уши и завертели головами: кто здесь? Через пару секунд самый большой пригнул голову к земле, зарычал, и вся свора ответила заливистым лаем. Он смотрел прямо на меня. Если бы я не была завалена под обломками… Это собаки, они могут слышать запахи. И пришли узнать, кто такой окопался на их законной территории. Были бы поумнее – метнулись бы в город, привели кого мне на помощь… В фильмах про войну герои частенько присылали в штаб собак с записками под ошейником. Только ошейников на этих нет. Да и подсунуть туда записку…

«А что ты теряешь? – шепнул внутренний голос. – Ну откусит тебе палец, ну за руку цапнет – больше же ничего не достанет. А всунутую записку, может, кто-нибудь и рискнет взять. Только ошейников нет, так что забудь». Я попыталась забыть. Собаки смотрели прямо на меня и лаяли. Ну что они лают – сделали бы что-нибудь! Залезли бы, разгребли руины, пригнав экскаватор… Я подумала, что их лай мог бы привлечь чье-нибудь внимание, если бы в эту часть города хоть кто-то иногда ходил. Ничего. Я выживу.

– Слышьте, вы! Сегодня не приемный день! Когда меня найдут, тогда и приходите!

Собаки опять смолкли и смешно завертели головами. То, что они меня не видят, понятно – я сама себя не очень-то вижу в этом полумраке, но если слышат запах и облаивают – то чего удивляться? Это собаки. Они, как и люди, бывают глупые.

Я нашарила осколок бетона и запустила в окно. Раздался звон, на меня упала пара больших осколков. Один распахал мне штанину, на джинсовой борозде сразу выступили бусины крови. Не хотела я расширять пробой в окне, не хотела царапин и рваных штанов. Я целилась в дыру… Придется еще потренироваться. Собаки недалеко попятились и примолкли. Я запустила второй кусок бетона, в этот раз очень удачно: он угодил самому большому псу в грудь, тот взвизгнул, отпрянул и с лаем стал пятиться. Остальные за ним.

– Сказала, позже приходите! – Я запустила последний камень в никуда, но его хватило, чтобы стая развернулась и драпанула прочь. Отчего-то хотелось улюлюкать им вслед, как мальчишки в старых фильмах, и я от души проулюлюкала под ошалевшими взглядами крыс, вылезших посмотреть, что происходит.

– Пищевые конкуренты, – объяснила я Большой. – Они тоже хотят меня сожрать, когда помру. Или раньше.

Я лежала на полу и тяжело дышала. Все-таки лежачий образ жизни быстро сказывается. Давно, еще мелкой, я подсмотрела у матери какой-то фильм, там пленных держали в клетках в положении лежа. Этакая крышка из решетки, вмонтированная в пол: войти можно только ползком, выйти тоже, внутри – только лежать. Я спросила, зачем это, мать сказала: «Чтобы не убежал». Даже выбравшись из такой клетки, на ноги сразу не встанешь, если ты провел там достаточно времени. Удрать сможешь только ползком, а это непросто: и не побежишь, и не убежишь… Я всего лишь пошвыряла камешки, а у меня уже отдышка. Но дело не в этом. Под разбитым окном тоже кто-то тяжело дышал. Я сперва подумала, что мне кажется, задержала дыхание – и тогда расслышала точно: снаружи кто-то был!

– Эй, кто там?

Тишина.

– Эй, меня завалило! Было бы просто здорово, если бы вы сбегали за экскаватором! Ну или за кем-нибудь еще…

Тишина.

– Ну кто там?! Если выживу – найду и убью.

Этот под окном задышал еще тяжелее, а потом заскулил. Собака! Похоже, до конца жизни мне придется разговаривать только с животными. Если скулит – значит, не опасна. Ранена, может быть? Я вроде попала только в одну…

До меня сразу дошло, на кого лаяла стая. Этот, скулящий, с самого начала был под окном. Поэтому и казалось, что смотрят все на меня – но это не так. Все-таки собаки, как люди, – бывают глупые.

– Песик-песик, – я посвистела. – Лезь сюда, покажись.

За окном послышалась возня и пыхтение. Маленькие коготки шаркнули по стене, но ничего не произошло. Господи, да сюда крыса может забраться! А эта собака… Что там за микроб вообще?

– Пе-сик! Давай, иди сюда, тут страшно и холодно и еще крысы…

Черт! Надеюсь это не карманный терьер-крысолов, а то мои, пожалуй, обидятся. Хотя все говорило в пользу того, что собачка о-очень маленькая. Еще несколько секунд я слышала шарканье когтями по стене и разочарованное поскуливание, и наконец в окне показалась косматая голова. Маленькая, как я и думала. Острый нос, кудрявая шерсть закрывает полморды. Собачка торчала между рамами и осматривала руины. Ну да, меня-то она не видит.

– Я здесь!

Собачка повернулась на голос, радостно спрыгнула на пол и сунула нос в щелку в полу. Сразу стало темно.

Крысы всего этого не видели: они сидели в ногах и наблюдали, чего это я разоралась. Но как только собачий нос заслонил свет, тут же драпанули в темноту.

– Дуры, это пуделек, он вас не съест. Наверное. Поверьте, могло быть хуже.

Пуделек танцевал вокруг дыры в полу, не вынимая любопытного носа, но пролезть целиком не пытался. А мне и не надо. Главное – на нем был ошейник.

На ощупь я достала блокнот, не знаю, как в темноте накалякала: «Я под руинами старого театра, помогите! Ленка», сложила записку полоской. Оставался пустяк: просунуть ее собаке под ошейник. Я протянула руку, и пуделек тут же отпрянул. Боится, не совсем, значит, дурак.

– Песик, не бойся, иди сюда. Ты хороший, ты меня спасешь.

Руку с запиской я держала снаружи, стараясь не шевелить ею. Он только осторожно подошел понюхать, что ему такое протягивают эти подземные жители, как я сцапала его за ошейник другой рукой и под оглушительный скулеж просунула записку и сказала:

– Все, не ори. Иди домой.

Песик попятился, отряхнулся, и я тут же выгнулась посмотреть, не вытряхнул ли он записку. Не вытряхнул. Отошел на безопасное расстояние и сел.

– Ну чего ты? Давай домой.

Пуделек потянул носом в мою сторону, тявкнул и сел на задние лапы. Выпрашивает что-нибудь вкусное (иначе зачем его позвали?).

– Наивная диванная собачка! Я бы уже дня два сидела в такой позе, если бы это могло помочь. Дуй домой, спаси меня. Хозяйка как увидит, что ты нашелся, так на радостях скормит тебе полхолодильника. Ты ведь этого хочешь?

Пуделек заинтересованно наклонил голову, покрутился и лег, свернувшись клубочком и уставившись на меня глазками-бусинками.

– Домой, идиот! – Я долбанула снизу по доске, и на голову посыпался мелкий мусор и пару камешков.

Пуделек подскочил и попятился.

– Домой!

Большая крыса выглянула из-за моей кроссовки и заинтересованно пошевелила усами.

– Этот идиот не хочет уходить, – объяснила я. – Он свободен как ветер, у него есть дом, а он уходить не хочет.

Я поискала палочку, чтобы бросить ему: многие собаки не торопятся ее возвращать, и если этот из той же породы… Палочки не нашлось, зато был маленький осколок бетона, который вполне сошел бы за мячик.

– Песик! – я высунула руку с камешком. – Смотри, что тут есть! – Пуделек вскочил на ноги и завилял хвостом. – Знаешь мячик? Хочешь играть? Лови! – Я запульнула камешек в разбитое окно. Больше всего боялась попасть в стекло – тогда мы все порежемся, а этот еще и испугается и застрянет с нами надолго. Но я попала. Камешек лихо вылетел на улицу, и пуделек, чуть посомневавшись, выскочил за ним.

– И не возвращайся! – глупо крикнула я ему вслед.

Большая вскарабкалась по моей штанине (я уже начинаю к этому привыкать) и высунула морду наружу.

– Ты куда, животное? Хочешь посмотреть, где живут тупые собаки?

Я почему-то была зла на пуделька. Он может меня спасти, но все равно бесит. Это от голода.

Большая выбралась наружу и тоже вылезла в окно.

– Скажи ему, чтобы без помощи не приходил! – крикнула я Большой. И кто здесь дурак?

Маленькая спряталась в темноте, едва я повернула голову. Опять тихо. Не знаю, что меня здесь вымораживает больше: голод, холод, неподвижность или эта тишина. Вру, конечно. Тишина так, фоновая музыка. Всех бесят композиции, под которые с ними случилось что-то плохое. Музыка рождает воспоминания, с которыми она у тебя связана. И у меня эта музыка – тишина.

Чтобы не затечь совсем, я стала делать зарядку, насколько это возможно в моем положении. Одновременно я представляла, как этот дурной пуделек вылезает из окна, бежит по старой части прямо домой… Не бежит. Во-первых, это в кино умненький Бетховен видит цель, знает место, нигде не останавливается. В жизни этот кусок меха остановится у каждого кустика, каждого столбика, погонится за кошкой и пойдет вообще в другую сторону, не домой, не ко мне, а так, гулять. Меня утешало только то, что он домашний, его будут искать. Возможно, уже сейчас хозяйка вешает объявление с красивой фоточкой (два часа, потраченных на выбор фоточки, я не буду считать: надеюсь, она этим занималась, пока я приманивала пуделька), вешает такая, хлопает валерьянки, пересекается с парочкой подруг, и они расходятся искать собаку.

Сначала она обойдет ближайшие дворы (не знаю, где этот живет, но точно не здесь) – значит, первые два-три часа полностью без шансов. Потом заплачет и пойдет домой, потому что устала. Всю ночь будет ворочаться и жалеть: себя, собаку и детей в Африке, утром пойдет на работу или в школу и только к вечеру соберется на поиски опять. Объявление к тому времени прочтут и ей доложат, что собаку видели… Где? Точно не здесь – здесь никого нет, кроме нас с крысами. Вот туда они и пойдут, где ее в последний раз видели. Где будет в этот момент сама собака, неизвестно даже ей самой, так что гадать бессмысленно, на каком этапе он найдется, и найдется ли вообще. Я могу только надеяться на сознательность пуделька и поисковой группы: может быть, в поисках они и забредут сюда, в старый город, и наткнутся на меня. В любом случае ждать спасения сегодня бессмысленно.

Август

Я проснулась от теплого солнечного луча на физиономии и оглушительного треска над ухом. Большая приперла закрытый пластиковый контейнер с чьим-то недоеденным салатом и пыталась вскрыть его рядом с моей спящей физиономией, как бы намекая, что за помощь мне тоже причитается. Я вскрыла, не разлепив толком глаза, Большая тут же сцапала огрызок хлеба, перемазанного салатом, и смоталась в ноги. Спасибо за завтрак.

Салат уже подкисал, но выбирать не приходилось. Пока я ела, подумала, что контейнер полезная в хозяйстве штука, я его сохраню, только надо отмыть, а вода почти кончилась. В косметичке плескалось на донышке, я честно поделила эту воду между собой и крысами. Здравствуй, новый день.

Солнышко грело, земляной пол попахивал мочой, задохнусь я здесь. С голоду помереть не дадут крысы, от жажды – дожди. Остается либо замерзнуть, либо задохнуться собственным сероводородом. Читала однажды про монаха, который питался одной фасолью, а келью проветривать не любил. Некрасивая смерть, хотя смешная.

За минувшие сутки успел наступить август. Я точно знаю – у меня тут достаточно времени, чтобы считать дни. О спасении я запрещала себе думать, потому что если думать, возникает только один вопрос: что случилось? Уже все должны стоять на ушах, весь город должен искать меня, а тут тишина и покой. Породистые собаки шастают без присмотра. Пуделек этот… У меня была только одна догадка, короткая, как пистолет, и называлась так же.

…Хотя конкретно про пуделька, я думаю, он просто не смог дойти домой. До меня только сейчас дошло: там же эти, одичавшая стая. Сама же их прогнала. А на пути обратно они его и сожрали. Теперь я еще и убийца. Совесть не мучила ни минуты. Меня бы кто пожалел.

Маленькая вылезла из-за кроссовки и деловито подергала зубами мою штанину. Я оторвала еще кусок ткани от дыры на коленке и бросила ей. Маленькая его сцапала и убежала. Точно строит гнездо.

Я закашлялась, и горло ободрало как теркой. Начинаю простужаться. Это ожидаемо. Я мерзла несколько ночей – и вот результат. Интересно, можно перенести пневмонию лежа на земляном полу почти без еды и воды? Вот и проверим. Хотелось плакать, но слез не осталось.

Я взяла кусок бетона, написала с обеих сторон блеском для губ, чтобы далеко было видно: «Помогите, я внутри», и выкинула в окно. Стекло даже не задела – вот что значит тренировки. Все зря. Если бы рядом хоть кто-то прошел, я бы заметила и стала бы орать, и никаких камешков не понадобилось бы. Но должна же я хоть что-то делать!

Новый приступ кашля, от которого внутри все выворачивает наизнанку. Лишь бы не до рвоты, тут и так грязно. Горло ободрало, а воды нет. Скорее бы пошел дождь. Небо было до обидного ясным.

* * *

Большая приперла бумажный пакет из-под фастфуда. Она отдала его мне, почти не сопротивляясь, хотя легко могла порвать или прогрызть. В пакете оказался только недопитый стаканчик с колой да два ломтика картошки фри. Картошку я аккуратно разложила по крысиным мискам, а колу трогать не стала. От сахара еще больше хочется пить, мне пока нельзя. Бумажный пакет отобрала Маленькая для своего гнезда – ну и ладно, я пока не придумала, как можно его использовать. Вывешивать наружу плакаты точно бесполезно. Можно позже поднакопить таких пакетов и завернуться: говорят, бумага хорошо держит тепло. Но один-то пускай забирает. Все-таки они обо мне заботятся.

Все еще август

В лицо бил свет электрической лампы. Какой чудесный вид! Я готова была вскочить и плясать, но не могла.

– Как она? – спросил знакомый голос: мать!

Ура! Все хорошо, я не могу поверить: меня все-таки нашли!

– Обезвоживание, переохлаждение, отравление, истощение, но в целом прогноз благоприятный, – ответил другой голос, и я хотела завопить «Ура!», но только открыла рот в беззвучном шипении.

– Значит, она поправится?

– Прогноз благоприятный.

Перед глазами по-прежнему все плыло. Я видела только электрический свет наверху и слышала странный шум: наверное, приборы у них такие.

Мать наклонилась надо мной:

– Ты как?

– Холодно.

Меня трясло. Мать сунула мне в руку стакан с трубочкой и велела пить. Тысяча секунд прошло, прежде чем я сумела приподняться и начать пить. Но первые же глотки воды искупили все. Мне стало легче.

– Доктор сказал, ты выздоровеешь.

– Я уже.

Да, я соврала, мне было еще паршиво – холодно, болело горло, – но я была среди людей, и все это было ерундой, я уже не сомневалась, что выживу.

– Почему ты так долго не приходила?

– Вызвали на вторые сутки. А потом авария на шоссе, вызвали на подмогу вторую бригаду, третьи сутки прошли, четвертые…

– Тяжелая авария?

– Да нелегкая. Ты-то как?

Я хотела ей рассказать про эти жуткие дни с крысами, но из горла опять вырывался только хриплый свист. Мать протянула мне трубочку, я попила еще, но говорить уже расхотелось. Горло болело, и меня трясло.

– Холодно.

– Знаю. Так надо. Терпи.

Терпеть я не хотела. В ногах валялась тонюсенькая простыня, я завернулась в нее, но стало, кажется, хуже. Мать покачала головой:

– Отдыхай. Это сейчас самое важное.

– Я много дней отдыхала.

И меня накрыла темнота. Я по-прежнему слышала шум какого-то прибора, журчание воды, вставала попить на ощупь, все не могла напиться. Крысы приходили меня навестить. Их даже пускали в больницу. Они были смешные в наброшенных на плечи маленьких халатиках. Я не могла согреться, меня все время трясло. Часто приподнималась попить, потому что горло еще раздирал кашель. Есть мне не давали, но почему-то и не хотелось, я больше мерзла, а на голод было плевать.

Соседки у меня не было, может, оно и хорошо, я сейчас паршивый собеседник. Я смотрела на лампочку в потолке днем, на темноту ночью, я жутко мерзла, но мне потихоньку становилось легче. Мать почти не заходила, но я знала, что она где-то рядом, она же здесь работает. Я переживала, что совсем не слышу стука каблуков по коридору и этой обычной больничной суеты. Похоже, меня поместили в какую-то очень отдаленную палату, чтобы не пугать народ. Я даже не слышала разговоров, кроме тех, что обращены именно ко мне. Частенько заходил врач и спрашивал:

– Все еще плохо?

– Ага.

– Плохо. Но в целом прогноз благоприятный.

Этот глупый разговор повторялся изо дня в день, я начала подозревать, что у него не все дома, у этого врача. Я все время просила его принести одеяло, но он как будто не слышал. Зато давал мне пить сколько угодно, и я утешала себя, что так точно приду в себя. Я пыталась считать дни, но быстро сбилась: иногда мне казалось, что прошла уже вечность, и когда гасили свет, я понимала: прошел только один день. Иногда мне казалось, что его гасят в середине дня, а иногда – что раз в несколько дней, я понимала, что так не должно быть, но мое дело было выздоравливать, а какое там число, потом посмотрю.

Однажды мать принесла мне ноутбук. Я зашла в соцсети и долго тупила на список сообщений. Последние из прошлой жизни, которая была до того, как все это случилось. Маринка звала на выставку, мальчишки обещали быть, господи, это было в начале лета! Я долго тыкала в клавиатуру, промазывая неуклюжими пальцами мимо нужных букв, чтобы написать три слова – «я в больнице», но ничего не получалось. «Я боль» – ладно, но там были «Я Хорь», «Я хворь» и даже «Я Богиня». Не помню, написала я в итоге хоть что-нибудь или нет. Ноутбук быстро отобрали, и я опять смотрела в потолок.

Потом пришел врач. Он долго осматривал меня, прислоняя холодный стетоскоп, велел покашлять, посмотреть туда-сюда, а потом спросил:

– Ты жить-то хочешь?

– Хочу.

– Значит, пора выписываться. – Он опрокинул мою кровать, и я полетела на пол.

* * *

Открыв глаза, я несколько длинных минут не могла понять, где я. Я вертелась, осматривала все, словно узнавая заново, опрокинула стакан из-под колы, даже ущипнула себя и покашляла. А потом разревелась. Воды во мне скопилась, наверное, тонна за время болезни, и я от души поливала свой земляной пол. Я здесь. Я все еще здесь, мне все приснилось или привиделось в бреду – кажется, я и правда успела поболеть.

Кашель был уже так себе, я выдернула из колы соломинку и приподнялась попить из косметички. Вода была. Значит, прошел дождь. Значит, в бреду я так и вставала пить, а мозг рисовал мне утешительные картины. Поэтому там были крысы.

Еще хлюпая носом, я наполнила крысиные миски водой и посвистела:

– Вы-то хоть здесь? Выжили без меня? – Глупый вопрос, они же могут выходить. Это я бы без них не выжила.

Большая сразу высунулась из-за кроссовки, а Маленькая медлила. Откуда-то из темноты послышалась возня, потом писк, а потом возникла Маленькая, стряхивая с себя на ходу прицепившегося розоватого детеныша. Долго же я болела!

Август или уже сентябрь?

Большая работает за двоих: таскает пакеты и пластиковые контейнеры с едой, днем и ночью. Я не спорю, открываю все, что она принесет, не забывая забирать свою долю. Я знаю, что это пройдет, как только мелкие подрастут, а мне нужно много есть, чтобы набраться сил и выбраться отсюда. Эта Большая (думаю, все-таки Большой) даже не боится будить меня среди ночи, если несет что-нибудь вкусненькое. Лезет носом в ухо и щекочет усами. Кажется, я всю жизнь буду просыпаться от этого. Вздрагиваю. Каждый раз.

Зато ночи стали теплее, это странно, но я рада, что больше не мерзну. Пластиковыми контейнерами, которых уже скопилось порядочно, я заставила все пространство под моим чудо-водопроводом, так что теперь у нас много запасов воды и ничего не протекает на пол. Может, поэтому я и не мерзну.

Маленькая не высовывается. Раз показалась, когда я проснулась после болезни, и теперь все. Я слышу только тоненький писк и возню где-то за кроссовками, так и догадываюсь, что она там. Сколько я проболела и где все, я себя не спрашиваю. Я набираюсь сил и думаю, как буду выбираться. Всегда есть выход: пока есть мой пролом с доску толщиной. Всегда есть выход.

* * *

Большой разбудил меня в тот самый ранний час, когда солнце еще только выглянуло и за окном орали птицы, как будто хотели наораться впрок на длинный день. Он припер очередной пластиковый контейнер (в этот раз с остатками торта), и ему требовалась помощь, чтобы открыть. Я не глядя цапнула коробку, открыла, быстрым отработанным движением отщипнула кусочек, пока этот не вцепился зубами и не испортил мне всю гигиену. Сунула в рот и позволила Большому утащить остатки.

Я еще жевала, когда за окном послышалась возня.

– Кто там? – получилось «Хто шам?», но мне было как-то плевать на эти детали.

За окном брякнул камешек, что-то упало и кряхтя прошагало ко мне, шумно шаркая, расшвыривая мелкий мусор.

– Эй, я здесь! Под полом!

За окном притихли, как будто прислушивались. Что ж, ради гостя можно и повторить:

– Я здесь, в старом театре, под полом. Меня тут завалило много дней назад, у вас, случайно, экскаватора с собой нет?

Шаги прошаркали к самому окну, я увидела старуху. На ней был старушечий платок, засаленный пуховик (август! или уже сентябрь?), в руках авоська. Я высунула руку из щели между досками и помахала:

– Я здесь!

Старуха заинтересованно вытянула шею, близоруко прищурилась, разглядывая, что там шевелится во мраке, и наконец подала голос:

– Кто?

Чувствую, разговор у нас будет долгий.

– Меня зовут Лена, я учусь в одиннадцатом классе и меня тут немножко завалило, пару недель назад. Не могли бы вы…

– Чем? Чем тебя завалило?

Если благодаря ей я окажусь на свободе – все прощу, обещаю.

– Стены обвалились, я провалилась под пол и не могу выбраться.

– Почему?

А-а-а! Дайте мне ружье!

– Потому что кругом бетон и камни, которые я не могу сдвинуть. Я застряла.

– Ах, ты застряла! Ну так вылезай потихоньку, я покараулю, чтобы никто не увидел. Охота вам по развалинам лазить! Я вот тоже девчонкой – по стройкам, по заброшенным гаражам: интересно же! С крыши барака прыгала с зонтиком. Два зонтика сломала и руку. А однажды на стройке заманила пьяницу в ванну с бетонным раствором…

Если бы потолок надо мной не грозил обвалиться каждую секунду, я бы побилась об него головой. Знаю, что не поможет, но это полезнее, чем пустые разговоры с моей новой собеседницей. Большой сидел у моего уха, лопал торт и только изредка заинтересованно потягивал носом вверх – туда, где стояла старуха. Спокойно, я образец терпения! Я просидела здесь достаточно долго, чтобы добиться помощи даже от такой… К тому же у меня бесценный опыт общения с бабой Зоей.

– Караулить как раз не надо. – Я сделала самый милый голос, на какой была способна. – Наоборот. Позовите мою маму. Она волнуется. Она живет…

– Конечно волнуется, мне тогда знаешь как всыпали! Сидеть не могла, наверное, месяц. Когда тот пьяница явился к моим родителям, волоча забетоненные штаны…

– Да-да, я поняла. Позовите мою маму, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Тут холодно и крысы.

Большой глянул на меня через плечо: наверное, я совсем сбрендила, но в его взгляде виделась обида.

– Крысы! Ой! Спасу от них нет. У меня тоже завелись, всю ночь колобродят: грызут, шумят, спать не дают. Я пришла в аптеку, говорю: мне бы яду. А они смеются: не продаем, говорят, теперь нельзя. А этих морильщиков вызывать дорого…

– У меня есть двести рублей – но только если вы позовете мою маму. Или еще кого-нибудь… Идет?

Бабулька притихла, должно быть пытаясь осознать услышанное. Молчала, наверное, минуту, я забеспокоилась, не умерла ли она там, но грязная фигура за окном твердо стояла на ногах.

– Кого позвать-то? – переспросила она.

«Того, блин, кто соображает быстрее!» Но вслух я, конечно, сказала другое:

– Кого угодно. Выйдете в город, поймайте за рукав первого попавшегося, а лучше машину, и скажите, что в старом театре завалило девочку, она жива и нужна помощь.

Опять пауза. Эта бабка вгонит меня в гроб.

– Кого-кого позвать?

Я стукнула кулаком по земляному полу, и Большой смешно подпрыгнул рядом со мной. Ему объяснить было бы проще, но он не мог никого привести на помощь, вот в чем штука. Насчет бабки у меня тоже были большие сомнения, я бы на месте кого угодно просто не поверила бы ей…

– Придумала! Идите в школу. И скажите бабе Зое, что Ленка из одиннадцатого в старом театре под обвалом. Ей нужна помощь. В школу идите. Школу знаете?

– Знаю, конечно! Только что тебе там нужно, ты же небось и выбраться-то не сможешь из-под этих руин!

Я вцепилась обеими руками себе в волосы и сильно потянула. Начинаю понимать значение выражения «рвать на себе волосы». Ужасно хотелось что-нибудь порвать или кого-нибудь убить. За что мне это?! За то, что пошла в театр и залезла там куда не надо. Серьезно? Люди совершают куда более серьезные проступки – и ничего: живут долгую счастливую жизнь. Кажется, я тоже ее проживу. Здесь.

– Что нам делать, Большой? Укуси ее – может, поумнеет?

– Что говоришь?

– Говорю: по ребятам соскучилась. Позовите кого-нибудь из школы.

– Дура, тебе сейчас не об этом думать надо! А как вылезти!

И тогда я разревелась. Громко, со всхлипами, едва удерживаясь от того, чтобы не высказать бабульке вслух все, что я о ней думаю. Большой подпрыгнул от неожиданности и деликатно ускакал куда-то в ноги.

– Ты чего там, ревешь? Не реви, я тебя спасу. Сейчас передохну и схожу в милицию. – Она завозилась за окном, усаживаясь на землю.

От маразма происходящего я разревелась еще сильнее.

* * *

Отдыхала она, наверное, до обеда. Я лежала и слышала ее храп, и мне становилось легче оттого, что я не одна. Было как-то спокойнее, хотя все равно бесило. Она может уйти в любой момент, может встать и спасти меня двумя короткими словами, пройдя пару сотен метров (хотя для старухи это, наверное, нелегко – но мне-то тут тоже нелегко!) – она может! А она спит. Больше всего я боялась, что она проснется и все забудет и мне придется начинать заново весь этот содержательный разговор – если она вообще станет меня слушать, а не сбежит. Спасение иногда обретает очень странные формы. Вот откуда она, спрашивается? У нас небольшой город, и бродяг толком нет. Хотя кто ее знает…

Проснулась она ближе к обеду, когда я сама уже задремала. Шумно завозилась под окном, раскидывая мелкий мусор, встала и заглянула ко мне сквозь выбитое стекло:

– Жива?

– Ага.

– Тогда я пошла в милицию. Если они меня задержат – тебе не поздоровится.

Что ж, она права. Бродягу они заметут только так и слушать не будут. Но опять вступать с ней в перебранку, объяснять, что надо идти в школу, – пустая трата времени, это я уже поняла. Идея с милицией была ее – похоже, только поэтому она вообще куда-то пошла. Если бы сама не придумала, так и сидела бы до сих пор под окном, рассказывая, как в детстве лазила по стройкам. Вот же везет мне на спасителей: то глупый пуделек, то эта… Но в моем положении привередничать не приходится.

Я лежала и калякала в блокноте, пока был свет, и не заметила, как уснула. Мне надо восстанавливать силы, чтобы выбраться отсюда.

Теперь точно сентябрь

Над городом гремела музыка, слышная даже мне. Дебильный детский хор пел дебильные детские песенки пятидесятилетней давности. Эту пластинку (еще пластинку, с ума сойти, я их только в школе и видела) запускает нам баба Зоя каждое первое сентября, громко, чтобы никто не проспал. Теперь я знаю, какое число.

Я ревела, свернувшись на полу, представляя себе, как наши идут в школу. Одиннадцатый класс у нас всего один, и теперь в нем осталось человек пять. Первоклашек больше. В том году одиннадцатый, когда вел их в школу с линейки, брал по две штуки в руки и возвращался еще пару раз за новой партией. В этом году, пожалуй, забегаются. Неужели никто не видит, что нас нет?! Неужели, никто не ищет? В этом есть какая-то чудовищная глупость, какой-то маразм. Судьба представлялась мне в виде той старухи, которая заглядывала недели две назад: ни мозгов, ни сил – один характер, и тот дурной.

Я ревела, а по мне ползали малыши Маленькой. У них уже открылись глаза, они с любопытством таращили на меня черные бусинки, шевелили усами и топорщили большие уши. Миляги. Когда я все-таки выберусь, буду хвастаться всем, что успела обзавестись семьей. Маленькая вот уже неделю вылезает по утрам из своего гнезда и уходит через окно на раздобытки вместе с Большим, смело оставляя на меня выводок. Я понаделала еще мисочек из того барахла, что нашлось у меня в сумке, и слежу, чтобы у малышей все время была вода. Своих мисок они не знают, пьют откуда попало, но подходят на зов и дают себя гладить.

Ноги болят и спина. Каждый день по часу, а то и больше (а что еще делать!) я делаю зарядку. Нелепые упражнения, которые сама же и придумала, после них мне становится легче: меньше затекают руки-ноги, и я чувствую, что, наверное, когда-нибудь смогу встать. Чем дольше лежу, тем хуже, это я усвоила. Но я верчусь, делаю отжимания (неглубокие, насколько позволяет высота потолка), «велосипед» на боку и вот это вот все. После зарядки мне легче.

Музыка играла, я представляла, как народ собирается на линейку, и ревела. Паша, когда был жив, каждое первое сентября приходил с веником георгинов. Его бабка их выращивает на даче. Над ним все ржали, особенно Кабан, но Пашу так просто не задеть. Кабан скажет:

«Ты опять с этим веником?»

А Паша:

«Это тебе в баню!»

А Кабан:

«Спасибо, у меня ванная есть».

А Паша:

«Я сказал, иди в баню!» – и погонится за Кабаном, размахивая букетом. Пару раз ударит, сломает пару цветов.

Потом Маринка отберет, скажет:

«Дурак, зачем цветы ломаешь?»

А Кабан:

«Это было не тебе, тогда бы он все сломал».

И тогда Маринка погонится с этим букетом за Кабаном.

Пока они носятся, Паша быстро метнется на дачу и нарежет новых цветов. Его дача в двухстах метрах от школы. В этом прелесть маленьких городов вроде нашего: до дачи можно дойти пешком.

Когда он вернется, первый букет уже будет валяться на земле по частям, Кабан будет стряхивать с себя лепестки, а директриса вещать про День знаний.

Только какой Паша, какой Кабан, какая Маринка?! Их нет. И меня нет.

Я услышала треск микрофона – значит, уже. Помехи были такие, что я не смогла разобрать слов – да чего их разбирать, каждый одиннадцатиклассник знает это наизусть. Новый учебный год, бе-бе-бе, поздравляю, ля-ля-ля, приятно видеть новые лица первоклашек и старые лица стариков…

Под окном кто-то завозился. Я подняла голову и увидела Бабку.

– Опа! Не ждала вас сегодня! Недели две ждала, а сегодня вот нет.

– Могу и уйти, – обиделась она. – Я думала, ты давно в школе.

– С чего бы? Вы ж хотели в милицию идти…

– Я и пошла. Только что оттуда.

– Я так и подумала. Вы про меня им сказали?

– А что ты натворила?

Я взвыла так, что малыши сорвались с места и попрятались за кроссовками.

– Я ЗАСТРЯЛА! СКАЖИТЕ ОБ ЭТОМ ХОТЬ КОМУ-НИБУДЬ!

– Чего орешь? Я им сказала, они обещали помочь.

Врет. Вот в тот момент я точно знала, что она врет. Зачем? Неужели это было так трудно – просто сказать, и все. Ей, конечно, могли не поверить. А могли просто не слушать, как она меня не слушает. Но ведь меня ищут, должны искать…

Голос у микрофона сменился на мужской: завуч вещал, как он рад видеть свежие лица первоклашек и несвежие старшеклашек. Я думала, что еще сказать Бабке, как ее заставить сделать элементарную, но так необходимую мне вещь.

– Я хочу в школу. Сходите к ним, пока все во дворе, скажите, что я скучаю и что застряла здесь.

– Я уж находилась.

– Ну пожалуйста!

– Не ной. Отдохну – схожу.

Тогда я опять разревелась. Тихо, она не слышала, но, должно быть, поняла наступившую тишину и истолковала по-своему:

– А я тебе кое-что принесла. Держи! – Она кинула в разбитое окно что-то огромное, оно накрыло мою щелку в полу целиком. Сразу наступила темнота и духота.

На секунду я решила, что она в меня выстрелила, поэтому так темно и душно, а не больно – так это от шока, я читала, не помню где. Когда я все-таки решилась потрогать потолок – там, где он был закрыт неведомым подарочком, – то нащупала мягкое и колючее. Вцепилась пальцами, потянула…

По доскам шаркнуло одеяло и почти целиком оказалось у меня на коленях. Старое, шерстяное, вонючее, как будто заворачивали роту солдат, но теплое. Я сразу почувствовала, что опять мерзну.

– Ничего не хочешь сказать?

– Вы умнее, чем я думала. Спасибо.

– Я ведь и обидеться могу.

– Обратно не отберете.

– Пожалуй.

– Сходите в школу, а?

– Зачем?

Я взвыла и завернулась в одеяло. Крысята осторожно высунули из-за кроссовок любопытные мордочки, потянули носами и почти синхронно выскочили на тепленькое. Я не ответила Бабке. Я закрыла глаза и слушала речь завуча.

Бабка кряхтя уселась под окном (я видела только макушку грязного платка) и через несколько минут захрапела. Я почувствовала себя путешественником во времени: может, и не было этих двух недель?

Сентябрь

Я осторожно изогнулась под дырой в полу и высунула нос. Тяжелые куски бетона (или из чего там строят театры?) лежали кучно и хрупко: казалось, чихнешь – рассыплются. Не рассыплются, я-то знаю, сколько они весят. Где-то там, под ними и еще под кучей мелкой крошки и мусора, лежали металлические трубы, которые и удерживали весь завал на дощатом полу, не давая ему провалиться мне на голову. Если я сломаю еще одну дощечку рядом с той, что уже выломана, я, пожалуй, и вылезу. Ну, при условии, что трубы удержат, что меня не завалит глыбами или кусочками поменьше, которым размер позволяет между этими трубами пройти. Что я теряю? Могу покалечиться. Убиться, наверное, тоже могу, хотя высоты тут с полметра, даже если на голову… Нет, на голову, пожалуй, убьюсь. Или нет.

Бабка в шаге от меня, на свободе, так вызывающе храпела, что выбора не оставалось. Это чушь, когда говорят, что выбор есть всегда. Выбор между умирать медленно или быстро или выжить, но пораниться – это не выбор. Выбора тут нет, потому что и так ясно, что я предпочту. Я все еще надеялась на Бабку, но я устала ждать и надеяться тоже устала. Я взяла свою верную арматуру (не сразу нашла в этом бардаке, разжилась я здесь барахлом, как будто уже пара лет прошло), выставила и аккуратно поддела дощечку.

Дощечка скрипела, но не сдавалась. Надо садануть по ней, чтобы хоть трещина получилась. И опять ловить на голову кучу мелкого мусора и довольно крупных осколков? Нет, тут надо осторожнее. Больше всего мне не хватало топора, но выбирать не приходилось. Я уперлась коленкой в дощечку, надавила изо всех сил, чтобы доска прогнулась, и врезала кулаком.

И взвыла. В моей норе особо не размахнешься, хоть я и старалась. Рука ударила как по бетону. Я завывала, разглядывая на свет из щели, как сочится кровь из ссадин. Ладно ссадины – по-моему, я сломала руку. Запястье болело так, будто по нему ударили.

А Бабка не проснулась. Вот так-то. Ори, убивайся – никто не придет. Я подвывала, упираясь коленкой в доску. Доска прогибалась – и ничего. На шум выскочила Маленькая, уселась у меня в ногах на задние лапы. Я думала, передние она сложит на груди или упрет в бока, такая у нее была возмущенная морда.

– Прости, дорогая, это не только твой дом, но и моя тюрьма. Прячь детей. Самое позднее через час у вас будет либо много мяса, либо одним нахлебником меньше.

Крысы – умнейшие существа. Я не думаю, что она меня поняла, я еще не совсем сбрендила. Скорее всего, рефлекторно среагировала на шум, колебания потолка и вот это вот все. В конце концов, она тоже пережила обвал, у нее есть опыт. На секунду Маленькая скрылась у меня в ногах, выскочила обратно с крысенком в зубах и поскакала по мне, царапаясь коготками, куда-то за голову.

– Умница. Я подожду.

И я ждала. Может, для кого-то крысы и одинаковые, но я прекрасно различала, кого конкретно в этот раз Маленькая несет в зубах. Да и на буро-грязно-серой шерсти бывают разные оттенки, и формы физиономий разные, и размеры…

Голубовато-серый с квадратной мордой – это Пупсик, он самый толстый в этом выводке, его Маленькая несла первым. Рыжеватая с острой мордой – это девочка, я ее еще никак не назвала, пусть родители думают. Черноватая с огромными глазами, тоже черными, конечно Эсмеральда. Песочный и гладенький, самый маленький в этой компании – Хома. Маленькая перетаскивала, я ждала. У нас тут договоренность. Что делать, если людям на нас наплевать. Вечно взъерошенный, но самый большой и наглый – Шрек, девочка с длинным хвостом, самая шустрая – Глиста (а что, а ничего, мы тут одни, могла бы и не так назвать), еще девочка, с большими ушами, – Дамба (ну, Дамбо все-таки мужского рода), крысенок со светлым носом, будто выбритым вокруг, – Лысый. Это все. Можно продолжать ломать доску.

Рука еще болела. Я уперлась в доску ступней, взяла арматуру и стала колотить со всей дури, прикрывая лицо свободной рукой, чтобы не получить в нос шальным камешком, как в прошлый раз. На голову посыпался мелкий мусор, шальной камешек не заставил себя ждать, но попал в подставленную руку, отлетел и обиженно укатился в темноту. Доска обнадеживающе затрещала, но все еще не сломалась. Я поднажала ногой, врезала еще… Тоненькая трещинка, с волосок, дала столько света, что мне заслепило глаза. Привыкла жить в полумраке. Доска переломилась и с силой выпрямила мою коленку, проваливаясь ко мне вместе с грудой камней. Они не должны быть слишком большими… к тому же нога защищена доской… Это как падать вместе со стулом: очень страшно и почти безопасно, потому что удар приходится на спинку. Больно и правда не было, но все-таки я по-быстрому откатилась ближе к окну, вжалась в стену и закрыла голову. Первая порция камней осыпалась быстро, а следующая соскальзывала по доске как по детской горке, медленно и со вкусом, у меня было время увидеть свою тюрьму в разрезе.

Трубы остались на месте, иначе фиг бы я выжила. Куча кусков бетона, размером с кулак, с кроссовку, с голову, лежала теперь рядом с моей ногой, а минуту назад – на ней. Большая плита опасно кренилась в мою сторону. Я только успела вжаться в стену, как она шумно съехала, рухнула на обломок доски, тот встал на ребро и впился мне в бок. Приехали. Теперь я еще и зажата.

Весь свет от выломанной доски (ну почти весь) перекрыл этот кусок бетона, стоящий на ребре. Если раньше у меня было хотя бы место для маневра, то теперь и его не осталось. Я лежала, размазавшись по фасадной стене, и едва не возила по бетону носом.

Первым порывом было все-таки попытаться вылезти, я еще не смирилась, что все было зря. Я уперлась ладонями в плиту, головой в доску, на которой стояло чудо моей инженерной мысли – вырванный подоконник, – выгнулась и… пожалела, что на макушке нет глаз. Мне показалось, что я могу вытащить голову – на какую-то секунду, пока по башке не царапнула доска и бетон. Но нет. Я растянулась в своей потесневшей тюрьме и стала думать. В таком положении я точно долго не протяну.

Для начала я выкинула все камни, какие смогла поднять. Маленькая вылезла мне на голову и ругалась на своем крысином. Я нарушила обещание: и не умерла, и не сбежала. А может, Маленькая выговаривала мне, как паршиво я прибираюсь в доме. По сути это оно и было: раскидывание камней ничего мне не даст, я просто не могу сдвинуть большую плиту и выдумываю всякое… Всякое, чтобы не думать, что дело безнадежное, что мне не спастись, что я опять проиграла. Все так. Даже просторнее не стало.

– Прости, что подвела, – сказала я Маленькой. – Твое гнездо вроде не пострадало. А мне теперь еще и тесно.

Каменная глыба холодила плечо. Я вытащила из-под себя притащенное Бабкой одеяло и завернулась. Все. Помру здесь.

А свет сквозь выломанную доску еще проникал, Бабка под окном еще храпела, я видела зеленые листья на дереве, и, наверное, из-за них я не могла поверить всерьез, что застряла.

Маленькая перебежала мне на живот и уставилась в лицо глазками-бусинками. Весь ее вид говорил: «Ты закончила танцевать и сходить с ума? Можно теперь перетащить детей в гнездо и жить дальше? Или ты еще что-то придумала?»

– Погоди, – говорю. – Дай смириться.

Маленькая развернулась и почесала ко мне в ноги, должно быть проверять, не пострадало ли гнездо. А я смотрела на дерево. И на эту плиту, заслонившую мне весь пролом. У правой руки по-прежнему лежала арматура. Решение было очевидным и очень глупым. У меня ни сил, ни места размахнуться, ни инструмента… Осколки поменьше лежали на большом – только руку протянуть. Если использовать мою арматуру как стамеску – прижать концом к этой глыбе и колотить по ней камнем поменьше, – то лет через пять мне, может быть, и удастся раздолбать большой камень на десяток маленьких… По морде я, конечно, получу, если у меня получится отколоть хоть кусочек, он прилетит мне в глаз, потому что больше некуда. Но у меня опять нет выбора.

Я взяла арматуру и сделала первое дурацкое открытие: она была слишком длинной. Если раньше я могла ею свободно размахнуться, то сейчас она годилась как прекрасная распорка между плитой и противоположной стеной. Места, куда можно ударить камнем, просто не оставалось. Я попробовала отползти головой вперед туда, куда Маленькая попрятала детей. Аккуратно, там тоже тесновато, одно неловкое движение… Я сделала сантиметров двадцать, этого должно хватить. Прислонила арматуру к ребру моего камня, стукнула другим. Мелкая крошка прилетела мне в глаз, и это была крошка того камня, которым я била. Что ж, это будут длинные пять лет. Но у меня все еще нет выбора.

* * *

Я пропустила момент, когда перестала слышать Бабкин храп и музыку с линейки, кстати, тоже. Глыбина крошилась очень медленно, но крошилась, и мне казалось, что я занимаюсь не ерундой. Внешне она почти не изменилась за то время, что я ее долбила: такая же обшарпанная глыба, с кучей мелких сколов, которые ни на что не способны повлиять. Только я знала, что вот эту крошечную бороздку внизу сделала я.

– Ты чего там творишь? – Бабка заглянула в окно.

– Чеканкой увлеклась.

Нет, чеканка это по металлу. По бетону что-то другое должно быть. Хотя какая разница? Бабке все равно.

– Я пойду прогуляюсь. Тебе принести что-нибудь?

Какая забота, я сейчас заплачу!

– Приведите. Кого. Нибудь.

– Да кого ж я тебе приведу-то?

Я устала с ней спорить. По-моему, она не в маразме, а просто вредничает. Ей нравится смотреть, как я мучаюсь.

– Тогда принесите мне телефон! – осенило меня. – Желательно заряженный.

– Милая, где ж я тебе такой возьму? Это ж не ружье!

– Тогда приведите кого-нибудь. Не обязательно с ружьем. Просто кого-нибудь.

– Да кого ж я тебе приведу-то?

Я долбанула по арматуре и не ответила. Бабка еще поворчала, что я ее игнорирую, пошуршала пакетами, собралась и ушла.

Я продолжала долбить плиту.

* * *

Вернулась она скоро, наверное после обеда. Солнце стояло высоко, и с меня уже сошло семь потов в буквальном смысле. Я лежала в луже и радовалась, что не холодно, и боялась, что ночью замерзну в этой луже. И еще я прикончила почти все запасы воды. Надо было хоть это у Бабки попросить. Как быстро мы забываем о насущном, когда думаем, что спасение близко.

Между тем мне удалось нарисовать на плите тоненькую бороздку, не с волосок, а с десять. Она огибала угол так, чтобы при ударе он сразу отломился. Я даже постучала по нему в глупой надежде, что этой бороздки хватит. Нет. Чтобы отколоть уголок, нужна борозда в три, в десять раз глубже… А потом еще уголок, и еще – пока не разобьется окончательно…

– Жива? – спросила Бабка.

– Нет.

– А я тебе воды принесла. Солнышко-то нынче какое! – Она просунула руку в выбитое окно и бросила на пол полуторалитровую бутылку воды. Тогда я отложила свою арматуру. Руки тряслись, и пальцы не очень-то слушались, пока я добывала сверху бутылку, пока пила, пока разливала крысам в мисочки, я залила всю себя и весь пол. Точно ночью замерзну.

Я плотнее закрутила бутылку и отпихнула подальше в ноги. Туда же пошло одеяло, пока почти сухое. Надо дать солнышку просушить землю вокруг себя, пока не ночь.

– Ты там очень занята?

– Да! – Я врала: после того как я опустила свою арматуру, поднять ее снова не было никаких сил. Надо передохнуть часик. А лучше до завтра. Я глянула на бетонную плиту: сколько в ней поместится этих «завтра», и доживу ли я? Нет.

– А я думала, мы с тобой почитаем…

– И песенку споем?

– А ты петь-то умеешь?

– Нет.

– А чего говоришь тогда?

Я замолчала и уставилась на дерево. Скоро уже наши из школы пойдут… Без меня. И всем плевать, и как будто так и надо, и…

– А что у вас почитать-то есть? Не газетка ли местная?

Теперь отмалчивалась Бабка. Она шуршала пакетами, шуршала бумагой, гремела мелким мусором – усаживалась и копалась в грязнющих пакетах. Я видела только макушку платка, он ходил из стороны в сторону, маяча как поплавок на воде. А потом в меня прилетела газета. Местная.

Я вцепилась в нее как терьер, забыв про онемевшие руки. В моей тесноте было особо не развернуться, даже газете, но кое-как я смогла. На первой полосе красовался огромный заголовок «С 1-м сентября!», потом фотка мелких с букетами, явно старая, текст…

«Сегодня школьники Н-ска празднуют День знаний. К новому учебному году школа отремонтирована, приглашены новые учителя, закуплены новые парты и кулер».

Что за бред! Я тут сижу – а у них кулер закуплен.

«Завуч Сергей Борисович надеется, что в этом году будет золотой выпуск: весь одиннадцатый класс уверенно идет на медали».

Ну да, там осталось-то пять человек. И я. Только они об этом не знают, потому что я теперь никуда не иду. Так, ладно, это про школу: может, они просто не хотят печатать плохих новостей в праздничной статье. Надо поискать дальше…

Я бегала глазами по заголовкам: «Строительство Дворца спорта приостановлено», «Новый магазин откроется в январе», «Скоро выборы», «Алоэ – домашний доктор».

Алоэ меня добило. Значит, что – в городе все в порядке?! Значит, театр не обвалился, меня никто не ищет, и даже эта тварь, эта ПМ, на которую я думала, не сожрала полгорода?! Не верю.

Бабка деликатно покашляла, а потом выдала:

– Ты что там, читать разучилась?

– К сожалению, нет. Где вы взяли эту чушь?

– В помойке, – с готовностью ответила Бабка. – Ты не сердись, почитай мне. Сама уже ничего не вижу.

– Вам повезло. – И конечно, я стала читать. И про первое сентября, и про новый магазин, и про строительство Дворца спорта… Мне хотелось все-таки найти в этом жизнерадостном маразме упоминание о себе или о матери, о ребятах – хоть намек на то, что такое происходит в городе, что меня никто не ищет. Но газета упрямо твердила: «У нас все хорошо. Это вас больше нет».

Про выборы Бабка читать не захотела, зато с удовольствием слушала про алоэ, а потом пустилась в длинный рассказ о том, как в детстве что-то там нахулиганила до ожогов и ссадин, и ее лечили этим самым алоэ. Я не слушала. Я снова и снова бегала глазами по строчкам, ища, за что зацепиться, хоть что-нибудь, не ответ, а намек, у меня тут слишком много накопилось вопросов, чтобы оставить все так… Нет. Магазин у них новый!

– И я ходила в школу с зеленой рукой, все смеялись… – закончила Бабка.

Я вдруг сообразила, что она выдала целый и вполне складный рассказ, где были завязка, кульминация, развязка – все как положено. Бабка, похоже, не в маразме, а прикидывается или что-то скрывает…

– Вы кто?!

Тишина за окном.

– Я спрашиваю: вы кто и почему не хотите позвать на помощь? Это же так просто тому, кто может ходить.

– Да ноги-то совсем не ходят…

– ВЫ КТО?

– Не ори, я не глухая. Живу я здесь.

– Где? Я вас раньше не видела.

– Так здесь вообще мало кто бывает. С тех пор как фабрику закрыли, все перебрались в новую часть города. А мне куда – некуда. Вот кукую одна. Ты вот появилась…

Мне стало все ясно и отчего-то стыдно. Значит, Бабка из тех, кто работал на фабрике. Ее закрыли уж не помню сколько лет назад. Если все эти годы она кукует здесь одна, то ясно, отчего кукушка у нее поехала. Нет, секунду! Должна же она ходить в поликлинику, в магазин, за пенсией! Она не может торчать здесь безвылазно, она бы не выжила. Значит, все-таки захаживет в новую часть города.

– А в магазин? – спрашиваю.

– А в магазин надо вечером приходить, когда просрочку выкидывают, – не задумываясь ответила Бабка.

Тогда я поняла, что все и правда плохо.

Поняла бы. Месяц назад. А тогда сказала:

– Знаю. Это даже Большой знает. И ему хватает силенок сделать эту сотню метров. Жаль, говорить он не научился.

– Дружок твой?

– Да.

– А чего ж он-то не рядом?

– За едой пошел.

– А чего ж он тебя не выручит?

– Он как вы: не очень-то любит общаться. Буквально слова не вытянешь.

Октябрь

Учу Глисту приносить щепочку. Ей все время надо что-нибудь таскать в зубах, ужасно деловая крыса. Они, конечно, еще маленькие, размером, наверное, со взрослую мышь, но уже все понимают. Эсмеральду учу танцевать, пока безнадежно: она может только встать на задние лапы и сделать полкруга, на больше выдержки не хватает. Пупсик артистично падает на бок, если подстрелить из пальца, а Шрек, Дамба и Рыжая гоняют закатившуюся откуда-то бусинку как мяч. Думаю поставить на ворота Хому и Лысого, они пока не показывают никаких талантов, так хоть футбольная команда у меня будет. Не скучаю. Стараюсь не скучать.

Бабка почти каждый день приносит газеты – «Чтобы ты не сошла с ума», – но боюсь, она добьется обратного эффекта. Мало того что она все так же не реагирует на мои просьбы позвать на помощь, так и в газетах пишут не про меня. Смешная претензия. Знаю. Но попробуй смирись, когда ты мерзнешь в завале с крысами, а люди живут как жили.

Правда, если верить газетам, город все-таки догадывается о ПМ. Только все думают, что это маньяк.

«Слухи о беглом маньяке подтвердились.

В полицию обратилась жена инженера НН с заявлением о пропаже мужа. В его исчезновении подозревают преступника, недавно сбежавшего из тюрьмы, осужденного за убийства. В его старой квартире были найдены человеческие останки…»

Не хочется в такое верить в двадцать первом веке. И это подтверждает мою догадку о ПМ. Та, правда, оставляет одну одежду, но… Значит, не одну одежду. Так что, может, и не было никакого маньяка, его придумали, чтобы было на кого свалить? Прав был Кабан.

Еще была странная статья с заголовком «Преступность ползет вверх», где подробно рассказывалось, как возросла у нас преступность за последние месяцы. Причем не кражи и вот это все, а убийства. И тогда я опять подумала о пятне.

* * *

Бабка в тот день пришла как обычно днем, притащила мне очередную газету и морковку для крысят. Где она это достала – загадка: на морковке был такой слой земли, будто ее откопали из позапрошлогоднего огорода. Пришлось долго отмывать. Я соорудила себе мини-канализацию из куска пластиковой трубы, которую откуда-то принесла Маленькая. Вот уж не знаю, какие у Маленькой были на трубу планы (игрушка для детей или новое гнездо), но я быстро отобрала. Труба достаточно длинная и тонкая, чтобы можно было протолкнуть в глубину завала, а второй, гнутый, конец оставить здесь. Все лишнее теперь сливается в нее, и у меня почти чисто. Беда только, что она тонкая и в любой момент может засориться – но кто об этом думает в моем-то положении? Во мне погиб великий инженер. А вот дрессировщик я паршивый, иначе давно бы уговорила Бабку позвать на помощь.

Бабка выслушала свою газету, подремала и ушла до завтра. Я не знаю, где она ночует, а пригласить к себе неудобно, да и некуда.

Между тем по ночам мне страшновато.

* * *

Когда темнеет, уже нельзя ни почитать (бабка оставляет мне все газеты: часть утаскивает Маленькая для гнезда, частью я укрываюсь сама вместе с одеялом, греют не хуже, а часть перечитываю – ту полосу, где анекдоты), ни позаниматься с мелкими, потому что мамаша загоняет их спать. И тогда на меня наваливается все, что накопилось за эти месяцы и даже, наверное, годы.

Я вспоминаю свою нормальную жизнь – и не верю, что это было со мной. Школьные походы, школьные будни, ссоры с матерью и свою кошку, которая вечно тырит пакетики с чаем, потрошит их, и содержимое валяется по всему дому. А когда я утром пью кофе, ей обязательно надо залезть на колени, но не просто сидеть паинькой, а повертеться, помахать хвостом, окунуть его в мою чашку…

Мозг очень странная штука, и в мои воспоминания неведомо как вклинивается Бабка. Классе в шестом мы с Пашей и Маринкой пошли кататься с горки у шоссе. Горка там крутейшая, больше одного раза не прокатишься, потому что устанешь подниматься. Съезжаешь прямо на дорогу, но это никого не волнует, потому что по нашей дороге ездят примерно две машины в сутки. Мы мелкие были, кое-как забрались, сидим пыхтим, надо ж отдышаться перед спуском… Я это помню отлично: синюю Пашину шапку, царапину у Маринки на щеке (ободралась, пока лезла в гору), свою ледянку с глупым Микки-Маусом (всегда мечтала его стереть, но он постепенно стирался сам, и к тому моменту у него уже не было полголовы). Помню две кривые березы над обрывом (за одну мы держались, чтобы не съехать раньше времени, у нее были длиннющие крепкие ветки) – все помню. А сегодня в это воспоминание вклинилась Бабка. Она ничего не делала, стояла у березы и все. Даже помалкивала. Она не выглядела картинкой, приклеенной на этот пейзаж, – она была настоящей, она там была! Но я точно помню, что не было. Может быть, так сходят с ума?

…А вот на реке я ее, кажется, и правда видела. Еще раньше, совсем мелкая была, еще не познакомилась ни с Пашей, ни с Маринкой, ни с кем из наших, потому что говорила паршиво. Мы с матерью пошли на речку, мы сидели на надувном матрасе и от берега отошли, наверное, метров на пятьдесят, хотя мать утверждает, что гораздо меньше. Я слишком близко подвинулась к краю и ухнула в воду вниз головой.

Там было темно. Вода заложила уши и глаза, я пыталась встать на ноги, но не доставала до дна. А через тысячу лет, когда мать меня вытащила, первое что я увидела – это Бабку. Она полоскала белье на мостках, но подняла голову, чтобы посмотреть на нас. Она была такая же, как теперь, в своем засаленном пуховике, грязноватом цветастом платке, а на дворе лето… Это я точно помню! Старое воспоминание, одно из тех, которые загоняешь подальше, а они всплывают, не вовремя и не к месту. Бабка там точно была. А самое главное – тогда, в тот злополучный вечер, Бабка вышла с нами из автобуса и шла впереди нас. А потом пропала.

* * *

Ночь наваливалась душной подушкой, и в голову лезло всякое. Там, в прошлой жизни, я любила ночь. Тихо, никто тебя не трогает. Можно было тайком от матери потихоньку тупить в Интернете, почитать что-нибудь, даже послушать музыку. Да что там музыку – за все мои бессонные ночи я просмотрела километры фильмов и сериалов. А тут все сериалы в голове, а это, наверное, самый заглюченный компьютер в мире, что запускает по ночам не то, что хочешь ты. Я думала о том случае на реке, когда услышала голоса.

– Ух ты, и камин есть! Разведем костерчик! – Мужской голос, староватый, как у нашего физрука, и, кажется, пьяный.

Почему я тогда не завопила: «Помогите!», я думаю до сих пор. Наверное, от неожиданности. У меня тут не часто бывают гости, а от тех, что бывают, я уже не жду помощи. Но сейчас я понимаю: хорошо, что не завопила.

– С ума сошел – знаешь, какие тут трубы! – Другой голос, помоложе и потрезвее. – И дерева полно. Угорим, не заметишь. И так тепло, не зима.

Я мысленно с ним согласилась, завернувшись плотнее в одеяло. Счастье, что до зимы я тут не проторчу. Я уже приготовилась завопить, но тут первый голос рявкнул:

– Куда башку дел? Ты понимаешь, что его будут искать?

– Да кому он нужен!

– А ты не знаешь, есть у него семья?

И дальше я уже плохо слышала. Двое ругались на весь театр из-за того, что плохо спрятали «башку». Низкий голос утверждал, что их поймают сегодня же и они состарятся в тюрьме, другой, помоложе, – что он сам сейчас убьет старика, лишь бы заткнулся.

– Да кто здесь услышит-то? – горячился молодой. – Кто? Эй, есть кто-нибудь?!

Мне отчего-то показалось, что сейчас он поймет, что они не одни. Где-то совсем рядом застучали шаги, скрипнула дверь. Молодой стоял метрах в двадцати от меня и меньше чем в метре надо мной, и я чувствовала его присутствие.

Из-за кроссовок вылез Большой, оглушительно шурша газетами. У меня внутри все сжалось, я прям увидела, как Молодой нервно оборачивается в мою сторону. Я приложила палец к губам, но Большой никогда меня не слушался. Он царапнул коготками по дощечке и вылез наружу посмотреть, кто там такой крикливый вторгся в его владения.

– Чего там застрял? – Старый из соседней комнаты. – Увидел кого?

– Крысу, – ответил Молодой и звучно хлопнул дверью.

Кажется, Большой в ту ночь меня спас.

* * *

Они еще долго орали, но в конце концов решили не перепрятывать эту самую «башку» и остаться со мной. В соседней комнате, бывшем буфете. Не знала, что он уцелел.

Они звенели посудой, громко болтали, даже пели, и я в тысячу первый раз пожалела, что у меня нет плеера с наушниками. А потом все-таки разожгли камин. Видимо, Молодой дошел до той кондиции, когда пожары уже не страшны.

Тепло до меня не доходило, только дым и вонь. И запах жареного мяса. Я тряслась под своим одеялом с газетами и боялась выдать себя шуршанием. Наверное, это была самая длинная ночь из всех. Жутко хотелось в туалет, но я опять-таки боялась выдать себя шуршанием. Лежала и молилась, чтобы эти скорее ушли. Но они не уходили. Они болтали, ели, пили как люди, вот в чем штука. Как люди. «Куда башку дели», «Его будут искать», «А ты не знаешь, есть у него семья?».

Под утро из гнезда вылезла Маленькая, повела носом, глянула на меня, как будто спрашивая: «Где моего-то носит?» – и прошмыгнула наружу. Эти к тому моменту уже притихли, и я даже немного задремала, вздрагивая от каждого звука. Теперь еще и взрослые крысы ушли. Совсем страшно.

Я успела привязаться к ним, это нормально, когда других разумных существ рядом нет (Бабка не в счет). А с крысами не пропаду. Они меня кормят и развлекают. Я не считаю себя чокнутой, я человек, который пытается выжить там, где люди обычно не живут. У меня нет выбора. Опять нет выбора.

* * *

Вскочила я от оглушительного шуршания прямо над головой. Не завопила чудом, а через секунду в проеме показалась морда Большого с куском одеяла в зубах. Мне показалось, он мне подмигнул, а потом спрыгнул на меня, и весь проем занял огромный спальник. Следом пролезла Маленькая с другим углом спальника, и втроем мы затащили их добычу в мою нору раньше, чем я успела испугаться, что хозяева проснутся и хватятся.

Он был большой и даже не очень вонючий, а главное – на молнии. Крыс хотелось расцеловать, но я только замерла как заяц, чтобы не выдать себя шуршанием газет.

– Они же проснутся! – шепнула я крысам, и те быстренько смотались в свое гнездо.

Спальник я осторожно затолкала под себя, чтобы если уж меня обнаружат, не сразу поймали на краже. Этим только повод дай. Хотя какой тут повод – им только покажись… Я накидала газет поверх своей щели от выломанной доски так, чтобы было не видно пробоины в полу. Стало еще темнее. Вот и хорошо, вот и ладно. Они уйдут, все отсюда уходят. Кроме меня. Обидно, наверное, было: второй раз ко мне заходят люди – и опять не те. Если Бабка чокнутая не хочет позвать на помощь, то этим вообще опасно показываться. Вот что значит не везет. Но об этом я тогда не думала. Я думала, как далеко они зайдут в поисках своего спальника и рискнут ли лезть в обвал. Думаю, скорее передерутся, обвиняя друг друга, а потом кто-нибудь кого-нибудь убьет и решит спрятать здесь же!

Мозг рисовал картинки одна другой противнее: вот уцелевший тащит тело второго, закидывает в мои руины, засыпает мелким мусором, и остаток жизни я провожу еще и по соседству с трупом. Для полного счастья, так сказать. Хорошо, что окно выбито, иначе точно задохнусь. За зиму он подмерзнет, зато весной… (Я уже допускала, что могу застрять здесь до весны.)

Не заметила, как уснула.

* * *

Проснулась от воплей и звуков перебранки. Эти орали, дрались, и я не сразу поняла почему. Ах да, ищут спальник. Молодой пытался воплями урезонить Старого, который подозревал его в краже спальника, Старый отвечал, где конкретно он видел все его доводы и куда их следует засунуть. Вся эта карусель продолжалась, наверное, час, а мой мочевой пузырь уже в голос вопил: «Прекратите!» Все стихло, когда под окном шумно проехала машина.

Она не остановилась или остановилась где-то в стороне. В другое время я бы давно орала, выставив в окно майку на арматуре как флаг, но теперь затаилась и ворчала, что не вовремя.

За эти пару месяцев это первая машина, которая почтила меня своим присутствием. А я тут лежу и пикнуть боюсь. Машина все-таки проехала мимо.

Первым очнулся Молодой:

– Давайте сваливать уже, пока нас не застукали.

– А спальник? Спальник мне ты новый купишь? – громким шепотом возразил Старый, а Молодой заржал, как будто было над чем.

– Не до спальников сейчас. Да и нет его здесь, мы все облазили. Ты понимаешь, что это значит?

– Скажи еще, что это крысы! – старый скептически хмыкнул, не зная, что крысы могут быть умнее его.

– Идем уже, – оборвал Молодой, и они шумно завозились.

Больше всего я боялась, что они не потушат камин, но никаких запахов, кроме кислого запаха бродяги, исходящего от спальника, я не слышала, значит, можно надеяться, что не сгорю. Они уходили шумно топая – если бы они боялись кого-то, шли бы не так. Когда хлопнула дверь, я еще несколько секунд лежала, боясь шевельнуться, но мочевой пузырь быстро заставил загреметь пластиковыми контейнерами и трубой – чудом моей инженерной мысли и силы Маленькой.

* * *

Еще раз без удовольствия повторяю: все-таки Бабка не в маразме, как бы ни прикидывалась. Стоило мне похвастаться спальником, как она в тот же день притащила мне пшикалку от чесотки и велела обработать всю мою нору, включая одежду, одеяло и спальник. Пшикалка была новая, из аптеки, с приличным ценником, но мне хватило деликатности не спрашивать, где Бабка ее взяла. Я тут вообще Алиса в Стране чудес. Все возможно, кроме одного – выбраться.

Крысы выскочили на воздух вместе с детенышами, я сама чуть не задохнулась, когда распыляла эту дрянь на спальник, одеяло и одежду. Стирать майку и трусы я за это время научилась: наливаешь воду в пластиковый контейнер, выставляешь на солнышко, чтобы нагрелась, и бросаешь бельишко туда. Потом воду – в трубу, белье с помощью арматуры – на окно сушиться: нормально. А вот джинсы в пластиковую упаковку от салатика никак не помещались, поэтому их я обработала двойной дозой. И спальник. И одеяло. На физиономию пришлось натянуть мокрую майку, но это не спасало – воняло так, что глаза на лоб лезли и слезились.

Запах не оставлял меня несколько долгих дней. Чтение газеты пришлось отложить до вечера: только в сумерках, подсвеченных игрушечным фонариком (тоже Бабка принесла), я сумела осилить парочку статей ни о чем. «В ботаническом саду заплодоносила молодая китайская яблоня», «Новый магазин открылся раньше срока». Я пролистнула всю газету и нашла новость о еще двух пропавших.

Маленькая сидела на подоконнике и тянула носом в мою сторону, остальные, похоже, были недалеко, но я их не видела. Бабку ничуть не смущало соседство с Маленькой: она сидела под окном, слушая про китайскую яблоню, и от крысиной спины до ее платка оставалась пара сантиметров.

– Китайские яблочки вкусные, – перебила Бабка. – Маленькие, со сливу, а то и с горошину, кислющие, но вкусные. Мы ребятами знаешь как любили!

– Не знаю, – говорю. – Где сейчас ваши ребята?

Да, я злющая крысиная королева, лишенная деликатности и чувства такта. Вот издеваюсь над пожилым человеком.

– В могиле, где.

– И мои. А часть – в школе. То есть сейчас уже дома. Они не знают, что я здесь, они думают… – Я осеклась. Газеты не писали обо мне, и я могла только гадать, что они там обо мне думают и думают ли вообще. – Они скучают! Позовите хоть кого-нибудь! Скажите, что я здесь!

– Рано их еще звать…

– Что?!

– Я говорю: китайские яблочки вкусные! На вот… – Она обратилась к Маленькой: – Отдай своей хозяйке, пусть не орет.

Маленькая брезгливо обнюхивала странную плоскую ленту, возникшую над подоконником в Бабкиной руке. В сумерках это было похоже на размотанный скотч, только толстый.

– Отдай, – повторила Бабка, и Маленькая сцапала предмет зубами.

Маленькая поморщилась, но волоком подтащила мне эту штуку и тут же метнулась обратно на подоконник, смешно чихая.

– Что это вообще?

– Возьми.

Я взяла. Повертела в руках. И чуть не выскочила, как намыленная, чтобы расцеловать Бабку!

Я такую штуку видела только по телику, да и то у Маринки. Маринкина мать все время смотрит «телемагазин», у них весь дом забит очень нужным барахлом. В том году мы куда-то там с Маринкой собрались, она засела краситься на три часа, а я ее ждала с ее матерью у телика и, чтобы не обсуждать неудобные вопросы про школу, сделала вид, что меня интересуют все эти суперножи, пылесосы для носа и… Черт, я даже не помню как это называется!

В телевизоре был альпинист, который взбирается на гору, ледяную снежную гору, весь такой в комбинезоне и очках, с инеем на бороде. Забирается он на гору, привязывает свою мудреную горную кровать на миллион страховок, залезает в спальник и ложится спать. Потом вспоминает про архиважную штуку в сумке и достает вот это вот, что принесла мне Бабка. Достает эту штуку, кидает в спальник и только тогда засыпает как человек с чистой совестью. И ведущая такая: «С бла-бла-бла вы нигде не замерзнете!»

Все, что я поняла тогда: этой штуке не нужны ни батарейки, ни аккумуляторы, ни тем более розетка, которой ни у меня, ни в горах нет. Эта штука – химия. Открываешь подушечку, что-то там внутри вступает в реакцию с воздухом – и тебе тепло! Беда в том, что она одноразовая.

– Спасибище! Но я, пожалуй, приберегу до зимы.

– И то верно.

Как быстро я привыкла, что от нее мало толку!

– Остаться со мной сегодня не хотите? Я боюсь, эти опять придут…

– Не придут. У меня дела. – Она завозилась под окном, поднимаясь на ноги.

– Вы… это… Проедет машина поблизости – хоть рукой махните для приличия! А если еще и скажете, что я тут застряла…

Она уходила молча, шелестя бесконечными пакетами.

Женщина-загадка!

Декабрь

Вот и пригодилась химическая грелка. Я долго не решалась ее открыть, потому что грелки одноразовые, а их мало, но этой ночью был такой мороз, что либо я – либо они. Грело так себе. Я завернулась в одеяло, в газеты, в спальник, и куда-то в ноги, внутрь спальника, кинула грелку, и почти не чувствовала, что где-то там потеплело. Так, еле-еле. Все-таки альпинисты более крепкий народ, чем я.

Первым делом я оторвала еще одну грелку из упаковки, бросила и велела Глисте принести. Не знаю, где Бабка их набрала, но зима длинная, и мне понадобится еще много. Нельзя полагаться на Бабку. Глиста надежнее. Она метнулась и притащила грелку мне на грудь, только хвостом не виляла. Она выросла уже почти со взрослую крысу, но такая же худющая. Как бы объяснить ей искать такие грелки по городу? Дам на денек Бабке с тем же заданием – посмотрим, что получится. Я теперь мастер дрессировки: Эсмеральда затанцевала, и футболисты заработали наконец-то всей командой. Только с Бабкой прогресса нет.

Вчера замерзла моя канализация, и меня затопило. Если вспоминать об этом из теплого спальника, получается ржачно, если вспоминать как есть – не очень. Выливаю я такая свой утренний салатный лоток в трубу… И он возвращается мне сполна, прямо на руку. Щупаю трубу, сколько достаю – лед. Хорошая вещь – пластик, другая бы лопнула. Пришлось просить Бабку разжечь костерчик с фасадной стороны, чтобы хоть чуть прогреть землю и фундамент. Она забегала, как будто всю жизнь этим занималась, а потом до ночи и еще полночи поджаривала хлеб на костре себе и нам с крысами. Пупсик оценил, он вообще любит все жареное. Думаю, в прошлой жизни он был толстым поваром, но слишком много травил крыс для чистоты на кухне, вот и стал крысой. Остальные так: хлеб, значит, хлеб, ну и ладно.

Труба оттаяла, но зима будет длинной, так что, чувствую, сегодня Бабке опять жечь костер. И завтра. И после. А как иначе?

* * *

Бабка явилась уже с дровами и молча принялась их укладывать.

– А «здрасьте»? – Я еще не оставила попыток ее дрессировать, хотя из всех моих крыс она самая неспособная. – А «как спалось, Ленчик»? А «не позвать ли мне сегодня кого-нибудь на помощь для разнообразия, а то зима, холодно, ты тут, пожалуй, замерзнешь насмерть»?

– Не замерзнешь, – буркнула Бабка и разожгла костер. Вот так всегда. Из всех на свете животных человек – самое безнадежное. Ну, во всяком случае, моя Бабка.

Дрова затрещали, и хоть я еще не чувствовала тепла, знала, что стена скоро прогреется и я буду как на печке. Кстати, о камнях: тот кусок бетона, что я смахнула осенью, стал легче на два кусочка: один величиной с ладонь, другой и того меньше. Когда мне особенно лень его долбить, я спрашиваю себя: смирилась ли я? Готова ли я провести остаток дней здесь, под землей с Бабкой и крысами? С крысами – пожалуй, но не с Бабкой. Тогда я беру арматуру и начинаю стучать. Дело идет очень медленно, и хочется бросить. На руках мозоли как у раба. Но, похоже, я действительно еще не готова сдаться. Успею еще.

Арматура вызывающе впивалась в ногу, кусок бетона торчал надо мной могильным камнем. Раз Бабка не в настроении, я, пожалуй, постучу.

Я взяла арматуру и стала стучать. Крысы разбежались, они терпеть не могут этот звук. Бабка ворошила в костре, запахло чем-то мясным.

– Убили кого? – спрашиваю.

– Свинью. И не я. Тебе нужно как следует есть, а то замерзнешь. Крысы много ли принесут!

– Не обижайте крыс!

– А меня, значит, можно? Ни «как здоровье, бабушка?», ни «спасибо, бабушка».

– Спасибо, бабушка, что держите меня здесь пару месяцев и не дали подохнуть. Гораздо проще было бы пойти и позвать на помощь.

– Рано еще.

– Что?!

– Газету на! Потом постучишь.

И я взяла газету. А о чем тут спорить? В конце концов, она приносит мне воду и грелки, не дает замерзнуть и вот это вот все. Хотя, конечно, сволочь. Могла бы и на помощь позвать. Я придумала одну штуку и быстро, пока Бабка просовывала газету (Глиста принесла без напоминаний, умница моя), выдернула из блокнота листочек, написала несколько слов, сложила и отдала Глисте. Та выскочила обратно к Бабке и сунула бумажку ей в карман. Лучше всего было бы прилепить к спине на жвачку или пришить вот такой плакат «Помогите, я в развалинах театра!», но такие сложные трюки мы с Глистой пока не осилим.

Я стала читать. Про то, как город готовится к Новому году, как прошли выборы, как выбрать елочку и кучу рекламы подарочных магазинов, дедов морозов и елочного базара – хотя зачем? И про новых пропавших людей, из-за которых могут отменить празднование Нового года.

Бабка молча слушала, а я загадала новогоднее желание – но вслух не сказала, а то не сбудется. На последней полосе как бы между прочим была статья «Преступники сбежали из-под ареста» с двумя фотками потрепанных личностей.

* * *

– Мне пора. – Бабка зашуршала пакетами.

– Эй, куда? Земля еще не прогрелась!

– Костерчик я тебе оставлю.

– Сжечь меня хотите?

– Да нечему тут гореть, успокойся ты… – Она уже повернулась спиной, когда я вспомнила, о чем хотела попросить.

– Ой, а можно мне еще этих замечательных грелок?

– Понравились?

– Ага, – соврала я. Но если честно – они лучше, чем ничего.

– Принесу-принесу!

– И Глисту с собой возьмите!

– Своих хватает.

– Ну пожалуйста! Ей нужно гулять!

Бабка молча сунула руку в разбитое окно, и я подсадила Глисту ей на плечо:

– Будь умницей. – Я подмигнула крысе и даже расстроилась, что она не подмигнула в ответ.

Все-таки жизнь с крысами накладывает свои отпечатки.

Бабка с Глистой ушли, а я взялась за свою арматуру. Работа не шла, да и когда она у меня шла толком! Куча времени, чтобы отколоть еще крошечный кусочек, на полшага приблизиться к свободе. Как я устала! Больше всего хотелось прибить Бабку, и я, пожалуй, так и сделаю, когда освобожусь. «Если», – поправил внутренний голос.

* * *

Меня спасло то, что я устала стучать за несколько минут до того, как явились эти. Они приперлись прямо под окна, к уже прогоревшему Бабкиному костерчику, и стали орать как ненормальные:

– Смотри, кто-то здесь был! Дымится еще!

– Да ну, дети, наверное.

– Дети не дети, а надо место получше поискать. Может, хоть в домах?

– В домах! – передразнил Старый. – В домах нас первым делом будут искать. А здесь театр! Не протопишь – не поспишь толком… Только полному идиоту придет в голову здесь прятаться!

– Оно и видно!.. – буркнул Молодой, получил от Старого затрещину и ненадолго замолчал.

Я видела их близко, ближе, чем Бабку, потому что их было двое. Конечно, я их сразу узнала: те, из газеты. И да: судя по голосам, те, что уже ночевали здесь месяц назад. Я вспомнила и с головой нырнула в спальник. Меня они видеть не могли, а все равно казалось, что Молодой пялится сквозь стекло. Когда-то он был симпатичным. Ну до того, как лицо поросло мхом и червивой бородищей. Я испугалась собственных мыслей, одернула себя, хотя ничего такого в этом нет. Защитная реакция задерганной психики: стоит бандюку показать хоть что-то хорошее – ты тут же начинаешь считать его человеком. А как иначе?

– Может, все-таки внутрь зайдем? Торчим тут как… – Он сказал, как именно, и я чуть не заржала в голос. Жизнь в изоляции накладывает свои отпечатки, я уже готова смеяться над их шутками, других-то мне редко перепадает, дурацкие газетные анекдоты не в счет.

Молчать. Лежать и молчать.

– Да нет тут никого. Давай картошку печься положим, пока зола теплая.

Старый без слов стащил с себя заплечный мешок, как у крестьян в кино, и стал ковыряться в костре, должно быть, прикапывая картошку. Молодой отошел от окна, и я ждала, пока хлопнет дверь, чтобы вдохнуть. Старый возился несколько длинных секунд, даже напевал, но в конце концов выпрямился и отошел. Хлопнула дверь. Я выдохнула.

* * *

До вечера я их почти не слышала – так, кто-то сделал несколько шагов, кто-то хлопнул дверью и через минуту зашел обратно… Зато к ночи они проснулись, и тут уж мне стало не до сна.

Они торчали в соседней комнате, я их слышала так, будто сижу с ними, и от их разговоров у меня все внутри холодело. Из всего, что они там говорили, цензурными были только предлоги и некоторые прилагательные. Даже врать не буду, что поняла все. Они звенели бутылками, а я куталась в свой спальник и думала, что Бабка сюда не сунется, пока они здесь. А значит, ни воды, ни грелок у меня в ближайшее время не будет. Снега нет. Воды осталось полбутылки. Я разлила крысам в миски (не убыло, они очень мало пьют, очень удобные животные) и опять затаилась. «Второй раз уже не так страшно», – уговаривала я себя, а эти орали.

Только ближе к утру все попритихло. Разговоры превратились в короткие перепалки, послышалась возня, шуршание спальников, и тут Молодой запел.

Это было странно, даже очень. Как будто жаба заговорила. Он напевал тихо, не под нос, но достаточно тихо, чтобы не разобрать слов, без гитары, конечно. Он пел что-то печальное, похожее на колыбельную, не помню, где я слышала эту мелодию, но теперь она мне точно будет сниться. Он пел. И выходило здорово. Я лежала, уставившись в доски, и не могла понять, на каком я свете.

День

Двое бандитов способны шуметь как целый школьный класс. Я проснулась раньше и успела потихоньку поесть-попить, даже позаниматься с крысятами, но к обеду проснулись они, и театр встал на уши. Сначала Старый носился в поисках работающей розетки, что само по себе смешно. Не найдя, объявил миру все, что думает о старых театрах и электриках, и все-таки сделал кофе в камине. Кофе выхлестал Молодой, оставив Старому недостаточно, за что был долго и громко бит. Звуки разносились по театру с невероятной громкостью, я не знала, куда от них деваться. Когда настала очередь картошки (вчерашней, надо полагать, которая пеклась в золе у меня под окном), эти полчаса выясняли, кому за ней идти.

Уже подморозило, я лежала, укутавшись во все, что было, с двумя грелками в ногах, и ругала себя за расточительность.

Маленькая вылезла из-за кроссовки, пошевелила усами в мою сторону, типа «привет», и шмыгнула за окно. Большой ушел еще ночью, и я гадала, что такого тяжелого он тащит, что его так долго нет.

Хлопнула дверь. Догадываясь, что сейчас кто-то из этих пойдет копаться в кострище, я поглубже отодвинулась в темноту (ворованный спальник предательски торчал, хоть я полночи прикрывала его газетами) и затаилась. Вышел Молодой. Когда-то его волосы были светлыми, сейчас об этом можно было догадаться только благодаря солнцу. Мороз морозом, а солнце было такое, что я опять чуть не разревелась от жалости к себе. Молодой наклонился над костром. О том, что случилось дальше, я буду жалеть всю жизнь.

Зашуршала зола, отправилась в карман первая добытая картофелина, Молодой даже замурлыкал песенку под нос, на две или три секунды он был человеком, и мне хватило этих секунд, чтобы перестать дышать и разглядеть, что у него голубые глаза. Глупо, знаю. Все в этой жизни либо глупо, либо жестоко, либо вообще полный идиотизм, как у меня.

– Уй-е! – Вопль Молодого был как будто и не его. Очень странно было слышать это от парня, который только что пел и глаза у него были голубые. Я уже не смотрела на его глаза. На подоконник вспрыгнула Маленькая, Молодой метнул в нее камень – и попал.

Он отшатнулся в обратную сторону, когда Маленькая рухнула мне на живот. Она удивленно таращила на меня глаза, будто спрашивая: «Что произошло?» Должно быть, она, как этот, копалась в золе, отыскивая вкусную картошку. Должно быть, не заметила этого, пока он не шуганул ее случайно рукой, копаясь в золе. Она испугалась и вспрыгнула на подоконник. Он испугался и метнул в нее камень. Метко швырнул, в затылок.

Этот камень, махонький, с фалангу пальца, еще катился по доскам где-то наверху. Крови почти не было, или она сливалась с шерстью по цвету, я не поняла. Маленькая немного дернула усами, глянула на меня все так же недоуменно – и замерла.

– Ну, ты урод! – Я сказала это вслух.

А когда опомнилась, было поздно.

* * *

Молодой по-хозяйски просунул в разбитое окно руку с фонариком и посветил мне в глаза.

– Свет убери!

Несколько длинных секунд он делал вид, что меня не слышит, возюкая по мне лучом своим туда-сюда. Чего рассматривал? Наконец обрел дар речи:

– Ты… Ты как здесь?!

– Теперь еще хуже. Свет убери! – Как будто не ему говорят!

– Вылезай, не бойся!

И тут меня разобрал ржач. От моей беспомощности, от его тупости и вот этого вот всего. Когда сил плакать больше нет, остается только ржать как конь. И этот, похоже, понял. Что-то свое. Он молчал несколько длинных секунд, не убирая чертов свет, а потом выдал:

– Че за истерики? Вылезай, говорю.

Он больно потянул меня за руку, я не сопротивлялась и тюкнулась головой о доску. Не больно, но ощутимо, чтобы попытаться вырвать руку.

– Обязательно! Не раньше, чем ты уберешь этот камешек. – Он посмотрел на преграду.

Я не видела выражения его лица из-за яркого света, но могу поспорить, что и тогда до него не дошло.

– Как я тебе его уберу?

– Ну да.

Пауза. Мне в глаза по-прежнему долбил свет фонарика.

– Свет. Убери. Хочешь поближе рассмотреть, что ты сделал?! – Я протянула ему Маленькую в своей руке достаточно близко, чтобы рассмотреть.

– Крысу убил… Погоди, ты правда не можешь выбраться?

Я уже говорила, что крысы умнейшие из животных?

– Правда не могу.

– Ну так и говори!

Он наконец убрал свет. Я долго пыталась проморгаться, видела только тень его головы, торчащей в окне. Быстро припрятала тело Маленькой: мало ли что у него там на уме. Этот молчал. Наверное, жизнь его к такому не готовила. Малыши тут же сбежались к моей ноге, рядом на спальнике я положила Маленькую. Пришлось накрыть ее рукой, но они теребили меня носами и пытались раздвинуть мои пальцы своими крошечными лапками.

– Спальник Михалыча у тебя…

– Ну извини. Тут холодно.

– Погоди, ты не вешай мне лапшу! Вылезти она не может!

Больше всего хотелось разреветься, но я все-таки объяснила:

– Крыса. Которую ты убил. Она принесла мне спальник. Они очень умные.

Завис еще на несколько секунд.

– А я что, знал, что ли?

И тогда я действительно разревелась. От тупости этого и от всей этой ситуации, оттого, что Маленькая убита, оттого, что я вообще здесь, а спасение стоит рядом и жестко тупит.

– Погоди… Ты чего, правда по крысе убиваешься?!

Идиот. Я кивнула на камень, уже зная, какая будет реакция.

Молодой пролез сквозь закрытое окно, встал на руины так, что доски угрожающе хрустнули, обхватил мой камень и попробовал поднять. На секунду я даже поверила, что у него получится. Тупость заразна. Он даже сдвинул его на миллиметр – или мне только показалось.

– Не могу. Извини, я не могу.

– Позови кого-нибудь, – не выдержала я.

Кажется, теперь он решил, что я туплю:

– Михалыча? Да ты чего, он тебя грохнет. Ты уж лучше тихо лежи.

– А тех, кто не грохнет? Спасателей с экскаваторами.

– Ты чего?! – На секунду его физиономию исказила гримаса, странная, злобная, как будто я предложила застрелиться или что-то вроде. – Кого я тебе позову – меня ищут!

– Васька! – завопили из соседней комнаты, и Молодой заторопился:

– Иду! Лежи тихо! – бросил он мне, вылез в окно, сунул руку в кострище, бросил в меня картофелиной.

Остальную картошку быстро выгреб и ушел.

* * *

Потом они завтракали, потом во что-то играли, судя по репликам – в карты. Я лежала тихо и думала, что этот меня все-таки выдаст. Такие не умеют держать язык за зубами. И что тогда? Правда убьют или врет он все? Одно утешает: чтобы убить, меня придется отсюда извлечь. Вдвоем они, может, и сдвинут мой осколок. А потом у них уже сил не будет ни на что. Бежать я, правда, не сумею: я лежала три месяца. Хотя много ли надо, чтобы меня убить? Ту же плиту, если они ее сдвинут, можно кинуть, например, сверху на меня. Быстро, и возни меньше.

Маленькая под рукой уже окоченевала. Крысята бегали вокруг, не понимая, что вообще происходит, Большой сидел у меня на штанах, осуждающе поджав передние лапы.

– Это не я. – Я разделила картофелину между крысами и стала копать ямку своей арматурой. Самое практичное было, конечно, просто выкинуть тельце в окно, но я не решилась. Пусть так. Может, эта нора станет нашей общей могилой.

Я возилась долго, чтобы вырыть поглубже: запахов у меня тут хватает, даром что окно вечно открыто. Я даже вспотела, хотя в окно летел снег и ветер. Могилка получилась, наверное, сантиметров двадцать в глубину, я решила, что этого достаточно. Большой так и сидел на мне, сверля глазками-бусинками, а мелкие нет, они уже потеряли к происходящему всякий интерес. Команда даже играла в футбол, остальные занимались своими кусочками картошки.

Когда все было готово, я долго отряхивала руки (воду надо экономить) и вглядывалась в темноту снаружи: не нанесло ли мне снега, чтобы хоть руки помыть, а лучше бы набрать в пластиковый лоток, чтобы растаял. Темно. Эти в своей комнате орали (кто-то жульничал в карты), ветер свистел. Я завернулась в газеты, одеяло, спальник, сверху – еще газет, чтобы спальник не заметили, швырнула в ноги очередную бомбочку-грелку, но сон не шел. Было неуютно засыпать, когда эти рядом. Бабка еще очень не вовремя пропала. Я чувствовала себя ненужной без дневного чтения глупой газеты. Как все-таки мало нам надо иногда.

Большой еще посидел, опустив лапы, глянул на меня, как будто хотел много чего сказать, да не умеет. Потом подхватил в зубы свою картофелину и ушел в окно. Я бы на его месте не вернулась.

* * *

Не помню, как уснула, не помню, как проснулась: так и лежала, укрывшись с головой – чего я не видала в этом пейзаже! Отчаянно хотелось проснуться где-нибудь в другом месте, но если бы это было возможно!

– Жива? – голос Молодого звучал совсем близко.

Почему все ко мне так обращаются? «Жива?» – это теперь мое имя? Я вылезла из-под своего покрывала из спальника, одеяла, газет.

– И тебе доброе утро.

– На, попей.

Я не стала говорить, что у меня еще четверть бутылки. Хлебнула из протянутого стакана – надеюсь, не спиртное? Вода. То есть растопленный снег. На дне одноразового стаканчика плавали характерные вкрапления чего-то черного и коричневые песчинки. Парень стоял надо мной, на моих руинах, ногами на точно таком же сугробе, откуда брал снег, чтобы растопить, и, судя по виду, ждал благодарности.

– Спасибо. – Я отпила из стакана, остаток поделила между крысятами. В миску Большого тоже налила.

– Ты что там поливаешь? – С его точки было не видно, как дружная стайка крыс бежит из-за моих кроссовок на водопой. И хорошо, что не видно.

– Руки мою.

– А!.. – Он помолчал, выжидающе глядя на меня. Да, глаза голубые. – А я один, – неожиданно заявил Молодой. – Этот по делам ушел. Хочешь, в карты сыграем?

Предложение было неожиданным. В другой ситуации я бы заржала, а тут опять захотелось реветь.

– Я неважно себя чувствую.

– Ну ладно. – Он повернулся и ушел в выбитое окно, бросив через плечо:

– Могла бы «спасибо» сказать.

И тут я действительно заржала. Тихо, на грани истерики, как можно ржать только в подобной ситуации.

* * *

Пока он ходил, обиженно постукивая какой-то посудой, я успела умыться, доесть то, что вчера принес Большой, выкинуть за окно оболочку от грелки, покормить крысят и в сто первый раз перечитать одну из газет.

Молодой пришел через пару часов с походным котелком и ножиком:

– Почисти картошки, а?

Ну конечно! Зачем я еще здесь сижу?! Специально, чтобы чистить ему картошку, это ж ежу понятно! Самому-то западло выполнять девчачью работу, а тут одна застряла, так пусть поработает, даром, что ли, держим!

А если серьезно, я не знала, как реагировать. Сидишь ты такая, заваленная стенами старого театра, вот уже три месяца сидишь, истощенная, грязная, спасибо зарядке, хоть пролежней пока не нажила, хотя это удивительно. Тебе нужны МЧС и «скорая помощь», ну или хоть пара рукастых дураков, один из которых стоит сейчас над тобой с котелком и тоном, не терпящим возражений, говорит: «Почисти картошки». К такому жизнь меня не готовила. Молодой заметил мое молчаливое недоумение (уже хорошо, значит, не совсем безнадежен), но истолковал по-своему:

– Ты что, картошку чистить не умеешь?

– А ты?

Кажется, он оскорбился. Посмотрел исподлобья, выпятив нижнюю губу, и заныл:

– Ну чего тебе, трудно, что ли? А я тебя освобожу потом.

У меня уже не было сил ни плакать, ни смеяться. Почему все идиоты считают идиотами окружающих? Я еще вчера поняла: он никогда меня не освободит. Вот так вот возьмет и не освободит. Да ни почему – потому что может! Испытание властью кого хочешь превратит в скотину, а если ты и был так себе, то власти тебе нужно совсем чуть-чуть. Маленькой власти над тем, кто застрял рядом с тобой, более чем достаточно, чтобы парень начал мнить себя царем: воды принес – и уже герой, давай, расплачивайся за мой героизм, почисти-ка картошки. Если бы он смог сдвинуть тот самый камень хоть на миллиметр, он бы, пожалуй, потребовал органы на трансплантацию, не меньше. Потому что он считает себя крутым, у него власть.

– Ты чего, на волю не хочешь?

– Хочу, конечно.

– Ну? – Он требовательно качнул котелком прямо у меня перед носом.

Вот нет у меня опыта общения с такими экземплярами. Не получила, теперь жалею. Что-то подсказывает мне, что если сейчас почистить картошки – завтра он принесет носки на штопку или чего похлеще.

– Я тебе не верю.

Наверное, этого не стоило говорить, потому что экземпляр оскорбился не на шутку. У него буквально раздулись ноздри, как у быка в мультиках, за те несколько секунд паузы я успела прикинуть, сумеет ли он меня ударить или, пожалуй, обдерет кулаки о доску и камень?

– Я тебе воды принес, а ты… – Он развернулся и ушел, брякая котелком. Ну сделал вид, что уходит. Он сделал шаг к окну, задрал ногу, чтобы перелезть, замер в такой позе, глянул на меня и выдал: – Ты сама напросилась! Я все расскажу Михалычу. Я хотел как лучше…

– Давай, потому что один ты этот камень все равно не поднимешь.

Еще один пример того, как свежая мысль может оглоушить человека, к ней неподготовленного. Молодой замер над остатками подоконника с занесенной ногой. Я почти не видела его лица, но от молчания буквально густел воздух, я прямо чувствовала, как его разрывают эмоции. Его не боятся – раз. Его берут на слабо – два. На всякий случай я еще раз прикинула: рукой он меня точно не ударит – кулак обдерет, а вот на ногах у него достаточно крепкие ботинки, чтобы двинуть сверху вниз – и ботинки не пострадают. Откатиться мне здесь почти некуда, но можно сползти в ноги или чуть приподняться.

Так я и сделала. Приподнялась, отползла чуть вверх, улеглась на бок. Теперь все удары придутся на выпирающую тазовую кость, это больно, но не так как могло бы быть. А Молодой тем временем ожил:

– Да он тебя убьет!

– Для этого вам придется извлечь меня отсюда. – Уже поняла, что не обязательно, но он-то этого не понял.

Он опять завис, предусмотрительно опустив ногу:

– Да он тебя размажет!

– Для этого вам придется поднять камень…

– Без камня размажет! Я сказал, чисти картошку – че, трудно, что ли?!

– А что, нет? Я торчу здесь уже три месяца, почти без еды, с водой, которая падает с неба, и со спальником, который стырила у бомжа. Мне нужна «скорая» и на месяц в больницу. А тут приходит такой и говорит: «Почисти картошку»!

– Но я же хотел тебя освободить.

– Если бы хотел – освободил бы, не ври.

Молодой вспыхнул, шагнул к камню и притормозил.

– Я не подниму его один. – Я молчала, давая ему возможность самому сделать вывод. Вывод оказался неожиданный: – А ты можешь почистить картошку!

– Нет.

– Тогда я… – Он замахнулся котелком, но вовремя передумал, нашарил камешек и метнул в меня. Вовремя я сменила позу. Камешек угодил по мягкому месту и глухо укатился в мою нору. Даже больно не было. Я ждала, что этот уйдет, но он тихо стоял наверху, видимо ждал реакции.

– Последний раз спрашиваю: будешь чистить картошку?

– И не подумаю!

Он опять швырнул камешек, с тем же успехом, и опять замер. Я успела подумать, что он уснул, когда над самым ухом прозвучал голос:

– Ну мне же надо!

– А мне надо выбраться отсюда. Дальше что?

– Ну, я и говорю… Но я же хотел… – Он опять затих, наверное все-таки понял, что эта содержательная беседа заходит уже не на второй, а даже на третий круг. Потом выдал: – Что, правда Михалычу сказать?

– Я ничего не потеряю.

– Ладно. А картошка?

Я заржала. Наверное, это уже ненормально – все время истерично ржать, но мне было все равно. Он слышал. Выпятил нижнюю губу и заныл:

– Ну серьезно…

– Тебя Вася зовут?

– Ну да.

– Ты бы сделал классную карьеру в телефонных продажах, Вася. За месяц дорос бы до менеджера, за два – до директора, а там и до соучредителя недалеко. А вместо этого ты стоишь на руинах старого театра с котелком картошки, которую тебе даже и не лень почистить – просто вопрос принципа…

– Издеваешься?!

– Нет. Это ты издеваешься. Иди и расскажи Михалычу про принцессу, которая пьет талый снег и не желает чистить картошку!

– Сама иди! – буркнул он, уселся на корточки напротив меня и демонстративно стал чистить картошку.

Наверное, это глупо, но я чувствовала себя победителем. И мне было не стыдно, что победила я идиота в самом идиотском споре.

* * *

Он чистил долго, то напевая, то ругаясь, пару раз порезался, не буду утверждать, что случайно. Иногда он бросал на меня красноречивые взгляды: должно быть, мнил себя манипулятором и удивлялся, что не получается. Я в сотый раз перечитывала газету и скучала по Бабке. Крысята попрятались, видно, чувствуя присутствие чужих. Хорошо, это мне нравится. Я не смогла бы научить их этому – прятаться от чужих: они маленькие, доверчивые. Значит, родители успели научить. При мысли о родителях я осторожно про себя вздыхала и закрывалась газетой, не забывая поглядывать на Молодого. Он злился. Тогда я стала читать ему анекдоты с последней полосы, благо газет у меня хватало. Молодой ржал над всеми без разбора, даже над самыми тупыми и старыми. Я начала думать, что он не виноват, что тупой. Спокойно! Я крепкая крысиная королева, я уже выжила, благодаря крысам и безумной Бабке – неужели сильный парень не может мне помочь? Надо только придумать как…

Тупые анекдоты идей не прибавляли, зато улучшали Молодому настроение. Когда картошка была почищена, он подмигнул мне:

– Скоро придет! Тебя здесь нет! – сказал почему-то шепотом и смотался через окно.

Ясно. Он не будет торопиться рассказывать обо мне Старому. И вот теперь думай: он правда так опасен – или парень просто захотел иметь свою маленькую тайну и маленькую власть?

От таких мыслей меня аж передернуло: конечно опасен! Ты про них не читала, что ли? Бабка говорит… Но стоит ли верить Бабке? А что я теряю? Чтобы меня сожрать с кашей, меня придется отсюда достать… Тяжелый выбор, но он хотя бы есть. А пока есть выбор, волноваться не о чем.

Крысята выбрались на свет и ползали по мне, ожидая кормежки. Большой не приходил, я бы тоже не пришла на его месте. Раньше мелкие периодически выходили с ним и матерью на раздобытки, но по одному еще ни разу. Я сказала:

– Вы уже большие. Пора добывать еду самим.

Но эти лопухи только танцевали и гоняли по полу бусинку. Ничего, проголодаются – сами пойдут на дело. Не то что я.

* * *

Ближе к вечеру хлопнула входная дверь, послышался топот, и я замерла. Конечно, после того, как проверила, хорошо ли завалена газетами моя нора. Старый громко протопал в комнату с камином, громко захохотал, уж и не знаю, что ему показалось смешным. Потом эти двое стали громко стучать ложками и болтать, в основном нецензурно.

Пупсик выбрался мне на грудь, встал на задние лапы, оперся передними на доску и потянул носом.

– Не вздумай! – шикнула я. – Все понимаю, сама голодная, но не вздумай! Видал, что с матерью сделали?

Пупсик глянул на меня так, будто хочет покрутить пальцем у виска, но не обучен.

– Не ходи, прошу тебя!

…А картошку этот Молодой сварил с тушенкой, еще и луковку где-то добыл, гад. Запах стоял такой, что я уже лежала в луже слюны: странно, что крысы только что учуяли.

Может, если бы Пупсик помедлил еще немного, я бы сама проломила руины башкой, ворвалась бы к изумленным бандитам и отобрала бы их изумительный ужин. Шучу. Что мне еще остается? Конечно, Пупсик плевал на мои уговоры. Конечно, выскочил, утащив за собой Эсмеральду. Я только беспомощно свистнула, цыкнула на остальных и прислушалась.

Все было как минуту назад: стук ложек, смех, болтовня. Я представляла, как крысята пересекают комнату, осторожно тянут носами из-под покореженной двери, разведуют обстановку… Надеюсь, родители и правда научили их бояться чужих людей, потому что я…

– Смотри, смотри, че делает! – раздался довольный голос Старого.

– Чего это она? Бешеная, что ли?

Я навострила уши: крыс заметили.

– Не, Михалыч, она просто танцует! Хочешь с ней? Дай-ка мне…

– Да погоди ты!..

Хохот.

У меня мороз по коже пошел от этого хохота. Глупая красотка Эсмеральда зарабатывала себе еду единственным известным ей способом: танцем. А кто научил? Я. Испортила крысу. Пропадет теперь без родителей. Я-то уже давно не в счет…

А эти ржали и, кажется, собирались чем-то в нее кинуть. А я гадай: съедобным или тяжелым.

– Иди ты! Правда танцует! Эй, крыса! – Они заржали.

Ничего тяжелого не шмякнулось об пол, я подумала, что все обошлось. А через несколько секунд Эсмеральда уже сидела у меня на животе и лопала жареную картофелину. Братья и сестры тут же окружили ее. У меня на животе стало тесно. Увидев это, Эсмеральда бросила картофелину и опять умчалась наверх покорять публику. Это было уже слишком! Меньше всего мне хотелось проверять на ней, насколько хватит бандитского великодушия и хватит ли. В глазах еще стояла стремительная смерть Маленькой.

…И что, интересно, поделывает Пупсик?

– Вернись, дура! – шикнула я ей вслед, но эту команду мы не разучивали.

Крысы шумно делили картофелину прямо у меня на животе. Эти в комнате еще смеялись, должно быть, Эсмеральда вернулась на бис. А по потолку, по моим руинам что-то звонко брякало.

Я приподнялась и выглянула, насколько смогла, но было уже темно. Я заметила только какое-то шевеление в той стороне, откуда доносился смех. Нет, не человек. Что-то маленькое катилось и блестело, не монетка, а… Черт, похоже на ручную гранату, нам на уроках охраны жизнедеятельности показывали муляж… Это катилось в мою сторону, радостно брякая по руинам. Я в деталях разглядела рифленые борта, цилиндрическую форму – к моменту, когда радостный Пупсик уронил эту штуку на меня.

Не завопила. Все-таки жизнь с моими соседями приучает к сдержанности. Да и вопить-то разве что от радости: на животе у меня лежала угнанная Пупсиком банка тушенки! Должно быть, пока Эсмеральда отвлекала публику, он воспользовался заминкой и потихонечку стащил банку. Сто лет нормального мяса не ела!

– Умница, Пупсик! С тобой не пропадешь!

* * *

Если вы никогда не открывали тушенку маникюрными ножницами, то нам не о чем с вами разговаривать. Кроме шуток: я изрезала пальцы, сломала голову и успела разреветься пару раз от отчаяния. Я возилась, наверное, полчаса, уже Эсмеральда успела вернуться несколько раз с картошкой и хлебом, которые тут же отбирали ее братья-сестры, уже эти перестали ржать и стали укладываться на ночевку (банки не хватились – наверное, потому, что темно), а я все воевала. Если вам когда-нибудь придется открывать тушенку маникюрными ножницами, слушайте мои советы.

Сначала делаем дырку. Втыкаем ножницы, не размыкая, и сверху постукиваем кулаком. А потом, когда продырявили банку, ножницы надо разомкнуть и действовать одним лезвием как ножом или открывашкой. Оно не очень-то для этого приспособлено, приходится прилагать усилия, но у тех, кому надо, все получается. Не могу обещать, что вы ни разу не порежетесь. И вообще: носите с собой швейцарский нож! Это лучше, чем маникюрные ножницы, никто не знает, какие сюрпризы готовит нам жизнь. А то принесет вам крыса банку тушенки, а вы и открыть не сможете. Нехорошо! Животное ведь на вас надеялось – думало, люди умные.

Я раскидала мясо в миски и когда моя нора наполнилась безмолвным чавканьем, наконец-то поела сама. Миску Глисты я прикрыла пластиковым контейнером, подальше от братьев-сестер, хотя могла поспорить, что Бабка сюда не сунется, пока эти со мной.

Уже проваливаясь в сытый сон, я поняла, что была права: Глиста явилась одна, волоча в зубах ленту химических грелок. Она еще поплясала вокруг меня, показывая, какая она молодец, и намекая на ужин. Пришлось вставать, кормить и прятать грелки.

Заморозки

Меня разбудило странное чувство: будто кто-то смотрит на меня в окно. Я уставилась на темную улицу, стараясь не шуршать газетами. Ночь, ни единого фонаря, но в оконном проеме четко различалась фигура. Высокая, мужская. Фигура стояла неподвижно, я не видела лица, но была уверена, что этот некто таращится на меня. Так продолжалось несколько длинных секунд, пока я не услышала шум воды.

Тьфу! Кто-то из этих вышел посмотреть на звезды и не нашел лучшего места для туалета, чем мое окно. Хоть бы предупреждали!

Я выругалась про себя и поглубже натянула на уши спальник, но краем глаза разглядела кого-то еще.

За спиной моего гостя как будто кто-то стоял. Этот был выше, шире и какой-то расплывчатый. Не толстяк, нет, он имел более мягкие очертания, как неживой. Если бы там был хоть намек на свет, я бы решила, что это тень. ТЕНЬ! ПЯТНО!

Привет, ПМ. Давненько не виделись. Световая дыра в ночной темноте, пятно чернее ночи, поблескивающее как мазут. Оно медленно подплывало к моему ночному гостю…

– Сзади! – Я завопила так, что, наверное, слышали в другом конце города.

Этот инстинктивно отшатнулся – назад, а не вперед! Назад, где ПМ расположилась и так на волоске от его хрупкой человеческой спины.

Гость недоуменно крякнул, когда потерял равновесие, утягиваемый пятном, рухнул пятками кверху, сонно взвизгнул. Я увидела мелькнувшие в темноте каблуки тяжелых сапог, и мне заложило уши от собственного крика.

Этот тоже вопил. Длинно, хрипло, так нереалистично, что я еще надеялась, что мне снится. Торчащие кверху ноги причудливо танцевали за окном. Он выл и не замолкал, орал так, что крысы повыскакивали из гнезда и вылезли ко мне. Я больше не видела ПМ, она лежала где-то на земле под окном, затягивая в себя неудачливого бродягу. Эти ноги за окном дрыгались в причудливом танце под аккомпанемент воплей. Уши закладывало, я тоже орала – только чтобы ничего этого не слышать, запоздало думая, что я следующая.

В комнате что-то упало, затопало, хлопнула дверь… Этот за окном уже перешел на визг. Крысы забились мне под майку и больно вцепилась коготками.

Опять хлопнула дверь. Топот ног по мусору…

– Сюда! Огонь есть?

За окном уже слабо хрипело. Разрывающие воздух вопли еще звенели в ушах, а этот только громко дышал, и от этого звука меня бил озноб. Топот стих.

– Сюда, быстро! С огнем!

– А что случилось-то? – Голос раздавался чуть левее меня, совсем рядом, если бы я могла высунуть голову, я бы разглядела Молодого в этой темноте, шагах в трех от меня он и стоял…

– Не видишь? Жги это! Жги, иначе мы будем следующими. Тряпки, бумага, огонь…

На улице смолкло. Я изо всех сил таращилась в окно, боясь увидеть то, что видела две минуты назад. Молодой прошелся по моему потолку, его грязнющие штаны закрыли свет, подошел и выглянул в окно.

– Да что там?..

– Идиот!

Он включил фонарик, слепо заводил лучом, я вжала голову в плечи…

– Михалыч!

Я не успела ничего сказать, а сделать бы и подавно не успела. Этот идиот выскочил в окно, хлюпнул ногами, шлепнувшись на мокрое, взвыл…

– Беги! – Мне на голову рухнул тяжелый мешок, в нос шибануло кислятиной.

Молодой откатился в глубину завала, от этого доски над моей головой угрожающе заскрипели. Я все равно слышала, как он дышит.

– Оно… Михалыч… Оно… – Он тяжело дышал и срывался на визг.

Он раздразнил ПМ, теперь она за ним погонится. А на пути я. Я не сбегу. Я легкая добыча. Это было странно, но в тот момент мне ужасно захотелось жить. Какая разница где: если это сейчас меня достанет, шансов у меня нет. Я хотела жить. Я смотрела в окно, слушала, как тяжело дышит этот… Вместо того, чтобы бежать, он опять завизжал:

– Что это?!

– Огонь принес?

На доски над моей головой шумно шмякнулся мелкий предмет. Я высунула руку и стала шарить, загребая мусор. Есть! Зажигалка! Хоть какой-то прок от Молодого. Я обернула кусок бетона газетой, подожгла ее. Пламя взметнулось в опасной близости от моего лица, затрещали опаленные волосы, я швырнула камень в окно, молясь, чтобы не промазать. У меня пол дощатый, сгорю ведь!

Стекло звякнуло, добавив мне пару новых осколков, камень благополучно вылетел в окно. Этот сидел почти у меня на голове и так же тяжело дышал. Смешно, с присвистом, в другое время я бы стала передразнивать…

– Ты видела?! Михалыч!..

– Нет. Я слышала.

– Это что?

– ПМ.

– Совсем, что ли, какой ПМ?!

– Какая. Плотоядная масса – ПМ.

– Масса?! Ты видела, что она сделала с Михалычем?!

– Слышала.

Я завернула следующий камешек, подожгла и отправила в окно. Этот содержательный разговор даже немного успокаивал: хоть Молодой сохранил типичное поведение – значит, не поехал крышей…

– Помогай. Посмотри, что там!

– Что я – совсем?!

Я выкинула следующую газету и только тогда услышала этот визг. Высокий-высокий, похожий на звон в ушах. Попала. Теперь она разозлится и приползет за мной… Не сейчас. Еще одна газета, камешек, зажигалка, газета, камешек, зажигалка…

За окном засветились отблески огня. Газеты горели или эта тварь, а может, я попала в кострище, где еще оставались непрогоревшие поленья… Ультразвуковой вопль не прекращался.

– Ты слышишь?

– Да…

На оконной раме, освещенной огнем, блеснуло черное глянцевое пятно. Я чиркнула зажигалкой, газета у меня в руке занялась. Молодой, должно быть, увидев гостя, завопил, и я выронила на себя горящий снаряд. Под майкой взвизгнули крысята, кто-то больно меня укусил, пламя обожгло руку – но я все-таки запульнула в пятно. Оно сжалось как слизняк, убралось за окно, но ненадолго.

Я еще нашаривала новую газету, а окно уже заволакивало глянцевой грязью. Быстрее, быстрее… Над головой послышался удаляющийся топот: это Молодой воспользовался возможностью сбежать. Правильно. А у меня такой нету. Я пульнула в пятно, но снаряд опять отлетел в меня. Подхватила, пульнула опять, пятно отпрянуло – только затем, чтобы шмякнуться на пол и просочиться сквозь щель в полу.

Я завопила так, что крысы выскочили и разбежались в разные стороны. Хома так и подпрыгнул на месте, вылетел на пол, и я потеряла его из виду. Секунда, бросок, сдавленный писк… Ах ты тварь! Я нашарила арматуру и врезала по грязи – глупо, если не поджигать. Чиркнула зажигалкой, ткнула прямо в пятно – и оно радостно вспыхнуло мне в лицо. Закрыв лицо рукой, я лупила арматурой по горящему слизняку, чтобы убрался, и думала, что сейчас займутся доски и тогда меня уже ничто не спасет.

…Рыжая прыгнула наверх – и поплатилась. И спасла меня. Короткий глоток пылающего слизняка, я даже писка не услышала в этот раз, меня только обдало жаром, и огонь ушел наверх вместе с пятном. Я прихлопнула рукой тлеющую доску, закашлялась, замахала руками, разгоняя дым. Огонь был уже далеко – там, на улице. Ультразвуковой вопль еще сверлил уши. Я намотала газету на арматуру, готовая встретить новую атаку. На улице весело полыхало, но я была в безопасности. Она умеет затухать сама, а там еще и снег. Сейчас потухнет и явится… Моя зажигалка только чуть-чуть припугнула ее. Я теребила зажигалку в руках, изо всех сил таращась в окно. Ультразвуковой вопль не стихал долго.

* * *

Подул ветер, принес запах гари и крови, тяжелый, густой, как на бойне. Оставшиеся крысы мелко тряслись у меня под майкой. Пупсик на секунду высунул нос и тут же спрятался снова. За окном возник знакомый силуэт Бабки.

– Вы!

– Я тоже рада тебя видеть. Крыса передала подарочек? Мороз-то какой, а? Все болтали по радио, что зима будет теплой, а вот и вдарили морозы. Ты кутайся получше, а то и правда околеешь.

Она стояла прямо под окном, там, где убили Михалыча.

– Осторожнее там! Это вы?

– Я. А чего осторожнее?

– Под ногами же! Там… Пятно! Уйдите оттуда!

– Нам ли с тобой бояться пятен? – философски заметила Бабка. – Угадай, где я была?

– Не стойте там! Там человека убили!

– А где их не убивали, деточка? Покажи мне такое место на земле. – Она шагнула в сторону, как будто это могло что-то изменить, и замолчала.

Я не знала, о чем с ней говорить. Тут такое! А она…

– Там было Пятно… ПМ, – глупо повторила я, чувствуя, что слезы опять душат меня. – Оно его…

Я разревелась, наплевав на обезвоживание.

* * *

Я так и не уснула. Крысы прятались у меня под майкой, царапаясь коготками, из окна тянуло кровью, гарью и помойкой. Бабка сидела на подоконнике и рассказывала что-то невнятное о своем походе в город. По ее словам выходило, что она видела кучу народу – и ничего им не сказала.

– Что вы за человек такой?!

– Не хуже других.

В этот момент я была готова с ней согласиться.

Когда рассвело, Бабка развела костерчик прямо там, прямо под окнами, где и раньше, где случилось это, вчерашнее.

– А то твоя труба опять замерзнет. Заморозки…

Мне было нечего возразить. Я взяла принесенную ею газету и стала внушать себе, что ничего этого не было, никаких бродяг, никаких убийств, просто я задремала, читая Бабке, и все приснилось… И Хомы с Рыжей тоже, выходит, не было? Не получится. И главное, я знаю: оно вернется. Я слишком разозлила его ночью.

Костерчик предательски попахивал жженым мясом. Бабка слушала, уставившись в одну точку. Я подумала, что не доживу до Нового года.

Новый год

Газетные статьи становились все тревожнее: город искал то моих бандитов, то маньяка, то банду маньяков: похоже, в полиции еще сами не поняли, что происходит. Но перестали попадаться объявления о пропаже людей. Я даже позволила себе потихоньку надеяться, что уничтожила ПМ той ночью. Мерзкий внутренний голос шептал, что это глупо, что не так уж она боится огня, я же видела, что она скорее замерзла (в это мне верилось охотно, морозы стояли такие, что ой) и обязательно проснется весной.

Никакие радостные статьи о новых магазинах и детских площадках не могли замаскировать общее настроение газетных заметок. Еще я заметила, что почти полностью сменился состав журналистов. Обычно не обращаешь внимания на такие вещи, но когда у тебя только и развлечений, что газеты почитать да позаниматься с крысами, начинаешь видеть то, чего не видит никто. Раньше в газете работали иванов, петров, сидоров, а теперь иванов, плюшкин и ватрушкин. Может потому и тон газеты сменился: взяли тех, кто еще не приучен врать, будто все в порядке?

Бабка заглянула днем, принесла по случаю праздника огромную бутылку колы. Чокнутая и есть: от сладких напитков еще больше хочется пить, да и крыс чем я поить буду? Счастье еще, что снега намело: растопим – не помрем. Еще она приперла ветку елочки, но поставить ее в моей норе было некуда, Бабка так и бросила поверх моих руин.

– Как на могилу, – прокомментировала я, и Бабка, конечно, обиделась:

– Только я могу шутить про могилы. Тебе еще рано об этом думать.

Ноги болят. В зимней экипировке не очень-то разрезвишься с зарядкой, я делаю кое-как несколько упражнений с утра и на ночь, но мало: одеяла мешают. Зато под таким слоем одеял и с моей кучей грелок (не спрашиваю, где Глиста их берет, но приносит теперь сама, без Бабки) я сумела постирать джинсы. Это был квест! Сначала я их выпихнула наружу, чтобы как следует снегом замело, потом уговорила Бабку притащить мне кусок мыла, и мы вместе стирали штаны в снегу. В конце концов Бабка плюнула и прокипятила их на костре в котелочке. Воня-али! Самый треш был, когда они сохли: за ночь на морозе они замерзли и встали колом, тогда Бабка их поставила у стены дома и потихоньку оттаивала у костра. Естественно, измазала золой, так что они снова были грязными. Но хотя бы пахли чистотой.

Камень уменьшился еще на один маленький кусочек, с кулак величиной. Ненавижу его! Мартышкин труд – это про меня и этот камень.

* * *

Ночью Бабка всегда уходит. Я уговаривала ее провести со мной хоть Новый год – но куда там! Она даже принесла мне карликовую бутылочку шампанского – из тех, что покупают в поездках в качестве сувениров. И ушла.

Я лежала с этой бутылочкой и думала, что даже не узнаю, когда пробьют часы, чтобы загадать желание. Салюты уже громыхали где-то далеко, но это ничего не значит: наши как начнут с восьми, так и зарядят на всю ночь, поди узнай, который час.

Эсмеральда и Дамба вдвоем вытаскивали газету из-под моего седалища. Они здорово растолстели за последнее время, и я догадываюсь, что газета им нужна для гнезд. После смерти Маленькой, Большой так и не появлялся. Буду воспитывать третью смену. Салютов крысы вообще не боялись – должно быть, бабахали слишком далеко. Я откупорила шампанское, карликовая пробочка отлетела с тихим «шлеп».

«Хочу домой».

«Где встретишь Новый год, там и проведешь», – шепнул внутренний голос.

Теплое шампанское мерзко пенилось во рту, я зажмурилась, а когда открыла глаза – за окном кто-то стоял.

* * *

Я даже вздрогнула – но нет, это не ПМ. Потом вспомнила, что надо завопить, а то этот случайный прохожий уйдет и я опять буду куковать здесь, когда могла бы спастись. Я открыла было рот, а он выдал:

– Ты здесь? – Молодой.

Я думала, что забыла его голос, ан нет.

– Нет, – говорю. – Ушла на базу.

– Не хами.

– А то что? Не позовешь на помощь, как обычно?

Он помолчал, закурил и шумно пыхнул дымом в выбитое окно.

– Эй, у меня тут беременные!

– Кто?

– Крысы.

– Дура. Кого я позову, когда меня самого ищут.

– Все еще?

– Ага. Ты-то знаешь, что это не мы убиваем, видела небось. А этим не объяснишь… В городе уже куча народу пропала, а валят то на нас, то на маньяка, которого никто не видел, то нас считают маньяками.

– А башка? Помнишь, вы приходили и говорили: «Куда башку спрятал?»

– Баранью. Барана мы в деревне увели.

– У которого есть семья?

– Ну это же шутка… А те школьники из новостей…

– Какие?

– Ах да, ты ж новости не смотришь. В общем, еще в конце лета пропала компания школьников. И после куча народу…

– Знаю.

– Откуда?

Я промолчала, чтобы не отвечать на глупый вопрос, и подумала, что Бабка дает мне явно не те газеты.

– Ты… это… Может, притащишь милицию сюда, пока у тебя еще есть живой свидетель? Может, тебе еще и грамоту дадут за спасение одной из пропавших школьниц.

– Дура.

Вот и поговорили.

Он пыхнул дымом в окно. Бросил окурок под ноги и присел на оконный проем.

– Тебе не скучно здесь?

– Не жалуюсь.

– С крысами лучше?

– У меня нет выбора.

– А я?

Я хрюкнула. Думала, он добавит: «Я же лучше крысы».

– Не смейся. Думаешь, мне не совестно?

– Думаю, нет.

– Да я…

Где-то бахнул салют, и небо за спиной Молодого на секунду осветилось, а вместе с ним и окно. В разбитом оконном проеме глянцево блестела ПМ.

* * *

Я еще не верила своим глазам – мне так хотелось думать, что я ее убила.

– Замри!

Молодой оглянулся, схватившись за раму, тут же отдернул руку и взвыл:

– Стекло же!

Может, это и правда было битое стекло, мне было не видно. Этот идиот рассматривал свою руку, не видя, как тварь бесшумно лезет в мое окно. Я схватилась за газету и стала нашаривать зажигалку в бардаке вокруг. Шумно хлюпнуло. Это пятно провалилось в комнату. Оно было неожиданно маленьким. Малюсеньким, с тарелку. Выходит, тварь не только не умерла, а еще и размножается?! И этот ошметок погреться зашел и крысами закусить?

Молодой налюбовался на свою руку и наконец увидел:

– Эй!

Я чиркала пустой зажигалкой: нет-нет, давай ты сейчас все-таки загоришься, без глупостей… Пятно занырнуло под мои доски и шумно шмякнулось на одеяло.

Крысы драпанули в разные стороны. Я отбросила зажигалку, попыталась схватить эту тварь рукой… Ну да, глупо. С перепугу мы все делаем глупости. Боль резанула всю ладонь сразу, как будто теркой прошлись, я отдернула руку.

– Эй, ты жива?!

Иди ты!.. Спрятав руку под одеяло как в прихватку, я пыталась схватить пятно. Оно выскальзывало.

– Жива?! Ответь!

– Огня дай!

Тоже глупо. Если я подожгу пятно – загорится мое засаленное одеяло, и тогда… Мазутный слизняк, ПМ, уже просочился под спальник и вцепился мне в живот. Я взвыла. Боль была не очень сильная, но странная, будто парализующая, мне казалось, что меня со всех сторон держат за руки и ноги.

…Арматура. Схватила арматуру, долбанула саму себя, потом аккуратно попыталась поддеть… Я действовала до обидного медленно, как будто в замедленной съемке. На одно мое движение приходилось десять мелких движений чертова слизняка…

Крысы оглушительно пищали по углам. Этот наверху орал. Я все поддевала тварь арматурой, но она соскальзывала в последний момент. Голова кружилась, и пальцы перестали слушаться. Я почувствовала, что теряю сознание, сделала резкое движение рукой, поддела, швырнула… Послышался «шмяк», завопил Молодой, зазвенели стекла. И я отключилась.

* * *

Очнулась я от нашатыря. Забытый и в то же время знакомый запах, резкий, кто хочешь вскочит на ноги. В проеме досок надо мной торчала рука с ваткой.

– Проснись, красавица.

Бабка! Вернулась!

– Спасибо… Вы чего здесь? И где это?

– Могу уйти. Твой дружок удрал, только пятки засверкали.

Не так уж часто она отвечает внятно на мои вопросы.

– Не… Он не мой дружок. Я про это… Про пятно – где оно?

– Нам ли с тобой волноваться о пятнах, – неоригинально ответила Бабка. – Да замерзнет, как мамка, не переживай.

– Что?!

Вместо ответа Бабка кряхтя уселась на доски, почти мне на голову. Цветастые юбки, стиранные при царе Горохе, забили мне всю вентиляцию, но Бабке было плевать. Кажется, она смотрела в окно. И точно, что вздыхала.

– Вы правда ничего о нем не знаете или придуриваетесь как обычно?

– Ну почему? Знаю. – Она заерзала у меня на голове, осыпая макушку мелким мусором. – Родился, учился, не выучился, служил, работал, потерял работу, оказался в тюрьме, сбежал…

– Вы о ком сейчас? Я про Пятно спрашиваю, про ПМ…

– Нам ли с тобой…

– Ну вот!

Бабка обиженно замолчала.

На улице выстреливали салюты, кричали «Ура!». Я все это слушала и слышала, люди были так близко – и так далеко. Наверное, только в Новый год можно почувствовать себя такой одинокой.

Крысы потихоньку вылезали из темноты, дергая любопытными носами. Бабка пошарила в кармане и высыпала мне на живот горсть орешков. Крысы радостно вылезли на волю и стали лопать. Нет более умиротворяющего зрелища, чем крысы, сидящие на задних лапах и поедающие орешки. Вот уже несколько месяцев как нет. У меня слипались глаза от этого зрелища, в голову стучалось что-то важное. Я спросила Бабку:

– Вы совсем ничего не боитесь?

– Да нечего мне уже бояться! Спи. Я буду рядом.

Часть третья

Всегда рядом

Глава I. Опять за старое

Видавший виды деревянный стол хромал на одну ножку. Семенов наклонился и поправил бумажку, подложенную под ножку стола, сложенную вчетверо. Попробовал: все равно шатается. С удовольствием выдернул из-под стекла последнюю страшную фотку, сложил, подоткнул. Шатается. Оторвал от фотки тонкую полоску вместе с головой кого-то давно погибшего, обернул старую бумажку, подоткнул. Сойдет. Под стекло положил фотку котика, дочка распечатала вот такую пачку, и часть ее уже нашла свое место под стеклом древнего письменного стола. Не будут смеяться. Васек попробовал что-то сказать по поводу его, Семенова, рабочего места – потом долго писал рапорта и ходил по «земле» в поисках сдернутых на улице сумочек. А не надо начальника злить! У Семенова работа нервная, ему с котиками спокойнее. Что за жизнь пошла, если приходится защищать фотки котиков!

С утра на столе лежало два новых заявления: опять пропавшие. Семенов ухватился взглядом за даты рождения: взрослые? Дети? 19, дальше не посмотрел. Взрослые. Значит, может, еще пронесет. Взрослые могут зависнуть у приятелей, смотаться из города на раздобытки или потому что совесть не чиста, да просто уйти, никому не сказав, потому что надоело. Эти двое вышли за хлебушком несколько дней назад. Не похоже, чтобы ушли в отрыв, уехали в Турцию налегке.

Пальцы уже набивали адрес в телефоне. От дома пропавших до булочной – 50 метров. На таком отрезке легко можно пропасть, особенно если вдоль дороги… Нет там дороги. Новый район, местами еще недостроенный, яркие раскрашенные новостройки стоят кучкой: в одной они жили, в другой магазин. Идти дворами. Во дворах… Есть куча способов пропасть во дворах.

Нехорошее предчувствие на секунду промелькнуло в голове и отстало. Семенов давно приучил себя не думать о плохом. Иначе свихнешься. Просто не повезло. Сбила шальная машина (они и по дворам летают как сумасшедшие), подобрала «скорая», в больнице не смогли связаться с родственниками, и не такое бывает. Надо пробить больницу, вот и все. Там наши гаврики, больше негде.

– Лена, пробей мне…

Ленка с умным видом сидела в телефоне, но, подняв глаза на Семенова и заявления в его руке, отрапортовала:

– Уже. Нету.

Протянула распечатку и опять уткнулась в телефон, да еще буркнула:

– Что-то они зачастили…

– По сводке! – рявкнул Семенов. Это «зачастили» раздражало: люди все-таки.

– Тоже нет. – Лена с готовностью протянула другую распечатку. – Тишь да гладь, две драки всего. Даже грабежей нет.

– Так карточки у всех, чего грабить-то… – примирительно буркнул Семенов.

* * *

До вечера поступило еще два заявления. Взрослые. С работой, семьями, так же выскочившие на секунду за хлебом или еще за чем. Тот же микрорайон. Надо ехать на «землю». Не хочется. И машина уехала, разгонять очередную драку. До завтра? Отговорка была дрянь: что, у него своей машины нет? Всем не хочется – а надо. Встал, запер документы, вылетел бегом, сел в машину. Теплая. Стояла на солнышке, деньки-то нынче какие! Завел, поехал.

Новый микрорайон видно, наверное, из любой точки в городе. Раскрашенные высокие домины, этажей по двадцать, они торчали над городом как корона. Старый фонд – особняки реставрировали до последнего, большую часть сохранили, Семенов сам жил в таком. А эти… Новостройки выросли за пару лет, торчали, как мухоморы, смешно. В сумерках горят окошки новостроек. Мало, не все еще заселились. Семенов даже без проблем припарковался во дворе, вышел.

Двор как двор. Пластиковая детская площадка, они по всему городу такие. Новенькая подземная парковка, недостроенная, незанятая. Поцапался с охранником, конечно, внутрь попал. Что ж, охранник был прав: там нечего смотреть. Для тех, кто не смотрит. Семенов обежал ее всю, светя фонарем в каждый угол, да еще полчаса пытался разговорить охранника: нет, эти все пешком уходили.

Народ шел с работы. От остановки потянулась цепочка людей: кто в магазин, кто сразу к подъездам. Эти-то и нужны. Люди запрограммированы на привычки: если ты недавно переехал и сегодня у работы сел на автобус в семь пятнадцать, вышел и пошел в магазин – значит, и завтра ты сделаешь то же самое. И еще с кассиршами потрещать надо. Пока народу живет немного, кто-то им уже успел примелькаться…

* * *

…Еще час пустой беготни и пустых разговоров: кассирши по-русски знают только цифры, а покупатели вообще ничего не знают. Новый район, никто еще ни с кем не познакомился. Уже во дворе нарвался на сумасшедшую старуху, которая утверждала, что живет здесь с 80-х годов и работает на фабрике, которую примерно тогда же и закрыли. С досады Семенов пнул огромный мусорный контейнер и сразу стал оттирать ботинок влажной салфеткой.

Эти контейнеры здесь по две штуки на подъезд: ремонт у всех, горы строительного мусора. Вон кто-то спецовку выкинул. Семенов поднял голову. Самую вершину мусора венчала ярко-желтая куртка самого новенького вида. Она попала в свет фонаря, и Семенов мог детально разглядеть чистую желтую ткань, модный лейбл. Желтая куртка! Она была в том заявлении. Рука-нога, подтянуться, достал. Брезгливость? Не, не слышал. Не та работа, чтоб быть брезгливым. Да и куртка правда новая. Желтая, она была на том утреннем мужике из заявления. Семенов повертел ее в руках: не порвана, только здорово испачкана, почему-то внутри. В голову ударила кровь, Семенов разжал пальцы и, кажется, даже вскрикнул.

– Это твое? – Невинный вопрос заставил вздрогнуть.

За спиной стоял дворник с метлой в огромной, не по размеру, жилетке с чудной аббревиатурой на спине, обозначающей название района.

– Знакомого… Не знаешь, кто выбросил?

– На лестнице нашел. Там еще и брюки есть, грязнющие. – Дворник показал куда-то в небо, отставил метлу, прыгнул в контейнер, и на свет показались джинсы…

– Покажешь где?

Таджик покачал головой:

– Двадцать пятый этаж. А у нас лифт сломался.

– Новый лифт?

Дворник смущенно пожал плечами и стал подметать одинокий фантик у подъезда.

– Погоди… – Семенов подобрал куртку и потихоньку, ниточка за иголочкой, стал выспрашивать о находке, уже зная, что услышит.

* * *

Домой он приехал ночью. На ощупь, чтобы никого не разбудить, разулся-разделся, крутанул ручку микроволновки с остывшим ужином, но кусок в горло не лез. Если у тебя такая работа, то ты привык видеть страшное. Но некоторые вещи вымораживают и в сотый раз, как в первый. И они всегда возвращаются. Ты думаешь, что все позади, старательно забываешь – но все повторяется вновь и вновь. И сегодня ночью опять повторится. В ужасе от этой мысли Семенов просидел до утра на кухне, пока не клюнул носом в стол.

* * *

Девочка кричала. Не как в кино – высоко, красиво, – а как в жизни: тяжело, с хрипами, как животное, которое рвут на части. Глянцевая лужа, черная как могила, затягивала ее, облепляя собой все выше и выше. На секунду высунулась нога – и тут же ушла обратно в пучину. Голова и руки были еще на поверхности, руки шарили в поисках опоры и уходили-тонули в черном киселе. Тогда все длилось меньше минуты, сейчас растянулось на целую ночь. Как всегда, они возвращаются, всегда возвращаются.

* * *

Семенов распахнул глаза. За окном чирикали птицы. Весной рано светает. Из окна, как из любой точки города, были видны ярко-оранжевые столбы новостроек. Двадцать пятый этаж. Лифт сломался. Пустая одежда, только испачканная изнутри. Только не это!

Это. Тогда отец так же приходил ночью и сидел на кухне, пока не засыпал за столом. Ни матери, ни Семенову-младшему ничего не рассказывал, но шила в мешке не утаишь. Однажды Семенов подслушал служебный разговор на повышенных тонах: за одну ночь пропало семь человек. И эти ночи шли одна за другой, они были бесконечны – а еще через неделю отец погиб. Семенов так старался, чтобы этого не произошло! Он сделал для этого все, что было в его тогдашних силах – и ничего не смог. Он ведь знал, знал, что отец первым делом побежит в этот чертов особняк, он не мог этого допустить. И молчал. Старательно молчал, чтобы отец не вздумал, чтобы не погиб… Он погиб через месяц, в паре километров от того места.

Мать бегала, возилась с похоронами, а пропажи продолжались, и она боялась, что что-то случится с ним, с младшим. Тогда они уехали. Очень быстро, налегке, с двумя чемоданами, к бабушке в область. На новом месте Семенов каждый день ездил на вокзал за городской газетой, но там такую ерунду писали, что самому хотелось верить, будто ничего не происходит. И не было ничего. Мать отмалчивалась и пряталась на трех работах, Семенов два года болтался на ее шее, пытаясь вылечить свое заикание и забыть. Забыть.

И вроде все улеглось. Он окончил школу милиции, поработал в области, перевели вот в город. Не хотел ехать, не хотел возвращаться, но мать уговорила. А приехал – даже успокоился. Город детства был совсем не похож на тот, что помнил Семенов: другой – красивый, нарядный, и знакомых никого. Очень долго Семенов жил как будто на новом месте, не связывая в памяти то, что было, и то, что теперь. Как будто разные города. А тот, первый – он приснился. Или в кино видел, тогда вечно крутили жуткие фильмы, никто не задумывался о нежной детской психике, не мудрено, что он вырос заикой. Сейчас, конечно, получше, но все равно иногда накатывает. Если нервничаешь, буквы застревают в горле. Нервничать не надо.

* * *

Телефон запел резко, на всю квартиру. Разбудит всех! Семенов взял трубку, но поздно: хлопнула дверь, вышла дочка в одной тапочке и с таким беспорядком на голове, что Семенов невольно улыбнулся.

– Ты не ложился, что ли?

– Я уже встал.

– Не бережешь ты себя…

Она прошла в ванную в своей одной тапочке, Семенов еще держал трубку у уха, а сам обувался в прихожей, спешил, чтобы дочка не услышала разговора. Труп. В это время может быть только труп.

Глава II. Это не я!

Новостройки радостно сверкали в утреннем солнце. Васек вел машину, не сбавляя скорости во дворах: рано еще, никого нет, даже дворники дрыхнут. Веселые дворики с пластмассовыми детскими площадками, травка зеленеет, строительным мусором еще присыпанная – стройка-то идет. Проедешь каких-нибудь сто метров от нового квартала – и окажешься в кино про апокалипсис.

Семенов думал, что до этой части города застройщики уже никогда не доберутся. Заброшенный частный сектор, когда-то здесь жили работники фабрики, закрытой еще в восьмидесятых. Фабрики не стало – и никого не стало. А сейчас забор, ветер треплет картинку-растяжку с нарисованными башнями-новостройками (эти будут зеленые), нарисованным прудиком и парком: глянешь – и правда хочется здесь жить… Только не Семенову.

Васек зевнул широко, со звуком, как большая собака:

– Завидую тебе, Семенов, совершенно не сонный вид! Не ложился, что ли?

– Не-а.

– А я вот прилег. На часик. Теперь пасть разрывается. А нам еще кучу бумаг писать…

Семенов кивнул. Сна не было, но зевотой Васек его заразил и довольно отметил:

– И тебя пробрало.

У старого театра уже был котлован под новый домик. Экскаватор стоял рядом, смущенно поджав ковш. Кто-то добренький уже оцепил руины полосатой ленточкой. За ленточкой толпились работяги и еще двое в гражданском. Васек посигналил для порядка и остановился:

– Нас тут не завалит, Семенов, м?

– Откопают… – ответил Семенов, чувствуя, как упрямая гласная опять застревает в горле.

Все двадцать последних лет разом провалились в эти руины, их просто не стало, их… Так! Офицеры не заикаются и уж точно не падают в обморок! Вдох-выдох, берем себя в руки.

Семенов ступил на твердую землю и первый пошел к театру.

Его тут же окружили работяги и стали наперебой рассказывать, как нашли, что нашли, кого, когда… Иногда они слишком хорошо говорят по-русски. Надо хуже. Больше всего хотелось зажмуриться. А кого он стесняется? Работяг? Ах да, Васек. Васек поймет, только незачем ему понимать слишком много.

…А Семенову было семнадцать. И больше всего он боялся потерять отца. Вскакивал ночью, прислушивался к звукам на кухне. Стенка тонкая, всегда чувствуешь, если в соседнем помещении кто-то есть. Кожей не кожей, ушами не ушами – черт его знает, как это работает. А сомневаешься – так выйди, типа в туалет. Отец, конечно, зашипит, ну так и ладно. Главное, что дома, главное, что жив. Если бы Семенов ему тогда сказал – отец сразу побежал бы в этот проклятый театр и остался бы там навечно. Да и зачем? Ребят было уже не спасти, так он думал.

* * *

– Ну и где врачи? – радостно голосил Васек. Он стоял на руинах, на импровизированных мостках из широких досок, наспех сооруженных рабочими, и смотрел под ноги. – Целехонькая же!.. Где-то я ее видел… И чего хай подняли в такое время – я бы еще спал!

Семенов стоял за лентой и за досками, ему было еще не видно, кто там «целехонькая». Очень захотелось зажмуриться. Вместо этого он закрепил в планшете бумажку, и началась знакомая, отработанная давно игра: «что вижу – то пишу». Он диктовал себе под нос, это всегда помогает сохранить ясную голову.

«Женщина, около сорока, без признаков насильственной см…» – упрямая гласная опять застряла в горле. Семенов узнал эту женщину и почувствовал, что сейчас все-таки хлопнется в обморок.

* * *

Врачи приехали вовремя. Когда Семенов очнулся от резкого запаха нашатыря, водитель «скорой» уже закрывал двери. Хлоп – и все. Убрали. Увозят. Все хорошо. Больше не страшно. Впереди килограммы бумаги, которые ничего не решают, но надо, да это уже не его забота. Вспышка. Секунда. Была – и нет. Живем дальше, все прошло, ты ничего не изменишь больше, вот и не надо об этом думать. Думать об этом – с ума сойдешь. Около сорока.

Молодая медсестра с ваткой нашатыря улыбалась Семенову и, кажется, хотела отпустить какую-нибудь колкость по поводу слабых полицейских, но промолчала.

– Лучше?

– Нет.

– Вам надо выпить крепкого сладкого чаю. И выспаться.

– Самой не смешно? Про «выспаться»?

Вот и поговорили.

Медсестра отошла, и ее тут же перехватил Васек и, кривляясь, стал жаловаться на сердце, давление и несчастье в личной жизни. Идиот. Зато к Семенову не лезет. Работяги отошли и теперь толпились стайкой в нескольких метрах от котлована.

– Живой, смотри-ка! – Бабка в грязном пуховике и платочке сидела прямо на земле в шаге от Семенова.

– Опять вы?!

– Ну а где ж мне быть-то?.. – Она сказала это так, будто и правда извиняется.

Семенов встал и пошел к машине.

* * *

Рабочий день длился вечно. Заявления о пропаже прибывали как с конвейера, Семенов сбился со счета. Он сидел спокойный и пришибленный и смотрел не на бумаги, а на Бабку. Она присела на подоконник снаружи, вцепившись в решетку окна, уставившись на Семенова.

– Я сейчас вас закрою!

– Ничего, я переживу.

– Что вам надо?

– Шоколад не люблю.

– А мне надо работать. Я еще пораньше уйти хотел, да тут!..

– Работай, кто не дает.

Семенов прятался в бумаги, уходил в соседний кабинет, выходил во двор попинать колеса машины. Еле дождался семи, сел в машину и дал по газам. Домой!

* * *

…Она уже сидела у подъезда, когда Семенов отыскал парковку и подходил к своему дому. Сидела и смотрела. Вообще Семенов давно успел к ней привыкнуть, на его работе они сталкивались не часто, но точно несколько раз в год. Но вот сегодня…

– Что вам надо?! – взвизгнул Семенов. – Не я это! Не я!

Он пнул старенькую скамейку у подъезда, не рассчитав силы, она кувырнулась и опрокинулась на спинку, беспомощно задрав ножки.

– Не. Я! – орал Семенов, пиная эти ножки, чувствуя, как упрямые гласные опять застревают в горле.

– Н..!

– А кто спорит-то, Паш? – невинно спросила Бабка.

Вечно прикидывается дурочкой, только Семенов не поддастся:

– Что вам нужно?!

Бабка пожала плечами:

– Ну, ты же хотел уйти пораньше?

– Я… Эт… Не!

Бабка меланхолично закивала, мол, «Знаю я вас», и махнула рукой:

– Иди, Паша. Иди.

Семенов еще пытался что-то сказать, а сам уже тянул дверь, все еще глядя не в проем, а на Бабку. Шагнул, споткнулся обо что-то невидимое и завопил.

Он вопил высоко, страшно, как животное, которое рвут на части.

Эпилог

Таинственный маньяк третировал город еще месяц. Приезжали криминалисты из соседних городов, прокуратура, экологи. Говорят, даже кого-то поймали, но отпустили за недостатком улик. А потом, ближе к зиме, исчезновения прекратились – так же неожиданно, как двадцать лет назад.

В старом районе на месте заброшенного частного сектора и бывшего театра построили новый микрорайон и потихоньку заселяют. Это очень красивый старый город.

И кажется, что все там будет хорошо.

Елена Усачева. Ведьмино испытание

Глава первая

Не разговаривайте с незнакомцем

Машина щелкала колесами на камешках и выбоинах. За окном мелькали пейзажи. Все больше поля. Тянулись болота. Унылые и неприятные. Мелькнул перелесок.

Санечек рассеянно смотрел на дорогу, поглаживал руль, рассказывал…

– Петька у нас постоянно в истории попадает. Ему стоит шаг ступить – и все, попал. Историй тьма. Ну вот такая, например. Повадился он как-то уроки не делать. Тетрадки под кровать забрасывал, а матери говорил, что в школе забыл. И вот однажды ночью слышит Петька, под кроватью шуршит что-то. Шуршит и тихо скребется. Решил он, что это мышь. Захотел поймать. Сунулся под кровать. А оттуда на него два кровавых глаза смотрят. С испугу упал Петька на пол и на кровать не поднялся. Думали, все, помер. Но выбрался. Тетради только перестал кидать под кровать. За батарею сует. Теперь у нас трубы булькают.

Опять болотина вылезла. Кочки торчали, будто макушки лешаков, протянувших корявые лапищи. А приглядишься, и не лапищи вовсе – ветки. И не лешие, а прошлогодняя трава. Деревья были все тонкие, словно недокормленные – осинки, березки, лысые елки.

– Или вот, – опять заговорил Санечек и погладил приборную панель. – Принесли родители как-то новый ковер. Большой, красивый. С красным узором. Расстелили на полу. Сидел Петька на нем, смотрел, смотрел. А как только родители ушли, раз, и бухнулся башкой о красный рисунок. О самую его серединку. И ковер тут же сожрал его. Разом втянул в себя. Только ноги взлетели. А носки у Петьки, между прочим, были дырявые. И грязные. Конечно, ковер подавился. Выплюнул его обратно. Помял слегка. И носок отобрал. Тот, что с дыркой. Теперь Петя ходит в разноцветных носках. Чтобы, если у него что стащат, было бы не так обидно.

Петька старался не шевелиться. Он бы ноги спрятал под сиденье, но в машине прятать их было некуда. Да и незачем: он был без носков, в одних кедах. Так надежней.

– О! А еще был случай! – Санечек снова провел ладонью по приборному щитку, вытер пальцы о колено, понюхал. – Лег Петька как-то спать злым. Конфет ему не хватило, вот он и разозлился. А проснулся с треснувшими глазами. Через эти трещины у него мозги видно было. Три дня ходил зажмурившись, чтобы последний ум не потерять. Потом вроде отлегло.

Болото за окном сменилось лесом. Он жадно выплеснулся на обочину, зачастил высокими соснами и так же разом схлынул, уступив место заросшему полю.

– Ну а совсем треш был, когда Петюня решил похозяйничать, – сообщил Санечек и сам хохотнул от своей шутки, – и сунулся со спичками к плите. Полыхнуло так, что окна вылетели. Погорели вчистую. А вы знаете примету? Там, где дом сгорел, другой ставить нельзя. Особенно нельзя яблоки есть с тех деревьев, что вокруг сгоревшего дома растут. Ядовитые они. Соком злым напитываются, а потом этот сок в людях расползается, в сердце проникает, и становится человек злым. Чего у нас вокруг столько злых? Потому что в войну дома горели, на их месте новые строили. А яблони оставляли. Потом люди ели яблоки и нахваливали, какие вкусные. Петька у нас тоже яблок обожравшийся.

– И ничего я не обожравшийся! – буркнул Петька, прилипая взглядом к стеклу. За окном все еще тянулось поле. На горизонте его сторожил лес.

Леночка, весь рассказ сидевшая, вывернув шею, засмеялась. Смех у нее был странный. Она морщила лицо, трясла головой и начинала подсмеиваться. Петька от этого еще больше мрачнел и принимался тянуть воротник куртки на уши. Уши пунцовели, выдавая хозяина. Мол, мог, мог все это он сделать – и тетрадки под кровать, и яблоки съесть, и дом сжечь.

Витек осторожно усмехнулся, отодвинувшись. Он умел быть чуть в стороне.

Родителям было сказано, что ребята отправились путешествовать. На самом деле, Санечку очень хотелось побыть с Леночкой. С Леночкой, с Леночкой, согласились родители. А еще с Петечкой. Узнав о свалившемся на него счастье провести несколько дней с братом, Петька кинулся к лучшему другу Витьку. Так в одной машине их оказалось четверо. Впереди Санечек с Леночкой, а сзади Витек с Петькой. Хотели за один день из Петрозаводска доехать до Лодейного Поля и оттуда вернуться уже домой.

Ехали второй час. За окном мелькали чудные названия. Река Орзега и Педай, Уйка, а за ней деревня Педасельга. Дорога временами тянулась вдоль Онежского озера, иногда вперед выступал лес, следом за которым разливались разноцветные поля.

Санечек поначалу болтал только с Леночкой, но потом начал травить байки. Все больше про брата. Петька мрачнел, тыкал пальцем в стекло перед своим носом. Витек приятеля жалел, но не сильно. От Санечка могло и прилететь. Становиться героем его рассказов не хотелось. А еще не хотелось, чтобы Леночка смеялась. И все время поворачивалась в их сторону. Чего она башкой вертит? Лысой станет. Вот так еще немного потрет затылком о подголовник и последние волосья потеряет.

Какое-то время ехали вдоль речки Пухтица, проскочили Шокшу. Изучившая карту Леночка сообщила, что в Шокше, старинном вепсском селе времен Петра Первого, добывают красный гранит, он же малиновый кварцит. Из него сделаны все набережные в Питере. Заезжать они туда не стали. Как будто красных кирпичей в жизни не видели! Поехали дальше и вскоре пересекли владения еще одного вепсского села – Шелтозеро.

– Санечек, кафе. Хочу коктейль, – промурлыкала Леночка.

Мальчишки на заднем сиденье заерзали. Остановка означала не только возможность чего-нибудь зажевать, но и временное прекращение Санечкиных историй.

Это была самая обыкновенная столовая для дальнобойщиков. В стороне от нее и парковка была для грузовых машин. Сейчас на ней стояла одна фура. На лобовом стекле были плотно навешаны флажки и вымпелы с бахромой.

Самого водителя в столовой не оказалось. Как не оказалось и коктейля. Санечек всем взял сосисок с макаронами и по заветренной ватрушке к чаю.

Поели быстро. Петька уложился раньше всех, но на последнем глотке чая подавился и долго кашлял. Санечек смотрел на него с умилением. Было видно – сейчас еще одну историю расскажет. У него было большое круглое лицо. Черные брови и ресницы делали его взгляд особенно внимательным. От улыбки на пухлых щеках появлялись ямочки. «Ой», – тут же начинала улыбаться Леночка – ей Санечкины ямочки очень нравились.

Петька продолжал задыхательно кашлять, Витек саданул его кулаком по спине, заставив въехать лбом в стол.

– Совсем, что ли? – сразу перестал кашлять Петька.

Санечек открыл рот, чтобы начать вещать.

– Здравствуйте! – раздалось рядом.

Петька захрипел, стараясь продышаться.

Невысокий пацан со светлой как у одуванчика головой и круглым лицом с высокими скулами стоял около их стола и смотрел прозрачно-водянистыми глазами. Улыбался. Губы пухлые. Уголки губ шелушились.

– Ой, мальчик, – пролепетала Леночка.

Мальчик был одет в линялую серую футболку и спортивные штаны. Вид имел недокормленный.

Витек засунул половину недоеденной плюшки в рот. Знал он такие явления. Сначала «здравствуйте» говорит, а потом все булки съедает.

Но булки мальчика не интересовали. Он сразу перешел к делу.

– Вы меня домой не отвезете?

Петька подумал, что пацан из грузовика. Того самого, что стоит на парковке. Машина сломалась, водитель слинял, а пацану дальше ехать надо.

– Далеко? – нахмурился Санечек. Хмуриться у него тоже получалось очень мило. Когда он двигал густыми черными бровями, хотелось только улыбаться и следить за их движениями. – Мы вообще в Лодейку едем.

Мальчик пропустил эту информацию мимо ушей.

– Тут рядом. Полчаса всего.

– Полчаса? – Брови Санечка взметнулись под черную челку.

– Это не на трассе. Это в стороне. Там дорога хорошая.

– Санечек, – протянула Леночка и погладила его по плечу. – Давай поможем мальчику? Мы же не торопимся.

Петька посмотрел на брата с тоской. Он торопился. Он всегда торопился, когда был с Санечком. Чем меньше он времени с ним проводил, тем целее был. А так – полчаса туда, полчаса обратно, это же целый час, вычеркнутый из жизни.

– Ехать-то куда? – спросил Санечек, изучая остатки чая в граненом стакане.

– Матвеева Сельга. Это пятнадцать километров всего.

– Ах, какое название хорошее, – восхитилась Леночка и собрала свое худое лицо в некрасивые складки. – Это же что-то вепсское?

Мальчик посмотрел на нее долгим холодным взглядом. Леночка перестала умиляться и успокоилась.

– Ну, поехали. – Санечек отставил стакан. – Мы не торопимся.

Петьке показалось, что чаинки в стакане брата как-то подозрительно долго оседали. И все взвихрялись, сталкивались друг с другом, наслаивались. Словно стая голодных волков никак не могла утихомириться. Может быть, сказать, что подождет их здесь? Он найдет, чем себя на час занять. Пойдет на берег озера, искупается…

Петька уже вдохнул, чтобы сказать об этом, но Санечек заметил, что брат еще сидит, и грубо бросил:

– Чего застыл? Видишь, человеку помощь нужна. Или ты только о себе думать можешь?

Петька выдохнул, стирая из своей головы картинку длинного песчаного пляжа и заходящего солнца, чьи лучи дробятся в глади озера. Только и оставалось, что сплюнуть. Но тоже мысленно.

– А как тебя зовут? – На выходе из столовой Леночка взяла мальчика за руку, словно он мог потеряться или убежать.

– Тарасий, – буркнул мальчик и опустил голову.

Леночка сразу эту голову погладила. И даже задержала ладонь в светлых волосах.

У Петьки зачесалась нога. Он остановился, ковырнул давно запекшуюся ранку, улыбнулся, почувствовав под ногтем теплую влагу. Спиной ощутил взгляд.

На пороге столовой сидел кот. Пушистый. Черный, с белой грудкой и какими-то невероятно длинными серыми усами. Кот смотрел на него темным нехорошим взглядом. Петька вздохнул. Нехорошо – это его нормальное состояние рядом с братом. Сейчас ему как раз так и было – нехорошо.

Дорога до Матвеевой Сельги была. Тарасий не соврал. Проселочная. Вся в колдобинах и рытвинах. Машину немилосердно швыряло и заносило. Трава шуршала по днищу и бокам. В салон сразу налетела пыль. Санечек закрыл окна и врубил кондиционер. Стало морозно-прохладно. Петька ежился и упорно смотрел в окно. Они проехали какую-то деревню с огромными двухэтажными деревянными домами. Справа топорщила голые стены каменная церковь без крыши. Известка стерлась, оголив красный кирпич. В пустые окна видно было голубое небо.

Тарасия посадили сзади между мальчишками. Он, не моргая, смотрел вперед.

– А с кем ты там живешь? – спросила Леночка, вывернув голову и даже закинув локоть на спинку сиденья.

– С бабкой, – бесцветно отвечал Тарасий. – И с сестрой. Ее Солька зовут.

– Олька?

Тарасий поморщился, подумал и кивнул.

– А что ты делал в поселке?

Тарасий не ответил. Взгляд приклеился к лобовому стеклу.

Дорога вильнула и вместо поля пошла лесом. Но лесом редким, по его краю тянулось озеро. От дороги отбегали отвилки. Они скатывались к маленьким заливчикам. Было видно, что в этих местах часто останавливаются. Может, рыбу ловят, может, просто живут.

Леночка перехватила взгляд мальчика.

– Ой как красиво! – сразу запела она, жамкая лицо складками улыбки. – Санечек, давай здесь поживем!

– Тут змеи, – мгновенно предупредил Тарасий.

Санечек кашлянул.

– У нас тут везде змеи, – равнодушно добавил мальчик. – Это озеро называется Пеляжъярви, тут гадюки. А на Петъярви их еще больше.

Петька покосился на ноги соседа. Обут он был в изношенные кеды. Выцветшего серого цвета. Белая резиновая окантовка сбоку отошла. Петька был уверен, что если есть гадюки, то ходить надо в сапогах или чем-то высоком. Но местный мальчик был в кедах. Может, местных гадюки не кусают?

– Это далеко? – осторожно спросил Витек. – Ярви это?

– Только проехали, – сказал Тарасий и как будто легко вздохнул. То ли жалко ему было, что проехали, то ли радостно – по лицу не понять.

Витек зашевелился, подбирая ноги.

– Они с Гладкого болота ползут, – вдруг развернулся в рассказе Тарасий. – Раньше люди ходили, гадюк пугали. Сейчас не ходит никто, вот они и расплодились.

– Зачем на болото ходить? – Леночка подрастеряла боевой задор и перестала портить свое лицо улыбкой.

– За ягодой, за грибами, – методично перечислил Тарасий. – Змея увидеть.

– Летучего? – зачем-то уточнила Леночка и нервно гоготнула.

Петька снова отвернулся. Ну их со всеми этими историями. Сейчас еще чайники с вениками полетят, чашки от Федоры убегут.

– Ну да, – просто ответил Тарасий. – Он у нас на болоте водится. Давно уже.

– С весны? – зачем-то уточнила Леночка.

– Двести лет, – протянул Тарасий.

Санечек хохотнул. Дорога выбралась в поля. По сторонам замелькали развалившиеся деревянные дома. Они так основательно вросли в зелень, что их торчащие остовы были и не очень заметны.

– А еще кто-нибудь у вас водится? – бодро отозвался Санечек. – Я вот знаю, что в костромских лесах раньше крокодил водился. Ему жертвы приносили. Корову целую мог съесть. Его потом нашли.

– Крокодила? – голос Леночки был полон удивления.

– Они крокодилом динозавра называли. С длинной мордой такой. Чистый крокодил. На реке Ветлуга жил. Это, видать, у них был заблудившийся во времени динозавр. Отсиделся в кустах тысячу лет, выполз, давай людей пугать. Народ и принялся его кормить. А потом уже легенды пошли…

Тарасий продолжал смотреть вперед, не моргая.

Петька ждал ответа. После разговора про летучего змея самое время было рассказать про Кощея Бессмертного и богатыря Светлогора. Но Тарасий молчал. Санечек сосредоточился на дороге. Машина сбавила ход, стала сильнее переваливаться с боку на бок. Трава почти сомкнулась над остатками проселка.

Над головами у них проплыла табличка «Матвеева Сельга».

– А почему сельга? – спросила Леночка, вывернув голову и провожая ушедшую назад табличку.

– Сельга – это возвышение такое, – как-то чересчур серьезно, словно по-выученному, сказал Тарасий. – Гряда. Она после ледника осталась. Деревня по гряде и растянулась. Тут раньше отдельные большие дворы были. На горах.

– На чем? – уже без всякого энтузиазма спросила Леночка.

Она смотрела по сторонам. Гор вокруг не наблюдалось. А наблюдалась деревня, которая и правда была очень широко разбросана по открытому пространству. Огромные дома с шестью окнами в ряд. Двух– и трехэтажные махины с балкончиками, украшенными резными перильцами. С проломанными крышами и обвалившимися стенами. Дома стояли далеко друг от друга. Между ними пролегали заросли бурьяна и крапивы. Слева показался маленький прудик. Вдоль него стояло длинное деревянное здание, похожее на больницу.

Машину мотало по яминам. Тарасий продолжал смотреть вперед, словно чего-то ждал. Боялся свой дом пропустить?

– А за нами уже все, – вдруг сказал он и показал вправо. – Там Осташева Гора, а потом ручей Сельга. Пляж хороший, но змей много.

Машина остановилась. Показалось, что она сама решила немного отдохнуть и заглушила мотор.

– Интересно у вас, – уже без всякой радости сообщил Санечек.

Справа у дороге стоял дом. Двухэтажный. В шесть окон по лицу и в четыре по боку. Дом осел задней частью, покосив стены назад, но передняя сторона держалась еще крепко. Стекол в окнах не было. Со второго этажа торчала балка. Хорошо торчала. Как раз до дороги. И слегка покачивалась.

Некоторое время все наблюдали за едва заметным движением балки.

– А тебе еще далеко? – спросил Санечек.

– Нет, уже тут. Я на Осташевой Горе живу.

– Живешь? – Санечек окинул взглядом развалившийся дом.

За всю дорогу они не встретили ни одного человека, только пара изб была похожа на жилые.

– Ага, вы заходите, как встанете, – пригласил Тарасий и полез через Петьку к двери.

Он оттоптал Петьке ноги, чуть не сел на колени. Петька почувствовал, какой Тарасий горячий и костлявый, – и Тарасий вывалился на дорогу. Обошел машину, сунулся в окно Санечка.

– У тебя упало. Под ногами как раз было.

И подал в оконную щель телефон Санечка.

– Так далеко ускакал? – удивился Санечек, нежно принимая аппарат.

Тарасий бодро побежал прочь. Все в машине молча смотрели на его удаляющуюся спину. Балка перед ними качнулась.

– Едем обратно? – робко спросила Леночка.

Петька захлопнул дверь. Он бы уже и домой поехал. Чего по заброшенностям шляться? И приключений им для одного дня достаточно.

Санечек спрятал телефон в карман, решительно взялся за руль, повернул ключ в замке зажигания. Зарычал стартер.

Разом стало как-то жарко. Кондиционер какое-то время не работал, и от дыхания четырех пассажиров температура в машине заметно поднялась.

Петька смотрел на улицу. Прямо перед ним гнулся репейник, топорщились прошлогодние шишки с пересохшими крючьями-семенами. Широкие листья бархатно перетекали на солнце.

Машина не заводилась. И сама этому удивлялась. Чуть потрескивал, остывая, мотор.

– Что за черт? – пробормотал Санечек, снова поворачивая ключ.

– Сломалась? – ахнула Леночка.

Петька почувствовал обреченность, как будто заранее знал, что все так и будет, что они застрянут тут навечно. Он распахнул дверь и выпал в звенящую тишину. Посмотрел на дом, на голое окно первого этажа, прикрытое широкими лопухами – люди здесь не ходили, и сорняк разросся широко и привольно.

Щелкнули остальные три двери.

– Пускай отдохнет, – согласился Санечек. – Вот с Петькой всегда так. Куда ни поедешь, либо машина заглохнет, либо ливень начнется.

Все посмотрели на небо. Оно было ясное. Голубое пространство перечеркнул стриж.

Петька полез в лопухи. Жесткие стволы не гнулись, колючие цветки сразу впились в одежду.

Окно дома манило. Все казалось, заглянет, а там… В голову лезли уже известные картинки про черную куклу с ножницами в руках или монстра с разноцветными жабрами.

За окном была комната с проломанным полом. С потолка свисала пара досок. На стене еле держалась двухъярусная полка с комками бумаги и веток. В углу стояла обвалившаяся печка. Под окном, покосившись на одну сторону, раскинулся диван с продавленными подушками. На диван были свалены тряпки. Пиджаки, разметавшие брючины штаны, рубашки, выцветшие юбки. Напротив печки распахнул беззубую пасть шкаф. В дверце еще сохранилось зеркало, но оно было треснуто и снизу осыпалось.

– Ну, чего тут? – захрустел чертополохом Санечек.

Петька вжал голову в плечи.

– Нормуль, – выдал брат, изучая через окно обстановку. – Жить можно.

Он легко забрался на подоконник, осторожно ступил на вздохнувшие доски пола. Под подошвой скрипнул песок.

Петька потянулся за братом, рука его сорвалась, и он обрушился в самые колючки. Над ним переминалась с ноги на ногу Леночка. Она была в шортах и лезть в крапиву не хотела. Витек храбро штурмовал заросли в стороне.

– Там крыльцо! – сообщил он, теряясь в зеленях.

– Санечек, я не пойду, – протянула Леночка. – А еще тут комары.

Петька поднялся, отодрал от себя особо болючие колючки и снова полез в окно. Санечка в комнате не было. Его шаги были слышны, казалось, по всему дому – со всех сторон дерево скрипело и ахало.

Петька забрался, оцарапав локоть о занозистую раму. Диван под ногой неприятно провалился. Что-то там внутри щелкнуло. Петька кувыркнулся в тряпки. Взметнулась пыль. Он зачихал. Показалось, что пиджаки и ватники утягивают его в себя. Петька забарахтался и свалился на пол.

В углу рядом с диваном стоял стол. Деревянный, с фигурными ножками. Между ними перекладины. Одна проломана посередине, словно по ней специально прыгали.

Взгляд притянула белая фарфоровая чашка с ребристыми боками. Она была всем неправильная – и тем, что белая, и тем, что не деревянная. Только отбитая ручка примиряла ее с этим местом.

Около чашки что-то лежало.

Петька подошел. Это была фотография женщины. Пожилой. С прилизанными светлыми волосами, с очень темным неприятным взглядом. Внизу стояли даты 1908–1973.

Рядом на столе стояло грязное блюдце с сильно оплывшей толстой свечой, валялись две темные монетки.

Петька снова посмотрел на фотографию. Она была в овальной рамке. Взгляд женщины стал еще неприятней. Прям до дрожи. Петька смотрел и смотрел на фотографию, пока ему не стало казаться, что за его спиной кто-то стоит. Петька вздрогнул и выронил карточку.

Это была она. Тетка с фотографии. За спиной. Внимательные глаза, прилизанные белые волосы.

Обернулся. Никого. Слышно было, как за окном хрустит сорняками и недовольно ойкает Леночка.

Петька вытер вспотевшие руки о штаны, заметил, что они дрожат, и побежал к двери. Спину буравил взгляд. Он его чувствовал. Но оборачиваться не стал. Перешагнул через порог, заставляя себя смотреть только вперед.

Повернулся уже в коридоре. Никого в комнате не было. Над окном вилась мошкара.

– Пойдем!

Тут Петьку схватили за локоть, и он, заорав, прыгнул вперед, налетел на ступеньки, больно ударился, покатился вниз.

– Ты чего? – склонившийся над Петькой Витек чесал укушенную руку.

– А ты чего? – заорал Петька.

– Смотрю – ты стоишь. – Теперь Витек чесал коленку. – Подумал, меня ждешь.

– А кого здесь еще ждать? – изрек мудрость Санечек, стоя на площадке второго этажа.

Широкая лестница с узорными перилами, ведущая наверх, одним боком упиралась в стену. Лестницу венчала площадка, из мутного окна, сохранившего стекла, на нее падали солнечные лучи. Санечек стоял четко против света и от этого немного светился.

– Каждый знает, что в таких домах живут призраки и привидения, – сказал он. – Что если залезть в заброшку, то потом ночью призрак придет за тобой и утащит на тот свет. Ты думаешь, Витек, чего Петька такой обмороженный? Он сколько лет по заброшкам шастает, а поэтому давно житель того света. Просто еще этого не заметил.

«Сам ты житель того света!» – мысленно проворчал Петька. Стоило бы уже привыкнуть к шуточкам брата, но Петька все еще обижался и грустил.

– А наверху чего? – спросил Витек, сосредоточенно расчесывая комариный укус на шее.

– Разруха.

Витек помчался наверх. Петька оценил ущерб от падения – пара синяков, царапина на ладони, – и поднялся. Жить можно было. Он покосился на приоткрытую дверь комнаты и решил, что про все эти взгляды и фото он, пожалуй, забудет. Просто выкинет из головы. И пошел следом за Витьком. Санечек все еще стоял на верхней площадке и изучал телефон.

– Как этот мелкий сказал? – пробормотал он. – Гора? А чего телефон не берет? У них тут полная разруха, что ли?

Ответ был очевиден. Петька даже фыркнул, но сразу пожалел, потому что Санечек посмотрел на него нехорошим взглядом.

– А я говорил, где ты, там всегда неприятности, – сказал он и отвесил брату подзатыльник.

Было обидно, но Петька пока копил эту обиду в себе. Он потом как-нибудь припомнит. Вот приедет домой и разом все выдаст матери. Санечку мало не покажется.

На втором этаже было три комнаты. Шли они по кругу друг за другом. Первая – огромная угловая с выбитыми окнами, провалившейся печкой и заметным запахом пыли. По полу были щедро рассыпаны кирпичные обломки. Они неприятно хрустели под кедами, резали подошвы. Петька подумал, как же здесь больно, наверное, ходить босиком. Но какой дурак будет здесь ходить босиком? На одном окне сохранились прозрачные, выцветшие до состояния марли, занавески. С потолка в углу натекло. Как раз там стояла лавка, она мыльно прогнила, породив пушистую плесень и грибок.

Распашные двери вели в другую комнату. Тоже большую, во взвеси пыли, с прогретым жарким воздухом. Под окнами пол прогнил, несколько досок провалилось. Шли осторожно. Третья комната была маленькой, узкой, как пенал. В углу сохранилась панцирная кровать, но без сетки. Прямо за окном росла береза. Она прилегла на дом, загораживая единственное окно. От этого в комнате было сумрачно. Около окна стоял круглый стол. Петька с опаской покосился на него. Но ничего там не было. Корки хлеба, мятая газета, ветки.

Санечек сопел над телефоном.

– Чего у них со связью-то?

Петька передернул плечами. В спину явно смотрели, от этого чесался затылок. Обернулся. Распашная дверь в соседнюю комнату была прикрыта – сверху висела тряпка, не давая створкам сойтись. В оставшуюся щелку он увидел глаза. Внимательные недобрые глаза.

– Санечек, – позвала с улицы Леночка. – Меня комары загрызли! Поехали!

– Так, ладно, пошли назад, – принял решение Санечек, – с машиной разберемся.

Он прошел мимо брата, задев его плечом. Петька качнулся, глаза из щели пропали. Стало видно, что там просто очень светлая комната, залитая солнечным светом.

– Я же говорю, с Петюней всегда так, – кричал уже с лестницы Санечек. – Его почему родители с собой в поездки не берут? Он неудачу приносит. Поехали они как-то к друзьям в Заонежье. Едут, едут, вдруг дорога кончилась – а по карте она есть. Едут дальше, каменюка попался, отбил им защиту картера. Ладно, они дальше едут, а тут лужи стали попадаться. – Санечек споткнулся на последней ступеньке. – Они в эту лужу и угодили. По днище. Пришлось идти за помощью. А шли они часа три.

Санечек исчез на крыльце. Петька уныло шагал по ступенькам.

– Не обращай внимания, – проскакал мимо Витек.

– Ну да, – согласился Петька и остановился около двери в комнату первого этажа. Он знал, что она должна стоять там. Стоять и смотреть. И быстро выбежал на крыльцо. В шею тут же впился комар.

Санечек мучил стартер. Машина не заводилась. Она натужно прокручивала вал, поддергивала, но двигатель не оживал. Петька проверил свой телефон. Связи не было. Глянул на Витька. Тот покачал головой – у него тоже.

– Ну вот, – не отвлекаясь от борьбы со стартером, говорил Санечек. – А в другой раз они с Петюней поехали по Золотому кольцу. Значит, выехали из Александрова. Хотели в Суздаль попасть. Поначалу все путем шло, а потом, как Юрьев-Польский проскочили, начались траблы. Навигатор задурил, то одно расстояние показывает, то другое, потом вообще треш начался. Навигатор выдал, что едут они по неизвестной дороге, а по сторонам у них Ведьмина падь тянется, впереди Поддыбье, справа Дураково. И никакого Суздаля. Пять часов плутали. На дороге ни одного человека. Деревни проезжают – все какие-то Логи да Заброды. И дома пустые. Вот как сейчас.

– Я-то тут при чем? – не выдержал Петька. – Это навигатор глюканул.

– Чего-то при мне он не глюкался! – пробормотал Санечек, задумчиво поглаживая руль. Потом с той же нежностью он смахнул пыль с приборной панели, провел ладонью по торпеде, потянулся еще дальше и упал головой Леночке на колени.

– Ой, ну дверь закройте, комаров напустили, – недовольно протянула она, морща худое лицо.

Близился вечер, комары лениво занимали все жизненное пространство.

– А где, он сказал, живет? – спросил Санечек, выбираясь из машины. Мальчишки сидели на обочине и безжалостно рвали травинки, соревнуясь, сколько могут дернуть за раз.

– На Горе, – быстро ответил Витек.

– Ага, – понимающе кивнул Санек. – Сейчас найдем эту Гору. Может, там связь появится.

Глава вторая

Пасечник

Горами эту местность назвать можно было с большой натяжкой и при буйной фантазии. Это были пологие холмы, они тянулись, словно огромные морщины на лбу великана. Великан давно уснул, а лоб так и застыл, собравшись складками удивления. Бесконечная деревня переползала от взгорка на взгорок, теряя дома и раскидывая редкие прудики.

От машины они пошли прямо, куда убежал Тарасий. Нужный дом они определили по крику. За невысоким забором слышались звонкие шлепки и ответные взвизги.

– Ах ты баламошка! Олень!

Тощая девчонка, чуть старше Петьки, от души колошматила ладонью Тарасия, держа его за ворот футболки, так что он не мог увернуться. Ее удары сыпались по согнутой спине, пушистому затылку, по шее. Тарасий молча уворачивался, взвизгивая, когда доставалось особенно больно. Судя по всему, это и была его старшая сестра Солька. У нее были такие же светлые волосы, но длинные, собранные в тощую косу. Одета она была в свободный сарафан, заметно ей великоватый, идеально подходящий под стиль оверсайз.

Тарасий как-то особенно пронзительно взвизгнул.

– Прекрати! – кинулась к забору Леночка. – Отпусти его! – Она протянула руку, словно могла отвести наказание от бедовой головы.

Девчонка остановилась. Зло посмотрела на пришедших. У нее было светлое круглое лицо с высокими скулами, коротким вздернутым носом и таким же, как у Тарасия, зависающим взглядом. Смотрела она долго, не отводя водянистых глаз с Леночки. Тарасий, которому неудобно было оставаться в подвешенном положении, пискнул. Сестра разжала пальцы.

Но как только она это сделала, тут же врезала кулаком брату между лопаток.

– Это ты их привел? Ты?

Получив увесистый пинок, Тарасий пробежал несколько шагов и тут же скрылся в лопухах.

Участок перед домом был облагорожен. Справа от него проглядывался огород, перед домом – таким же большим, как и все избы в деревне, двухэтажным, но на удивление целым, – была подстриженная лужайка, которая слева в углу венчалась вездесущими здесь крапивой и репейником. Туда-то Тарасий и спрятался.

– У! Лябзя! – прокричала Солька напоследок.

Петька восхитился ее способностью ругаться.

– Они сами приехали, – пискнул Тарасий из зеленых зарослей.

– Куда ж сами? Небось подвести попросил?

Санечек с Леночкой и сопящий за ними Петька с Витьком потрясенно молчали.

– Добреньких нашел? – все еще ярилась Солька, но уже заметно выдыхаясь. Перестав вглядываться в шевелящиеся лопухи, Солька опять глянула на пришлых. – Ну что, добренькие? Машина не заводится?

Витек от удивления икнул.

– И телефон, – Санечек показал свой сотовый.

– Телефоны здесь отродясь не работали. Вышек нет. А машины – да, машины глохнут. Это из-за него. – И она показала на лопухи.

– Они сами, – попытался оправдаться Тарасий.

– Как бы да, – Леночка не знала, куда деть руки от потрясения.

Она то принималась оглаживать заостренные штакетины, от времени уже покрытые белесоватым лишайником, то опускала руки, то поправляла челку, то снова гладила забор.

– Сами! – Солька продолжала пылать гневом. – Вот теперь сами и выбирайтесь!

Девчонка потрясла худым кулаком и пошла прочь.

– Э? – только и смог сказать Санечек.

– Он же кто? – резко развернулась к нему Солька. – Он же подменыш, Тарук этот. Его мавки на болоте подменили. Ушел да пропал, а когда вернулся – сразу стало видно, что подменыш. Настоящего-то мавки к себе забрали, а нам куклу подсунули. Вы на него посмотрите.

Все дружно посмотрели. Голова Тарасия торчала из лопухов. Лицо было заплаканное и чумазое. Никаких признаков подменности не наблюдалось.

– А что должно быть? – первой сдалась Леночка.

– Да вот же, вот! – пошла к брату Солька, но тот предусмотрительно скрылся. – Глаза пустые и боли совсем не чувствует.

– Если бы меня так колотили, я бы к десяти годам тоже стал бесчувственным, – философски изрек Санечек.

– А привез он вас сюда зачем?

– Зачем? – эхом отозвалась Леночка.

– У него идея возродить нашу Осташеву Гору! Думает, что если людям ее показать, они сюда жить переедут. Теперь он бегает в Шелтозеро, привозит сюда людей, а потом они тут кукуют.

– А чего такого-то? – подал голос Тарасий.

Солька подхватила полено и метнула в лопухи. В зеленях гулко ухнуло, но, кажется, в цель не попало.

– И что же он такое делает, что машина глохнет? – спросил Санечек, без сожаления глядя на войну родственников.

– Да это не он, это Палага. Она была из Нойдолы, а там одни колдуны да ворожеи жили. Вот она и мает людей.

Петька за спиной Санечка всхлипнул, вспомнив внимательный взгляд. Сейчас ему показалось, что на него смотрят. Прям затылок жгут. Но за спиной у него были только ромашки – они буйно захватили обочину дороги. А чуть ниже он вдруг увидел дом. Вполне себе жилой дом, со стеклами и даже занавесками на окнах. Вокруг крыльца наблюдалась активная жизнь – ходили куры, грелась на солнце собака на цепи. На низеньком заборе висели какие-то тряпки, а под забором лежал рыцарский шлем.

– Она же как пришла, так жизни в деревне не стало, – кричала Солька. – А как померла, весь ее род потихонечку и изжился.

– А Тарасий? – пролепетала Леночка.

– Тарук-то? Это она его к себе и забрала. Мавок натравила, они его в болото и выманили.

– Зачем? – Леночкины губы дрожали. Она готова была разрыдаться над трагической судьбой несчастного мальчика.

– Чтоб этой кукушке старой было не скучно. Теперь у нее есть компания, а у нас проблема. Его надо убить.

Тарасий успел выбраться из лопухов и стоял, обирал с себя чертополошины, когда сестра опять направилась к нему с кулаками. Тарасий метнул в нее полную горсть колючек. Попал в волосы. Солька взвизгнула, завертелась на месте, выуживая из головы цеплючие цветки. Видимо, они тут не скучали, находили занятия в каникулы.

– Так, все понятно, – оттолкнулся от забора Санечек – забор оказался крепким, даже не покачнулся. – А взрослые где?

– Мы с бабкой, – прошипела Солька – волосы она безжалостно драла. – Только она спит.

– Вечным сном, – буркнул себе под нос Санечек. – А еще люди в деревне есть?

И тут Петечка издал голосом сдавленный бульк, даже скорее хрип.

К ним неслась огромная собака. Черная, лохматая. Она мчалась гигантскими скачками, вывалив свой невозможно длинный язык. Уши эпически взметались при каждом прыжке, морда была ощерена. Зубы собака являла внушительные.

– А! – вскрикнула Леночка, оседая под забор.

Санечек успел склониться к ней. Витек рядом уже не наблюдался. Петька замер. Собака налетела на него, ударила лапами по груди, сбивая с ног, и смачно лизнула в лицо.

– Горыныч! Стоять! Я сказал, фу! Фу, животина приставучая! Отойди от него! Горыныч!

Петька пытался выбраться из-под собаки, но она топталась по нему передними лапами и норовила еще залезть задними, но они на тощем Петькином теле не помещались, соскальзывали. Хвост ходил ходуном, словно зверюга собиралась взлететь.

Собаку цапнули за ошейник. Пес взметнулся в воздух.

– Я кому говорю, собака страшная? Ты зачем на людей кидаешься?

Хозяином Горыныча был невысокий мужик в защитного цвета куртке и штанах. Он так легко держал большого Горыныча за ошейник, что сам виделся Геркулесом. Не меньше.

– Да ты не бойся, он добрый, – махнул рукой мужик, выпуская псину.

Горыныч дернулся в сторону Петьки, но быстро понял, что эта цель ему заказана, поэтому прыгнул в сторону Леночки, которую заботливо поднимал Санечек. Леночка взвизгнула и снова спряталась в траве.

– Младшáя избаловала, – мужик опять поймал своего подопечного, но теперь Горыныч сам уселся около его ноги и от нетерпения заскулил. – Приучила вот так налетать и сразу обниматься. Он на всех и ки́дается. А так он добрый.

Петька на всякий случай отполз подальше от «доброго» Горыныча. Вблизи пес уже не казался особо большим. Черный, лохматый, с желтыми подпалинами на морде, брюхе и лапах.

– Ой, какой хорошенький, – Леночка сразу перестала его бояться.

Она села на корточки, и Горыныч, увидевший готового общаться человека, кинулся к ней изъявлять свою любовь. Витька поблизости не было, он боялся собак.

Петька утер лицо и поднялся на локти, затылком прижавшись к забору. Сердце его колотилось, и он никак не мог успокоиться. Над головой у него зашебуршалось – битый Тарасий пробрался лопухами в надежный угол.

– А ты правда подменный? – спросил Петька.

– Брешет она, – Тарасий послюнявил палец и потер расцарапанную коленку. – Я ночь на болоте проблудил, она с перепугу и стала так кричать.

– А чего ты на болоте делал?

Тарасий сосредоточенно тер коленку. Она уже не кровила, но он давил и давил, словно хотел до кости все содрать.

– Чего у вас на этом болоте-то? – повторил вопрос Петька.

Тарасий послюнявил палец, поизучал ноги – новых царапин не было. Тогда он ковырнул подсохшую ранку, сунул корочку в рот.

– К ведьме ходил? – История про ведьму Петьку волновала отдельно.

Тарасий поморщился, выставил голову из зеленей, посмотрел, как далеко ушла сестра. Недалеко. Стояла около забора, смотрела на разговаривающих Санечка и хозяина Горыныча. «Страшный» Горыныч таял под руками Леночки. Он подставил ей для почесывания пузо и теперь слегка поскуливал, подергивая задней лапой. Хвост мел траву. Витек не обозначался.

– Нет никакой ведьмы, – быстро прошептал Тарасий. – Врет она, – и скрылся в репейнике.

– Места-то у нас хорошие. Только змей много, – говорил хозяин Горыныча, поглаживая укушенную бровь. – Можно было бы чуть дальше пройти и у речки остановиться, но в этом году их как-то особенно много. Горыныч по три штуки за утро притаскивает.

Санечек с хозяином посмотрели вдаль. Даль ответила им шелестом листвы.

– А что, правда у вас тут машины все время глохнут? – спросил Санечек.

Хозяин Горыныча переключился на макушку, погладил ее, прищурил правый глаз.

– Чего всегда-то? Время от времени. От влажности бывает. А у вас совпадение скорее всего: в движке что-то коротнуло, когда вы были около дома, потом на газ даванули, вот свечи и залило. Могли и посреди поля встать. Хорошо, что рядом с людьми. Я-то езжу и ничего.

– У вас есть машина? – Санечек с надеждой посмотрел на большой дом. Но около него только куры бегали да лежала все та же невозмутимая псина на цепи.

– В пятницу мои приедут, буду с машиной.

Петька искал взглядом, надеясь, что Тарасий появится и все ему объяснит – про ведьм, Нойдолу, фотографии с датами и мавок. Но Тарасия не было. Исчезла и Солька. Отвлеченный каким-то звуком, Горыныч умчался прочь. Как раз туда, куда показывал его хозяин, когда рассказывал про реку и змей.

– Вот паршивец! – махнул вслед собаке мужчина. – Ведь опять какую погань притащит. У сеттеров охотничий инстинкт в крови. Ну а вы чего? Меня, кстати, Михаилом зовут. Можно дядя Миша. Я тут пасеку держу.

Санечек посмотрел на голубое, но уже отдающее в глубокую бирюзовость небо, на заваливающееся к кромке далекого леса солнце.

Они сговорились переночевать в летней пристройке: крошечной щелястой двухкомнатной проходной хибарке. В дальней комнате стояла одна большая кровать, занимавшая все пространство. В коротком предбаннике поместился стол и один табурет. Нарисовавшийся тут же Витек взгромоздился на этот табурет и спросил, будут ли они сегодня есть – давешние сосиски с макаронами вчистую переварились.

Петька вышел на крыльцо.

Его по-прежнему тревожил взгляд. В доме он его чувствовал явственней, на улице неприятное ощущение в плечах исчезало.

Надвигались сумерки, комары становились злее. Санечек ушел с дядей Мишей смотреть машину. Леночка пропала. У нее было отличное качество не проявлять себя, когда рядом не было Санечка. Витек оккупировал кровать – раз не дают есть, он решил спать.

Дорога была накатана только до дома дяди Миши, а дальше все тонуло в траве и кустах. Но эта трава местами была вытоптана – здесь носился неугомонный Горыныч. Куда-то туда, вероятно, ушел в ту злополучную ночь Тарасий.

От крыльца большого дома дяди Миши хорошо был виден дом Сольки. Сейчас он ярко освещался заходящим солнцем, от этого старое некрашеное дерево заполыхало, став багряного цвета. От дома опять слышались крики и грохот чего-то железного. Это, наверное, проснулась бабка ребят и теперь гоняла попавшую ей под руку Сольку. То, что это не Солька опять била Тарука, как она его неожиданно называла, было точно – пацан недавно пробежал вверх по улице к жилищу таинственной Палаги.

За домом росло несколько яблонь. Деревья давно отцвели и уже завязались маленькие зеленые плоды. Но Петьке вдруг так захотелось есть, что он сорвал один, потер о футболку и попытался надкусить. Это у него не получилось, потому что яблоко было твердое. Он уменьшил укус, выгрыз кусочек. Рот наполнила слюна. Петька сплюнул и зашвырнул яблоко в траву.

Там сразу началось какое-то оживление. Что-то зачавкало и зашебуршалось, затрещали кусты.

Петька попятился. Трава перед ним разошлась, выпуская счастливого и совершенно мокрого Горыныча. От неожиданности Петька упал. Зверь жизнерадостно отряхнулся, обдав грязью с головы до ног, уронил Петьке на колени выброшенное яблоко и облизнулся.

В животе у Петьки забурчало как-то особенно сильно, нехорошо стрельнуло по всему организму. Он отодвинул от себя яблоко и посмотрел на руки. Они были грязные. Вдруг захотелось вымыть не только руки, но и искусанное комарами лицо. Где же тут спуск к воде? Он обернулся вслед убежавшей собаке – она опять отряхивалась, теперь уже на спящую на цепи дворнягу.

Петька встал и пошел по примятой траве. В ней он сразу как-то заблудился – она вдруг стала высокая и сочная. Он уже не шел, а продирался. А потом почувствовал, что земля под ногами стала пружинить, с шипением выжимая воду. Петькины кеды промокли.

Он попал в болотину, завяз, свернул в другую сторону. Показалось, что слышит журчание. Острая трава исцарапала сильнее, чем все укусы комаров. Петька вспотел. Вырвался из странной травы и попал в низкие кусты. Он такие видел впервые – черные корявые стволы и ветки с белесыми разводами, маленькие листики, похожие на березовые – у них были такие же зазубринки. Цеплючие упругие ветки еще больше усложнили движение. Петька сильнее вспотел, упал, запутавшись ногами, больно ударился локтем. Вспомнил, что уже сдирал этот локоть сегодня, когда лез в окно заброшки. Вывернул руку, увидел, что в свежую рану забилась грязь, поковырял. Не глядя, куда-то пошел и неожиданно выбрался на скос, ведущий к воде. У воды были мостки и еще какие-то развалины, изначальное назначение которых сейчас не угадывалось. Петька еле донес себя до мостков, упал на них пузом – деревянные доски еще были теплыми, но снизу уже тянуло холодом проточной воды – и стал пить, жадно зачерпывая двумя ладонями. С трудом удерживаясь на весу, Петька посмотрел на свое рябое отражение. С носа и ушей капало, отражение плыло, и было уже не его отражением, а чужим. Это было лицо пожилого человека со светлыми волосами и пронзительным неприятным взглядом.

Петька попытался оттолкнуться, но руки провалились, голова макнулась в воду. Все в организме сразу проснулось. Он вскочил на колени и с трудом продышался.

На берегу стоял Тарасий. Он разулся и теперь лениво закатывал штанины спортивок.

– Здесь раньше мельница стояла, – сообщил он. – Я не видел. Бабка рассказывала.

Тарасий прошел на мостки, сел и стал полоскать ноги.

– Водяная. От нее вон сколько всего осталось.

Тарасий размахивал руками, как заправский экскурсовод. Петька посмотрел в указанном направлении. Это были те развалины, в которых ничего не читалось.

– Давно уж ее нет. Сгорела. А там, где был дом мельника, теперь дядя Миша живет. Новый дом построил. А в этом затоне девки топились.

Он дернул ногой, родив сотни брызг. Петька покосился на реку.

– Зачем?

– Не знаю, принято было. Чуть что не по ним – они топиться.

– Так они же быстро закончатся, – Петька все еще не понимал, о чем ему рассказывают. – Девки-то.

– Ну и что? – равнодушно пожал плечами Тарасий.

В это момент Петька тоже решил, что пацан перед ним подменный. Как такое может говорить нормальный человек? Ему людей не жалко?

Он поднялся, покрутил головой, стряхивая воду. Ему вдруг остро захотелось оказаться среди нормальных людей. Например, рядом с родителями. Санечек за нормального не считался.

Петька двинулся по тропе вверх – все-таки сюда он пошел неправильно, через траву, а тут была хорошая дорожка. За спиной раздались мокрые хлопки.

Тарасий стянул с себя футболку и теперь хлестал ею поверхность затона. Без футболки он оказался тощим, хотя в одежде виделся покрепче. Руки у него были длинными и жилистыми. Плечи и спина – в синяках.

– А знаешь, как надо от летучего змея убегать? – спросил он, заметив, что Петька смотрит. – Ему надо одежду свою метать. Он на твою рубаху или порты отвлечется, ты и успеешь спрятаться. Или еще чего потом подкинуть. Так все делают.

Сказал и бросил футболку в воду. Петька зажмурился. Ему показалось, что гладь реки стала особенно черной. Солнце скрылось за деревьями. Вечер вступал в свои права.

Дядя Миша позвал ужинать. Жареная картошка с салом и банка шпрот – все это показалось райской едой. Машина у Санечка не завелась, и он решил вместе с Леночкой завтра идти в Шелтозеро звать рукастых мужиков, способных помочь.

– Ну или найдете, кто вас дернет, – спокойно говорил дядя Миша, ложкой соскребая с чугунной сковородки поджарки. Они хрустко отламывались, к ним тянулось сразу две вилки – Петька с Витьком старались наперегонки и, добрав со своих тарелок, теперь охотились на шкварки.

Санечек довольно жмурился. Ему все нравилось. Что он как взрослый решает проблемы, что они сидят в хорошей компании, что ничего плохого впереди не предвидится. Петька положил вилку и посмотрел в окно. Темно так и не стало. Солнце вроде скрылось, но его отсветы все еще освещали собой все вокруг. Становилось прохладно. Полз сероватый туман. Он вылезал от кустов, заполнял низину, карабкался на взгорок к дому Тарасия, вяло растекаясь по траве.

– Завтра жарко будет, – посмотрев в окно, сказал дядя Миша.

После ужина он выдал им новую пачку спиралей от комаров. Санечек долго чертыхался, прежде чем приспособился ставить их на подставку. Задымило. Но комары все равно продолжали гудеть. Это был какой-то сплошной звуковой покров. Гул висел над головой, заставляя вглядываться в темноту, в надежде увидеть злодея и заставить замолчать.

Санечек с Леночкой долго возились на кровати в своем углу, сыпался невыносимый Леночкин смех. Санечек несколько раз брыкнул. Петька отодвинулся. Но с краю лежал Витек. В ответ на Петькино движение он выставил кулак, который четко уперся под ребра, и сон от Петьки ушел.

Поначалу ему нравилось, что он лежит в середине. Но Санечек обнял Леночку и скатился с ней к краю, Витек лежал, свернувшись калачиком, отчего бодал Петьку макушкой, заставляя изгибаться.

Комары звенели.

Петька изучал потолок. Был он невысокий, оклеенный белесой бумагой. Выпирала поперечная балка.

Петька понимал, что сейчас произойдет. Он еще ничего не видел, но предчувствие неминуемого уже поселилось в нем.

Сначала по ребрам досок обозначилась овальная рамка, потом проступили волосы. На месте щели появился глаз. Потом нарисовался второй.

Она смотрела. Палага из таинственной Нойдолы.

Петька повернулся на бок, захотел согнуться так же, как Витек, с размаху врезался лбом в его голову. Тот недовольно засопел, но не шевельнулся. От обиды на глаза навернулись слезы. Петька снова лег на спину и сквозь пелену увидел, что лицо придвинулось.

Резко сел.

Он знал, что стоило ему выйти из дома, все пройдет, любые взгляды перестанут преследовать. С ним такое уже было. Посмотрит фильм ужасов, а потом его всю ночь преследует сюжет истории. Все кажется, что из телевизора лезет девочка с черными волосами или маньяк с мрачным взглядом стоит около окна.

Дыхание сбилось. Очень захотелось обернуться, а еще больше захотелось убежать. Зачесалось плечо. Он дернулся и глянул на кровать.

На него смотрела Леночка. Она как-то так лежала, что над плечом Санечка виднелось ее тощее лицо с широко распахнутыми глазами.

Петька нашарил около кровати кеды и выскочил из комнаты. Конечно, налетел на табуретку. Она грохнулась, но в соседней комнате никто не отозвался. Вывалился на крыльцо.

Звякнул цепью пес. Сколько они ни ходили мимо него при свете дня, он все время спал. Лежал, устроив морду на мощные передние лапы, и не шевелился Можно было подумать, что он мертв, но стоило курице подойти близко или пробежать Горынычу, охранник чуть слышно рычал и тряс головой, заставляя цепь тяжело греметь. Сейчас же он сидел и смотрел на Петьку. Равнодушно.

На улице стояла влажная прохлада. Петька крепко переплел на груди руки, пожалев, что не взял из машины куртку. Но комаров тут вроде не было, можно и потерпеть.

Петька пошел к дому Тарасия. Просто так пошел. Это было единственное безопасное направление. Можно было идти либо туда, либо обратно. Некстати вспомнился рассказ Тарасия о сгоревшей мельнице, что на ее месте стоит дом дяди Миши. А значит, яблони остались от погоревшего дома. И есть их ни в коем случае нельзя. Когда дом сгорает, деревья напитываются пеплом и горем, и их плоды становятся ядовитыми. Если такое яблоко съесть, то соки растекаются по крови отчаянием, человек делается злым и одиноким. Это знают все.

Петька прислушался к себе. Сытный ужин хорошо улегся, до сих пор чувствовалась приятная теплота внутри. В таком состоянии одиночество не грозит. Только крепкий сон. Но сна у Петьки не было ни в одном глазу.

Он прошелся туда-сюда, услышал мокрые шлепки. Так Тарасий вечером полоскал в воде футболку. Это наверняка был опять он. Сбежал от драчливой сестры и бабки и коротает ночь на реке. Петька уже повернул к натоптанной дорожке, но вспомнил про змей. А он в кедах. Да еще на босу ногу.

Нужна была палка. Он вернулся к забору дома брата с сестрой, потрогал штакетины. Все держались хорошо. Одна штакетина неожиданно отделилась. Петька испугался, что забор упадет. Но это у него в ладони оказалась заказанная им палка.

Он впервые сталкивался с тем, что провидение так быстро выполняло его желание. Даже не верилось. Петька подержал палку в руке. Она была как раз ему по росту, с растоптанным кончиком, со старательно выструганной головкой. Разглядев ее, Петька понял, что ему просто повезло – он наткнулся на схрон Тарасия. Без палки пацану не жизнь, вот он ее и подготовил. Можно комаров бить, можно змей разгонять.

Мысленно пообещав вернуть палку на место, Петька пошел к реке. Он слегка постукивал палкой перед собой, шуршал травой. Если змеи были умные, то они должны были уползти с его дороги. А про глупых он старался не думать.

В сумерках тропа показалась ему какой-то длинной. Он все шел и шел. Но наконец-то вышел.

Вода впереди чернела. На мостках плескались. Было видно, как Тарасий невысоко вздергивает футболку и бросает ее на воду. Всплеск разлетался по всей реке. Пацан был в светлой кофте с капюшоном. Ткань плотно облегала голову, из-за чего походила на волосы.

Забыв стучать и шуршать, Петька зашагал быстрее. Он уже собрался крикнуть, когда сидевший откинулся назад, оперевшись на руки. Взлетела и опала футболка.

Либо у Тарасия было четыре руки, либо это был не Тарасий. Не мог же он одновременно и опираться на руки, и этими самыми руками купать футболку.

Машинально Петька сделал еще два шага. Палка выпала у него из рук.

Это была русалка. Настоящая русалка. Она сидела на мостках и шевелила в воде хвостом. И никакая это была не кофта с капюшоном. Это были волосы, которые закрывали ее по пояс. Русалка посмотрела на Петьку, улыбнулась и с негромким всплеском ушла с мостков в реку.

Петька стоял на месте. Сердце колотилось. Он не понимал, что происходит.

Русалка бесшумно поднялась перед ним из воды.

– Иди сюда, милый, – услышал он ласковый голос. – Сделай шаг, не бойся.

Чего в нем сейчас не было, так это страха. Поэтому он подошел. Вода плескалась у носков его кед.

Русалка поднялась по пояс. Петька завороженно смотрел, как она вырастает из воды, как мокрые густые светлые волосы облепляют ее фигуру. Ему вдруг стало интересно, на чем она стоит, если хвост. Да, он сейчас шагнет, только чтобы увидеть, как она там стоит. Хвост превращается в ноги? И как это происходит? Разом или постепенно? На ногах остается чешуя? А если она ее сбрасывает, чешуя опадает на дно или растворяется?

Что-то ледяное мазнуло по лодыжке. Так не хотелось отрывать взгляда от воды, ведь русалка вот-вот должна была показать ноги. Но это ледяное было неприятное и шевелилось.

Всего на секунду. Она все равно медленно поднимается.

Петька опустил глаза и забыл про русалку. По его ноге ползла змея. Светлым шнурком она выделялась на фоне его черных кед. По спинке рептилии шел черный зигзаг. Щитки на голове матово блестели в темноте.

Все звуки исчезли. Петька смотрел на свои ноги. Змея ползла, перебираясь через кед как раз под язычком. Остановилась. Тело изогнулось, змея стала заворачиваться, вернулась к ноге, ткнулась пару раз в нее носом и снова проползла по коже.

Петьку замутило от ужаса. Змею надо было срочно сбросить. У него была палка. Он несколько раз сжал и разжал пальцы, вспоминая, куда дел ее.

Бросил, когда увидел русалку.

Кого?

Как раз вовремя поднял голову, чтобы увидеть, как из воды на него надвигается страшное существо. Протянутая рука. Скрюченные пальцы. Острые зубы в оскаленном рту. Русалка. Она шипела, явно собираясь вцепиться в Петьку зубами и когтями.

Петька подпрыгнул, ухитрившись врезать ногой прямо русалке в челюсть, и тут же упал. На грудь ему свалилась змея.

Русалка оглушительно заверещала. Срывая голос, в тон ей заорал Петька. Он не представлял, чем сбросить с себя змею, которая по-прежнему не торопясь собиралась в кольцо и качала приподнятой головой.

Подтягиваясь на руках, русалка ползла к нему. Яростные глаза, острые зубы – все было при ней. Приподнявшись на локте, Петька сбросил с себя змею, перевернулся через бок. Раз, другой. Так он крутанулся, пока не тюкнулся носом и губами в землю. Поднялся на четвереньки, на ноги, побежал. Слету не нашел тропу, врезался в траву. Инерция пронесла его вперед, ноги тут же запутались, и он плашмя повалился в хрустнувшую зелень. Сзади накатывал возмущенный визг. Петька побежал дальше. Он был уверен, что если немного пробежать по траве, то либо на тропу выйдет, либо сразу к яблоням. Поэтому настойчиво прорывался и прорывался через заросли. Трещала футболка, от порезов горели руки. Но он все равно бежал, лишь бы подальше от криков, от холодного прикосновения змеиной кожи.

Вспомнил, что тут могут быть и другие змеи. Это заставило Петьку затормозить, и он застыл. Вовремя. Он стоял на кочке, а перед ним простиралось болото. Это Петьке уже совсем не понравилось. В его планы не входило гулять по трясине. Тем более такие прогулки, как он знал, могли затянуться до утра.

За спиной хорошие зеленые кусты и трава, а тут, как граница, зона, серость, кочки, гнутые стволы осин, ряска на лужицах.

Если он хотел встретить летающего змея, то пришел по адресу.

Снова вспомнилось, что нет палки. Из фильмов он знал, что на болоте надо перед собой тыкать, чтобы не провалиться. Без палки шагнешь неудачно, и все, засосет.

Он пошел по краю. Нога соскользнула. Лодыжку сразу обхватила вязкая трясина. Петька дернулся, осел спиной на кочку. Вскочил. От ноги как будто что-то оторвалось, но он ее вытащил.

Оставленный им след тут же с хлюпаньем заполнился водой. В болоте остался кед. Петька подумал было сунуть за ним руку, но не решился. Нога-то ладно, а вот рядом с рукой была голова. Она могла еще пригодиться.

Надо было возвращаться. Зачем он вообще сюда побежал? Сейчас уже и не помнил. Хватит приключений. Он лучше днем сюда придет. Вместе с Витькой.

Свистнуло. С таким звуком тонкий хлыст рассекает воздух. Еще иногда застежка-молния так свистит, когда ее резко на кофте застегиваешь.

Петька почесал шею. Комары пропали. То все вились, вились, спать не давали. А тут как будто испугал их кто.

Опять свистнуло.

Хлыст. Или палка. Что-то тонкое или быстрое. Или и тонкое, и быстрое.

Петька вгляделся. Кочки. Тощие березы. Ольха дрожала листьями. Кривился ствол голой елочки. Прошлогодняя выбеленная ветром трава наседала на деревья, пытаясь утянуть их в трясину.

Мелькнуло.

Петьку кинуло в холодный пот. Он завертелся на месте.

Оно упало сверху. Обвило шею холодным кольцом, распахнуло огромный клюв. Яростно зыркал круглый красный глаз. Черная точка зрачка скакала вверх-вниз.

Петька рванул вперед, бухнулся в воду и почувствовал, что тонет.

Глава третья

Судьба подменыша

Проснулся он от тепла. Удивительно. Холод, который так мучил всю ночь сквозь сон, ушел. Было даже немного жарко. Петька решил сбросить одеяло. Но оно оказалось волосатое и жесткое, ткнуло его в плечо. И Петька все вспомнил.

Резко поднялся. Он бы, наверное, и вскочил, но его прижал к земле Горыныч. Лохматая псина ударила лапами в грудь. Жесткие когти больно уперлись в кожу. Петька почувствовал, что попе его холодно, что сидит он на чем-то грубом и это грубое он ощущает кожей.

Он был голый. И только на одной ноге сохранился кед. Мокрый и без шнурков.

Горыныч лез к лицу, тыкался в нос, норовил лизнуть. Его мокрая на пузе шерсть неприятно холодила кожу.

Петька огляделся. Он сидел в траве. Среди травы… Он опять не понимал, где был. Вся трава для него была одинаковой.

Горыныч завозился, пристраиваясь поспать.

– Погоди, – прошептал Петька. – Горыныч!

Пес поднял морду. Посмотрел так, словно спрашивал: «Ты сомневаешься, что это я?»

– А ты не хочешь домой?

Горыныч глянул по сторонам. Было не очень понятно, хочет он этого или нет, но Петька хотел.

– Домой! Пошли! Домой!

Пес вздохнул и нехотя поднялся на ноги. Петька вскочил. Стоять было больно. Босой ногой, без кеда. Петька подумал было переобуться, но остановился – одна нога все равно должна была пострадать. Так пусть это будет та, что уже пострадала.

– Пошли.

Горыныч потрусил. Как-то он не сильно рвался оказаться там. Постоянно оглядывался, спрашивая: «Может, останемся?»

Петька оставаться не собирался. Его кусали комары, и что-то в пятке так больно стреляло, что идти он мог только на цыпочках. Дорога начинала смахивать на бесконечность, когда он вдруг увидел за деревьями крышу.

Они вышли на зады дома Тарасия.

Горыныч с лаем ринулся вперед, Петька пожалел, что не удержал собаку – за нее можно было спрятаться. Поносившись вокруг спящей на цепи псины, Горыныч вернулся. Петька вцепился в его шерсть, не давая отойти. Горыныч повизгивал от боли и норовил лизнуть Петьке руку. Но выпускать его Петька не собирался.

Конечно, он надеялся, что сможет незамеченным проскочить в их пристройку, найти кофту или хотя бы прикрыться одеялом. Спящая до этого сторожевая собака подняла голову и глухо, натужно залаяла. Из пристройки выглянула Леночка. Она держала в руках кружку и даже пила из нее, но, увидев Петьку, замерла.

Петька двумя руками вцепился в Горыныча и присел.

– Витьку позови, – попросил он Леночку.

– А… – протянула она, делая круговое движение рукой. Она вела и вела руку, не в силах остановиться. Чашка выпала. Движение остановилось.

– Или дай чего, – хмуро произнес Петька. Не нравилось ему, что Леночка так зависает.

– А… – она никак не могла вымолвить что-нибудь еще. – А… а они ушли, – наконец произнесла Леночка. – Тебя искать.

Осторожно присела за чашкой. Горыныч рванул к протянутой руке. Отброшенная его лапами посудина зазвенела по камешкам.

– Дурак, – похлопала по подставленной собачьей голове Леночка. Она отодвинула от себя псину и дотянулась до чашки.

Петька утвердился на корточках, обхватив колени. Леночка вгляделась в него.

– А где твоя одежда? – ошарашенно спросила она.

– Одеяло вынеси, – сквозь зубы процедил Петька.

Леночка бросила чашку и скрылась в домике. Выскочила оттуда с белой рубахой Санечка и почему-то своим поясом.

– Вот, накинь. А этим подвяжись. Чтобы не дуло.

Петька выхватил из ее рук рубаху, накинул. Быстро осмотрелся. Одежда доставала ему до колена. Покосился на пояс. Поморщился, но взял. Задувать – это не самое страшное. Как бы сделать так, чтобы не задиралось. Он невольно глянул на свои ноги.

– А обувь?

Леночка была в сандалиях. Петька тоже от сандалий не отказался бы, но она вряд ли взяла с собой две пары.

– Ой, сейчас!

Она опять метнулась в домик и вышла оттуда с огромными сапогами. Когда она их поставила около Петькиной ноги, то несовпадение размера стало еще очевиднее. Будто на аттракционе «Дом великана».

– Там в углу стояло, я еще вчера заметила. Подумала, какие большие…

Петька молча скинул кеды и влез в сапоги. Израненная ступня сначала возопила от боли, а сразу затем от облегчения – неровности стельки в сапоге не шли ни в какое сравнение с неровностью земли.

– А почему ты голый? – повторила свой вопрос Леночка.

Петька протопал мимо. В первой комнате увидел на столе чашки и рассыпанное печенье. Сунул несколько печенюх в рот, пару еще с собой прихватил. Допил чей-то остывший чай. Дошел до кровати и рухнул на нее.

В голове вяло шевельнулась мысль, что вот сейчас на него будут смотреть, что станет неудобно, что подол рубашки наверняка задрался. Но мысль свою не додумал и уснул.

Проснулся и в первую секунду решил, что все повторяется. Рядом с ним опять был Горыныч. Но теперь уже теплый бок прижимался к нему через ткань, лежал Петька не на земле, а ноги были надежно защищены сапогами.

– Интересно, – выдавил из себя Санечек. Он стоял в дверном проеме. На голове у него была мятая панама защитного цвета с обвисшими полями, а на плечах чужая куртка. – Очень интересно.

– Ну что ты? – повисла у него на локте Леночка. – Он же вернулся. Только голый.

Петька дернулся проверить, не задралась ли рубашка. Тело отозвалось болью, словно перед этим побывало под самосвалом, загорелись царапины и ушибы. Кожа разом во всех местах зачесалась.

– Голый? – ошарашенно уточнил брат, поворачиваясь к девушке. – А нас сейчас только это удивляет?

Отодвинув Санечка, в комнату ворвался Витек и уселся рядом.

– Ну ты как? – Вид у него был утепленный – в чужой куртке и галошах не по размеру.

– Заблудился, – буркнул Петька, укутываясь в одеяло.

Тарасий стоял в углу и улыбался. Его круглое курносое лицо выражало полное понимание происходящего.

– А какого лешего ты ночью туда пошел? – заорал Санечек, сдергивая с себя панаму и начиная расстегивать куртку. – Приключений не хватает?

– Я в туалет вышел, – соврал Петька.

Взгляд невольно уперся в окно. Туалет у них был на улице. Приличный чистенький домик. Но на улице.

– Вышел в туалет, а пропал на всю ночь? – Санечек врезал кулаком по стене. Пристройка дрогнула, за неплотно прилегающими обоями с шуршанием посыпалась труха. – Мы проснулись, тебя нет. Стали ждать, думали, умываться пошел или собрать чего к завтраку решил. – Санечек пробежался туда-сюда в узком проходе в ногах кровати. – Мы уж позавтракали, а тебя все нет. – Санечек снова стукнул кулаком по стене. Где-то что-то скрипнуло, словно собралось обвалиться. – Эта оглашенная, которая сестра этого психа, – Санечек уперся взглядом в Тарасия, на что тот только еще шире улыбнулся, – стала орать, что тебя зомбаки утащили. – Брат выразительно покрутил пальцем у виска и выпучил глаза, стараясь изобразить Сольку. – Мы там все кусты обшарили. Одежду-то ты зачем снял? Купался?

Петька вздохнул. С одной стороны, он, конечно, купался, но был в тот момент еще в одежде. А когда он ее снял… когда снял… Он снова вспомнил напавшего на него петуха и, зажмурившись, прошептал:

– Я не помню ничего.

Ему очень хотелось посмотреть куда-нибудь, где ему встретились бы приветливые лица, но таких вокруг не было. Все смотрели с разной долей осуждения. Только Тарасий с пониманием. И за это его хотелось побить отдельно. Поймав Петькин взгляд, Тарасий улыбнулся еще шире, хотя, казалось, его улыбка и так дотянулась до ушей, и выдал:

– Его мавка увела.

Санечек споткнулся на этих словах, уставился, словно впервые увидел парня.

– Чего?

– Это злой дух в лесу, – пояснил Тарасий. – Она у мостков живет. Иногда как русалка. С хвостом.

Петька моргнул, пытаясь стереть из своей памяти то, что там всплыло – перекошенное яростью лицо, распахнутый рот, острые зубы, скрюченные пальцы.

– С чем? – сипло переспросил Санечек. Ох, знал Петька этот тон. После вопроса в таком тоне обычно становилось очень больно. И потом еще какое-то время было больно.

– Там змеи были, – быстро произнес он, чтобы замять тему хвостов.

Тарасий кивнул.

– Ну и змеи тоже, – не стал отрицать он.

– Так, – протянул Санечек, покачал сжатым кулаком, но по стене стучать не стал. Ударил в ладонь. – Никто никуда больше не ходит. Завтра я иду в Шелтозеро, нахожу там мужиков с машиной. И завтра же мы отсюда уезжаем. Витька, дай ему трусы какие-нибудь. Где ты их потерял-то? Перед купанием снял?

Петька упрямо смотрел в окно. Там было солнце, там были комары, которые зачем-то бились с той стороны о стекло. И сейчас уже было совершенно непонятно, видел он змея на самом деле или все это ему привиделось? Может, он на этом болоте надышался пыльцы от каких-нибудь пахучих вредных цветов, вот ему и показалось? А после болота он действительно пошел купаться, снял вещи, а куда положил, забыл. И если сейчас пойти в лес, то прямо там, около речки все его вещи и найдутся. А купался он в кеде, иначе как ему удалось сохраниться?

Огромный красный глаз с бегающим зрачком. Распахнутый гнутый клюв. Красный гребень торчком. Длинное тело с гибким хвостом.

Озноб пробежал по спине, заставив вздрогнуть.

– Ну что еще? – хмуро спросил Санечек.

Петька покачал головой. Не лежит его одежда кучкой в одном месте. Она разбросана, и уже ничего не найти.

– Тогда сиди в доме. Все.

Приняв решение, Санечек вышел, уведя с собой Леночку. Она пыталась ему что-то сказать, но Санечек не слушал.

Рядом копошились. Это Витек сидел под окном на корточках и вяло рылся в своем рюкзаке. Ему было жалко трусов, поэтому он делал вид, что ничего найти не может. Перебирал пакеты, перекладывая их в рюкзаке.

Стало тоскливо. Обо всем случившемся надо было кому-то рассказать, но все вокруг были такие ненадежные, такие странные.

Петька сполз с кровати и пошел на улицу. По дороге стянул со стола еще пару печений. Нового чая в чашках не появилось, поэтому печенье не зашло. Подавился.

На крыльце его опять облаял пес на цепи. Делал он это немного формально, без особой злобы, просто обозначая, что дело свое делает и что Петька ему не нравится.

Около своего забора стояла Солька. Ее ненавидящий взгляд пронзал разделяющие их метры. Может, палка была ее? Обнаружила пропажу, поэтому и злится.

– Тебя она теперь тоже будет подменышем звать, – сообщил Тарасий, незаметно оказавшийся рядом. – Ты что-нибудь помнишь?

Идти в тяжелых сапогах было неудобно, подошвы горели. Петька морщился, пытаясь беречь пораненную ногу, но получалось это плохо.

– А ты что видел? – спросил он. – Когда заблудился? Ты же зачем-то туда пошел?

– Так ее и видел. На реке. Сначала услышал, на звук пошел. Звала, мол, иди сюда, иди. Я знал, что подходить нельзя. Мавки злые. Они в воду утащить могут и утопить.

Утопить. Петька медленно закрыл и открыл глаза. Могла и утопить… Но больше всего ему сейчас помнилась не мавка. Она была меньшей из всех зол прошедшей ночи.

– Там был змей, – прошептал Петька. – Огромный. С гребнем на башке. И с клювом, как у петуха. Горланил так, что я зажмуривался.

В белесых глазах Тарасия засветился огонек.

– Одежду бросал ему, как я говорил?

Петька мотнул головой. Он мало что помнил с того момента, как оказался в болоте. Может быть, он и бежал, может быть, что-то и сбрасывал. На каждый элемент одежды змей задерживался, тыкал в ткань клювом, распушив огромный гребень. Тыкал странно, не сразу попадая в вещь, а словно ощупывая землю вокруг. Это почему-то Петьку удивляло, поэтому и продолжал раздеваться. Этот петух с тяжелыми надбровными дугами, с гребнем по спине, с длинным толстым змеиным хвостом что-то такое делал… Что-то необычное.

– Круто! – выдохнул Тарасий.

Картинка улетучилась, оставив в голове тягучую тяжесть и боль. Важное он не вспомнил. А из неважного остался только сумасшедший взгляд с прыгающим зрачком, который теперь его будет какое-то время преследовать. Он это знал точно.

– Да чего крутого? – отмахнулся Петька. – Один кед остался! Где он у меня?

Петька осмотрелся. Кед он скидывал на крыльце, когда переобулся в сапоги. Но сейчас тут ничего не было. Зато на земле были хорошо видны следы когтей – здесь скакал Горыныч. Зная его любовь что-нибудь то приносить, то уносить… К реке, что ли, утащил?

– Зато жив, – сообщил очевидную вещь Тарасий.

– А ты мертв?

Тарасий отшатнулся.

– Одежду найти можно, – пробормотал он.

– Ага, побежал уже, – Петька показал на сапоги, в них он еле ноги переставлял.

Тарасий посмотрел вдаль. Куда-то туда, где еще лет двадцать или тридцать назад были дома. Но теперь там были только деревья да пересушенная колея дороги. Солька так и стояла, приклеенная к забору. Смотрела так же пронзительно, все так же, не отрываясь.

– Слушай, а твоя сестра вообще шарит во всем этом? – спросил Петька.

– В чем? – Тарасий продолжал пронзать взглядом бесконечность.

– Ну, в мавках, змеях?

Тарасий не ответил.

– Чего у нас машина-то остановилась? Может, сглаз какой? А она снять может. Ишь, как зыркает.

Тарасий копнул носком кеда землю.

– Или со мной чего? – рассуждал дальше Петька, заставляя себя не смотреть больше на Сольку. – С Витькой вот ничего. А чего я?

Витька как раз выгребся на крыльцо. Руки у него были пустые.

– Нет трусов, – крикнул он. – Мать не положила.

Петька разозлился. Они все как будто были против него. Провались он сейчас сквозь землю, не почешутся. Ярость разрешила ему шагнуть вперед, притянуть Тарасия к себе.

– Если тут еще одну ночь спать, я не хочу снова в кустах проснуться.

– Да вроде не должно, – Тарасий старательно отворачивал лицо.

Петька ударил. Не ожидал от себя такого, кулак сам по себе сжался. Под костяшками почувствовалась жесткость плеча. Это обрадовало. Петька замахнулся.

От второго удара Тарасий упал, словно никаких сил стоять у него не было. Петька ударил ногой. Тяжелый сапог не дал как следует замахнуться, поэтому удар получился вялый. Тарасий молча согнулся, закрыв голову руками. Была в этом какая-то глупая обреченность – он привык, что его били. Привык терпеть и не давать сдачи.

Ярость отпустила. Петька разжал кулаки и поплелся к тропинке на речку. И только, когда смог продраться сквозь траву, понял, что его возмутило, почему он стал бить.

Тарасий. Гадина Тарук, змеюка предательская. Солька была права – он привел их сюда специально. Ничего не стоило этому жилистому парню пройти от Шелтозера пятнадцать километров. Он их наверняка нахаживает за лето раз сто. Ему надо было кого-нибудь привести в деревню, чтобы знание о Матвеевой Сельге не умирало. Как только появится связь, Леночка тут же начнет выкладывать в сеть фотки, строчить отчеты. Санечек тоже сделает хештег #какяпровеллето. Или еще какое дурацкое название придумает. #летосненормальнымбратом. Народ это прочитает и приедет. Какой-нибудь любитель острых ощущений, у которого так же заглохнет машина «из-за влажности», и он пройдет через тот же аттракцион с местной нежитью. Спасется, напишет в соцсети. И понесется. Чем больше будет аттракционов, чем они будут страшнее, тем интереснее. А если будет парочка смертей – так народ вообще валом повалит, в очередь встанет. Им еще надо сюда избушку Бабы-яги приспособить. Хотя нет, избушка у них есть. И баба-яга местная есть. Вон как зырит. Всю братову рубашку издырявила.

Никаких больше аттракционов Петьке не хотелось. Он готов был прямо сейчас шагать в Шелтозеро, садиться там в столовой и ждать, когда за ним приедут родители. Напитался он уже вепсскими легендами выше крыши. Но в сапогах он действительно далеко не уйдет, а ночевать в поле или какой другой незнакомой деревне могло быть только хуже. Еще неизвестно, как далеко сила всех этих мавок распространяется. Если это, конечно, сила, а не пьянящий газ какой, идущий от болот.

Петька дошел до речки, посмотрел на мостки. Никого там сейчас не было. И даже следов плещущейся русалки не осталось. Змеи тоже все расползлись. Узенький песчаный пляж был пуст. Петька покрутился на месте, пытаясь понять, в какую сторону он ночью побежал. Где ошибся. Как оказался на болоте, которое отсюда даже приблизительно видно не было. Почему не осталось следов. Если он тут дрался с мавкой, если он побежал, то трава должна быть примята, земля взрыта.

Ни примятостей, ни натоптанностей, ни ямин.

Может, ему все это приснилось? И то, что одежды сейчас нет, ему тоже снится.

Петька с тоской посмотрел по сторонам и вылез из сапог. Захотелось окунуться. Захотелось смыть все с себя – ночь, воспоминания, мысли о плохом. И правда ведь мог надышаться цветов какой-нибудь бузины и полезть купаться голышом. Накупался вусмерть, так устал, что на берегу и упал. А потом уже ничего не помнит. Может, его пиявки ночью покусали? Могут же здесь водиться пиявки, дуремары и буратины?

Он ступил в воду. Неожиданно всплыло в голове: «Бух в котел, и там сварился». Если сглаз или заклятье есть, от него можно избавиться. Вода – она хорошо очищает.

Петька вошел в воду по колено. Истерзанные подошвы закололо, изрезанные острой травой икры загорелись. Он склонился, чтобы зачерпнуть.

Из воды на него смотрела русалка. Светлые волосы и внимательные глаза. Петька настолько от всего этого устал, что хлопнул по воде, прогоняя неправильное отражение.

Отражение никуда не делось. Наоборот, приблизилось, вытянуло руки. Петька выпрямился. Вода перед ним взволновалась. Он почувствовал, как крепкие пальцы обхватили его за щиколотки и дернули.

– Э! Куда! – успел вскрикнуть Петька и плашмя упал на спину. Всплеснулась вода. Падая, он ударился о близкое дно – берег был рядом, – забарахтался, попытался уцепиться за что-нибудь, но бешеная сила утягивала его под воду. Воздух в легких резко кончился. И тут он увидел перед собой лицо мавки. Она рассмеялась и поцеловала его в щеку, в шею, в плечо. Петька попытался отпихнуть русалку, но его крепко обхватили через грудь, не давая дернуться и высвободить руки. Он взбрыкнул – ноги оказались свободны, – и неожиданно для себя перекувырнулся через голову.

– А ну! – заорали над ним.

По воде резко хлестнули. В ответ завизжали.

От крика Петька оглох прямо под водой. Мавка орала, изгибаясь под ударами. Летели брызги – это Петька уже увидел, потому что сел в воде. Палка методично опускалась на воду, заставляя мавку корчиться и биться.

– Вот тебе! Вот!

Лицо Сольки было сосредоточенное и злое. Мавка уже уплыла, а она все хлестала и хлестала по воде. Петька испытал прилив благодарности и закашлялся.

– Ее нет, – крикнул он, поднимая руку.

– Пятигуз! – Солька чуть перенаправила палку. Боль полоснула по боку. Петька взвыл и выпрыгнул из воды. – Подменыш! Убью!

Сгибаясь, Петька выскочил на берег, бросился к сапогам. Палка мазнула его по хребту. Он изогнулся, спотыкаясь. Ткнулся лицом в резину голенища.

– Про́клятый! Не пущу к людям!

Петька крутанулся, увидел мелькнувшую над ним палку, выхватил из-под себя сапог, метнул его в Сольку. Не привыкшая к сопротивлению, она приняла сапог прямо в лицо, взмахнула руками, выпуская оружие.

– Ах ты! – мгновенно пришла она в себя.

Подхватила сапог и кинулась на Петьку. Тот нащупал второй сапог, вздернул его над головой.

– Уходи! Уходи! – Солька методично несколько раз опустила сапог.

Два удара Петька отбил, третий пропустил, получив в лоб. Снизу ударил своим сапогом.

– Я-то тут при чем? Они сами! – отползал Петька. – Ты же видела!

– Сами! Сами! – пошла в наступление Солька. – На тебе проклятье! Они на тебя выходят!

Петька рубанул сапогом ее по ногам. Солька согнулась от боли и вдруг резко выпрямилась. Петька увидел мелькнувшую перед ним рубчатую подошву, приготовился к тому, что сейчас будет больно, очень больно.

Солька взвизгнула и вдруг заорала:

– Отдай! Отдай! Его выбить надо! Выбить!

– Он тебе чего ковер?

Перед Солькой стоял Санечек. Отнятый сапог он держал над головой. Солька прыгнула, пытаясь сапог достать. В момент следующего прыжка Санечек опустил сапог ей на макушку, Солька ахнула и осела. Петька восхитился простотой обращения. Он бы так не смог.

Санечек склонился.

– Брата своего бей, а моего не трогай! Поняла? – грозно произнес он.

– Из него проклятье надо выбить! – Солька дернулась в сторону Петьки. Санечек махнул сапогом, обозначая границу. – Он заразу подцепил. Вы наверняка в дом ходили, там он и поцарапался. Его ведьма запомнила, нечисть натравила, вот на него все и выходят. Пока не вылечится, вы не уедете. Он проклят.

Петька не помнил, чтобы он где-то царапался. Вернее, он постоянно где-то царапался, падал и страдал. Но в доме? В доме вроде все спокойно было, без увечий. Если только комары, но они не считаются.

– Мозги у вас здесь прокляты! – Санечек еще раз махнул сапогом, Солька сжалась. Совсем как Тарук, когда его били. Битые они тут какие-то. – Вообще соображения нет! Сказано тебе: «Не подходи!»

Петька впервые в жизни был рад тому, что у него есть старший брат. Когда тебя защищают, это так здорово.

– А ты чего опять мокрый? – грубо спросил Санечек, кидая в него сапог. – Она тебя искупала?

– Его мавка в воду утащила! – вскрикнула Солька.

Санечек сжал кулак, резко придвинулся, заставив ее отползти.

– А Черномора с богатырями там нет? Чего одна мавка-то?

Санечек пошел к воде. Остановился у кромки. Привстал на цыпочки, вглядываясь.

Сейчас должно было случиться что-то страшное. Мавка, змеи, драконы, упыри… Но ничего не произошло. Санечек постоял, покачиваясь, плюнул в воду и вернулся. Присел на корточки над Солькой.

– Значит, так. Всех мавок я с сегодняшнего дня запрещаю. Услышу хотя бы про одну, – Санечек выразительно посмотрел на разбросанные сапоги, – саму тебя в эту речку сброшу. Тронешь брата пальцем, скормлю Горынычу. Завтра мы отсюда уедем. Потерпи немного.

Он встал, встряхнул ногами, затекшими от сидения на корточках.

– Не уедете, – с ненавистью во взгляде крикнула Солька. – Проклятье на нем, оно вас не выпустит. Проклятье выбить можно, больше никак.

Санечек усмехнулся, и у него на щеках появились знаменитые ямочки.

– А мы отмахаемся, – весело отозвался он. – Вот этими сапогами и отработаем прием.

– Ты не понимаешь! – не сдавалась Солька.

Петьке захотелось опять зажмуриться.

– Это ты не понимаешь! – уже уходя, через плечо, бросил Санечек. – Твои друзья сильно ошиблись, связавшись с Петькой. Он сам какую хошь нечисть проклянет. У него талант доставлять всем одни неприятности.

Проходя мимо, Санечек пнул размякшего от умиления Петьку.

– Чего сидишь? Пойдем. Или ты не накупался?

Петька очень даже накупался. Он бодро вдел ногу в сапог, допрыгал до второго, ввинтился в него, побежал за братом. Догнал, потянулся щекой к плечу Санечка – все-таки старший брат это мощь, всех врагов раскидал. Санечек сгреб его за плечи, сильно, до хруста в суставах, придвинул к себе.

– Значит так, – зло заговорил он, – если ты еще куда-нибудь за ближайшие сутки сунешься, я сам тебя в этом болоте утоплю. Чтобы до отъезда сидел в хибаре и на улицу нос не казал. Понял?

Петька пискнул.

– Что сопишь? – еще сильнее сжал его Санечек.

– Я не могу, – выдавил из себя Петька, легкие словно тисками скрутило.

– Что не можешь? На месте сидеть? Так давай я тебя свяжу.

– Она там. Она не позволяет. – Словарный запас Петьки закончился, не мог он объяснить.

– Девка эта? Солька? Я еще до бабки их доберусь. Развели старообрядческий притон. Шаманы, лешие, горынычи.

– Ведьма из дома. Того, где машина остановилась. Она смотрит.

Санечек разжал руку. Петька тут же споткнулся и упал. Санечек склонился. Темная челка упала на лоб, глаза нехорошо сверкнули из-за волос.

– А теперь смотри на меня. Внимательно. И выбирай, чей взгляд будет страшнее. И какой взгляд будет вернее тебя преследовать ближайшее время.

Взгляд у брата был нехороший, и в этот момент по всем статьям перебивал ночной взгляд ведьмы.

– Не угомонишься, я тебя здесь оставлю. А матери скажу, что тебя и правда подменили. Мальчика забрали, чурбак деревянный подсунули. И какое-нибудь полено привезу. Ты у нас знаменит своими выкрутасами, она поверит. Хочешь?

Петька замотал головой. В том, что брат так сделать может, сомнений не было.

– А не хочешь, так сиди тихо и каникулы мне не порть.

На глаза сами собой навернулись слезы – и так плохо, а тут еще не верят, и все шишки снова достаются ему. Ведь если бы Санечек хотя бы раз услышал его и поверил…

– Мавка только что была в реке, – крикнул Петька. – Ее Солька видела. Мавка хотела меня на дно утащить, а Солька не дала. Спроси у нее. И Солька и Тарас – они оба ее видели.

– Жалко, что не дала. Мы бы уже домой ехали.

Дальше Санечек пошел один, а Петька остался сидеть. К нему тут же примчался Горыныч, ткнулся мордой в лицо, требуя ласки, уселся рядом, нагло придавив.

– Но ты же все знаешь, – прошептал Петька, утыкаясь ему в шею. Горыныч языком слизал Петькины слезы. – Ты видел этого змея. И мавку видел. Чего ты молчишь?

Горыныч встряхнулся – рубаха на Петьке была мокрая, бок у собаки тоже намок.

Глава четвертая

Сила подорожника

Петька лежал на кровати и смотрел в окно. Вечерело. В стекло бились комары. Странные они были. Нормальные комары облетали препятствия, а эти шли напролом, словно снаружи их что-то гнало внутрь. Заглянул Витек. Заметил Петьку, сделал шаг назад. Петька повернулся. Витек пятился, словно пытаясь скрыться с глаз, но его все равно было видно.

– Ты чего? – крикнул Петька.

Витек отошел еще дальше, зацепился за стол. Показалось, что ушел. Но вдруг он засопел и выдал:

– Я за подушкой.

– Какой подушкой? – не понял Петька.

– Ну та, что рядом с тобой. Моя.

Петька оглянулся. На их большую кровать кинули три разноцветных подушки. Две достались парням, Витьку в красной, а Петьке в синей наволочке. На оставшейся, серой, отлично помещались Санечек с Леночкой. Витькина выцветше-красная подушка криво свисала с кровати, и около этой кровати не было рюкзака. Его уже забрали. Осталось подушку взять. Значит, переезжает.

– Ты не думай, – крикнул Витек от входной двери. – Я сегодня ходил тебя искать. Чуть в болото не провалился. А еще меня Санька заставил на дерево лезть и кричать оттуда. И я полез. Все руки исцарапал. И если бы у меня были трусы, я бы тебе дал. Но у меня нет.

Петька сгреб подушку, помял в руках.

– Я к дяде Мише ночевать пойду. Он мне в холодной разрешил остаться.

Петька спрыгнул с кровати.

Витек шарахнулся за порог, чуть не навернулся на ступеньке.

– Это может быть заразно! – выкрикнул он. – Солька прибегала, какой-то порошок принесла. Если тебя порошком тем посыпать, ты человеком станешь. Сказала, что проклятье к тебе с Тарука перекинулось. И может дальше пойти. А я не хочу голым просыпаться.

Петька молча швырнул в друга подушкой. Витька принял снаряд, прижал к себе.

– А еще Санька к бабке ихней ходил, – он говорил и не мог остановиться. Желание оправдать себя распирало его изнутри. – Она какая-то совсем глухая. Сказала, что если Санька к ней еще раз придет, она его проклянет. А Солька сказала, что бабка ее из вепсов, она еще и не такое может, и пообещала мне верное средство дать. Говорит, у них за забором дохлая кошка уже месяц лежит. Если ее сжечь и пепел подмешать тебе в чай, то ты вылечишься. И вообще она обещала тебе помочь. Ты ее держись.

Петька молчал. Витек всегда был трусоват. Он и с Петькой-то общался из трусости, боялся быть один, не как все.

– Ты не говорил, что мы поедем к вепсам, – продолжал говорить Витек. – Сказал, на денек. А мы тут застряли, и телефон не работает. Меня мать ругать будет.

Петька почувствовал, что устал. Вот как-то прямо в этот момент. Он попал в совершенно дурацкую ситуацию и ничего сделать не мог. А вокруг люди были настолько талантливы, что делали все только хуже.

– Сказал бы, что к вепсам собрался, я бы не поехал. Кто ж вепсов не знает. – Витек немилосердно проминал бока подушке. – Вепсы всегда колдунами были. Чудью. Они клады чуют за версту. От их взгляда молоко киснет.

Петька поморщился. Если тут что и кисло, так только у него на душе от всех этих рассказов. Не ожидал он, что Витек окажется таким подкованным в вепсских сказаниях. Эдак он мог развернуться на целую лекцию про традиции и обычаи морочного народа. Вырастет, станет Бажовым, великим сказочником. От радостной перспективы Витькиной жизни легче Петьке на душе не стало, и он пошел обратно к кровати.

– Что за порошок? – спросил он уныло.

Витек сунул руку в карман. С него сталось бы вытащить сейчас горсть этого непонятно чего и сдуть в сторону приятеля. Петька попятился. Поймав движение, Витек скрылся.

Петька растянулся на кровати. Посмотрел наверх. Желтоватая бумага на потолке ничего ему не явила. Может, ничего и не было? Может, ему все приснилось? Это просто такая длинная ночь, и она все длится и длится. Бывают же кошмарные сны с продолжением.

Хлопнула входная дверь. Все, сны отменяются. Снова реальность пожаловала.

Реальность проявилась в виде Тарука. Он бодро рассказал, что сразу после драки сапогами Санечек вместе с ним сходил к дому Палаги. Они откатили машину подальше от балки, зашли в дом. Фотографии светловолосой женщины на столе не было. Да и не она это была, не ведьма. Тарасий вспомнил рассказ своей бабки, что ведьма, когда-то жившая в том доме, была низкой, сгорбленной и волос на голове не имела. Всегда ходила в платке.

– Там еще даты стояли, – вяло напомнил Петька. – Кажется, семьдесят третий.

– Нет, это не Палага, – отмахнулся невероятно разговорчивый сегодня Тарук. – Она лет десять назад померла. И лысая.

– А Нойдола это что?

Петька ожидал, что Тарук уйдет от ответа – почему-то он это делал постоянно, но сегодня у него был другой настрой.

– Это деревня, к Питеру ближе. Народу там было тьма. Все больше колдуны. А потом – раз – и захирела. Заводик так был, закрылся, дорога разбилась, болото наступило. Стали люди уезжать. Бросали все и уезжали. И совсем уехали. Никого не осталось. Совсем. Туда сейчас только сталкеры ходят. На велосипедах или пешком. На машине не проехать. Палага была оттуда. Здесь у нее родственник жил.

– И что, у нее правда все потом померли?

– Не знаю, – пожал плечами Тарук и стал ковырять коленку. Ранки закровили.

Петька вспомнил, что у него тоже есть поджившие царапины – на локте и на ноге. На ноге – это он ночью расцарапался, а на локте…

Он вдруг вспомнил, где заработал царапину на локте. Вчера в доме. Точно! Солька была права. Все ходили и ничего, а он, как лось, цеплялся за все углы и царапался.

– А змей на самом деле есть?

Тарук перестал изучать цвет своей крови и выпрямился. Момент разговорчивости закончился.

– Солька говорила, ты специально нас привез, – напомнил Петька.

Тарук попятился.

– Ты подменыш? На их стороне?

Заскрипели доски пола – Тарасий сбежал.

Все сходилось. Тарасия завербовали темные силы, и теперь он таскает этим силам свежую кровь – уговаривает путешественников свернуть в Матвееву Сельгу. Люди приезжают и пропадают. А так как никто заранее сюда не собирался, то тут их не ищут. Ищут в других местах и не находят. А в этих проклятых сельгах и горах растет где-то в репейниках кладбище брошенных автомобилей. Надо походить по округе, поискать. Далеко машину не утащишь. Если только эти машины потом не сдают на металлолом. Точно! Это же отличный бизнес. На этом здесь и живут. То-то дядя Миша даже не удивился их появлению. В дом сразу пустил. Отлаженная схема. И Тарук здесь проводник. Вот пойдет сейчас Витек спать к дяде Мише, а утром его уже не будет. Сожрет его кровать. И только подушка останется. С красной наволочкой.

Петька посмотрел на кровать. Она была взрыта и перекопана и вполне тянула на пасть древнего чудовища. Такая вполне могла сожрать. Из одного одеяла хорошо получалась нижняя губа, из другого – верхняя, подушка – язык. Раз, и нет человека.

Все это так ярко представилось, что Петька слез с кровати. Стоя надежнее. Может, прав Витек, все дело в месте. Кровать виновата. Если лечь спать на полу, все будет хорошо. А завтра домой. И уже больше никуда не заезжать. Вечером можно будет закрыть за собой дверь своей комнаты.

В окне кто-то промелькнул. Петька решил, что это мавка из реки доползла до дома. Чего там умеючи? Раз, раз на руках и тут. Успел испугаться, но это была не мавка. У мелькавшего за окном светлые волосы были прилизаны, а не растрепаны. Это была Солька. Она взмахнула рукой и что-то быстро нарисовала на стекле.

Во дворе тяжело забрехала собака.

Петька на цыпочках выскочил из комнаты. Эх, проследить бы за Солькой, а потом поймать и обо всем расспросить! На мгновение что-то его отвлекло. На столе появилось то, чего раньше там не было. Да и сейчас быть не могло.

Чашка. Белая, фарфоровая, ребристая. С отбитой ручкой.

Петька не очень хорошо помнил, какие у них были чашки, но вроде с отбитыми ручками им не выдавали. Он затормозил, схватил чашку и метнул за дверь.

Раздался звон.

– Это кто же чужим добром кидается?

Голос дяди Миши.

Петька резко сменил направление, побежал обратно, залез под одеяло. Спал, ничего не видел, ничего не знает.

– А ну, иди сюда! – позвал дядя Миша.

Петька еще немного жарко подышал под одеяло. Шевельнулся. Почувствовал, что на ногах сапоги. На крыльце загрохотали шаги. Сейчас дядя Миша увидит, что он лежит в сапогах на кровати, да еще под одеялом, и его точно убьют.

Петька вскочил и, топоча сапогами, выгребся на улицу, виновато посмотрел на хозяина. В руках дядя Миша держал пластиковую шляпу с сеточной маской – вчера Петька принял ее за рыцарский шлем. Но это был никакой не шлем, а полезная штука для работы с пчелами.

– Это ведьмино! – Петька присел, подбирая черепки. – Она мне специально подсунула. Вы посмотрите, посмотрите! Это же не ваше!

Чашка красиво раскололась пополам, оставив с одной части донышко. Подхватил Петька осколки неудачно, порезался. Сахарный слом сразу впитал кровь.

– Ну у тебя, брат, и фантазии, – дядя Миша с недовольством смотрел, как Петька сунул палец в рот. – Такое напридумать! Ведьмино. Да откуда же здесь ведьмы? А ты палец-то не в рот суй, подорожником оберни, быстрее заживет. Ведьмино… Это была любимая Катькина чашка. – И отвечая на испуганный взгляд Петьки, добавил: – Дочка это моя, хозяйка Горыныча. В пятницу приедет.

Катькина? Петька вгляделся в то, что держал. Чашка ему показалась неожиданно меньше, на ней появился рисунок – трое бурых мишек шагали на задних лапах. На одной половинке шли папа и мама медведи, а на другой маленький медвежонок. И ручка здесь была. Ручка особенно расстроила Петьку. Хотя и без нее было понятно – не та чашка.

– Показалось, – буркнул он, оглядываясь в поиске подорожника. – Поначалу это была другая чашка!

– Показалось ему, – пробурчал дядя Миша, отбирая осколки. – Будешь теперь из ладоней пить. Не дам больше чашек. Свалились на мою голову, еще и чашки бьете. Эдак у меня ничего не останется. Бери металлическую кружку у колодца.

В душе у Петьки снова родились подозрения о машинном бизнесе.

– А зачем вам много чашек? Вы же один живете! – спросил он и попытался прищуриться так, как это делали следователи в кино.

– Он еще будет мои чашки считать! – расхохотался дядя Миша и хлопнул Петьку по плечу. – Свои сначала заведи, их и пересчитывай!

– Но к вам же никто не ездит! – не сдавался Петька.

– А тебе-то что? Вы вот приехали.

– А еще? – бесхитростно гнул свою линию Петька.

Дядя Миша внимательно посмотрел на него.

– Знаю я, что ты ночью заблудился. Поэтому и глупости сейчас говоришь. У нас незнакомые легко блудят.

– Я не заблудился, я змея видел, – с обидой крикнул Петька. – С клювом и гребнем на башке.

– С гребнем на башке в лесу – это тетерев. И не гребень это, а брови.

– У него хвост был как у змеи, – не сдавался Петька. – Неужели вы такого раньше не видели?

Дядя Миша вздохнул. Было видно, что ругать Петьку за чашку он больше не будет. И даже, может, другую ему даст.

– Змей у нас тут много. – Дядя Миша сорвал подорожник, потер его рубчатый лист о штанину, помял в руке. – Может, какой с гребнем на башке и есть, не встречал, все породы не знаю. Я только пять лет тут живу, пчелами занимаюсь. Не до рептилий мне. Но я уверен, если что-то видится ночью, то приснилось это. Тарук нарассказывал, тебе и померещилось. – Дядя Миша прижал помятый лист к пальцу Петьки. – Еще, я смотрю, брат у тебя горячий на руку, стращать горазд. Я сам такого могу напридумывать, потом полночи не спишь. У нас же летом ночи нет, так, полусумерки, в них чего только не привидится. Горын пробежал, хвостом махнул – вот тебе и змей о трех головах.

Горыныч тут же нарисовался рядом, попрыгал около лежащего на цепи пса, но тот не стал на него реагировать, только ушами дернул.

От слов, от внимания дяди Миши Петьке стало совсем грустно, он чуть не расплакался. Еще и смех вдалеке раздался, особенно выделялось знакомое подхрюкивание. Из-за кустов вышли весьма довольные Санечек с Леночкой. Санечек через плечо перекинул полотенце, у Леночки были мокрые волосы. Они купались. И никакие мавки никого из них за ноги не хватали. Даже не выползли спросить последние новости. Никто нечисть не видел. Только Петька.

– Я тебе трусы на кровать положу, надень, – проходя мимо бросил Санечек. – А то мать точно за своего не признает!

– Но он же был, – сдавшись, прошептал Петька. – Змей. Я одежду ему кидал, чтобы задержать. Все, как Тарасий говорил.

– Тарасий тот еще болтун, – сказал дядя Миша. – Наслушается от бабки легенд, потом бегает тут ночами, не змея, так еще какую выдру встретит. Ты вот фотографию, говорят, видел, так это наверняка он и подбросил. Скучно ему, развлекается.

Петька готов был от расстройства стукнуться головой о дверь. Ну почему все ему? Вечно он один оказывается виноват в глупых ситуациях. Почему фотографию не заметил Санечек? Он первый в комнату влез. Но нет, она словно для Петьки была положена.

– Ты поешь перед сном получше, – посоветовал дядя Миша, – от этого спится крепче. А завтра выспишься – и домой.

– Ты чего вылез? – крикнул Санечек, выходя на крыльцо.

– Есть хочу, – ответил Петька, сминая подорожник в кулаке. Кровь и правда идти перестала, ранка на удивление быстро подсохла.

Если до этого момента он успокаивал себя, что все-все расскажет маме, что брату не удастся свалить на него задержку в пути, то теперь понял, что рассказывать не будет. Никому и ничего. Все равно не поймут. Вот змей же был, но говори – не говори, не верят. Мало того – ходят туда же, но ничего не видят. Даже если Петька сейчас возьмет брата за руку и поведет на болото, никакое чудовище не появится. У змея как раз в этот момент выходной случится или животом будет маяться. Да какая разница, почему он не выйдет. Просто все бессмысленно.

Петька заметил, что продолжает мять в пальцах подорожник. Листик дал сок, от ладоней теперь приторно-горько пахло. Засмущавшись, Петька выбросил изжеванный листок.

– Я там кое-что приготовил, пойдемте, – позвал дядя Миша. – Завтра в поселке будете, тогда уж купите чего. Хлеб кончается. И чай с чашками.

Санечек с пониманием развел руками и, приобняв Леночку, пошел за дядей Мишей.

В Матвеевой Сельге не было не только телефонной связи, но и света. Идущие когда-то сюда провода оборвались, поэтому жизнь деревни шла от солнца – пока было светло, народ еще копошился, в сумерках все замирало. Комариный вечер мягко опустился на дома. От болота потянуло сыростью. Она чувствовалась голыми коленками, хотя сверху еще давила летняя духота. Скребя сапогами по земле, Петька шел к большому дому, представляя, что бы делали на его месте другие, встреть они змея. Например, Витек? Тот бы сразу стал так орать, что все кикиморы в округе оглохли бы. Или Санечек? Он, наверное, тоже испугался бы. А Леночка?

Петька остановился в дверном проеме. Ноги, уставшие за день в тяжелых сапогах, гудели. Выданные Санечком трусы больше походили на шорты. Петьке пришлось вытягивать резинку и подвязывать, чтобы не спадали.

В большом доме дяди Миши было всего две комнаты. От порога тянулась длинная просторная кухня. Начиналась она справа от печки. На входящего напирал белый бок дымохода, потом тянулся низкий приступок плиты. Слева в углу был рукомойник, за ним вдоль стены лавка с ведрами под воду, а дальше два одинаковых серванта – невысоких шкафа со стеклянными дверцами сверху, нишей, выдвижными полками под вилки с ножами и тумбой с плохо закрывающимися сплошными дверцами. Из одной такой тумбы дядя Миша доставал хлеб и сгущенку. Наверху за прозрачными дверцами теснились ряды чашек. Много-много чашек. И ни одной одинаковой. Для разных гостей. Для многих разных гостей. Может, дядя Миша чашки сохраняет на память, не дает другим? Поэтому его так расстроила разбитая чашка. Она была закреплена за Петькой. Была его памятным знаком.

– Дам я тебе чашку, дам, не смотри на них так, – усмехнулся дядя Миша. – Тут чашек много не потому, что их много, а потому, что их никто специально не бьет.

– Это хорошо, что он эту чашку не съел, – веселился Санечек, которому в двух словах рассказали историю с черепками. – Он у нас однажды сожрал упаковку свечей. Торт ему на день рождения делали, зажгли свечки. Этот балбес и решил, что огоньки внутри свечей живут. Стал их жрать. На пятой веревкой подавился.

Петька старательно ел гречку. Засовывал в рот по полной ложке, подпихивал хлебом, работал челюстями, проглатывал. Если бы Санечек в ту ночь оказался на болоте и увидел змея, он бы струхнул. Стал плакать и звать маму. А тут бы Петька появился. Весь в огненном сиянии и в сапогах. Он бы сказал брату, что не плакать надо, а действовать – бежать, сбрасывая одежду, чтобы отвлечь гадину.

– А вот еще случай был, – под общий хохот рассказывал Санечек. – Петька не знал, что такое урчит в туалете. Решил, что это туалетный демон и его можно победить. Стал всякое бросать в унитаз. Даже дневник свой туда бросил. Начался засор, и туалетный демон явился во всей красе.

Петька полил кашу маслом, помешал. И вот когда Санечек бы пришел домой исцарапанный, грязный и голый, Петька бы опять ему явился и прикрыл бы своим красным сияющим плащом. А змея, все еще летящего за братом, разрубил бы мечом.

– А в другой раз он бандитов ловил, – резвился Санечек. – Выглядел в окно, что один человек в одно и то же время стоит на углу улицы. Полчаса стоит, а потом уходит. Петька стал следить за ним. Ходил по пятам, в магазине замечал, что он покупал. Человек в полицию пожаловался. К нам пришел участковый, хотел Петьку на учет в детскую комнату полиции поставить. Еле отмазали.

Каша остыла, масло сделало ее еще более невкусной. Витек сидел напротив, мял хлеб. Крошки рассыпались по деревянному столу, западали в трещины между досок столешницы. А вот Витька́ спасать Петька не стал бы. Пускай сам выкручивается, орет, бегает по болоту. Спасать его не придется. Мавки таких точно не топят. Змей пролетит мимо, не заметит. Вспомнился сумасшедший красный глаз с бегающей точкой зрачка. И как змей клюнул. Хорошо, что промахнулся.

Петька еще немного помешал кашу и сунул ложку в рот. Было противно, но он все равно проглотил, подпихнул хлебом. Когда мама крутила мясо для котлет, под конец всегда добавляла хлеба, чтобы очистить нож винта.

В темноте у двери что-то пошевелилось. Петька от ужаса вдохнул и тут же подавился крупинкой. Закашлялся, с трудом ловя ртом воздух. Леночка участливо постучала ему по спине. Санечек усмехнулся, обреченно покачав головой. Нет, не отправит Петька Леночку на болото. Пускай дома сидит. А вот Санечка спасать не будет. Походит немного голым, узнает, каково сегодня было Петьке. Может, перестанет так противно ухмыляться.

От печки бесшумно отделилась тонкая фигурка Тарасия.

– А! Тарук! Заходи! – позвал дядя Миша. – Солька с тобой?

– Она с бабкой крупу перебирает, – мрачно сообщил Тарасий, жадно глядя на стол.

Стол находился напротив входа под окном, так что каждый сидящий за ним мог сразу увидеть того, кто заходил в дом. Ну и заходящий сразу видел, кто сидит за столом и что на этом столе лежит.

– Какую крупу? – Дядя Миша подвинулся на лавке, давая гостю сесть, потянулся за хлебом, положил на него щедрый кусок сала.

– Мать в прошлый раз мешок привезла, а там плевел много. Перебирать нужно.

– Так ведь темно, – удивилась терпеливая Леночка.

Тарасий дернул плечом, мол, это не проблема, словно изба у них имела персональное яркое освещение.

Петька почесал бровь, почувствовал горький запах подорожника. У него родилось подозрение, что все наоборот. Не его заколдовали и теперь таскают по всем русским народным сказкам с лешими и упырями. Это все тут заколдованные и только он один нормальный. Чего они там в сумерках перебирают? Вызвали тетеревов, и те выклевывают черные зернышки среди белого риса?

Витька подавился хлебом и закашлялся.

Тарасий съел бутерброд, поводил пальцем по щели между досками столешницы, пнул Петьку под столом ногой и кивнул на дверь. Петька поднялся.

– Так, куда? – тут же отреагировал на движение брата Санечек.

– Зубы чистить, – буркнул Петька.

– От дома ни на шаг!

Петька кивнул, хотя в темноте комнаты вряд ли это кто-то увидел, и побрел к выходу. Влетел руками в висящую на стене одежду, сорвал тулуп, вызвав радостный гогот Санечка. Тулуп тяжело лег на голову. Петька под ним забарахтался, попал пальцами то ли в рукав, то ли в карман. Выбравшись на свободу, забыл, в какую сторону шел, сделал шаг, стукнулся о стену. Почувствовал рядом движение, потянулся за ним. Тарасий без заминок прошел в дверь. Расстраиваться Петька не стал, решил, что будет это делать уже дома.

На улице было не так темно, как в избе. Волглые сумерки смазали цвета, сделав все серо-зеленым. Дневной жар растворился во влажном дыхания близкой реки.

Они уже какое-то время стояли на крыльце, но Тарасий все не начинал говорить, зачем вытащил их на улицу.

– А чего тебя все Таруком зовут, а не Тарасом? – спросил Петька.

Сосед молчал, смотрел в сторону кустов, где ничего не было. Но потом это ничего сгустилось, ожило, задышало, мотнуло длинной шерстью, превратившись в Горыныча. Пес сначала ткнулся в ладони Тарасию, потом скакнул к Петьке. Что-то зверю у него не понравилось, и он лег около Тарасия, придавив его ноги.

– Это от бабки, – произнес вдруг Тарасий, когда Петька уже перестал ждать ответа. – Раньше у вепсов всех Тарасов Таруками звали.

– А Солька это как по-нашему?

– Ленка, – вздохнул Тарасий.

– И как ты с ней живешь?

– Нормально. Это она последнее время такая. А до этого ничего была.

Петька почесал укушенное плечо.

– Слушай, а как должен выглядеть подменыш? Ну если твоя сестра уверена, что тебя подменили, то это должно как-то проявляться? Ты летаешь? Читаешь мысли на расстоянии? Сквозь стены ходишь? А сам ты настоящий тогда где? В могиле?

– Врет она все. – Тарасий пнул Горыныча, заставляя подняться. – Я просто заблудился. И ты заблудился.

– А как же змей? Сам говорил – летучий.

Тарасий вяло побрел к своему дому.

– Он летел! – Петька пошел за ним.

– Ну, летел, – передернул Тарасий. – Так не съел же.

– А если бы съел?

– Он не может.

– Почему?

– Старый.

– Ну и что – старый. А кинулся как молодой.

– Не может, – повторил Тарасий, не оборачиваясь.

Петька смотрел ему в спину.

– Почему вы его не убьете? – спросил он. – И мавку эту? Какой-нибудь святой водой полили бы, она бы и растворилась.

Тарук уходил.

– Вы их защищаете! – сообразил Петька.

Тарук лениво переставлял ноги, но Петька его все равно не догонял.

– Или это ваш местный аттракцион? Специально всё, да? Завез нас сюда, чтобы тебе скучно не было?

– Никто тебя на болото не звал. Сам пошел.

На мгновение Петьке показалось, что голос раздается сбоку. Что Тарук остановился. Он вгляделся в сумерки, в движущуюся перед ним спину, прибавил ходу. Сапоги словно налились тяжестью, натертые голые пятки горели.

– Живут тут и ладно, никому не мешают, – раздалось у Петьки в голове.

Спина была все на том же расстоянии. Петька остановился. Спина как будто бы тоже остановилась.

– Своих изведешь, сюда чужие явятся, – не утихал голос. – С ними еще разбираться.

Тарук не поворачивался. Стоял.

В лицо Петьки дыхнуло сыростью. Он вдруг разглядел, куда они направлялись, и попятился. Тарук шел не домой. Он вел его к речке, а может, и прямиком на болото.

Послышался легкий смех. Вспомнилось: «Мальчик, иди сюда. Не бойся».

Мавка. Она. Сидит на мостках, ждет.

Петька отступил, не отводя взгляда от Тарука.

– Так они могут сюда таких же гадов привести, – растягивая слова, чтобы успеть подальше отойти, заговорил он. Казалось, что пока они говорят, ничего плохого не случится. – Или детей родят.

– Змей старый. Никого он не родит. – Тарук стал поворачиваться.

Петьке вдруг захотелось почесать укушенную коленку. Сегодня комары были не такие злые, видать, привыкли к пришлым, успокоились. Но вот сейчас один укусил. И, главное, зло так.

Шевельнул рукой, услышал запах подорожника. Накрыл жуткий страх. Вот-вот он должен был увидеть огромные белесые глаза, растрепанные волосы, распахнутый в крике рот с острыми зубами.

Залаял Горыныч. Петька вздрогнул. Пес налетел, ударил в спину, уронил. Петька выкатился из сапог. Горыныч проскакал мимо, вернулся. Бешеные мурашки носились у Петьки по рукам и ногам, он слабо чувствовал свое тело. Горыныч потыкался в его безвольные плечи и спину и ускакал.

– Это кто тут носится? – крикнул вышедший на крыльцо дядя Миша. – Горыныч? Вот ведь назвали дурака! Шумный как три змея. Молчи, не мешай людям отдыхать.

– Так, зубы почистил? – спросил появившийся следом Санечек.

Петька вяло кивнул. Увел его призрачный Тарук недалеко – до тропы. Где-то там, в траве, призрак и растворился.

– Тогда спать, – приказал Санечек. – И только попробуй мне исчезнуть!

Санечек показал кулак. Петька загрустил. Он и сам был рад не исчезать, но теперь становилось понятно, что зависеть это будет не от него.

Он побрел к дому, прислушиваясь к себе. В животе тяжело перекатывалась каша. Если Солька права и на болоте ночью его подменили, то должно это как-то чувствоваться. Что происходит при подмене? Как там в сказке-то? Забрали мальчика, а вместо него подложили деревяшку, буратину бесчувственную? Значит, он настоящий должен быть где-то там, не здесь. Среди упырей и леших. Но он не там, а тут. Значит, в прошлую ночь ничего не получилось, сорвалась подмена. Они на эту ночь настраиваются. Сидят сейчас где-нибудь на болоте все эти злыдни с каменюками и чурбачками, ждут, чтобы Петьку стащить, вместо него деревяшку бросить.

Петька на всякий случай ощупал себя. Все было на месте. Это был он. И волосы его, и плечи, и колени – он узнает. Врет Солька, никакой подмены никто не совершал. Заблудился, и все. Под руками его тело, в голове его мысли. Он помотал этой самой головой и решил, что надо бы у Сольки выведать, как подменыши выглядят. Как Тарасий? Обмороженными? Тогда это точно не про него. Но говорить с Солькой было, конечно, боязно. Не любил он девчонок. Были они какие-то… на людей не похожи. От них лучше подальше. И встреча на реке подтверждала – подальше самое верное решение.

Петька шагнул, но шаг не получился. Нога уперлась в теплый мохнатый бок. Горыныч взвизгнул, Петька упал. Падучий он стал. Это все из-за сапог. Ему в них неудобно. Вот были бы у него кеды. Загрустил. Где теперь его кеды…

– А знаешь, – произнес Санечек, широко улыбаясь своей мягкой улыбкой (ямочки, складочки – все при нем), – я только сейчас понял: раз подменили, я могу тебя и здесь бросить. Чего таскать с собой подменыша? Это ты нам кажешься человеком, а на деле – камень или коряга какая. Глаза отводишь. Вот и на ногах не стоишь. Чего с тобой возиться? Возьмем с собой, ты в каменюку превратишься. А оставим, ты у порога и ляжешь булыжником. Уже, вон, прикладываешься. Ложись. Может, кому для чего сгодишься. А как настоящий Петька вернется, пусть даст знать, я за ним приеду.

– Сам здесь оставайся, – огрызнулся Петька. Он ползал по земле, ища в темноте разлетевшиеся сапоги. – А я домой поеду и все маме скажу.

Санечек равнодушно смотрел на возню брата.

– И вообще тебя еще при рождении подменили, – вздохнул он. – Мама обещала мне велосипед, а принесла из роддома тебя. Может, ты все-таки велосипед?

Петька всхлипнул. Санечек никогда к нему не питал нежных чувств. Это знали все. И только мама считала, что братья крепко любят друг друга. Просто Санечек этого еще не понял, но вскоре поймет, поэтому постоянно подсовывала ему младшего брата.

Рядом с Петькой присела Леночка, подложила ему под руку сапог.

– Ну что ты? – погладила она его по плечу.

От этой жалости стало только хуже. Петька дернулся, развернулся сесть, задел подкатившего к нему за лаской Горыныча. Слезы сами потекли из глаз. Ну почему горести только ему? Почему не всем? В носу замокрело, стало нечем дышать. Петька провел кулаком по лицу, шмыгнул, прогоняя сопли. Уговорили. Он будет спать. Всю ночь. Наелся, а теперь сон. Утром посмотрим, кого тут подменили.

Глава пятая

Смерть буратино

В животе урчало, тяжесть из желудка подкатывала под горло. Петька сел. Откашлялся. Комок из горла свалился вниз. В животе резануло. Петька сполз с кровати. Дышалось мелко и часто.

Соврал дядя Миша, от сытости никакого счастья не привалило, только горести. Петька успел уснуть и сколько-то проспал. Но теперь ему надо было бежать во двор. А именно туда идти и не стоило. Может, до утра дотерпит?

Он снова прислушался к себе. Короткое затишье разлилось по телу напряженной волной – боль еще помнилась, организм готов был ее встретить. Точно потерпит. Лег на бок, и его тут же накрыло. Резкая боль поднялась от живота к желудку. В горле защекотало. Петька рванул к выходу, впопыхах вместо своих сапог влез в кроссовки брата. На пороге оглянулся – не разбудил ли Санечка. Из-под его руки на него смотрела Леночка. Равнодушным остановившимся взглядом. Во рту стало кисло. Петька вывалился в прохладу двора. Здесь как-то сразу отпустило. Присел на ступеньку, чувствуя, как дрожат колени. Лбу стало прохладно. Провел по нему рукой. Надо же – вспотел.

Двор был погружен в полусумрак – то ли солнце село, то ли вот-вот встанет. Стлался легкий туман. Стоял абсолютно мертвый час без движений и звуков. Петька просто сидел и смотрел, наслаждаясь покоем. Даже задремал слегка. Ему все казалось, что туман наплывает, окутывает руки, заворачивает голову в мягкое полотенце.

Рука дернулась. Он с трудом открыл глаза. Все же задремал. Туман сместился к кустам и к реке. Все пространство межу домами стало предельно ясным, словно его осветило солнце. И от этой ясности в Петькиной душе родились нехорошие мысли, предчувствие, словно он сейчас окажется свидетелем чего-то нехорошего. Словно наступил особый час, когда психи оживляются, самоубийцы сигают из окон, а убийцы покрепче сжимают в кулаке острый нож. От представленных картинок Петьку передернуло. Эк у него фантазия разыгралась. Еще тут поживет, начнет фанфики ужастиков придумывать.

Нужно было умыться и идти спать. Если сейчас Санечек увидит, что брата в кровати нет, его утром точно ждет смерть медленная и неприятная, похуже, чем от укуса зме́я.

Вокруг дома стояло несколько бочек с водой – она натекала туда с крыши во время дождя. Он сунулся к одной бочке, к другой – дождя давно не было, бочки оказались пусты. Пока метался, нашел ведро. Оно стояло около крыльца большого дома и призывно поблескивало водой. Петька склонился, принюхался. Жидкость пахла холодным камнем и травой. Было в этом что-то летнее и безопасное. Петька потянулся рукой. Из глубины ведра на него надвинулось лицо, клацнули острые зубы. От неожиданности Петька хлопнул раскрытой ладонью по поверхности. По воде пошла рябь, лицо исчезло.

Трясущейся рукой умылся. Почувствовал горький запах подорожника. Подержал ладонь перед носом, ощущая, как вместе с запахом по телу расходится спокойствие, как утекает страх. «Подорожник возьми, он помогает», – вспомнились слова дяди Миши. Поискал вокруг, нашел, сорвал, растер в пальцах и стал водить измочаленным листком по щекам и лбу. Пускай теперь уже от всего помогает, не только от порезов. Рядом чихнули. Петька подпрыгнул, опрокидывая ведро.

За спиной сидел Горыныч и мел хвостом землю. У его лап лежала темная веревка. Когда Петька понял, что это, сначала похолодел, а потом похлопал безвольной рукой по подставленной морде.

– Ага, молодец, – прошептал он.

Это была дохлая гадюка.

Горыныч от ласки заскулил, брякнулся на спину, требуя ласку. Чесать ему брюхо Петька не стал. Тишина настораживала. Так и казалось, что вот сейчас трава зашуршит и покажется голова змея с распахнутым клювом. Что из веток дерева выглянет мавка. Захотелось пройтись. Дойти до речки или даже до болота. Чтобы показать им всем, что не боится. Никого не боится. И Санечка в первую очередь.

Встал. Горыныч недовольно взвизгнул. Петька словно очнулся. Вспомнил про подорожник, потер в пальцах. Горький запах прояснил голову, идти на речку расхотелось.

Горыныч сорвался с места и умчался в кусты. Зашуршал там чем-то, зачавкал. Зачавкали и за спиной. Тянулся какой-то бесконечный час оборотня – одно превращалось в другое.

Петька стоял около крыльца большого дома, смотрел на опрокинутое ведро, на влажную траву и слушал чавканье. Оно доносилось из дома. Дверь его была гостеприимно приоткрыта. Кто-нибудь мог легко туда залезть. Курица или две. Петька представил, кто может так чавкать. Горыныч, но он в другой стороне. Сторожевой пес, но он на цепи, и цепь так далеко не дотянется. Куриц он сразу отмел – они не чавкали. Хотя если напрячь воображение, то почему бы и нет. Сидят там такие, нога на ногу, откусывают прямо от батона и чавкают.

Петька сделал шаг к крыльцу.

Но с другой стороны, это мог быть и дядя Миша. Проснулся среди ночи, решил перекусить и опять же прямо от батона, сидя нога на ногу. Картинка была настолько невозможная, что Петька поднялся по ступенькам. Толкнул дверь. От входа несколько ступенек вели вверх, к кухне. Отсюда уже был виден длинный стол с лавками по бокам. На столе кто-то сидел. Петька сначала принял сидящего за кошку – шерстяной клубок – и успел удивиться: за два дня он видел только собак и ни одной кошки. Но у этого клубка были совершенно не кошачьи длинные и тонкие лапы. Одной лапой он ковырял в щели между досками столешницы.

Неожиданная догадка заставила споткнуться. Существо повернулось. У него оказалось круглое светлое очень морщинистое лицо с крючковатым носом и узким безгубым ртом. В щель рта был засунут длинный тощий палец. Увидев Петьку, существо взвизгнуло и прыгнуло на него. От ужаса Петька застыл на месте. Уже в полете существо чуть сместилось и юркнуло к печке. Громыхнули сложенные у дверцы дрова. Дом погрузился в тишину.

Петька осторожно сглотнул. Стол все так же был мягко залит сумрачным светом. Просто стол. И никого на этом столе не было.

Стараясь ступать бесшумно, Петька сделал шаг назад, прикрыл за собой дверь, пошел к своей пристройке. Спать, спать, спать. Это просто время такое, неудачное. Когда нечисть выбирается, идет обедать, разминает крылья, разевает клювы, потягивает лапы. В такой мертвый час нормальные люди спят, самым глубоким, самым непробудным сном. А когда просыпаются, ничего уже нет, все гады попрятались в норы, до следующего часа оборотня.

Звякнула цепь. Постоянно спящий и ни на что не реагирующий сторожевой пес сидел и смотрел. Петька поежился. Днем пес вел себя так тихо, что про него постоянно забывалось. А вот теперь это оказалась огромная лохматая зверюга со злобно блестящими темными глазами.

Петька замер, не сразу сообразив, что пес на цепи и, если кинется, не достанет. Пес смотрел не на него – незнакомца, без спросу вошедшего в дом хозяина, – а мимо. От нетерпения перебирал лапами, чуть подвякивал, щелкая челюстью. Умный, помнил про цепь, не рвался и не лаял.

Зрелище было завораживающее: Петька какое-то время с восторгом смотрел на пса. Он всегда хотел иметь собаку. Вот такую красивую, сильную, бесстрашную. Они бы никогда не расставались, ходили бы вместе по улицам, и все вокруг расступались бы. Но Санечек был против, утверждая, что одно домашнее животное у них уже есть. И выразительно смотрел на младшего брата. После таких разговоров Петьке еще больше хотелось собаку. Собаку, которой у него никогда не будет.

Пес взвизгнул, дернул головой, брякнув цепью. Петька отмер, проследил за его взглядом. Вдоль забора соседского дома двигалась светлая фигура. В сумерках и на таком расстоянии он бы ее не узнал, но по спине явно змеилась коса – это была Солька. Она среди ночи зачем-то от дома шла к реке, опиралась на палку. На голове у нее было что-то темное, похожее на повязку. Может, колпак? Сзади кисточка болталась.

Кулаки сжались сами собой. Ах ты, ведьма болотная, кукушка драная, мочалка изжеванная. Брат у нее подменыш, а сама? Сама в лес по ночам бегает. Уж не змея ли прикармливать? Ну сейчас ее Петька поймает на месте преступления, схватит за косу и заставит все объяснить. И не просто объяснить, а все исправить – и чтобы машина завелась, и чтобы Тарасия больше никто не бил, и чтобы Петьке разное не мерещилось.

Петька на мгновение обрадовался, что все его проблемы могут вот прямо сейчас и разрешиться. И бояться больше ничего не надо будет, они очень скоро поедут домой.

Пес от нетерпения взвизгнул. Петька кивнул, мысленно обещая собаке во всем разобраться, и пошел за Солькой. За спиной еле слышно звякнула цепь – пес лег.

Идти тихо не получалось. Кроссовки на несколько размеров больше соскакивали с ноги и хлопали пятками. Останавливаться перешнуровывать не было времени – Солька могла исчезнуть.

Петька продрался сквозь острую траву – икры, казалось, уже стали не чувствительны к порезам, – привстал на цыпочки. В темноте – а тут неподалеку от воды стало неожиданно холодно и темно – мелькнула светлая голова. Он нырнул в траву и ледоколом стал прокладывать себе дорогу к реке. Шуршал, наверное, немилосердно, но от страха у него так стучало в ушах, что слышен был только бешеный ток крови.

Под ногами хлюпнуло. Кроссовка черпанула через край – незаметно для себя он вышел к реке. От мысли, что брат его теперь точно убьет, Петьку отвлекло воспоминание о холодных руках, днем вцепившихся в лодыжки.

Заминая непокорную жесткую траву, он выгребся на сухое место, прокрался к пляжу. Сольки здесь уже не было. Пойти она, конечно, могла в любую сторону. Но если не встретилась сейчас Петьке, не вернулась назад (зачем тогда вообще выходила?), не нырнула в речку (возможно, но был бы шум), то пошла она по берегу вправо. Туда, где был лес и болото. Хорошее такое болото, населенное милыми тварюшками с ядовитыми зубами и такими сильными руками, что могли запросто утянуть в трясину. Короче, самое гостеприимное место. Туда в самый раз ночью ходить. Вот как бессонница накроет, час оборотня подопрет, так сразу к болоту иди. Крепкий сон потом тебе гарантирован. Крепкий и вечный.

Петька постоял на берегу, пошевелил пальцами в промокшем башмаке. Ощущения были странные – одна нога теплая и сухая, другая мокрая и холодная. Получалось раздвоение. Словно это и правда был не он. А вернее – не совсем он. Он, но наполовину. Ну а раз наполовину, то терять ему нечего. Другая половина, если что, спасется.

Одернул на себе рубашку, пробежал открытое пространство. Начались деревья. Петька присел у тощей осинки, продышался, постарался что-нибудь услышать – шаги, негромкий разговор, плеск. Ничего не услышал.

Тихо, до омерзения тихо. И совершенно не понятно, куда идти.

Петька заметил подорожник, дернул лист. Из ножки долго тянулось белое сухожилие. Раздался неприятный щелчок. Лист оторвался. В воздухе разлился горький запах. Ничего не поменялось. Тишина была тишиной. Никакого морока не было. Все происходило на самом деле.

Пошел дальше. Лес. Самый обыкновенный. Деревья, кусты, трава, поваленные стволы, через которые надо было перелезать. Под ногами немилосердно шуршало и щелкало. Чем глубже в лес Петька уходил, тем больше понимал, что зря все это делает. Солька уже сидит где-нибудь со змеем на болоте, телевизор смотрит. Или развлекается хождением по воде, яко посуху. Не такой он следопыт, чтобы не упустить местную, легко читающую это место.

Кстати, о лесе. В какой-то момент он как будто изменился, стал светлее и реже, а сами деревья вдруг стали изгибаться в разные стороны. Словно тут постоянно резвился ветер – то в одну сторону заставлял гнуться елки, то в другую. Стволы двоились, троились и переплетались. Дурацкий лес. Петька впервые такой видел. Или не впервые, но прошлый раз он прочно забыл.

Остановился у куста, выдохнул. Зря пошел, стопудово зря. Будь он президентом, пригнал бы сюда целый отряд вертолетов. Они бы посбрасывали на этот лес тучу бомб, и от него ничего бы не осталось. Или запустил бы сюда толпу туристов. Они порубили бы все эти деревья на колышки, развели бы много костров, несколько дней шумели и пели песни, выгоняя всякую нечисть с их лежек. А еще хорошо бы было пустить тут асфальтоукладчик. Петька видел – они легко проходят, где нужно. Впереди будет ехать самосвал с битумом, следом машина с асфальтом, а потом уже каток. Туда-сюда пройдут, и никакого леса. И не надо тут леса. Пусть будет ровная площадка. Чтобы машины парковать можно было.

Петька зашагал дальше, злясь, что никогда не бывает так, как ему хочется. Все всегда наперекосяк, все неправильно.

Заметил просвет. Спрятался за сосну. Выглянул. Неподалеку на пне сидела Солька, уперев подбородок в кулак. Ждала. Близко, ее хорошо можно было рассмотреть. На голове не колпак, а цветная повязка с крупным рисунком, над переносицей и висками болтались кругляшки. Ни черта она не спала – хотя версия с лунатизмом Петьку до последнего момента грела, – а нарядилась перед походом, подготовилась, пирогов напекла. Около ее ног что-то лежало. Петька не мог разглядеть со своего места. Как будто бы камень. Или чурбак какой. Будущий буратино. Или бывший. Петька сделал шаг из своего укрытия. Под ногой звонко хрустнула хворостина. Солька резко вскинулась. Увидела Петьку и равнодушно отвела глаза. Стала смотреть выше. Петька осторожно поднял ногу. Опять щелкнуло. Он посмотрел вниз. Что это такое он опять задел, что щелкает? Но звук шел не снизу, а сверху.

Щелчки и постукивания продолжились и без его движений. На голову посыпался мусор. Петька глянул наверх и обомлел – с елки обрушивался змей. Он падал, сбивая ветки. Те ломались с нехорошим сухим треском.

Клюв, толщиной с руку, распахнут. Красный гребень распушил, налил кровью надбровные дуги.

От ужаса Петька замер, открыв рот. На нем была единственная рубаха с трусами. И это все, что он мог бросить змею.

Удары о ветки чуть притормаживали падение змея, но он все равно приближался.

Сначала заклюет до смерти, а потом будет жрать, вырывая куски. Выпьет глаза, выдернет язык. От собственных фантазий у Петьки закружилась голова. Змей уже был так близко, что хорошо просматривался грязный клюв.

В следующую секунду Петька почувствовал, что падает. Падает плашмя. Хотел отступить, но кроссовка за что-то зацепилась, и Петька без задержки выскочил из нее. Взлетели грязные ноги.

Надо было срывать рубаху и бежать. И пусть Санечек умрет от хохота, увидев опять голого брата – остаться бы живым.

Петька подтянул к животу ноги, собираясь перевернуться на бок и встать. Змей тюкнулся в землю как раз в то место, где только что была пятка. Выровнялся, зыркнул глазом.

Петька перестал дышать. Он по-разному представлял свою смерть, но там точно не предусматривалось варианта быть заклеванным лесным змеем-петухом.

Тот водил башкой туда-сюда. Петька видел его сумасшедший дергающийся зрачок. И этот зрачок ни на чем не останавливался, словно не мог выбрать точку приложения ярости. Петька осторожно выпустил воздух из легких, еще раз вдохнул, провел рукой вдоль бока. Нащупал шишку. Бросил. Змей дернулся на звук, отлетел и снова завис, нервно водя головой.

Петька осторожно перекатился на бок. Змей метнулся к нему, глухо заклекотав, цапнул пустоту. Выдал удивленное «ко?». Снова повел башкой. В стороне щелкнуло. Змей нырнул за сосну. Сверху посыпалась труха. Тварюга взбиралась, готовясь к новому прыжку. Чем выше змей залезал – а его обвивавший ствол хвост становился менее заметным, – тем ярче Петька представлял, как его заглатывают в один прием. Разевают пасть, падают на макушку, и он пропадает в бездонной глотке.

В тихом лесу опять что-то щелкнуло, словно сегодня был праздник у щелкунов-идиотов. Змей рухнул. Петька даже не стал двигаться.

Змей вошел в землю рядом с его головой, вздернул башку и устремился прочь, не отряхнув клюв от земли. Он улетал, подруливая хвостом. Петька приподнялся. Он не понял, почему его не укусили. И даже стало немного обидно – быть съеденным змеем выглядело лучше, чем всю жизнь терпеть издевательства брата. Или он должен был умереть от страха?

Петька вспомнил про Сольку и вскочил. На пне ее уже не было. Но именно над этим местом змей повисел, словно принюхивался, покрутился над темным предметом, принесенным этой сумасшедшей – наверное, все-таки камень, – свернулся над ним спиралью. Петька потянулся за кроссовками. Змей вдруг повернулся, и Петька решил не рисковать, пополз прочь на четвереньках. Спрятался за кустом. Отдышался.

Он чувствовал себя трижды глупым. Пошел за Солькой, думал, что она его не заметит. Конечно, заметила. Сразу. Он еще хотел ее поймать на месте преступления, уличить во вранье. Да она специально его сюда привела. Чтобы змею в пасть бросить.

Щелкнуло.

Петька вгляделся сквозь ветки. Вроде бы никого. Проверил макушки деревьев. Нет, лучше еще немного подождать. Пускай змей подальше уберется. Ему торопиться некуда. А Солька… Ну ее эту девчонку. От нее сплошные неприятности. Если сегодня удастся уехать, то про нее можно и забыть. Зря в лес ходил. Ничего не узнал. Не стала Солька у него на глазах со змеем общаться.

Когда Петька вышел к пляжу, солнце поднялось над деревьями. Шел он тяжело – босые ноги опять были разбиты в кровь. Поначалу он еще пытался подвязывать листья, накручивал на стопу траву, но все это совершенно не защищало. Вдоль пляжа идти было удобней, но он не торопился. Судя по звукам, в доме уже проснулись. Петька решил незаметно подкрасться и сделать вид, что просто ходил умываться. Он прошел вдоль берега, влез в траву и стал красться сквозь нее. Если выйти через яблоневый сад, все еще может обойдется.

На крыльце босиком стоял Санечек и смотрел четко туда, где за травой прятался брат. Перед мысленным взором Петьки тут же всплыла картинка его могильного холмика, надгробия с выбитой на ней картинкой кроссовок и надписью «Санечек не простил».

– Нет, ну он издевается! – крикнул Санечек, как только Петька показался из-за травы. – Кроссовки мои где?

Петька почесал расцарапанную икру. Примчался жизнерадостный Горыныч.

– Я… – начал Петька, – это…

Он так устал идти, так боялся, что опять не выберется, что теперь навсегда останется в этом чертовом лесу, что убедительного объяснения придумать не успел.

– Не брал я твои кроссовки, – буркнул он.

– Что ты там опять делал, убогий? – Оправдания Санечку были не нужны. Он уже все понял. – Тебе что было сказано? Сидеть! Дома! Что из этих двух слов тебе не понятно? Первое или второе? Все-таки тебя надо было связать.

Петька молчал, глядя в сторону подозрительно притихшего соседского дома. Спят или подглядывают? Или вчерашнее перебирание крупы, а потом прогулки под луной сильно всех там утомили. Было обидно. Вот прямо до слез. Он не чувствовал себя виноватым. Он и не был виноват.

– Меня Солька увела, – крикнул Петька. Слезы закипали у переносицы. – Она ночью в лес пошла, я хотел проследить.

– Проследил? – Санечек был мрачен. Он потянулся, достал из-за двери сапоги и поставил перед собой. – Кроссовки мои где?

Кроссовки были там, но говорить этого не стоило, Петька это понимал. Поэтому молчал.

– А я-то надеялся на тебя, – протянул Санечек, рассматривая сапоги. – Думал, сам поймешь, что ночью топиться лучше, чем днем.

– Чего это я должен топиться? – буркнул Петька. В пятке неприятно дергало.

– А что тебе еще остается? – Санечек влез в сапоги и притопнул, удобней устраивая ногу.

На крыльцо выскочила Леночка, качнулась за Санечкиным плечом, ахнула, но брат удержал ее, не давая подойти, пожалеть.

– Хорошо, что в одежде, – презрительно уронил он, спускаясь с крыльца.

Петька дошел до каморки. Здесь приятно пахло сгоревшей спиралью, прогретым трухлявым деревом. Бухнулся лицом на подушку и подумал, что Санечек прав. Сейчас ему самое время умереть.

Зажмурился, задержал дыхание и услышал, как буркает желудок – он требовал положенного утром завтрака. Это было предательство. Мало того, что именно он выгнал Петьку ночью на улицу, так теперь не дает умереть спокойно.

Позавтракали бутербродами. Холодильник у дяди Миши был, но в нем ничего не хранили – света все равно не было. Поэтому ни масла, ни колбасы, зато много яиц. Их дядя Миша сварил, порезал и раскидал на хлеб, полив кетчупом. Бутерброды он разложил на столе, щедро рассыпав крошки, и все спокойно брали, мало заботясь о такой важной в городе чистоте. Петька смотрел на стол, вспоминая ночное видение. Провел пальцем по щели между досками. Они были чисты, хотя вчера Витек от души заполнял их хлебным крошевом. Вспомнился странный пушистый зверь, его белесая морда, провал рта без губ. Сунутый в этот провал палец. Может, ночной черт за крошками приходил? Естественный круговорот – днем едят, сыплют крошки, ночью едят – крошки подбирают. Днем собирают камни, ночью таскают их в лес.

Петька потряс головой. Вот ведь бред-то какой! Это значит, можно допустить, что вот так рядом с людьми запросто живет разная нечисть, а люди ее не видят и спят спокойно. И только он, Петька Федоров, видит все это и мучается. Ну хорошо, еще Солька с Таруком. И это все. Как наказание. Или приз. Если приз, то он готов его отдать. Где тут призы принимают?

– Ну что, ждите с победой! – хлопнул себя по пузу Санечек и встал из-за стола.

Он уходил в Петькиных сапогах, собираясь поменять их на запасные кроссовки из машины.

– А ты дома сиди, – презрительно бросил Санечек. – Без обуви оно вернее, не сдернешь в лес.

Леночка потрепала Петьку по голове.

– Не грусти, – сказала она. – Мы скоро вернемся.

Как будто скорое возвращение брата Петьку должно было обрадовать. Его бы сейчас обрадовала нуль-транспортировка отсюда домой, минуя посредничество Санечка.

Они ушли. Дорога провела их мимо дома Тарасия, вильнула и скрыла за ивами. Петька представил, как они спускаются с пригорка, идут мимо цепляющей за ноги травы, поднимаются на холм. Добираются до машины. Санечек переобувается, пытается еще раз завести двигатель. У него это снова не получается. Он закрывает дверь и уходит. Сапоги из вредности оставляет внутри салона. Они идут мимо проклятого дома. Может быть, даже заглядывают в окно или подходят к двери. Хотя это вряд ли – пришлось бы сквозь крапиву продираться, а Леночка в шортах. И вот они идут и идут. Полем, потом лесом. К деревьям вплотную подойдет озеро. Там будут отличные отворотки к воде. Может быть, искупаются и посидят в тени. Искусанные комарами и уставшие, добредут до деревни с развалившейся каменной церковью. Санечек непременно залезет, походит по битому кирпичу, покричит в провалившийся купол.

Петька посмотрел в высокое чистое небо. День обещал быть очень долгим и очень скучным. Прямо даже бесконечно скучным. И жарким.

– Чего делаешь?

Петька настолько замечтался, что не услышал, как подошел Витек. За завтраком он на Петьку не смотрел, ел молча и вообще лишними движениями не страдал. А тут, значит, подошел.

– Брата жду, – буркнул Петька, демонстративно растопыривая пальцы на голых ногах.

Он сидел на пороге пристройки, в горсти мелкие камешки. Он ими собирался расстреливать проходящих мимо кур.

– А, – протянул Витек и посмотрел по сторонам. Стороны равнодушно посмотрели в ответ на него. – Давай сходим куда-нибудь?

Петька хмуро глянул на приятеля. Сколько он помнил, Витек всегда терся рядом. Ничего не предлагал, никуда не звал. Частенько они вместе просто были. Витек заполнял Петькино жизненное пространство. Наверное, Петьке и без него жилось бы неплохо. Но Витек был. Как данность.

– Мне нельзя, – поморщился Петька. – Санечек запретил.

– Он вернется к вечеру, – вяло ответил Витек. – Мы уже на месте будем.

– У меня ботинок нет.

Витька словно только сейчас обратил внимание на этот печальный факт.

– Ну и что? – он неопределенно повел рукой. – Ты же ходил босиком.

Петька вгляделся в друга. Лицо у того было бледное с зеленоватым отливом, веки тяжело набрякли. Может, он не выспался? Может, в холодной, куда положил его дядя Миша, комаров тьма?

– И куда ты хочешь? – Петька поднялся. Курицы сегодня подождут.

Витек теребил нижний край футболки – скручивал ее и раскручивал.

– Ну так… – он дернул плечом, – по деревне. Сапоги твои у машины заберем.

По деревне это не на речку. Если идти по деревне, то будешь удаляться от болота и от всех змей с мавками.

– Ну пошли, – согласился Петька.

И они пошли. Ходить в одной рубашке и трусах Петьке страшно надоело, но другой одежды как и обуви ему не предлагали, а он и не просил. Накатывало равнодушие. В конце концов, у него есть старшие, вот пусть они и решают проблемы. Их поэтому и ставят главными над младшими. Петька часто попадал в дурацкие истории, но всегда они как-то разруливались. Без его участия. Вот и сейчас они разрулятся. Санечек обязан постараться.

Постояли около соседского забора. У дома возвышался складень дров, несколько полешек рассыпалось, словно на этот складень пытались залезть, но сорвались. Наверняка это делал Тарасий, за что тут же получил от сестры. А потом ему еще и бабка добавила. Но никого из них видно не было.

– Пойдем туда, – уныло предложил Витек и показал на дорогу. Дорога вела на соседний холм с Палагиным домом. Там же была и машина с сапогами.

Варианта было два – идти туда или идти в противоположную сторону. Дорога вроде была накатанная, мягкая, идти не будет колко. И Петька согласился на туда. Обратно, то есть домой, он всегда успеет.

Петька еще раз посмотрел сквозь ребристый забор. Окна дома были плотно зашторены. И побежал догонять приятеля.

Витек шагал молча, рвал по ходу высокие травины, сдергивал с них метелки, проводя по ним вверх крепко сведенными пальцами. Получался либо «петушок» – если у собранной кучки торчал высокий хвостик, либо «курочка» – когда такого хвостика не оставалось. Витек тянулся к травине и, прежде чем дернуть, сам себе загадывал «петушка» или «курицу». И неизменно проигрывал. Хотя уж самому себе мог бы и подыграть. Петька тоже стал рвать травины и все время загадывать «петушка» – его сделать было легче, просто под конец сильнее сжать пальцы, чтобы стебелек переломился, оставив хвост. Потом они стали загадывать друг другу, Витек проигрался вчистую, и Петька набил ему щелбанов. Витек насупился и перешел на соседнюю колею. Но как раз в этом месте к дороге потянулся репейник с крапивой. Витек укололся, зашипел и перепрыгнул обратно.

Отворотка привела их к основной дороге, высокая трава по обочинам разошлась, дергать стало нечего. Петька снова удивился, как широко раскинулась по холмам деревня. Какие здесь массивные дома, крыши с высокими коньками, с множеством окон в ряд по фасаду. Между участками не было заборов, только невысокие низенькие палисадники заваливались около просевших крылечек.

Машину откатили прилично и даже ухитрились развернуть. Петька на мгновение зауважал настойчивость брата и силу Тарасия. А вот сапоги были наглухо закрыты внутри. Что у Санечка было не отнять, так это постоянства. Он постоянно издевался над Петькой.

Петька поковырял пальцем ноги пыльную дорогу и подумал, что ему теперь из вредности стоит пойти серьезно поговорить с мавкой и засесть у нее месяца на три. Если Санечек не привезет брата домой, вот тогда у него начнутся проблемы. А жалуйся Петька маме на злодейства брата, не жалуйся – ему все равно ничего не будет. Мама скажет только: «Братья – это так хорошо». И уйдет готовить шарлотку.

Они взобрались на холм. Внизу Петька опять увидел маленький прудик, за ним длинное здание то ли школы, то ли еще чего общественного. Дальше стояло подряд три дома, два из них выглядели жилыми.

Издалека послышался грохот. А Петька уже привык, что из звуков в этом проклятом месте только писк, жужжание и стрекот, поэтому не сразу выделил неродное. Мозг какое-то время принимал его за галлюцинацию. Но звук был на самом деле.

Грохотало и подпрыгивало. Приближалось. Как машина.

Петька обернулся. Медленно он это сделал. Мог бы и раньше сообразить, что надо посмотреть назад.

На него летело колесо. Большое. От «КамАЗа», наверное. Оно уже хорошо набрало скорости. На колдобинах его пару раз подбросило. Колесо гулко ухало в прыжке. Петька опал в придорожные лопухи. Вспомнил о Витьке, выглянул. Приятеля не было. Тоже успел отскочить, наверное. Хотя он его давно не видел. Может, вперед ушел? Над головой заскрипело. Петька вскинулся, увидел, как со второго этажа ему на макушку падает балка. Та самая, под которой они два дня назад остановились.

Руками вперед Петька нырнул в заросли крапивы, уходя из зоны поражения. Обожгло так, что почернело в глазах. Даже коротко стриженная голова пострадала. На коленях он проехал еще глубже, плечами продавливая дорогу в зелени. Врезался в боковину крыльца, осел, потирая макушку. Что-то подозрительно ухнуло, словно от его удара весь дом покачнулся. Петька втянул голову в плечи, замер. Бежать отсюда было некуда – он сам себя загнал в угол.

Прислушался. Природа вновь погрузилась в писк, жужжание и стрекот. Инородных звуков не было. Все закончилось? И куда делся Витька, что-то он не подавал признаков жизни. Вряд ли его сбило колесо или унесли инопланетяне. Он просто сбежал. Привел его сюда и сдернул. Специально привел. С Таруком договорился. Или с его малахольной сестрой, в детстве с печки башкой вниз упавшей. Предатель! Надо попросить Санечка, чтобы не брал Витька обратно. Пусть пешком идет. К концу каникул дочапает до дома.

Петька поплевал на изжаленные крапивой руки, с наслаждением стал расчесывать. Больно было адски. Хотелось содрать с себя кожу. Все опять было плохо – сапог он себе не добыл, его чуть не раздавило колесо, он сидел в крапиве, а мир вокруг был полон злодеев.

Злодеи! Они еще тут. Холод прокатился от макушки до копчика. Рано он расслабился. Шоу только началось. Колесо не само на него покатилось. Его толкнули! Толкнули, чтобы оно размазало его по дороге.

Петька вытянул шею. Коварная крапива разрослась, раскинула свои игольчатые листья, каждое размером с ладонь. Разжирела тут на людских страданиях. Ничего из-за нее видно не было. Опершись локтями о колени, Петька попытался привстать. По предплечью стрельнуло жаром. Вывернулся, чтобы посмотреть. Локоть был исцарапан в кровь. Петька поковырял рваные края красных дорожек. И замер. Над головой заскрипело. Звук пробежал по старым доскам, приблизившись. На рану что-то посыпалось. Какой-то черный порошок.

Порошок!

Забыв про боль и страх, Петька вскочил, успев заметить скрывшуюся за дверью дома светлую фигуру.

– Стой! – гаркнул он.

В дверь просунулась рука ладонью вверх. Ветерок подхватил легкий порошок и бросил его Петьке в лицо. Он не успел закрыть рот.

– Ах ты! – закашлялся он.

Внутри дома раздались шаги. Петька рванул к двери. Створ заклинило – полотно просело и намертво сцепилось с досками крыльца. Петька ввинтился в щель.

– Солька! – крикнул на всякий случай, понимая, что в переговоры с ним вступать никто не будет. – Все равно найду.

Крик шарахнулся между стенами и затих. Даже птицы на улице замолкли. И никаких звуков внутри.

Петька сделал шаг, и половицы издали адский скрип. От этого показалось, что скрипит уже весь дом, что по второму этажу ходят. Больше ни к чему не прислушиваясь, он забежал в комнату напротив входа.

Разбитое окно, через которое они позавчера залезали, справа от него стол, провал в полу. Петька перепрыгнул его. На столе рваная бумага, крошки. Чашка! Она была здесь. А вот фото исчезло. Петька осторожно потрогал стол – глазам своим он не доверял. Санечек мог оказаться прав – Петьке многое теперь кажется. Коснулся кружки. Холодный ребристый фарфор. Наверху что-то упало. Он сграбастал кружку и выскочил к лестнице. Опять застучало в ушах, от этого чужие шаги стали чудиться ему отовсюду.

– Я знаю, ты тут! – предупредил он второй этаж.

Ответом было низкое жужжание шмеля. Насекомое влетело в дверь, покружило над полом, убралось на свободу. Вернулась тишина.

Петька сплюнул попавшие в рот твердые частички. От них чувствовалась знакомая горечь. Словно он уже недавно такое пробовал. Никак Витек еще утром все-таки решил испытать на нем чудодейственное средство, данное Солькой, и подмешал порошок в чай. Петька сжал кулаки. Не друг после этого ему Витек. Пусть больше не приходит из школы к нему домой, он ему дверь не откроет.

Петька только ступил на лестницу, когда на него полетел стул. Движения никакого не было. Он выпал из пустоты и тишины площадки второго этажа. Стул подскакивал и крутился, пересчитывая ножками ступени. Петька прижался к стене, ощутив спиной занозистые бревна. Показалось, что весь дом сейчас против него, он будет рад бросить Петьку под стул, лишь бы его прибило.

Наверху мелькнуло светлое, качнулись слабые перила площадки. Петька рванул наверх. Большим пальцем ноги больно ударился о деревянную планку, взвыл, съезжая на коленях. Чашка выпала из рук, запрыгала рядом по лестнице. На полу она оказалась раньше, звонко цокнула на шляпке гвоздика, покатилась, постукивая на ребрах.

И снова на Петьку что-то посыпалось.

Он задрал голову, невольно открыл рот. Туда ему и прилетело.

Солька! Он рассмотрел ее на верхней площадке, прежде чем часто-часто заморгал. Порошок попал в глаза.

– Дура! – завопил он, отплевываясь.

Деваться ей со второго этажа было некуда, можно было больше не торопиться. Он спокойно потряс головой, провел пальцами по волосам, потер глаза. Выплюнул все, что скрипело на зубах, провел ладонями по лицу. Смахнул с подошв крошки, словно собрался заходить в чистую часть дома. Ему все, все страшно надоело. И чем больше он себя готовил к подъему, тем сильнее это «надоело» злило. Кулаки сжались сами собой. Сейчас он эту Сольку убьет. Раньше приносили в жертву людей, чтобы задобрить богов. Вот и он принесет жертву. И вернется домой.

Глава шестая

Субтитры для глухого

Одна комната, другая. С позавчерашнего дня тут ничего не изменилось. Такой же разгром. Кирпич больно резал подошвы. Петька устал. Он не понимал, почему это происходит с ним и никак не заканчивается. Он хотел уйти, и чтобы всего этого не было.

Наверное, поэтому, три раза обойдя комнаты, он никого не нашел. Не хотел. Живыми тут были только комары. И может, пауки, но их он не видел.

Прав Санечек. Ему все кажется. С самого начала. И змей, и мавка, и пропавшая одежда… Сон кошмарный, с продолжением.

Петька хлюпнул носом. Нет, пропавшая одежда не показалась. Подошвы горели так, что он не знал, как до дома дойдет. Оставалось только сесть и умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас.

На шею сел комар, он шлепнул его, повернулся и обалдел.

Солька сжалась в обвалившемся горниле печки, согнувшись в три погибели. В руке она что-то держала. Что-то темное, сжамканное в единый комок.

– Ешь! – Солька сверкнула на него злыми глазами.

– Я тебя сейчас убью! – Петька зашагал к печке. Не дошел. Отбил пятку, зашипел, запрыгал на одной ноге.

– Ешь!

Выставив руку, Солька стала выбираться из печи, шуршать раскрошенным кирпичом.

Вблизи угощение оказалось комком земли, темным и влажным.

– Ты что даешь? – Петька стукнул ее по руке. Но Солька успела сжать кулак, не давая земле рассыпаться. – Совсем больная?

– Ешь! – Солька высунулась почти целиком, оставив в печи только зад. Глаза сумасшедшие.

Петька дернул ее за плечи и вытащил. Все еще держа руку перед собой, Солька всеми своими костями грохнулась на пол.

– Это поможет! – заорала она. – Это земля с могилы.

Петьку немножко замутило, он потряс головой.

– Ты чем меня осыпала?

Если она ему предлагает есть землю с могилы, то на голову сыпала прах из этой могилы. Или кого она там собралась жечь? Черную кошку?

– Пепел. Я деревяшку из этого дома сожгла и растолкла. Ее надо в воде разводить и пить. В этом доме ведьма жила, здесь все против проклятья действует. Ее дух еще здесь, он поможет. Я поняла, почему там, около реки, не срабатывало. Силы не хватало. А тут – хватит. Все должно произойти здесь. Ты напуган. А когда человек боится, у него душа открыта для изменений. Если не получается подменыша выбить, то его можно внутри тебя отравить. – Она качнула рукой с землей. – Ты что, дурак, не понял, что я тебе помогаю? Ешь. Так надо.

Говорила Солька это со стопроцентной убежденностью. Петька даже слегка оторопел. Никогда не думал, что сумасшествие – оно вот такое, убедительное. Ему всегда казалось, что сумасшедшие немного играют, что все это не взаправду и поэтому сразу определяется. Как плохая игра актеров.

– Кому надо? – оттолкнул он ее руку.

– Тебе!

Тут бы ее и убить, но Петька попятился. Не понимал он девчонок. Всегда держался подальше. Вот и сейчас не стоит изменять принципам. Что говорить и бить, если человек башкой добровольно уплыл за горизонт. Зачем возвращать, ему и так хорошо? Сольке же было хорошо. По физиономии видно было. Живет на какой-то своей небесной волне. У него такого приемника нет.

– Тебе лечиться надо, – пробормотал он и пошел на выход.

Сольку, наверное, давно бы вылечили, жила б она в городе. Но она – в деревне, оторванная от цивилизации, до ближайшего врача пешком через поля и леса сутки идти. Поэтому болезнь углубляется. Жалко. Симпатичная. А так… дурдом по ней скучает.

Шел на цыпочках – ступать на всю ногу было больно. Обернулся уже в дверях. Девчонка с ужасом смотрела на пол. За ним тянулись кровавые следы.

– А где твоя обувь? – Солька медленно подняла голову.

Петька скорчил недовольную гримасу – это уже было за гранью его терпения. Где его обувь, знал даже цепной пес дяди Миши. На болоте у ее большого друга змея.

– Бежим! – Солька промчалась мимо, сильно толкнув в спину. Петька налетел на перила площадки. Они прогнулись под его весом, готовые уронить на лестницу.

– Быстро! – звала Солька уже с первого этажа.

Перебирая руками перила, Петька похромал вниз. Он и сам видел, что после него остаются кровавые отпечатки, которые прямо на глазах всасывались в пол. И это было ненормально. Петька запрыгал через ступеньки, стараясь не наступать на отбитые пятки, протиснулся через узкую щель двери. Обернулся. На полу около лестницы крутилась задетая им чашка. Он не помнил, чтобы касался ее, но она вращалась. Движение резко остановилось, словно невидимая рука легла сверху.

Петька через крапиву поскакал к дороге.

Девчонка согнулась над обочиной, перебирая руками в траве. Дернула. Раздался знакомый характерный щелчок.

– Ногу давай, – сказала она, выпрямляясь. Плюнула на оторванный подорожник, потерла о подол сарафана.

– Подорожником лечить будешь?

Манипуляции с травой Петьку насторожили. Руки Сольки были в земле, да и уровень яда в ее слюне еще никто не проверил.

– Я сам! – он отвел ее подношение. Нашел лист побольше, сорвал, послюнил, потер пальцами. Покосился на девчонку. Она с сомнением смотрела на то, что он делает. Словно знала секрет, которым делиться не собиралась.

Петька уселся на край дороги, закинул ногу на колено, изучил подошву. Зажмурился. Избитая и израненная, она выглядела страшно. В голову полезли нехорошие слова – «заражение», «сепсис», «ампутация». Он еще раз плюнул на лист и прижал его к самой большой ране.

– Дом этот проклят, – мрачно произнесла Солька. – Тут как Палага померла, больше никто жить и не может. Ничего не делает, только в сам дом не пускает. А если кто войдет, прогоняет. Шумит, дверями стучит. Может в окно посмотреть. Следит, чтобы люди не шли. Кровь любит. Если порезаться и пролить тут кровь, ведьма запомнит. Он как меченный для нежити получается. Те таких к себе забирают, подмены устраивают.

В этот момент в доме что-то заскрипело, вздохнуло, звонко щелкнуло. Они задрали головы.

– От солнца стекла вылетают, – прокомментировала девчонка. – Это место Курасельга раньше называлось. Понимаешь? – спросила она и неожиданно добавила: – А тебя лечить надо.

– Это тебя лечить надо! – взвился Петька. Эх, жаль он ее в печке кирпичами не заложил, сейчас бы уже домой ехал. – Ты зачем на меня колесо толкнула?

– Если бы оно тебя ударило, из тебя бы подменыш вышел.

– А чего это он у меня внутри-то сидит? Он же должен быть целиком здесь, а я целиком там, – Петька махнул рукой в сторону дома.

– Если тебя тут убить, – ткнула Солька пальцем в Петьку, – то оттуда, – она показала за спину, – ты появишься. Настоящий. Без проклятья. А еще земля бы помогла. Могильная земля для подменышей смерть. Я же как лучше хочу, а ты дурак.

Солька резво зашагала прочь. Петька дернул еще один подорожник, плюнул на него, поменял ногу и, изучив подошву, приложил лист к разбитому большому пальцу.

– А если я тебя здесь убью? Где ты появишься? – крикнул он ей в спину, но Солька уже скрылась за поворотом.

Для верности прилепил еще один лист и вытянул ноги. Бесило, что ничего не объясняли. Еще больше бесило, что его слова с постоянством проваливались в никуда – ему никто не верил, его никто не слушал, ему никто не хотел помогать.

Петька раскинулся в придорожной траве. Два часа. Ну три. Он приложил ухо к земле. По ней еще глухо отдавались шаги вредной девчонки. Когда поедет машина, он ее услышит. Машина тяжелая, тарахтит и по кочкам прыгает. Услышит он шум и выйдет навстречу. Санечек сразу пересядет в свою машину, приехавший мужик поможет ему завести двигатель, и они отправятся домой. Не заезжая в Осташеву Гору. Поедут, поедут, поедут и через пять часов будут дома. Петька нарежет полную тарелку бутербродов, заберется в свою кровать… Представив эту гору бутербродов, Петька вспомнил, что до дома еще ехать и ехать, и загрустил. Перед его носом покачивалась соломинка. Он дернул метелку, загадал «петушка». Получилось что-то среднее. Пускай будет «петушок».

На солнце его разморило. Он вторую ночь почти не спал, был много раз бит и зол. Сейчас в тишине и тепле накрыло мгновенно. Он бы так и уснул, прижавшись щекой к траве. Но почувствовал шаги – вибрация шла через землю, передавалась прижатому телу. Петька сел.

– Держи!

К его ногам бухнулись сапоги. До боли знакомые – натертые пятки сразу дали о себе знать, напоминая, что не хотят снова оказаться внутри.

Рядом с сапогами стоял Тарук. Ссутулившись и сунув руки в карманы, он смотрел вдоль дороги.

– Машина ведь закрыта. – Петька не знал, радоваться ему, что обувь вернулась, или огорчаться расстроенным планам. Босым на обочине он выглядел бы трагично, Санечек должен был это оценить по возвращении.

Тарасий поморщился. Петька посмотрел в ту сторону, где была оставлена машина. Он не слышал звона разбитого стекла, только как будто дверь щелкнула. Но щелкать она не могла, тогда бы сработала сигнализация. За разбитое стекло Санечек его прикончит. Даже если вся эта сумасшедшая компания сейчас его укатает своими экспериментами, брат реанимирует, чтобы уничтожить заново. И тогда он точно здесь останется навеки. Как и хотела Солька. И надгробный камень у него будет с красивой эпитафией.

Первым порывом Петьки было вскочить и побежать проверять, но все внутри у него так утомилось от перспективы быть убитым, что он смог только откинуться на спину.

– Они скоро вернутся, – буркнул он в сомкнувшиеся над головой травины.

– Поздно, – отозвался Тарасий.

– Что поздно? – не понял Петька.

– Поздно вернутся. Может, к вечеру, а может, и завтра.

– Чего это? Сюда минут пятнадцать ехать.

Петька сел и опять занялся своими ногами. Предыдущий подорожник отвалился, он дернул новые листья, щедро на них поплевал, приложил к ранам.

– Их никто не повезет, – мрачно сообщил Тарасий.

– Почему? Мы же тебя повезли. Найдутся такие же хорошие люди.

Тарук посмотрел вдаль. Не согласен. Петьку приподняло от ярости.

– Ты зачем нас сюда притащил? – крикнул он. – Специально? Змея своего накормить?

Тарасий отступил. Петька впрыгнул в сапоги, насел на него, сжав кулаки.

– Чего? Сам разобраться не можешь с этим змеем? Мне передал? Да подавись ты своим проклятьем! Помирай один. А я домой пойду.

– Я не специально, – жалобно произнес Тарасий. – Я за журналом ходил. Хотел в киоске купить, а он был закрыт. Пока шел, ногу натер, вот и попросил довезти.

– Ты знал, что машина заглохнет, даже не удивился, когда мы здесь встали. И про змея специально рассказал, потому что знал, что он меня ночью на болото уведет. Где теперь моя одежда? Тю-тю?

– На болоте и лежит, никто ее не трогал. Можно сходить, забрать.

– Сам иди! Нечего меня змею подставлять. Я видел твою сестру ночью в лесу. Она с этой нечистью заодно!

Тарук опять поморщился. Петьку это взбесило еще больше. Но говорить он ничего не стал. Что с этими обмороженными разговаривать?

– Нет, она против, – протянул Тарук. – Она ему подменышей таскает. Ждет, когда ошибутся, согласятся на обман.

Петька злым движением провел кулаком по повлажневшим глазам, шмыгнул носом.

– Да пошли вы, – прошептал он. – Курасельга, Матвеева Сельга… Какая разница, что и как называется? Я хочу домой и пойду домой, а вы тут целуйтесь со своим змеем!

Он пошагал в сторону Шелтозера, прочь от Осташевой Горы. Решительно и категорично. Первые несколько шагов ему было даже очень приятно идти, а потом избитые подошвы взорвались жаркой болью, словно в сапоги ему насовали горячих углей. Он упал в придорожную траву и заплакал.

Он ненавидел Тарасия и очень хотел, чтобы его слова о том, что Санечек вернется нескоро, были неправдой. И чем больше он этого хотел, тем вернее понимал, что это не так. Тарасий прав. Никто Санечка обратно не привезет. Во всем Шелтозере не найдется ни одного человека, готового помочь застрявшим в колдовской Матвеевой Сельге. И даже если Петька сейчас куда-то пойдет, то не дойдет. Не выпустят его. Он еще не прошел свой квест до конца. И помочь ему в этом никто не сможет. Он все должен сделать сам.

Петька все-таки уснул. Проснулся от жара. Ноги адски парило. В момент пробуждения решил, что это тот самый сепсис с заражением и есть. Но это были всего-навсего сапоги. Трава закрывала Петьку, а вот выставленные на дорогу ноги поливало солнце. В сапогах они сварились. Петька стянул их, посмотрел на подошвы. Подорожник оказался волшебной травой. Ранки не кровоточили, затянувшись тонкой красной пленкой. Листочки своим соком расчистили кожу вокруг царапин, убрав грязь. Понятно, что при первом же шаге раны опять заноют и заболят, но с такими ногами уже можно было жить.

Петька почесал все еще побаливающие после встречи с крапивой руки, посмотрел по сторонам. Стороны были травянисты. Он сорвал былинку, дернул метелку, загадал «курочку». «Курочка» получилась идеальная. Всплыло слово «Курасельга». Может, это тоже от слова «курица»? Деревня, где стоят избушки на курьих ножках и в каждой по ведьме, бабе-яге костяной ноге.

Солнце тянулось к далеким деревьям. Петька обдергал всю траву вокруг себя, натер пальцы, вывел пару закономерностей, как делать так, чтобы получалось загаданное. Потом палец начал кровить, он сунул его в рот. Поискал глазами подорожник, не нашел. Поднял камешек, бросил в развесистый репейник на другой стороне дороги. Промазал. Бросил еще один и снова промазал. Что-то в этом было знакомое. Словно он уже пытался во что-то попасть, но не попадал.

Петька дотянулся до третьего камешка, прищурился, прицеливаясь. Он представил, какая сейчас четкая прямая выстраивается между его глазом, камешком и злосчастным сиреневым цветком репейника. Зрачок четко направлен…

Камешек выпал из пальцев. Петька вскочил.

Дергающийся зрачок. Летающий змей. Да он просто плохо видит. Не может сфокусироваться. Вот почему он промазал этой ночью. Как всякий слепой он замечает только движение. Если бросить футболку или штаны, он отреагирует на сам бросок. Но человек при этом продолжает бежать, поэтому змей оставляет вещь и летит дальше. И только когда перестаешь двигаться, он теряет жертву. Поэтому спящий Петька и не был замечен змеем в первый день. Из-за слепоты змея этой ночью Петьке довольно легко удалось уйти.

Змей не страшный. Тарасий сто раз сказал Петьке, а он все не слушал – он старый. Старый! Его можно убить. Местные этого не делают, потому что… Потому что у них это аттракцион такой. Тарук днем туристов привозит, они встречаются со змеем, пугаются, а потом Солька по ночам камни в лес таскает, грехи замаливает. Но в этот раз у них что-то не заладилось. Все старания Сольки не помогают и не помогут. Санечек не вернется, пока Петька тут все не решит. Брата просто не пустят обратно в Матвееву Сельгу. Держит их тут не отсутствие помощи в Шелтозере и нежелание мужиков ехать помогать. Держат их местные нежити. Никто Петьку из этой беды не вызволит. Он должен сам.

Зашагал обратно. Мимо дома ведьмы – ему показалось, что от стен пахнуло холодом. Но после дня, проведенного на солнце, ему любая тень могла показаться холодом. Постоял, думая, что дом Палаги, ее избушка на курьих ножках, похож на границу мира живых и мира мертвых. И сейчас он ее как раз пересек. Причем заметьте – добровольно.

Добрался до машины и с удивлением увидел, что его сапоги так и лежат внутри. Тарасий не доставал сапоги из машины, он принес другие. Может, даже из своего дома. У них здесь, видимо, сапоги одинаковые. Завезли в магазин один фасон, вот их все и купили.

Сразу за очень густой зарослью малины шла отворотка на Осташеву Гору. Гора – это наверх. Петька набрал в грудь побольше воздуха и начал восхождение. Ноги? Про ноги он себе думать запретил. Ведь и руки не чесались, когда он про них не думал.

Осташева Гора жила своей жизнью. Стоило Петьке появиться, ему под ноги тут же выкатился радостный Горыныч. Пес на цепи дремал, вяло порыкивая на кур, топчущихся по его миске. На земле около входа в пристройку на коленях сидел Витек и пытался играть в ножички пилкой от ножовки. Пилка была легкая и не сбалансированная, поэтому чаще падала плашмя, чем втыкалась в землю. За частым забором соседей мелькала светлая голова Сольки. На нее кричала толстая старуха, которую почти не было видно под ворохом платков и кофт. Солька демонстративно гремела ведрами. Тарасия поблизости не было.

– Я не специально, – начал Витек, не поднимаясь с колен. – Солька сказала, что это поможет. Если тебя к дому привести, а потом колесо толкнуть, то все закончится, и мы уедем. Иначе на всех бешенство перекинется.

– Бешенство, говоришь? – машинально переспросил Петька.

– Я домой хочу, – пожаловался Витек. – А она подходит и говорит, что нас не выпустят, пока ты не вылечишься. Что твоя болезнь нас здесь держит. И Сашка не вернется, пока ты болеешь.

– Болею, значит? – Петька присел около Горыныча. Пес упал на спину, подставив брюхо.

Витек вертел в пальцах пилку. Она была ржавая и не острая.

– Дядя Миша сказал, что поужинаем, как Сашка вернется, – не менял капризного тона Витек. – Есть-то хочется, а Сашки все нет.

– Нет, – согласился Петька. Неожиданно для себя он нащупал у Горыныча ошейник, сжал широкий ремень.

– И не обедали, – не сдавался Витек.

Поняв, что гладить его не будут, Горыныч сел, лизнув Петьку в глаза.

Про еду думать не хотелось. Хватило вчерашнего ужина. Но Витек сопел.

– А чего не едим-то? – бурчал он. – Я видел, Санька дяде Мише денег оставлял. Мы тут не так просто живем. А он не кормит.

Мысль про оплату Петьке понравилась. За все надо платить. И за жилье, и за еду, и за проклятье. Солька таскает в лес булыжники, надеется этим выкупить Тарука. Но плату не берут, поэтому она продолжает его колотить. Тут кровь за кровь нужна.

– Дурацкая поездка, – ворчал Витек. – Все вокруг словно не люди. Телефона нет, телевизора нет, как в средневековье провалились. Еще эти проклятья. Я не собираюсь с проклятьем домой ехать.

– Не езжай, – разрешил Петька.

– Чего это! Поеду! Девчонка тебя вылечит, и поеду.

«Поеду» – единственное число. Гад Витек. И всегда гадом был. Единственное так единственное. Петька оглянулся. Сейчас он устроит ему испытание на верность.

– Есть еще одно верное средство от заражения, – прошептал Петька, поднимаясь.

– Какое? – доверчиво спросил Витек.

Он подошел довольно близко, так что Петька легко мог ему врезать. Сдержался. Витек сейчас сам себя накажет.

– Нужно полено, – Петька старался держать лицо.

– Что?

Петька посмотрел на дом Сольки. Девчонка так и топталась во дворе. Что она там делает? Готовится к ночной вылазке?

– Полено, – повторил Петька, с особым удовольствием произнося это слово. Оно показалось ему круглым и вкусным, как карамелька. – Настоящее такое. Вепсское.

Теперь они вдвоем смотрели на соседский двор. Солька что-то почувствовала, от дома перешла к забору.

– Зачем тебе полено? – спросил Витек. Взгляд отвел. Сейчас начнет придумывать, как бы отказаться.

– Буратино делать, – на ходу придумывал Петька. – Верное средство. Стащи у Сольки.

– Как? Она постоянно во дворе.

– Скажи, что тебе ночью спать холодно, топить надо.

– Не холодно мне, – упрямо поджал губы Витек.

– Хочешь поехать домой? – выдвинул последний аргумент Петька. – Пока не принесешь полено, Санек не вернется.

– Ну и пусть не вернется? – искал лазейки спасения Витек. – Ты подменный, ты и останешься. А за мной мама приедет. Поймет, что произошло плохое, и приедет.

– Как же она тебя найдет? – хихикнул Петька. Смотреть на перепуганного Витьку было приятно.

– Найдет, – в голосе Витька появилась неуверенность. – Чего не найти? Она знает, куда я поехал.

– Может, и знает, может, и приедет, может, и успеет. Только ты уже заразился и отсюда не выберешься.

– Неправда! – тоненько, на границе отчаяния взвизгнул Витек. – Я не спал в одной комнате с тобой и никаких мавок не видел.

Это было странное удовольствие – Петька впервые чувствовал себя сильнее кого-то. Что он имеет над ним власть. Может, заставить его землю съесть с могилы ведьмы? То-то Солька обрадуется.

– Пошел со мной к дому ведьмы, – загнул он палец, – она тебя видела. – Второй палец. – Ты следующий.

До Витька дошел смысл сказанных слов. Слабенькая защита внутри него рухнула. Он выронил пилку, затеребил подол футболки.

– Врешь, – прошептал побелевшими губами.

– Ночью проверим, – Петька притянул к себе Горыныча, потрепал по шее. – А вернее, утром, когда голым проснешься на берегу.

– Чтобы я с тобой еще куда поехал, – зло бросил Витек.

Петька ждал.

– Что делать нужно? – сдался Витек.

– Говорю же, полено от Сольки принести.

– У дяди Миши на заднем дворе много, и брать безопасно.

Нет, нет, Петьке хотелось, чтобы Витька пошел именно к Сольке, чтобы ему этим поленом прилетело.

– Мне вепсское нужно. Вернее подействует.

Витек еще постоял. Поискал аргументы против и побрел к забору. Петька присел, ткнулся носом в теплое шерстистое ухо. Горыныч вывернулся, лизнул Петьку в щеку, метнул хвостом по земле.

Вернулся с пасеки дядя Миша. Прошел по двору, постоял на крыльце, вглядываясь в даль. Ладонь сложил над глазами козырьком.

– Не вернулись? – спросил он.

Петька покачал головой.

– Ничего. Завтра вечером мои приедут. Разберемся.

Петьке вдруг захотелось узнать, зачем они все тут живут без света, без связи. Зачем им нужна эта сумасшедшая оторванность от мира? Как другие ухитряются проходить через заслоны ведьмы? Может, на родственников или тех, кто тут имеют дом, проклятье не распространяется? Но они же приехали вчетвером. Почему местное проклятье подействовало только на него? Неужели потому, что он поцарапался в том доме и оставил на раме свою кровь? Или потому, что все остальные имеют тут родственников, но не знают об этом. Особенно Санечек.

От дома Сольки послышался крик, несколько раз чем-то обо что-то звонко ударили. Петька пошел к забору, чтобы стать свидетелем последних минут жизни Витька.

– Далеко не уходи! – крикнул дядя Миша. – Наверное, я вас все-таки покормлю.

Петька кивнул. Куда он отсюда вообще может деться? На Луну улететь?

Из калитки выскочил Витек и галопом помчался к дому дяди Миши. Пробегая мимо, уронил полено. Горыныч сразу заинтересовался, чем это таким перед его носом кидаются. Выбежавшая из калитки Солька остановилась, погрозила исчезнувшему в доме Витьку, мазнула взглядом по Петьке.

Тот поднял полено. Хорошее такое, березовое. Правда, он не знал, что такое плохое полено. Во всех фильмах герои топили печку именно такими – в локоть длиной и в четверть толщиной. Кора высохла и слегка отходила по краям. Девчонка таскает в лес камни. Может, она их неправильно использует? Надо не подкладывать, а бить?

– Сейчас я вас этим поленом, – подошла Солька.

Лицо злое, глаза горели колдовским огнем. Ну или чем они там должны гореть?

– А я чего? Я ничего? Это все они!

Петька развел руками, показывая, что к деревяшке не имеет отношения. Полено упало и стукнуло Сольку по ноге. Девчонка зашипела.

– Мошка ты мелкоголовчатая! – ругнулась она.

– А ты кукушка ощипанная! – не потерялся Петька.

Это раньше он ее побаивался. Теперь все, страх кончился.

Солька придвинулась, Петька предусмотрительно отошел. А то кто их, этих вепсов, знает, может, у них в каждом кулаке по ножу, в каждом зубе по змеиному яду. На след плюнут, будешь потом ходить, спотыкаться.

Постояли, посмотрели друг на друга. Ничего не произошло.

– Ты на болото ночью пойдешь? – с вызовом спросил Петька. – Я тебя вчера видел.

– Ты глупый и ничего не понимаешь, – очень по-взрослому отозвалась Солька.

Все мамы, наверное, любят так говорить, когда не знают, как объяснить происходящее.

– Ну, конечно, не понимаю, – ответил Петька. Все мальчики, наверное, так отвечают в подобных ситуациях. – Одна ты у нас за всю нечисть отвечаешь. Кошку сожгла?

– Какую кошку? – презрительно скривилась Солька.

Как же хотелось ее стукнуть. Больно. Хоть поленом, хоть кирпичом.

– На которой ты всю ночь по болоту скакала, – сказал и сплюнул.

Представил, что в этот момент выглядит гордо и солидно. Но презрение с лица Сольки не сошло. Она еще больше позеленела то ли от злости, то ли от скуки.

– Черепно-мозговые травмы, смотрю, сказываются, – презрительно бросила она. – Хорошо тебя приложили. То-то брат твой рассказывает, что ты с самосвала падал, головой под колесо попал.

Петька взвился. Все мог вытерпеть – мавок, стулья со второго этажа и даже пепел. Но только не Санечка.

В глазах закипели злые слезы. Петька сжал кулаки. Солька притворно всплеснула руками – мол, умилилась.

– Да я вообще всю вашу нечисть тут разгоню, – прошипел Петька. – Поняла? Пойду на болото и прирежу этого змея.

Солька рассмеялась. Обидно. За такой смех вообще убивать надо.

– Герой! Карман с дырой. Не за свое дело берешься.

Петька трижды пожалел, что повелся на Солькины слова и рассказал о своих видах на змея. Она сейчас пожалуется дяде Мише, и тот запрет его в доме до приезда Санечка.

Но Солька не пошла к пасечнику. Она развернулась, сделала несколько шагов прочь. Вдруг резко скакнула в траву.

– О! А я тебя жду! – крикнула она, поднимая ежика. Зверек традиционно свернулся клубком. Солька дунула ему в колючки. – Эй! – позвала она. – Ни головы ни ножек! Дело есть! Беги на болото, сообщи змею, его бить идут. И не просто идут какие-нибудь малосильные. Идет рать темная, грозная и непобедимая. Понял?

Петьке особенно было не разглядеть, но ему показалось, что еж высунул нос и кивнул. От увиденного заплохело. Солька присела, осторожно выпуская ежа на землю. Тот сразу же встал на лапки и рванул в зеленя. Четко в сторону реки.

– Все равно мы скоро уедем, – с ненавистью прошептал Петька.

– Скатертью дорога.

– Мне Санечек звонил, сказал, что через час будет тут. В Шелтозеро отец на машине приехал.

Солька прищурилась, словно сканируя его мозг. Петька мысленно опустил защитный экран. Девчонка продолжала щуриться. Вот еще немножко так подержится, и морщины навечно прилипнут к лицу. Будет потом всю жизнь мучиться. И так не красавица, еще и старость преждевременно накроет.

– А ты думала, мы тут навсегда? Думала, запугала нас своими мавками и тебе за это ничего не будет? Еще как будет! Он с полицией приедет.

Солька подняла полено, хлопнула им о раскрытую ладонь.

– А ты не только с самосвала упал! – прошептала она. – Но еще и об качели приложился.

– А ты со змеем, видать, целовалась, поэтому такая ядовитая. Поэтому и Тарасия бьешь, что он настоящий, а ты подменная.

Солька все-таки была очень быстрая. Полено мелькнуло перед его лицом. Он успел слегка отклониться. Удар прошел по касательной, больше всего пострадало ухо. Петька взвизгнул и потянул к Солькиной голове. Сейчас он ей все космы вырвет.

– А там есть зовут, – раздалось от большого дома.

Иногда и Витек приходил вовремя.

Солька прожгла обоих взглядом, побежала к себе. Петька подхватил полено, метнул ей вслед. Крикнул:

– Ведьма криворукая! Беги брата своего бей!

Промазал. Поднял пилку, хотел бросить, но если промахнулся поленом, пилкой точно не попадет. Погладил пострадавшее ухо.

– Чего вы? – Витек предусмотрительно не сходил с крыльца – раз уж полетели поленья, то и он мог ненароком попасть под обстрел.

– Ничего, – буркнул Петька, одергивая на себе рубашку и подтягивая трусы. – Влюбилась, а я ее послал.

Витек скривился. Даже он в такое не верил.

– И чего теперь?

– Ночью придет под окно выть, – буркнул Петька.

– А полено? Пригодится?

Петька снова потрогал ухо. Болит. Что-то у него в эту поездку постоянно что-то болит.

– Уже пригодилось.

Он посмотрел на мирно спящего пса. Вот если бы он в лес пошел не один, а с собакой. Вот с такой. Пригляделся. Ошейник пса закрывался на обыкновенную ременную пряжку. Отстегнуть легко. Он даже сделал шаг к псу, но тот вдруг взрыкнул, словно прочитал мысли человека.

Петька вздохнул. Конечно, у него ничего не получится. Можно даже не мечтать. Змей предупрежден, готовится к обороне, противотанковые рвы копает. Надо ждать Санечка. Вернется, сам все решит.

Петька сунул пилку за резинку трусов и побрел к дому.

Хороший придумался план. Красивый. Потом как-нибудь.

На ужин была вареная картошка в мундире. Просто, но оказалось невероятно вкусно. Дядя Миша выкатил картошку из кастрюли на стол, пододвинул солонку. Они чистили шкурку, обжигая пальцы, макали в соль, заедали солеными огурцами. Петька смотрел, как белые крупинки соли раскатываются по столу, западают в щели. Ужин у местного домового сегодня будет не очень.

После еды потянуло в сон. Правильней было лечь и обо всем забыть. Витек убежал к себе. Дядя Миша еще посидел, сгребая ладонью крошки со стола, повторил, что завтра дочь из Шелтозера приедет.

– Ничего. Нормально. Не война.

Петька побрел к себе. Светло еще. И тихо-тихо, как бывает перед закатом. Или сразу после него. Или во время.

Не дошел.

Сторожевой пес не спал. Он сидел и, не отрываясь, смотрел в сторону дома Сольки.

Сон разом улетучился.

Так, интересно. А вроде еще не время для лунатиков. Или пес готовится к встрече? Сел, шею помыл…

Петька сделал еще несколько шагов к пристройке.

Цепь звякнула.

А если это Солька? Если она уже пошла? Ее же можно опередить. Или, наоборот, поймать как раз в тот момент, когда она будет говорить со змеем. Правда, вчера он ее с гадом не видел. Змей напал только на него, а ее не трогал. Даже близко не подлетел. Да и увидел ли он ее вообще? Он же слеп.

Он слеп и слаб.

Петька заметил, что идет в сторону реки. Остановился.

У него было много отговорок, почему туда идти не надо – и что сам не справится, и что Санечек это сделает лучше, и что он еще маленький, и что это не его дело, а его дело сидеть и ждать помощи, что…

Петька вытащил из-за резинки трусов пилку.

Сколько раз Санечек тыкал его носом в его же слабости, а он все ждал. Что кто-то другой придет и спасет. Придет и все изменит. Особенно он надеялся на маму. Но мама никогда не могла помочь. Для нее все было нормально. Проблему с Санечком он должен был решить сам, только тогда это сработает. Как и сейчас со змеем. Сам. Он станет сильнее. Не будет больше бояться. Изменится.

Из сумерек на него выскочил Горыныч, попрыгал, пытаясь лизнуть в лицо. В спину смотрел сторожевой пес. Он словно проверял, пойдет Петька или нет.

Пошел. Горыныч побежал рядом. У реки попил воды, поскакал вдоль берега, гоняя мелких рыбешек.

Петька посмотрел в сторону леса, и ему стало страшно. Там змей! Там мавка! Зачем он идет? Руками вцепился в шерсть Горыныча, сел рядом.

– Ты же Горыныч, – зашептал, словами выгоняя из головы страх. – Ты почему-то Горыныч. Горыныч был змей. Рыцарей живьем глотал, царевен похищал, богатырскими палицами в зубах ковырял. А ты? Ты что? Может, тоже? Сильный как змей?

Горынычу эта речь не понравилась, он стал вырываться из его рук, смотреть в сторону. Петька понял, что снова ищет оправдание, ищет защитника. Отпихнул от себя собаку.

– Иди отсюда! Без тебя разберемся.

Дальше реки Горыныч и сам не пошел. Остановился около деревьев, с сомнением глядя в темноту.

Петьке, конечно, было бы спокойней со сторожевым псом. Он такой огромный и такой мощный, что без сомнения справился бы с любым змеем. Петька снова представил, как отстегивает ошейник… И тут же запретил себе об этом думать. Если он хочет домой, то должен все сделать сам. Это просто. Надо только начать.

На лес опустились густые сумерки. Свет упрямо не закатывающегося солнца сюда почти не пробивал. Сколько сейчас – десять, одиннадцать? И не поймешь. В телефоне бы посмотреть, но он сел еще вчера и теперь валялся под подушкой в каморке. Петька постоял около знакомой тонкой осинки. Дерево отдавало дневное тепло. Было приятно прижиматься к нему плечом.

«Хватит, – приказал себе Петька. – Хватит искать отговорки. Надо идти».

И он пошел.

Глава седьмая

Девять жизней змея

Лес засыпал, и ничего необычного в нем не происходило. Деревья те же, что и вчера. За день они не начали ходить, не заговорили загробными голосами, кочки с травой не превратились в лешаков, что тянут руки-ветки из кустов.

Поначалу от дерева к дереву Петька перебирался мелкими перебежками, но потом ему надоело бояться, он осмелел, зашагал быстрее, спотыкаясь на корнях и хрустя валежником. Он продирался и продирался сквозь кусты и заросли, в какой-то момент решив, что ходит по кругу. Что не́жить разгадала его желание. Или Солька подсказала, и теперь лес его кружит, путает, чтобы Петька застрял и уже никуда не дошел.

Петька начал размахивать своей бесполезной пилкой, словно мог разрубить препятствия. Само это движение придало ему отчаянной решимости. Он издавал боевой клич, помогавший ему идти вперед. Представлялось, что он шагает не один, что вокруг друзья, верные, такие же решительные, как он. Их голоса сливаются в единый хор, и они разом, в ногу выбираются из чащи. Ведь настоящие герои в такие походы не ходят одни.

– Ы-их, ы-их, – вырывалось из хилой груди Петьки.

– Ы-и, ы-и, – подвывали рядом.

Петька оступился, упал, больно ударившись плечом. Нос его тут же облизали.

– Горыныч! Ты чего? – Петька прикрылся руками.

Пес не стал обстоятельно объяснять, что он и как. Замер, уставившись на кусты перед собой.

– Иди отсюда, – крикнул Петька.

Горыныч лизнул его руку.

– Ты мне всех змеев распугаешь.

Горыныч был с этим не согласен. Он мел хвостом прошлогоднюю траву и с азартом смотрел по сторонам, что-то выискивая.

«Сеттеры – прирожденные охотники», – вспомнил он слова дяди Миши. Гадюк ловит. Может, с большим змеем поможет разобраться?

Петька утер исцарапанное лицо, шмыгнул носом и тоже огляделся. В лесу он ориентировался плохо. Где солнце встает, где садится, откуда мох растет и какой скос у муравейника – все эти премудрости он благополучно забыл сразу же, как только ему их в школе рассказали. А поэтому вышел ли он к нужному месту или нет, предположить было сложно. Солька наверняка знала хорошую короткую дорогу. Но Петька в этой игре всегда выбирал пути посложнее.

Деревья в сумерках были похожи друг на друга, кусты одинаково преграждали путь. Но идти вроде стало легче. А значит, он попал в чудной лес, где кривые деревья стоят не так часто, где почти нет травы, где на полянке с пеньком…

А вот и сосна. Под ней кроссовки. Петька так им обрадовался, словно они были предвестниками чуда, обещанием успеха. Погладил их волглую ткань. Появилась мысль, что вот теперь можно и возвращаться. Он вернет кроссовки, и Санечек тут же отвезет его домой. Помотал головой. Нет, домой рано.

– Подождите меня. Я скоро, – пообещал он кроссовкам.

Почему-то подумал, что те передадут Санечку, что Петька хорошо с ними обращался перед гибелью, и брат не будет сильно ругать, когда узнает историю их путешествия в лес.

Уф, кажется, он уже с ума сходит в этом лесу. И змея никакого не надо. Кстати, о змее.

Петька внимательно осмотрел дерево. Сосна проглядывалась хорошо, до кроны и выше. Змея на ней не было. Хотя почему именно это дерево? Чтобы забраться повыше, подойдет любое. Прыгай и планируй, набирая скорость. А потом уже лети сам. Но сначала ему надо залезть наверх. И выходит, что не страшно увидеть змея на земле. Страшно – падающим тебе на голову.

Горыныч занервничал, заперебирал лапами, вдруг сорвался с места, беззвучно исчезнув за деревьями. Петька напряженно вгляделся в ту сторону.

Интересно, почему пса назвали Горынычем. Горынычи обычно змеи, а этот, наоборот, на змеев охотится.

Петька на прощание похлопал шершавый ствол сосны, удачно попал в смолу, прилип. Поначалу разозлился, а потом подумал: «А ведь это все не просто так!» Его здесь удерживают. И если немного постоять, подождать… Он зажмурился и сквозь заискрившуюся темноту услышал знакомый свист.

Привалился спиной к сосне. Лес наступал, деревья слились друг с другом, от напряженного вглядывания заслезились глаза.

Все застыло. Петька отлепился от ствола.

Снова послышался свист.

Выставив вперед руку с пилкой, Петька пошел к пеньку, на котором вчера сидела Солька. Почему-то же она выбрала это место. Может, у змея тут лежка? И сейчас самое время обеденного сна. Он тут спит, посвистывая носом, а Петька как раз незаметненько…

На лежку это было не похоже. Скорее на девчачью игру в дочки-матери. Пенек стоял посреди небольшой полянки. Она имела непривычную для обыкновенного леса форму правильного круга. По краям была обложена камнями. Около пенька лежало три булыжника. Все овальные и гладкие.

Петька почесал затылок. Ему вдруг подумалось, что Солька сама не знала, что делает. Строит из себя ведьму, а на деле – простая девчонка. Приволокла сюда камней. Зачем камни? Что они означают? Что они могут дать нежити? Они даже утопиться с ними не могут. Не потому, что камни легкие, а потому что нежить не тонет.

Раздался треск.

– Горыныч, дурья твоя башка, – позвал Петька.

Но треск шел не от ближайших кустов, где мог возиться этот ненормальный пес, а сверху. С таким же треском вчера на него падал змей.

Петька вовремя поднял голову, чтобы увидеть, как с березы срывается длинное темное тело. Перед самым приземлением змей заклекотал. Звук парализовал. Вспомнилось, что именно этот клекот он слышал в первую ночь, самую страшную и безысходную.

Змей распахнул клюв. Ярко-красный гребень налился кровью. Полыхнули надбровные дуги.

Петька поднял пилку, готовясь к битве.

Треск стал оглушительным, и из-за деревьев выскочил Горыныч. Глаза пса горели, уши стояли торчком, стлался по воздуху хвост. Змей резко сменил направление.

– Нет! – ахнул Петька.

Горыныч не допрыгнул, а змей не попал. Они разошлись друг с другом в нескольких сантиметрах. Петька безвольно рухнул на пенек, отбив зад об острый край.

Змей уже карабкался по сосне наверх. Горыныч истерично залаял, прыгая вокруг дерева. Он царапнул его передними лапами, словно мог взобраться и оттуда достать противника, который обвился вокруг ствола, свесился, распушив гребень.

Горыныч отбежал на середину поляны, замер.

Петька затаил дыхание.

Змей нырнул с ветки. Горыныч прыгнул. Петька побежал к ним.

Их столкновение было неминуемо, но Горыныч в последний момент уклонился, пропуская змея по правому боку, извернулся, перехватывая гада чуть ниже головы.

Хрустнуло. Раздался жуткий визг.

Змей мгновенно обвил Горыныча под брюхом своим мощным хвостом. Горыныч взвизгнул – тугие кольца выбили из его легких воздух, – но пасть не разжал. Змей шипел, тряс гребнем, но длины его шеи не хватало, чтобы вывернуться и долбануть пса клювом.

Петька подбежал к ним. Змей грозно открывал клюв, не подпуская.

Он и правда был совсем старый. Кожа его оказалась бугристой и посеревшей, глаза с беловатым налетом, клюв слоился. Сейчас Петька видел все то, что не успевал разглядеть в моменты мимолетных столкновений с нежитью – последнюю бессильную ярость некогда могучей твари.

Горыныч заскулил. Петька крепче сжал в руке пилку.

Он никогда никого не убивал. Даже не представлял, что такого должно было произойти, чтобы он это сделал. Он знал только, что вообще кого-то убить очень сложно. А вот так воткнуть ржавую пилку и того сложнее. Это только в кино убивают легко. Наверное, потому что потом все актеры встают, вытирают кровь и идут вместе обедать или ужинать. Но сейчас-то один из них не встанет.

Горыныч рыкнул и ослабил хватку – змей побеждал.

Петька придвинулся. Змей задергался. Глаз налился кровью.

«Этого убьешь, другие придут…»

Петька приметил место, куда можно ударить – тонкая кожа, а под ней билась жилка. Он гад, нежить, из-за него все неприятности. Петька ходил голым, сбивал ноги, еле увернулся от колеса, постоянно был бит.

В душе росла злоба. Рука медленно поднялась.

– Не надо!

Петьке не сразу понял, что это происходит с ним и говорят ему.

– Прекрати!

Он на мгновение отвлекся от дергающейся морды змея. В помятый бок Горыныча влетело полено.

– Убирайтесь отсюда!

Черт, дурное повторение. Где-то он это «хорошее» полено уже видел.

Горыныч заскулил, разжимая пасть. Кольца хвоста исчезли с его боков. Пес кувыркнулся через спину, словно пытался что-то еще с себя снять. Посмотрел на Петьку. А тот и сам никак не мог понять, что произошло. Заторможенно он пялился перед собой, не в силах отвести взгляда от того места, где все могло для него закончиться. Но не закончилось.

Медленно повернулся. Это была Солька. Разряженная как рождественский снеговик – на лбу широкая расшитая бисером повязка, над переносицей и висками болтаются блестящие кругляшки, через плечо перекинута коса с вплетенной красной лентой. Белая рубаха под красную юбку. Опять вырядилась.

Горыныч встряхнулся, встал на лапы, заскулил, лег.

– Нет, нет, нет! – закружил Петька на месте. – Он улетел! Мы его упустили!

– И пусть летит, – приступилась к нему со своим поленом Солька. – Ты все только портишь! Нельзя делать то, что нельзя.

– Это ты портишь! – метнулся Петька к Сольке. – Зачем ты пришла? Мы бы с Горынычем уже все сделали.

Он хотел ударить ее по голове, но девчонка ловко увернулась.

– Гад! – взмахнула поленом Солька.

– У! Крапива! – Петька налетел на нее, сбил с ног. Повалился сам. – Репейник! Если бы не ты, я бы все сделал!

– Мы ничего здесь не решаем! – Солька взбрыкнула, сбрасывая Петьку, откатилась в сторону, вскочила на четвереньки. – Ты разве еще не понял? Здесь все решают они!

Она вновь овладела поленом и ткнула им в небо.

Петька задрал голову, решив, что показывает она на змея и из уважения зовет его во множественном числе. Ничего там не было. Только молчаливые деревья.

– Да ну тебя! – Петька подполз к Горынычу, тот сразу начал лизать его руки, тянуться к лицу. – Устроили аттракцион. А люди, может, не хотят. Может, им и так не скучно.

– Чего не хотят? – Солька хмуро смотрела на Петьку.

– Быть подменышами.

– Да кто же им хочет быть? – поморщилась Солька. – Это они так распорядились! Вы же не первые, кто приезжает. Тарук постоянно народ таскает, а такое только с тобой. Все лезут в дом Палаги, но она всех отпускает. А тебя вот нет. Значит, тебе надо что-то сделать.

– Плевать! – зло прошептал Петька.

Только с ним! Но почему? Может, Санечек прав, и он просто неудачник?

Петька поискал под ногами ответ. Не нашел. Зато заметил, что от того места, где лежал Горыныч, тянулся широкий след. Змей не улетел, змей уполз. Его еще можно догнать. Ну все, теперь его никто не остановит. Петька подобрал с земли пилку и двинул по следу. Горыныч тяжело встал, задние лапы его подогнулись, он взвизгнул и упал. Опять попытался встать. Не получилось. Ладно, с собакой на обратном пути разберутся.

– Ты куда? – заторопилась Солька. – Его нельзя убивать. Он местный, он здесь всегда был!

– Я тут всегда быть не хочу, – отозвался Петька.

С первых же шагов он понял, что следопыт из него никакой. След был четкий, но он его постоянно терял, кружил на месте, возвращался. Ему очень мешала Солька, но отогнать ее не получалось.

– Он тебя отпустит, – твердила она. – Надо сделать подменыша – и все.

– Сам разберусь.

– Нет! Нужно по правилам.

– Надоели мне уже ваши правила!

– Да погоди ты! – Солька бежала следом, размахивая поленом. – Это же легко сделать.

Лес стремительно скатывался в ложбину. Под ногами зачавкало, и Петька остановился. Болото. Деревья разошлись, и как-то разом пропал след змея. Зато стало светлее.

– Это твои камни, что ли, подменыши? – фыркнул он.

– Раньше считали, что камням можно передать душу человека. Их оставляешь духам, и они довольны. Как будто целым человеком завладели.

– Каким еще духам? – Петька пригляделся к кочке. Надо было прыгать. Змей почти добит, прячется на болоте. Еще чуть-чуть, и все закончится. – Никакой современный человек в камень не поместится. Это, может, раньше – люди были мельче, им хватало. Теперь не работают твои камни.

Прыгнул. Кочка, как живая, закачалась под ногой. Устоял. Вода, покрытая ряской, колыхнулась.

– Ну да. – Солька стояла на краю болота. – Нужно что-то другое. Но убивать нельзя.

– Что ты за них заступаешься? – Петька взмахнул руками, удерживая равновесие. – Влюбилась, так целуйся! А я не хочу в это играть!

Он сделал пару шагов вперед – земля под ногами вроде держала, только неприятно пружинила. За спиной чавкнуло – Солька пошла за ним. Ну и пусть тонет, он будет только рад.

– Я хочу домой! – твердил Петька, выглядывая следующую кочку. – Я не хочу больше здесь оставаться. Играйте со своими мавками сами. Меня Санечек и без этого засмеет.

– Но мы же не виноваты, что вы приехали!

Петька оглянулся. Солька стояла по щиколотку в воде, в опущенной руке полено, несостоявшийся буратино.

– Не виноваты? – Сейчас Петька пожалел, что полено не у него. Бросил бы. – А Тарук?

– Вы бы и без Тарука сюда попали. – Она шла, с трудом выдирая ногу из жижи. – Вас местные выбрали. Еще в Шелтозере.

Петька отвернулся. Хватит ему этой болтовни. То молчит целыми днями, а тут разговорилась. Лучше бы крупу перебирала как вчера.

В неверных сумраках было не разобрать, где кочка, где вода. Он сделал шаг. Вроде бы попал. Покачнулся, устоял. И вдруг заметил огонек.

– Это как судьба. Ты должен был сюда приехать! – кричала Солька – она отставала, потому что сбилась и сильно завязла. – Они не мешают, они помогают.

– А давай ты будешь просыпаться голой по утрам, а я над вами поржу? – крикнул Петька и чуть прошел вперед. Авось, не потонет и не растает, если черпанет.

Только девчонкам может такое прийти в голову – добрая нежить. Насмотрятся мультиков про пони и свинок, а потом начинают в каждом кактусе видеть друга.

Он вглядывался в заросли перед собой. Вдруг показалось, что за спиной подозрительно тихо. Обернулся. Зря. Оступился и чуть не съехал в трясину, еле-еле выбрался. Солька оказалась неожиданно рядом, заговорила с неиссякаемым жаром:

– Они появляются не просто так. Ты их не видишь каждый день. Зачем? Это не нужно. Когда становится нужно – вот тогда и выходят. Раньше у духов всегда помощь просили в беде. Ну а теперь они сами видят, кому помощь нужна, появляются.

– И какая у тебя беда? Болеешь? – Петька силой подавил всколыхнувшуюся в душе жалость. Нет! Ему не было жалко эту девчонку. Он ее… он ее… должен был ненавидеть. Но сейчас устал.

– Нет, беда не у меня.

Петька чуть не задохнулся от возмущения. Это она его так лечить собралась? Жизнь его делать лучше?

– У меня все было хорошо, – крикнул он и пошел дальше.

Осторожно, стараясь ни на что не отвлекаться. Огонек был почти рядом. Он уже видел высокую кочку с пеньком. Там эти гады и засели.

– Говорю же – не тебе выбирать. С духами не торгуются. Они сами определяют, что делать. Для тебя они решили – так надо. Это испытание.

– Ага, – мрачно усмехнулся Петька.

До кочки оставался небольшой прогал открытой воды. Он легко его перепрыгнет. Найдет издыхающего змея, поможет ему помереть, а потом спокойненько пойдет домой. Это и будет его испытание. И больше никто нигде его не задержит. Трупами будут к ногам ложиться, он перешагнет и пойдет дальше. Витек прав, думать нужно только о себе.

Он прыгнул, соскользнул, черпанул сапогом, чуть не упал, но выдернул себя, хватаясь за траву. Трава под пальцами неприятно скользила и рвалась. Взобрался, с трудом переводя дыхание. Сердце колотилось в горле. Успел только рассмотреть на пятачке охапку сена, пенек, красные ягоды на нем. За спиной взвизгнули:

– Не трогай его!

Булькнуло.

Захотелось ответить Сольке чем-нибудь совсем обидным. Что она неудачница, что только лохи могут месяцами жить в такой дыре, как эта Сельга, что упыри – прошлый век, никому не нужны. Как старая модель телефона без интернета. И что ему вообще все это надоело. А Солька особенно. Что у него все было хорошо до того момента, как он сюда приехал. Хорошо и привычно. Что у него был свой мир. И в этом мире он все делал правильно.

– Знаешь, что… – повернулся Петька.

Солька стояла по пояс в трясине и смотрела на него… Трясина тяжело выпустила пузырь воздуха. Сольку повело вперед и утянуло с головой.

Картинка была насколько невозможная, что Петька сначала не поверил. Солька врет как всегда. Это она присела, спряталась. Специально его пугает. Ух, как он ей сейчас надает. Прямо по белесой башке. Прямо поленом.

– Эй! – позвал он. – Вылезай.

Булькнул пузырь.

Дура!

Петька прыгнул обратно на кочку, соскользнул, осел, утопая ногами. Сунул руку в ряску. Холод обхватил его, стал засасывать.

Нет, ничего.

Он резко вскинулся, выбрался на кочку. Та качнулась. По трясине пошла тяжелая волна, породив еще один пузырь. Петька не удержался, съехал, ушел по колено. Трясина сразу же вцепилась в сапоги, делая их в размер Петькиной ноги. Показалось, заметил что-то.

Стал выкарабкиваться, потерял левый сапог. Голой ногой во что-то толкнулся.

Увидел! Коса, а от нее лента тянется.

Петька шагнул, ухватил за ленточку. Она скользила в его пальцах. Тогда, погрузившись по пояс, уцепил косу. Намотал ее на кулак, дернул, но только себя притопил глубже. И тут его за талию обвили быстрые руки. Мысли о мавке заставили забарахтаться, откинуть себя назад, туда, где была земля. Петька стал шарить по ней рукой, искать, за что схватиться – ни травы, ни ветки. Солька утягивала вниз. Он пытался подтащить ее к себе, но больше топил себя, чем вытаскивал ее. Ноги перестали чувствовать землю. Он медленно тонул. Ухватиться было не за что.

– Давай! – рявкнул он.

Свободная рука ничего не нащупывала. Он уже провалился в трясину по грудь, стало нечем дышать. Надо было выпускать косу и разворачиваться всем телом к кочке. Он еще вытащит себя. Тут рядом.

Но руку словно парализовало. Он сильнее потянул к себе косу, выдергивая Солькину голову. Перед ним поднялось ужасное лицо – в черных потеках, с заляпанными грязью глазницами, с провалом рта.

Солька вдохнула, закашлялась и снова нырнула.

– Да куда ж!

Петька двумя руками дернул ее наверх. Провалился с головой. Холод сковал. «Все, все», – забилось во всем теле. Через силу, разрывая что-то внутри, выпрямился. Получил удар по макушке.

Солька смогла вытянуть голову и руки и теперь барахталась, размахивая зажатым поленом. Поленом Петьке и прилетело. Он высвободил из трясины руку, вырвал полено из скрюченных пальцев. Солька вякнула и тут же опять ушла по макушку. Петька почувствовал, что она снова утягивает его на дно. Воткнул полено как можно дальше от себя. Оно во что-то уперлось. Петька потащил себя, чувствуя, как трясина нехотя отпускает. Солька вцепилась в его рубаху. Страшно хрипя, потянула обратно. Полено сорвалось.

Петька снова всадил его в землю. От напряжения горели руки.

Рядом заскулили.

Горыныч полз к нему по кочке, облизываясь и скуля.

– Сюда! – позвал Петька.

Горыныч подтявкнул.

Солька дернула, глубже утягивая Петьку в трясину. Он взбрыкнул, и хватка ослабла.

Горыныч потянулся к нему мордой. Петька вцепился в ошейник.

– Отползай, – прошептал он.

Горыныч уперся лапами в землю. На третий рывок ошейник с него соскользнул, но Петька уже почти выбрался. За спиной хрипела вытащенная Солька. Горыныч кинулся облизывать ее лицо.

– Дура, – прошептал Петька.

Увидел полено и засмеялся. Это было невозможно. Но все именно так и было.

Солька закашлялась, и ее вырвало.

Петька дотянулся до воды, повозил ладонью по лицу. Пилка потерялась. Убивать змея было нечем.

– Чего, говоришь, испытание? – Петька икнул. В животе нехорошо забурлило, но удержалось, только во рту разлилась неприятная горечь. – Говоришь, замена нужна?

Сольку сильно водило из стороны в сторону, словно она что-то искала. Руку положила на Горыныча – пес не двигался, даже хвостом не вилял. Петька взял полено и поднялся. Земля качнулась, но он нашел взглядом огонек, заставляя мир остановиться.

Мокрая одежда облепила тело, с волос текло, на лице застывала противная грязь, в глаза что-то попало.

– А сразу объяснить нельзя было? – прошептал Петька, отжимая липнущий к ногам подол рубашки. – Сели бы как люди. Обязательно топить надо?

Сапог на нем уже не было. Сил, чтобы прыгать, тоже. Он ступил в воду. С удивлением понял, что неглубоко, по щиколотку. Дошел до кочки.

Пятачок земли перед ним оказался сухим, хорошо вытоптанным, выстланным травой. На краю торчал корявый пень. Дерево тут когда-то росло под наклоном, но его удачно спилили, получился ровный стол. На листьях лежали горсти ягод и грибов. Около пенька был накопан небольшой холмик, вроде табуретки. Он тоже был прикрыт высушенной травой. Стопкой лежала Петькина одежда. Джинсы, футболка, аккуратно очищенные кеды. В отступившую щепу пня была воткнута слабо светившая трухляшка, словно в нее поселили с десяток светляков.

Неожиданно для себя Петька всхлипнул. Его здесь ждали. Место подготовили. Готовы были защищать и оберегать. И Солька, и Тарук были правы. Это была своя нечисть, родная. И была она гораздо лучше любой другой. Сено было такое мягкое, что так и тянуло закопаться в него с головой и уснуть. Остаться здесь. Убежать от всех унижений и обид, спрятаться от жизни, где его не любили, в мире, где к его приходу вот так все подготовили.

Подсохшая грязная рубашка неприятно отлипла от кожи, дернув волоски. Это привело в чувство. Так, помечтали и хватит. Он пришел за змеем. Где он тут? Чуть не вскрикнул, увидев. Змей лежал, закопавшись в сено – Петька на него едва не сел. Клюв был приоткрыт, взгляд блуждал. На шее виднелись раны от зубов Горыныча.

Петька поднял полено. Один удар. Ну, два. И все. Змей тяжело двинулся, вздохнув. Посмотрел на него. Взгляд больше не бегал, зрачок застыл. Умер?

Стало нестерпимо больно, что все так глупо. Заметил бьющую жилку на шее змея. Ту самую, что присмотрел еще в лесу. С облегчением выдохнул. Нормально, выживет.

Поднял полено. И вдруг все понял. Правила. Подменыш. Он положил полено около ног, задергался, выпутываясь из мокрой рубашки, стянул трусы. Попытался обтереться, но только развозюкал грязь.

Змей снова шевельнулся, словно искал положение, в котором ему не будет больно лежать. Глаз прикрылся белесой пленкой.

Петька взял футболку. Какое же это наслаждение снова быть в своем. Он даже запах свой почувствовал. Трусы – люди, постоянно ходящие в трусах, не представляют, какие они счастливые. Джинсы. Кеды засунул за пояс, рано еще обуваться – все-таки через болото идти. Надо будет еще штанины закатать.

Поднял полено, повертел в руках, разглядел сучок. Долго неумело пеленал своего буратино в грязную рубашку, все у него получалось криво, косо, полено выкатывалось. Наконец перевязал рукава, пристроил подменыша на кровати.

Змей смотрел на него цепким глазом, словно и не умирал только что. Петька прощально махнул рукой. Змей прикрыл глаза.

Он добрел до кочки, где сидела Солька. Девчонка с испугом глядела мимо. Чего там опять?

Блестя белым телом, выбралась из трясины мавка и склонилась над травяной кроватью. Протянула руки, осторожно подняла нелепый кулек, покачала на весу. Над ней поднялся змей. Что-то он подозрительно быстро оправился. Как бы опять не напал.

Чего там Солька испугалась? Все в порядке. Свои. Или она их до этого не видела никогда? Ну так добро пожаловать в мой кошмар!

Горыныч заскулили и задергался. Петька снял с него руку Сольки. Пес приподнялся, заглянул в лицо Петьке.

– Домой, домой, – прошептал он. – Все, охота закончилась.

Солька тихо заплакала.

– Хорош расслабляться, – буркнул ей Петька. – Завтра придешь к ним на чай. Они еще ягод наберут.

Солька завыла в голос.

– Вставай. Утро скоро. Наши хватятся.

Солька замотала головой, сжала кулаки.

– Пойдем.

Он пошел. Перед ним ковылял Горыныч. Сзади зашлепали. Солька нашла в себе силы подняться и теперь шлепала прямо по трясине, мало заботясь, что проваливается по колено в холодную воду. Что опять может утонуть. Петька лениво подумал, что теперь вытаскивать ее он не будет. Не хочется пачкать городскую одежду. Но Солька не провалилась. Она шла, шатаясь, оступаясь и заваливаясь на сторону. На краю болота ее снова вырвало. Петька посмотрел на ее ноги. Босая. Бросил перед ней свои кеды. Жаль, конечно, но что поделаешь.

– Надень, – сел он рядом с ней. – Будет быстрее.

Солька равнодушно обулась, даже ног не обтерла. Петька поморщился, но промолчал. Погладил Горыныча. Вид у пса был – в жизни больше в этот лес не сунется. Петька тоже не мечтал повторить ночное приключение.

От дерева отделился серый комок и деловито протопал к болоту. Ежик. Несет послание. Петька заржал. Он сидел на земле около Горыныча, тыкался лицом в шерстяной бок и хохотал. Солька вяло улыбнулась.

Пошли дальше. Петька старался наступать осторожней, но все равно вновь искололся. Мысли его теперь все были только о подорожнике. Перед отъездом наберет охапку, будет дома лечиться к ужасу мамы и шуточкам Санечка. М-да, Санечек… а ведь он его еще недавно боялся.

Под сосной ждали кроссовки.

Солька шла медленно, но шла. Вывела на хорошую тропу. И как это Петька мимо этой тропы каждый раз проскакивал? Словно, кто глаза отводил.

Глава восьмая

Спасти Конька-горбунка

Над домами вставало солнце. Воздух был полон влажной прохладой и непривычным, каким-то особенным, утренним звуком. Как будто где-то далеко работала трещетка.

– Я думал, ты не вернешься, – буркнул Витек. Он сидел на крыльце пристройки, вертел в руках ржавую пилку. Склад он их, что ли, нашел.

Пес на цепи недобро покосился на них, тяжело звякнул железом. Он не спал, а сидел, внимательно глядя на людей.

Петька сгрузил на крыльцо большого дома кроссовки – он не забыл заставить Сольку разуться.

– Ты что, змея победил? – ужаснулся Витек.

Говорить не хотелось. Хотелось спать. И есть. И еще посидеть молча с Солькой. Или погулять. Но уже без змеев и битья сапогами.

– Их нельзя победить, – устало произнес Петька.

– А ведьма?

Петька почесал плечо. В спину ему никто не смотрел. И смотреть больше не будет. Испытание пройдено. Что-то изменилось. Он скоро поймет что.

– Это чего теперь, значит, никогда не уедем? – уныло спросил Витек. Он ни черта не понимал. Время его испытания еще не пришло.

– Да вот сейчас соберемся, и можно ехать, – сказал Петька.

– А завтрак?

Петька пошел в пристройку, огляделся. Вещей с собой они никаких не брали, собирать было нечего. Вытащил из-под подушки севший телефон, сунул в карман джинсов. Выходя, краем глаза заметил белую чашку на столе. С ним прощались.

Всегда бесшумно открывающаяся калитка дома напротив скрипнула, выпуская Тарасия.

– Слышите? – крикнул он еще издали.

– Тебя слышим, – лениво отозвался Петька.

– Тарахтит, – поднял палец Тарасий.

– Давно уже! – согласился Витек.

– Птица? – спросил Петька.

– Машина.

Петька прислушался. Правда машина. И как он раньше не догадался? Такой звук может быть только у мотора.

– Какая машина? – заволновался он. – Сашка возвращается?

– Нет. Это ваша. Она заработала.

Петька вгляделся в зелень, скрывающую дорогу. Если машина заработала, значит, брат вернулся и все починил.

Они бежали наперегонки. Петька отставал. За эту ночь он уже набегался. Машина и правда работала. Негромко тарахтела, всем своим видом показывая, что готова к дальним странствиям. Рядом с ней никого не было.

– А как же она сама завелась? – изумлялся Витек, предусмотрительно стоя подальше.

– Ключ, – прошептал Петька.

Из замка зажигания торчал ключ. Петька осторожно коснулся ручки двери. Открыл.

– Может, кто завел и отошел? – предположил Витек, все еще не подходя.

Петька глянул на дом Палаги. Завести машину тут было кому. Он залез на водительское сиденье, коснулся рычага ручного тормоза.

– Хотите, в Шелтозеро отвезу? – предложил Тарасий.

– А ты умеешь водить? – вынырнул из машины Петька.

– Батя учил.

Петька оценил руки и ноги Тарасия. В момент встречи показалось, что он маленький и щуплый, но сейчас парень выглядел вполне длинноногим, чтобы дотягиваться до педалей.

– А получится? – Петька не сомневался, но все равно почему-то тянуло задавать вопросы.

– Не, я с ним не поеду, – протянул Витек, для верности отходя подальше.

Петька обежал машину, сел впереди на место пассажира. Тарасий подошел к двери водителя.

– Не сложнее трактора, – пробормотал он.

За их спинами щелкнула дверца – Витек торопливо забрался на заднее сиденье. Ахнул, увидев сапоги, выкинул их на обочину. Тарасий кивнул:

– Я потом дяде Мише отдам, – и, вдавив педали, перевел рычаг передач на движение.

Машина рыкнула, но с места не сдвинулась. Тарасий с изумлением посмотрел в лобовое стекло. Петька провел ладонью по торпеде, вытер ее о штаны. Машина снова рыкнула, дернулась.

– Нас кто-то держит, – истерично вскрикнул Витек.

Тарасий обернулся, Витек испуганно прижался к спинке кресла.

– Это вот! – Петька вспомнил о ручном тормозе, двумя руками вцепился в ручку, утопил кнопку, опуская рычаг.

Машина осторожно тронулась с места. В первые несколько секунд у Петьки закружилась голова. Все вокруг двигалось, и это было невероятно. Они ехали. Они покидали Матвееву Сельгу.

– Погоди! – подпрыгнул на месте Петька и потянулся к ручке двери. – Мы дяде Мише не сказали, что уезжаем. И Сольке.

– Сольке-то зачем? – удивился Витек.

Петька посмотрел на Тарасия и медленно опустил руку. Конечно. Надо было встретиться с Солькой еще раз, поблагодарить, что помогла. Петька только сейчас понял, что не он ее спас, а она его. И что он будет по ней скучать. Очень, очень. И что, наверное, он готов еще раз пережить эту ночь, лишь бы встретиться с ней.

– Она так ничего и не рассказала… – пробормотал Петька.

– Она соврет так, что за правду выдаст, – равнодушно бросил Тарасий.

Матвеева Сельга осталась позади, потянулись утренние, еще не проснувшиеся поля. Лес медленно придвинулся, скоро должны были начаться озера с отворотками. Петька почесал нос. После купания в болоте он так и не умылся. Обсох, волосы склеились. Пару раз пытался запустить в них пальцы, но застревал на старте. Дома, все дома.

– Это… – он смахнул со лба грязевой катышек. – А вообще она как? Вернулась и как?

– Нормально. – Тарасий вел машину уверенно, словно хорошо знал эту дорогу, мог вести с закрытыми глазами. – Попросила бабку затопить баню. Грязная пришла.

Петька помолчал. Грязная… вспомнилось, как она провалилась в трясину.

– А это она часто? – спросил Петька, прогоняя ненужную картинку. – Ну, в лес?

– Да я не слежу. Я в этом году на чердаке старые журналы нашел. Читаю, мне нравится.

Петька опять вспомнил перепачканное лицо Сольки и загрустил. Жаль, что они так и не смогли нормально поговорить.

– Ты ей… это… скажи… Ну, скажи, спасибо, – попросил он.

Взгляд Тарасия остекленел. Он крутанул руль, объезжая колдобину, почесался боком машины о траву. Наверное, Тарасий испытывал сложные чувства к сестре. А вот Петьке вдруг стало грустно. Так хотел уехать, так рвался домой поближе к холодильнику и горячей воде, и вдруг это все стало не таким уж важным.

– А вы здесь каждое лето, что ли?

– В этом году в августе обещали на море.

Матвеева Сельга это недалеко. Можно Санечка еще раз попросить съездить, дядю Мишу поблагодарить. Или еще как добраться. До Шелтозера наверняка автобус ходит. А дальше пешком. Всего-то пятнадцать километров.

Лес закончился, дорога вильнула и начала взбираться на пригорок. Тарасий чуть нажал на газ. С пригорка уже была видна деревня с развалившейся церковью.

В голове у Петьки крутилось множество вопросов – и про змея, и про мавку, и как они про них узнали, и как живут со всем этим, и как он терпит Солькины побои, и что же с Палагой и ее домом. Но ему почему-то показалось, что если Тарасий сейчас начнет ему отвечать, то Петька еще больше запутается. Да и не начнет он, отмолчится.

Так в молчании и добрались до трассы.

Тарасий выжал сцепление, поставил двигатель на нейтралку. Машина лениво докатилась до обочины и остановилась. Петька поднял тугой ручник. Тарасий сполз с водительского места. Посмотрел на далекие кусты, уже разбуженные вставшим солнцем.

– Я не знал, что вы встанете, – вдруг произнес он. – У нас народ ездит, и ничего. Но иногда… – Он застыл, словно его внутреннюю программу на паузу поставили. – Это как испытание. Хорошие пройдут, а плохие нет. Помнишь сказку про Конька-горбунка? Там Иван нырял в котлы и ничего. А царь нырнул и сварился. Потому что плохой.

Витек на заднем сиденье хохотнул, а Петьку словно холодом окатило по затылку. Конек-горбунок… Надо, пожалуй, перечитать сказку. Что-то он ее подзабыл, про хороших.

На дороге не было ни одной машины. Мир вокруг застыл.

– Ладно, давай, – протянул Петька руку Тарасию. – Сам-то ты как выберешься?

– Не знаю пока. – Тарасий вяло пожал Петькину руку и медленно пошел к закрытой еще столовой. Перед дверью уже сидел черный кот с белым пятном на груди.

– Еще кого-нибудь поведешь в деревню? – крикнул ему в спину Петька.

Тарасий остановился, посмотрел в чистое небо.

– Было бы здорово, если бы в нашу деревню вернулись люди, – заговорил он вдруг. – Она была красивая. Бабка фотографии показывала – народу тьма. Если приезжать хотя бы на время, может, еще что-то вернется? Глядишь, дом какой купят, восстановят. Как думаешь?

Петька думал. Даже очень думал. У него мозги кипели от того, как много он сейчас думал и как много хотел сказать Тарасию. Но тому его мысли были, как всегда, не нужны.

– Вы звоните! – махнул он рукой напоследок.

– Так связи же нет, – напомнил Петька.

– А ты позвони, проверишь, – усмехнулся Тарасий.

Петька взял в руки телефон, вспомнил, что заряд сел.

– Но у Сашки он не работал. Не ловилась связь.

– Сашка дяде Мише вчера звонил, сказал, что в Шелтозере заночует и с первой же попуткой приедет.

– А? – начал Петька, но Тарасий вдруг побежал прочь и как-то быстро растворился в пространстве.

А может, его и вовсе не было. Петька сел на пассажирское сиденье, посмотрел на свои руки. Они были страшно исцарапаны, предплечья в россыпи красных точек – ожоги от крапивы. Он поглядел на отворотку в сторону Матвеевой Сельги. Дорога в утреннем солнце казалась выстланной золотом. Холодная земля напитывалась теплом, растения расправляли листья. И если ехать по этой дороге, то золото солнца сольется с золотом пыли, и ты нырнешь в нее, как в разноцветную радугу.

Петька наклонился, сорвал лист подорожника. Помял в руках. Надо же как все получилось.

– Эй! Это чего?

На обочине стоял Санечек. Вид у него был обалдевший. Он пошел к машине, расставив руки, словно собирался ловить привидевшийся ему мираж.

– Вы ее завели? А вел кто?

Петька вышел, держась за дверцу. Тарук прав, не надо людям ничего объяснять, надо им дать возможность самим придумать свою историю.

– Это ты, что ли, все? Сам?

Петька глядел на подходившего Санечка. Он по нему, наверное, соскучился. По родному брату.

– Вас ведьмы выпустили? – ехидно спросил Санечек. – А грязный чего? В болоте купался?

– Да, выпустили, – спокойно сказал Петька.

Санечек перестал кривляться.

– Молодец, – вдруг совершенно серьезно сказал он. – А мы вот все никак машину найти не могли. А ты, оказывается, сам справился.

Он быстро подошел к Петьке и крепко обнял.

Они так и стояли, пока до них не добежала Леночка.

Примечания

1

Факультет ихтиологии и рыбоводства.

Content

Елена Усачева, Мария Некрасова
Большая книга ужасов 81

Мария Некрасова. Поезд смертников

27 сентября (осталось 2682 дня)

27 сентября (вечер)

28 сентября (остался 2681 день)

28 сентября (день)

28–29 сентября (Осталось 2680 дней. С юбилейчиком, Тварь!)

Октябрь

25 октября (осталось 2648 дней)

26 октября (осталось 2647 дней)

Все еще 26 октября

По-прежнему 26 октября

26 октября (утро)

Кажется, все еще 26 октября

27 октября (начинаю новую жизнь)

27 октября (утро)

Мария Некрасова. Темнота

Часть первая Леха

Глава I. Спасение принцессы

Глава II. Приехали

Глава III. Особняк

Глава IV. Кабан

Глава V. Как быстро!

Часть вторая Крысиная королева

Часть третья Всегда рядом

Глава I. Опять за старое

Глава II. Это не я!

Эпилог

Елена Усачева. Ведьмино испытание

Глава первая Не разговаривайте с незнакомцем

Глава вторая Пасечник

Глава третья Судьба подменыша

Глава четвертая Сила подорожника

Глава пятая Смерть буратино

Глава шестая Субтитры для глухого

Глава седьмая Девять жизней змея

Глава восьмая Спасти Конька-горбунка

Примечания