Ирина Арбузова

Во власти речных ведьм

Когда все летит к черту,

остановись и посмотри.

Многое не то, чем кажется.

Открой глаза души и настройся.

Чистый божественный свет

укажет тебе на правильный выбор.

1. Из искры разгорелось пламя…

Сбылось!! Любима и люблю!

Мне 33. В университете отношения не сложились. Его родители сказали: «Не нашего круга…» Он не посмел перечить. Горько, ведь я была первой на потоке и с титулом «Мисс факультет». Потом: карьера, престиж, зарплата, но выйти не за кого. Мужчины пенсионного возраста не для меня. В соцсетях, по переписке, не мальчики – орлы. А как дойдёт до создания семейного гнезда и обмена кольцами – пуффф и точка в небе. Для них серьезные отношения только с постельным уклоном и все. Я уже отчаялась мужа найти! Олежка, мой милый, мой единственный! Вот что значит случай. Потеряла работу – плохо. Пришла на собеседование в другую фирму, а он там – любовь с первого взгляда. Высокий, красивый, атлетически сложен.

Непослушные черные волосы. Карие смеющиеся глаза. Не больше 30, а уже босс, хозяин.

Интеллигентность и лоск во всем. Манеры. Одет с иголочки. Улыбнулся мне, как обнял, и просто сказал: «У вас многообещающее резюме. Работы много. Обращайтесь сразу, если что непонятно. С этого дня вы мое очень привлекательное доверенное лицо и секретарь». Небольшая юридическая фирма. Казалось бы, должность всего лишь помощника нотариуса, – это с дипломом-то МГУ. Но, ах! Из искры разгоревшееся пламя – моя история любви.

Трехмесячный испытательный срок мы отпраздновали шампанским. Олег Иванович окунул меня в огромный букет цветов и, волнуясь, тихо спросил:

– Дашенька, я за собой признаю только один недостаток – не москвич, иногородний, пока без квартиры. На хорошую не накопил еще. Правило у меня железное: кредитов не брать, в долг не жить! – И поднял на меня твердый горячий взгляд. – Ты станешь моей женой?!

– Да!! – вырвалось из груди свободной птицей. – Глупенький, это не проблема! Хоть у меня и однокомнатная, но в центре. Ее продать можно, а в другом районе хорошую, даже трешку, купить. Нам с тобой и Мариной места хватит. Знаю, что сестра очень дорога тебе. Будем жить одной дружной семьей.

Его глаза засияли, как солнышко.

– Спасибо, лапушка моя. Ты же знаешь, она девчонка совсем, грех ее в интернат отдавать.

В памяти, как фотография, я в белом платье под руку с мужем. На кружевную фату осыпается яблоневый цвет. Поздравления друзей и сотрудников. Мы счастливы! Мы так счастливы!! Марина протягивает мне подарок – массивную золотую цепь с кулоном. В большой сердечком оправе кусок янтаря. Чистый, но с трещинкой посередине. Камень весь пронизан теплым светом.

– Это мамин. Непременно возьми. Только так мы по-настоящему породнимся.

Помогает застегнуть замок на цепочке, смеется:

– Ой, теперь его не снимешь. Забыла предупредить! Замочек очень тугой. Но ведь можно и под платьем носить, если что.

Забавная нелепость. Только Олежка расстроился, глупенький. Глаза сердитые запылали, как у кота. Голос строгий и нервный такой, прямо не узнать.

– Маринка! Это я должен был подарить, когда время придет… – Он осекся.

Обидел сестренку. Она ведь как лучше хотела. Пробубнила ему с нажимом вполголоса: «Я рев…» А дальше мне не слышно было. Приглашенная сотрудница, та, что рядом стояла, странно посмотрела на нас и отошла. Олежка отвернулся. Сбросил мою руку со своего напряженного плеча. Потом резко притянул к себе. Сердитый огонь погас. В глазах ни одной холодной искорки – снова знакомые и родные. Они были влажными и страстными. В его сильных объятиях по моему телу прошла томная волна. Я подумала: «Вспыльчивый – чувствительный, но отходчивый – это хорошо.»

«Горько! Горько!! Горько!!!» – эхо радостно пролетевшего торжества еще продолжало звучать в ушах. Я задыхалась от долгих жарких поцелуев, когда мы остались вдвоем… Душа трепетала… Олежка, мой муж долгожданный! Мир перестал существовать вокруг, когда наши объятия соединились в кольце любви. Я прошептала:

– Ты жизнь моя!

И он выдохнул в истоме:

– Пока смерть не разлучит нас…

Как же я была счастлива тогда!

2. Неожиданное наследство

В первый день медового месяца утро складывалось, как нельзя лучше. Мы искали в Интернете, куда съездить, чтобы прикупить вещи. До мечты рукой достать! Через три дня нас ждал трехнедельный круиз на океанском лайнере! И тут зазвонил телефон…

Я думала, сейчас сообщат, что готов Маринкин загранпаспорт, но… Траурный голос в трубке сообщил: умерла моя единственная родственница – Воробьева Наталья Михайловна, сестра моей мамы. Тетя оставила мне большой дом с пристройками и всем имуществом, находящимся в нем. Кроме того, один гектар земли с садом, гараж, новую иномарку и… приватизированную заводь реки с сараем и небольшой яхтой. Надо сказать, наследство свалилось на голову нешуточное! Муж тети Натальи, дядя Серёжа, был успешным бизнесменом и большим начальником в подмосковном городке, где они жили. Он умер два года назад. У них была приемная дочь. Девочку взяли из приюта семилетней. Сейчас ей примерно 25–26 лет. Что с ней стало? Почему не она наследница? Хотя… Тетя Наталья обещала моей умирающей матери, что позаботится обо мне. Своего отца не помню. А был ли он?! В семь лет я оказалась в детском доме. Почему тетка взяла на воспитание не меня, а чужую девочку в том же возрасте, не знаю. На мои письма практически не отвечали. Кому нужна бедная сирота?! А как хотелось родного участия и тепла! В доме Воробьевых я была лишь раз – в старом, еще до перестройки. Мы приехали к ним с мамой уже поздно вечером. Ей нездоровилось. Она хотела о чем-то посоветоваться с тетей Натальей. Дядя Сережа угостил меня на кухне чаем с малиновым вареньем и отправил спать. Ночью я проснулась от встревоженных голосов. У дома оборвался крик «Скорой помощи». «Иди в комнату, не мешайся!» – строго прикрикнул на меня тогда дядя Сережа. Я видела, как маму выносят на носилках. У неё было очень бледное лицо. Глаза закрыты. Мне не дали с ней проститься. Она умерла в больнице. Прорвался аппендицит. О смерти мамы утром мне сообщил дядя Сережа: «Нам жаль. Сейчас ты поедешь с этой тетей». Чужая женщина, противно сюсюкая и фальшиво улыбаясь, крепко ухватила меня за руку: «Будешь жить с другими детками. У нас очень хорошо!» Тетя Наталья плакала. Тогда в доме Воробьева мне места не нашлось. Может быть, отписав наследство, она хотела загладить свою вину? Возможно. Хотя условия вхождения в наследство привели меня в полное недоумение. Поверенный с забавной фамилией Иркнайдигусь явно о чем-то умалчивал. Все было похоже на розыгрыш. Заявить свои права на наследство на девятый день после смерти тети Натальи? Причем как – на поминках, если мы сможем доехать?.. Но умерла тетка, получается, семь дней назад, похоронили уже! И при чем тут Седмица?! Трубку, как соспециалист, взял Олежка. После разговора он задумался минут на пять и воскликнул: «Отлично, если убрать всякую чертовщину! Дашка, золотце, ха-ха, нам несказанно повезло!» Он сделал еще пару звонков. Убедился, что разговор с Иркнайдигусем не шутка.

– Собирайтесь, едем! – ажиотажно завелся Олег. – Такое счастье нельзя упускать! Шанс на миллион, вот это наследство!! Кстати, там ты, наконец, познакомишься со своей обедневшей сестрой.

Сборы проходили в темпе катастрофы. Олег выкинул кое-какие свои и мои вещи из шкафа, утрамбовал всё в один чемодан.

– Остальное можно докупить на месте, кое-что и по дороге. Надо уважить последнюю волю твоей усопшей родственницы: до 12 ночи надо успеть. Она у тебя молодчина! На свете не зажилась, ухаживать тебя за ней не заставила. На свадьбу нам знатный подарок сделала в виде наследства! – как деловой шмель бубнил Олежка, подтаскивая вещи к выходу.

– Лопату взял? – Марина появилась с дорожной сумкой на плече.

Удивительно, собралась не наспех. Когда успела? Наверное, уже привыкла к манерам брата.

– Уложил. Куда ж без неё, заветной… – ответил он.

Это было сказано с таким заговорческим взглядом, что я не выдержала:

– Вы решили мою тетку выкопать, чтобы лично поблагодарить?!

– Ха-ха-ха! – в один голос выдохнули они.

Мои милые. Моя семья. Долгожданная! Жаль, что не поедем в круиз, а так мечталось… Но, может быть, наконец судьба улыбнулась мне, чтобы жить в огромном особняке с семьей?!

Ближайший супермаркет благоговейно раскрыл свои двери, когда мы выкатили из него груженые тележки с продуктами и товарами первой необходимости.

– Дашенька, как босс, продлеваю наш отпуск. Надеюсь, Почтовая разберется с делами сама. Подписывать документы я и по факсу смогу. С Маринкиной школой договоримся. Поживем в родовом гнезде сколько захочется! А потом можно и на океанские просторы. Будет на что погулять с таким наследством!

«Отпуск – сколько захочется» – волшебные слова! Раньше судьба прокатывала, как асфальтоукладчик. Я боялась выглядеть неудачницей в глазах знакомых и подруг. Приходилось на словах приукрашивать свою жизнь розовыми красками. На вопрос – «где отдохнула», не моргнув – «на Фиджи, конечно». И вот уже несет фантазия по туристическому проспекту, как по морским волнам. Пляж великолепен. Отель семизвездочный, не иначе. Курортный роман.

Островитянин – серфингист, мускулистый красавец, плакал, провожая в аэропорт. А на самом деле, какие Фиджи?! Через два дня обязательно вытащат из отпуска, и не смей роптать, ни-ни. Потому, что ты одна и приходится заботиться о своем хлебе насущном. Но теперь я замужем, за надежным мужчиной! Вся жизнь впереди – и Фиджи, и Байкал, и счастье до самого неба.

Авто Олега тяжело пыхтело, набирая скорость на окружной. Мы выехали из Москвы и к вечеру должны были добраться до места. Я наследница. Собственный дом. Особняк! Радостное волнение. Что ждет нас там? Ожидание чего-то потрясающего, значительного!

Солнечный день быстро хмурился. По стеклам машины ручьями потекли слезы дождя. Вдалеке загремел гром. Испугавшись, капли забарабанили сильней. Ветер дирижировал потоками ливня, кидая их на шоссе, деревья, придорожный забор и постройки. Они слились в одну полосу в мутной мокрой пелене. О днище машины зашуршала вода. В лужах на обочинах тонул перевернутый мир. Их пляшущая кругами поверхность нескончаемо дублировала его искаженное отражение. Мы плыли между небом и землей по неясному зыбучему пути.

– Черт, забыл заправиться! – выругался Олег. – Придется остановиться у ближайшей, вдруг потом не будет возможности.

Он вышел из машины, словно в воду нырнул. Плащ в багажнике, не успеть! Промок до нитки, сразу же! Мокрая рубашка эффектно обтянула широкую грудь, мощные плечи, бицепсы на руках… Какой же ладный и мой! Внутри похолодело, когда уловила такой же по-женски заинтересованный взгляд… Марины! Хотя… возможно, это проявление просыпающейся девичьей чувственности. Но неприятный осадок на душе остался: «Как я буду управляться со взрослой незнакомой мне сестренкой?!» Неуютные думы разбил веселый бесшабашный смех:

– У-у-ух, хорошо! – Олег влез в машину. Дверца, хлопнув, окатила салон брызгами. – Ну, что, девчонки, искупаться не хотите?! Ха, ну тогда вот, зажуйте пончики с дождевой пропиткой. Их даже запивать не надо!

Веселое настроение мужа и щебетание Марины прогнали мои сомнения.

– Дашенька, давай суши Олежу. Скажи, а на новом месте у меня будет своя комната? В Туле у нас был свой дом – сарай на трех подпорках. А там даже чердак есть? А можно я устрою в нем мой наблюдательный пост? А девчонки моего возраста там есть? Если нет, не беда! Дом большой, тебе помощница нужна. Я буду все-все для тебя делать. Ты очень хорошая! Уверена, мы будем лучшими подругами! Спасибище, что разрешила с вами поехать! Олежа мне с малолетства и за мать непутевую, и за отца-алкоголика. Дашенька, я тебя уже очень-очень люблю!

Девочка ластилась и липла ко мне всю дорогу. Уснула на моих коленях, подложив под голову мягкую игрушку. «Ну что ж, придется привыкать, что у меня появилась взрослая четырнадцатилетняя дочь.» – подумала я тогда.

Из-за дождя пришлось сбавить скорость.

Мокрая дорога уже сворачивалась перед глазами в пляшущий рулон, когда нас окликнул Олег:

– Все, девчонки, просыпайсь, кажется, подъезжаем.

Машину потряхивало на крупном щебне. За деревьями угадывалась серая мерцающая лента реки. Дождь образумился и перестал хулиганить, шлепать и барабанить по машине. Сумеречное небо было подернуто раздраженной краснотой. Горизонт гас, закрываясь сизыми тучами.

– Вот и указатель: «Пригородная улица». Ищем дом № 7, – бодро сказал муж.

Мне нравилось его умение передавать уверенность и хорошее настроение другим. И сейчас, надо же, какой молодец, ни капельки не показывает, что устал. Я же чувствовала себя совершенно разбитой.

Поворот. Машина пошла юзом. Нас кинуло на грязи. Сипло хрюкнули тормоза. Пятерня из ветки с листьями ударила в лобовое стекло. В открытую форточку залетел ком мокрой земли. Мы чуть не влепились в толстенное дерево. Свет фар уперся в его морщинистую кору. Кажется, от покалеченного гиганта остался один ствол. Во время сегодняшней грозы его верхушку разбила молния. Огромные ветви с еще живой зеленью кто-то успел оттащить с дороги.

– Ну и где предупреждающий знак: «Осторожно, чертов дуб»?! – посмеялся Олег.

Ответ настиг незамедлительно! Небо над нами гневно разверзлось. Горящая сталь молнии выгнулась в огненную семерку, раскинув убийственные щупальца. Смерть вонзилась в землю рядом с покалеченным обугленным деревом. Затем обрушился сухой треск, от которого заложило уши. Машину тряхнуло. У меня все подпрыгнуло и завибрировало внутри. Судорожный вдох вогнал в легкие густой воздух, пропитанный озоном. Нас накрыл шок запоздавшего страха и… Тишина. Одиночная молния поставила точку в разгуле недавней мокрой стихии.

– А говорят, в одну воронку снаряд дважды не попадает, – первым заговорил Олег. – Ну что, мои мышата, целы?

Ударившая молния, как стрела судьбы, зажгла пару крупных веток, лежащих на земле. Закоптили поднятые вверх факелы. Они осветили крутой, раскисший от дождя спуск к реке. В темноте мы свернули с дороги к обрыву. Если бы продолжали ехать в том же направлении! Нервный озноб прошел по ногам. Вдруг впереди что-то треснуло. Одна из фар погасла, другая стала светить ярче. Столб света скатился по ушастым листьям одуванчиков и уперся в бархотно-черную мерцающую поверхность.

Зашуршали тени высокой травы и камыша. Речная вода захлюпала, перебирая ленивые волны.

– Без паники! Я осмотрюсь, вы сидите. – Муж осторожно вылез из машины и присвистнул. – Ладненько, раз увязли, то и парковаться не надо! Выгружайсь! А вот и отчий дом. Чуть-чуть не доехали.

Действительно, чуть-чуть. Обернувшись, на вершине склона я увидела высокую фигурную решетку забора. Ощетинившись пиками, она сторожила размытый в ночи двухэтажный особняк. На воротах люминесцентно горел огромный знак. В обрамлении дубовых листьев витиевато красовалась гордо поставленная семерка. Казалось, что притихший дом спрятался за этим гербом света. Завис среди цветущих кустарников и клумб. Уснул. Башенка с конусной крышей точь-в-точь кирпичная голова в ночном колпаке. Ее сон и покой охраняли каменные львы, лежащие у высокого крыльца. Нас никто не ждал, никто не встречал. Мы убедились, что ворота заперты. В доме ни проблеска света, да и кругом темень-то какая! Полная луна, временами выглядывая из облаков, недоуменно взирала на полуночных гостей. Сотовый показал семь минут двенадцатого. На нас отреагировала только соседская собака. Загремев цепью, она гавкнула один раз для приличия.

– Даш, Даш, а может, твоя тетка решила и после смерти над тобой позабавиться? – съязвила Марина. – Я бы не удивилась, с родственниками всегда так…

Неожиданно нас окатил яркий оранжевый свет – включился фонарь у ворот. К нему стали слетаться ночные мотыльки. Они кружили возле возжеланного светила, сухо шмякаясь о стекло. Отстучавшие голову нестройной волной парили вниз и там нашли уютное прибежище:

– Бабочки!! – в ужасе закричала Марина.

Они пикировали на ее белокурые волосы в светлой косынке. Жесткие бьющиеся крылья и лапки запутывались в кудрявых локонах девочки.

– Бабочки!!! Бабочки!!! – просквозил вдоль домов сдавленный вопль.

Маринка заметалась, пытаясь их скинуть. Она шаталась, чуть ли не падая. Ноги в темноте отмечали каждую неровность и скользкий участок глинистой дорожки. Олег растерялся. Я по опыту знала, что делать: догнала бедняжку и сорвала с неё светлую сигнальную для мотылей косынку. Потом закрыла руками голову девочки, стряхивая с неё насекомых.

– Даша, Даша…, – заканючила пострадавшая, влезая под руку в мою шерстяную кофту. – Я больше всего их боюсь!!

– Вольдемар?! Кажись, москвичи все ж приехали. Управились до срока! – как громкое оповещение зычно констатировал мужской голос за два дома от нас и горестно заметил – К добру ли только?

Значит, с приглашением мы не ошиблись, раз вездесущие соседи нас признали. Как обычно, впрочем – ты не знаешь никого, а о тебе уже все наслышаны. Подошли к калитке рядом с воротами. Закрыта так же, как и они. Звонок неожиданно высветился напряженным красным глазом.

Неуверенно, но уже с надеждой жму в серединку.

– Имя?! – потребовал властный женский голос с автоматическим акцентом.

– Хозяева. – парировал Олег.

– Имя?! – не унимался скрытый динамик.

Маринка пиханула меня в бок.

– Дарья.

Удовлетворенный щелчок. Один замок открылся. Но, видимо, был и второй засов.

– Код! – завибрировало в динамике.

– Зеркальная семерка, – выдавила я.

Эту фразу по телефону продиктовал нотариус Иркнайдигусь.

– Добро пожаловать, – наконец согласилась калитка.

Она нехотя отворилась с протяжным вздохом и позвякиванием. До крыльца нас провожали голубовато-призрачные фонари. Они зажигались по ходу движения и разом погасли, передав лампе у входной двери. Изогнутая линия этого фонарного столба походила на спину услужливого дворецкого. Через стекла в металлической оправе его горящие глаза светом указывали на большой резиновый коврик «Добро пожаловать». Но как только мы на него встали, бронированная дверь гаркнула стальным голосом:

– Твое имя?!

Даже Олежка вздрогнул. Я ответила, а она, добавив хрипотцы:

– Мать твою…

Чтоб дверь бранилась?! Щелчок… пауза… и продолжение вопросительной интонации, – «зовут?..»

Видимо, понятие времени у двери отсырело после грозы. Не дав ответить, на наши головы она обрушила угрозы:

– Стоять на коврике! Решетка пола под напряжением. Собаки спущены с цепи. До забора вам не добежать.

Шутка?! На металлической окантовке плиток крыльца, шипя, испарялась дождевая вода. Маринка громко пискнула. Этот сжатый крик о помощи эхом отрекошетил от стены соседнего коттеджа. И, видимо, разбудил хозяев.

– А вот и воронье слетелось на наследство Воробьевых! – послышался звонкий женский голос из открытого окна.

Там зажгли лампу, вернув краски цветочкам на занавеске. Сиплый мужской смешок согласился с этим замечанием. Да, забавно, если учесть, что теперь я ношу фамилию мужа – Воронова. Сосед призадумался:

– Может, все ж пойти помочь? – задумчиво протянул он.

– Не пущу! – прикрикнула на него женщина. – Сами виноваты, что припозднились. Даже Василий из садовнической сторожки, от греха, ушел к дочери ночевать. Матвей сказывал, дверь на воду ложится – речные ведьмы поколобродить выйдут. Не спорь! Врет твой календарь!

Разговор соседей заглушила истеричная сирена – это завопила бронированная, вылитая из стали, защита моего нового дома! Олег ухватил меня и Маринку под руки, чтобы мы не метнулись на электрическую западню крыльца.

– Даша, скажи имя своей мамы, – наклонившись ко мне, спокойно попросил муж.

– Ва-ва-лентина.

Почти правильно произнесенное имя охладило служебное рвение дверищи. Со скрипом из неё выдвинулась панель. Красная сетка заплясала на вырезе моего сарафана.

– Предъявить лицо к сканированию! – дребезжа коваными украшениями, рявкнула дверь. – Второй код?!

В неудобной позе, склонившись лицом к сканеру, дрожащим пальцем нажала на дубовые листья.

Вердикт:

– Наследница и двое гостей в багаже – добро пожаловать.

У Олежки и Марины осунулись лица. Они были неприятно шокированы и, кажется, напуганы. Оно и понятно, к нам проявили возмутительное неуважение! Вот так, бездушно холодно родовой замок принял Золушку и ее принца. Домом управляла запрограммированная электроника. Видимо, даже на формальную передачу ключей рассчитывать не приходилось. А может, права Марина – все это розыгрыш? Чья-то игра? Непонятная и, возможно, опасная… И вот, только запоздавшие хозяева перешагнули за порог своих владений, как фонарь над входом коротко подмигнул и погас. Сзади с металлическим скрипом, похожим на издевку «у-гу-гу», хлопнула входная дверь. Да так быстро, что не успел бы и комар залететь! Нас накрыло покрывалом кромешной темноты. Мне казалось, что она колола кожу. Протянула руку, но мужа рядом не нашла. Я коснулась холодного камня, холодно-мерзлого, как кладбищенское надгробье. Мурашки пробежали по спине. В носу защекотало от специфического запаха. Каждый дом пахнет по-своему. Этот, чужой, мне не понравился. «Если все на электронике, почему не включается свет?!» – Тревожная мысль болью запульсировала в виске.

– Эй, вы где?! – срывающимся голосом позвала я своих спутников.

Где-то рядом волной прошлись неясные шорохи и холодные язычки сквозняка. О стекло одного из окон что-то настойчиво стукнуло. Раз, потом другой… «О-ой!» – почудилось, кто-то погладил по волосам.

– Когда заходили, я приметил выключатель. Сейчас… кажется, здесь. – Спокойный голос Олега гулко разомкнул тишину.

В середине большого холла каскадом зажигались лампы. Они оказались подсветкой винтовой лестницы. Необычная конструкция – в форме волчка! От пола она расширялась к середине, выводя на второй этаж, и опять сужалась к чердаку. Мраморные ступеньки элегантно опоясаны решетками с гранеными переплетениями отшлифованного до зеркального блеска металла. А над головой, постепенно разгораясь, засияла большая хрустальная люстра – лампы и подвески в форме семи спиралей. Серебряные выпуклые дуги, на которых они держались, проходили точно параллельно виткам лестницы. Люстра и подсветка на ступеньках составляли единую электросветовую композицию. Изменяя интенсивность освещения, они визуально раскручивали волчок лестницы. По ее граненым переплетениям метались блики, поддерживая и усиливая эффект вращения.

Движение света уводило взгляд на второй этаж и дальше в башенку – чердачное помещение. Там, высоко кружила тень в виде пульсирующего сердца. Так мне показалось. Импульсы света и тени завораживали. Они кружили в плавном вальсе: тени – черные дамы в развевающихся нарядах и полосы света – блестящие кавалеры. Дом начал манипулировать нами, как фокусник. Он дышал шорохами, вздохами, шаркающими в темноте шагами, потрескиванием и повисшим в воздухе напряжением. Испытывал нас. Словно приценивался, что ему ждать от новых хозяев…

Олежка открыл входную дверь и на всякий случай подпер ее тумбочкой. Сам перетаскал вещи из машины. Мы были вымотаны до предела, а обустраиваться приходилось самостоятельно. Общий совет постановил – провести только беглый осмотр новых владений. Мне же просто хотелось горячего чаю! На большее сил уже не было. Детальный осмотр, особенно подвала и чердака, конечно, откладывался на утро при свете солнышка. В атмосфере дома было что-то уныло-гнетущее, и с первого взгляда я поняла, что попала в золотую клетку. Начиная с порога, везде царила обстановка чопорной евроотделки: с неплохим дизайном, но все слишком профессионально прилизано и кричаще дорого. Я больше люблю практичность и вещи, над которыми не надо чахнуть. Показуха и излишество не для меня. Вот, например, зачем нагружать бронзовую статую Пегаса плетеными корзинками, из которых торчат зонтики? Это на любителя. От ночи и соседей нас отгораживали тяжелым щитом красно-коричневые занавеси на окнах. Их бархатные волновые каскады струились с четырехметрового потолка. А вот это здорово! Живые цветы были вставлены как украшение в интерьер дома: цветущие азалии в кадках у окон. Азалии вышиты на портьерах. В стенах мраморные гроты с вьющимися растениями. По их листьям стекают капли из минифонтанов. Цветущие и просто с оригинальными яркими листьями на стенах. В композициях со статуями и фонтанами, в мраморных вазонах, встроенные в мебель – цветы, цветы, цветы. Цветы, занимающие значительное пространство, отдушина, гордость умершей хозяйки, живое уютное дыхание дома. Правда некоторые пахли достаточно резко и непривычно. И за ними кто-то определенно ухаживал в пустом доме…

– Пойдем, пойдем! – дернув за кофту, меня поторопила Марина. Потом определишь, от каких цветов избавиться нужно. От них грязищи! Убирать замучаешься.

И она потащила нас прямиком в гостиную, комнату без двери, находящуюся за винтовой лестницей. Что за странный дом?! Он будто сердился и подшучивал над нами. Полумрак в гостиной от подсветки холла густел, превращаясь в пустую черноту. В глубине она казалась липкой и беспокойной, как мятущаяся душа. Надо же, напугала себя собственными фантазиями! Но, причудилось, что стоит там кто-то и смотрит на нас.

– Марин, фонарик где? – дрогнув, спросил муж.

– Где-то в сумках и свечки тоже. Сразу не найти, – виновато ответил хозяйственный ребенок.

Шлепки по стенам в поисках выключателя эффекта пока не давали, как вдруг… Бра на ступеньках лестницы погасли. Сухой треск. Часть лампочек в хрустальной люстре закоротило, а то, что осталось… В парящей темноте зависла горящая коса или цифра «семь». Каждый обычно трактует увиденное, опираясь на личное восприятие. Громада винтовой лестницы затопорщилась бесформенным силуэтом. Тень, как рука, соединила его с ярким символом из лампочек. Знамение смерти?! Видимо, так это воспринял Олег. Я взяла его под руку, почувствовала, что он мелко дрожит. Испугался? Глупенький! Когда мягким веером над нами автоматом засияли люстры гостиной, я увидела Марину. Девочка онемела, застыла, шумно хватая ртом воздух. Она показывала Олегу на место, где были свалены наши чемоданы и узлы. Маринкин чемоданчик с игрушками сам по себе накренился и упал. Он грохнул своим металлическим корпусом о каменные плиты. В это же мгновение опять затрещало в светильниках. Лампы перемигнули. Между вспышками мне почудились две извивающиеся на полу тени, в форме человеческих тел. Пугающая игра света, и только…

– Граждане, да что с вами?! – Я рассмеялась. – Вон зеркало, посмотрите на свои встрепанные лица! Дому просто нужен хозяин, чтобы все починить. И наверняка где-то есть схема электричества.

– Верно…, – встряхиваясь, процедил Олег.

И вскоре забавное происшествие было забыто. Семейству Вороновых окружающая обстановка очень: «Ах! ох! да надо же!» как понравилась. Гостиная просторная, с размахом! Все гордо и напоказ. Стиль стародворянский, в приглушенно-красных и золотых тонах. Узорчатые вертикальные полоски и канва на обоях и мебели под XVIII век. Мебель вся из натурального дерева с отделкой из позолоченной тесьмы. Высокие стрельчатые окна. Атласные портьеры с ручной вышивкой и шелковыми кистями. Дорогие безделушки и коллекционная посуда. Современный показатель благосостояния – дорогущий домашний кинотеатр с 3D. Его огромный плазменный телевизор своим темным экраном смотрел на длинный стол, ножки были сделаны в виде статуэток гончих. За столом подпирали стену мягкие кожаные диваны. Натуральная кожа? У-пс, запах китайского кожзаменителя. В середине комнаты на полу небрежно лежал старинный, как ковер-самолет, настоящий персидский ковер. И, конечно, на стенах картины в тяжелых позолоченных рамах в ярком свете хрустальных капель светильников. Муж был в полном восторге и на радостях нежно, страстно целовал меня прямо при Маринке. «Моя райская птичка, ты наша птица счастья!» – шептал он мне в ухо. А я все же не могла отделаться от ощущения, что нахожусь на музейной экскурсии. Как же с детства мечтала о собственном доме! Но этот не был родным и уютным. Чужой. Золотая клетка.

– Ой, а там кухня!

Марина догадалась повернуть ручку на боковой стене у входа. Висящая там картина с сервированным столом открылась, как створка окна. Зажглось освещение в комнате за стеной – кухня! С ней надо будет вплотную познакомиться. Завтра поминки, а у нас еще ничего не готово. Гостиная была выбрана нотариусом для завтрашней встречи. Там стояла большая фотография тети Натальи в рамке с траурной лентой. Перед ней записка: «Поминки и оглашение завещания назначены на 11 часов дня. Оно вступает в законную силу сразу после ознакомления всех присутствующих лиц. На тумбочке у окна лежит личный подарок для Дарьи Андреевны от Натальи Михайловны. Его можно открыть сразу, до оглашения последней воли усопшей.»

Я пошла за упомянутым подарком. Взяла в руки большую красивую коробку. Удивилась ее легкости.

– Это что такое?! – брезгливо протянула отставшая от нас Маринка.

Она втихаря успела достать содержимое, пока мы с Олегом читали указания поверенного. Невоспитанная девчонка откинула на стол старенькое синее шерстяное одеяло. А вот коричневый плюшевый мишка ей больше приглянулся. С красным бантом… Так это мой мишка!! Я потеряла его, когда мы с мамой приезжали к Воробьевым… Когда мама умерла!!

В коробке на дне письмо. Написано знакомым почерком тети: «Возможно, эти вещи дороги тебе. Одеялко, это то, чем мы накрывали твою маму. Оно выстирано. Не знаю зачем, но я его берегла. Распорядись им и своей детской игрушкой, как сочтешь нужным. И домом, который принадлежит тебе по праву. Может быть, так моя душа успокоится. P.S. Та, кто должна была стать тебе опорой. Я не смогла, прости. Воробьева Наталья Михайловна».

По щекам потекли слезы. Я не хотела, но и остановиться не могла.

– Ты чего? – Марина подошла вплотную, подняв посерьезневшие глаза.

– Это все, что осталось. Память о маме…, -сквозь всхлипы я жаловалась, как маленькая, не в силах подавить нахлынувшие чувства. Когда меня привезли в детский дом, мои вещи, особенно игрушки, стали общими. А мамины, все, кроме вот этого носового платка отдали в соцпомощь… Я всегда носила его с собой. Он повидал немало моих горьких слез.

– Понятно… – коротко ответил ребенок с абсолютно взрослым сочувствующим выражением лица.

Марина аккуратно сложила одеялко в коробку, сверху мишку.

– Надо сразу на место отнести. Пойдем, выберем спальню вам с Олежкой.

Их оказалось три, причем со всеми удобствами и душевыми кабинами. Меньшую заняла Марина. Комнату с огромной кроватью и одежным шкафом, таким большим, что в нем можно жить, мы с мужем выбрали для себя. Через открытые створки этого шкафа-купе выглядывали платья, кофточки, женские костюмы, развешанные на перекладинах в два ряда. Поразительно! Уверена, они пришлись бы мне впору. Чужие, да, но какой покрой! Какой стиль!

Восхитительно!

– Дашуня, скорей сюда! – позвал муж и объяснил, когда я выскочила к нему. – Требуется твой ангельский голос. Мой ответ заблокирован. Дверь пообещала полицию вызвать!

Действительно, еще одна массивная дверюга рядом с нашей спальней голосом Шварцнеггера ультимативно заявила: «Последняя попытка. Через десять секунд вызов вневедомственной охраны и полиции. Блокировка выходов».

Как заученный урок пришлось повторить:

– Дарья, дочь Валентины.

– Допуск разрешен. Без кода ничего не выносить, – предупредил суровый автоматический голос.

– Дашуня, козочка моя! Мне, как волку, придется себе голос спилить, чтобы свободно ходить по твоему дому! – посмеялся Олег.

– Нашему, муженька, нашему, – отшутилась и подумала: «Сладко звучит – нашему!»

Электронный Сезам открыл вход в шикарную библиотеку. Удивительно, стены драпированы небесным китайским шелком. Настоящим, с росписью и иероглифами! У входа, как страж, на мраморном столбике напряженно замер большой серебряный дракон. Он держал в лапах зеленый каменный шар, размером с футбольный мяч, внутри его переливался мистический свет. Казалось, эта сфера – мир, связующий с духами. Окно в прошлое и будущее. Я долго не могла оторвать взгляд. Темная мятущаяся тень внутри его напугала, когда начало вырисовываться чье-то женское лицо…

– Оп-па, шикарно! Ох, как шикарно! – Возглас мужа отвлек меня от сферы.

Внимание Олега привлекли большие застекленные витрины, к ним была подключена сигнализация. Там находилась «обалденная», по мнению мужа, коллекция минералов. Забавно, как она полностью завладела и Мариной. Я бы назвала девочку симпатичной, живым ребенком. Из-за энергии, чересчур бьющей через край, было трудно уловить всю гамму гримасок и чувств этой непоседы. Но сейчас, когда она изумленно притихла, ее лицо стало кукольным. Точь-в-точь, точено-кукольным. Живыми оставались только глаза. Они влажно блестели, когда она с жадным любопытством рассматривала камни. И при этом с ходу пыталась оценивать их, как эксперт, а мои сомнения обрывала в язвительной манере. Ее серьезные познания о драгоценных и полудрагоценных камнях казались удивительными. Я твердо решила потом по описи проверить слова всезнайки. А меня заворожили книги! Настоящая библиотека и серьезно подобрана – минимум, но все и обо всем. Справочная, медицинская, историческая, художественная, юридическая, техническая литература – можно узнать и как дом построить, и как суп сварить. Мозаичные стекла стеллажей отражали свет, чтобы не выгорали корешки особенно редких и дорогих изданий. К ним тоже была подведена сигнализация. Министерские столы и кресла для отдыха так и ждали, чтобы за них присели. Лампы с зелеными абажурами…

– Так, так, непорядок! – констатировал с сердитым видом Олег.

Он держал в руках провода. Розетки и гнезда пусты. На большом компьютерном столе, кроме нескольких стикеров, ничего не было.

– Слишком скоростной Интернет был. Все засосало! – хихикнула Маринка.

Олег надулся. Но опять пришел в благодушное настроение, увидев коллекцию монет бывшего хозяина Воробьева.

– Разтакие пряники! Дашуня, мой яркий бриллиант, надеюсь, это тоже твое?!

– Наше, Олеженька, наше! – свистя, прошептала Марина.

На втором этаже было еще несколько комнат, но только одна не заперта. Вытканная вручную дорожка петляла между столами с механическими, электрошвейными и вязальными машинками. Надо же, несколько прядильных станков для изготовления тканей и ковров! Короба со всякой пуговичной, тесемочной и ниточной всячиной. Огромные деревянные, кованные металлом сундуки с материалом. И прочее, прочее богатство, радующее женскую душу. Мы с Маринкой там немного зависли. Олег спустился вниз, «если кухня не взбрыкнет», чайник вскипятить.

– Все сюда! – неожиданно закричал муж, его голос звучал как-то странно…

Несносный ребенок оттолкнула на выходе и сама первой, чуть ли не кубарем, понеслась посмотреть, что там. Я замешкалась на винтовой лестнице. Посмотрев вниз, наткнулась на неясный силуэт. Верхний свет в холле мы выключили, горели бра на стенах. Наверное, мне показалось, но в большое напольное зеркало вплыла резко очерченная тень. На меня смотрела женщина в черном бесформенном одеянии. Женщина?! Да, несомненно, но возраста неопределенного. Только силуэт… Рука непроизвольно вжалась в перила. Фух, показалось! Это усталость и одиночество чужого дома. Хотя, почему чужого? Он теперь мой! Мой!!

Я с грустью вспомнила героя моего неудачного любовного романа. Моя первая любовь. Он пригласил своих родителей, чтобы познакомить со мной. Мы хотели сообщить, что подали заявление в ЗАГС. Смотрины оказались недолгими. Его мать брезгливо передернуло от моей просто обставленной однокомнатной квартиры с веселенькими абстрактными обоями… и от пирога на столе. Я сама его испекла. Так старалась! Отец же, смерив сына укоризненным взглядом, сухо сказал мне: «Вам не на что рассчитывать, барышня. Вы не нашего круга!» Эти слова тогда больно резанули по сердцу. Все, на что я рассчитывала, – это любовь! Ах, Дима, Дима, уходя вместе с родителями, ты лишь виновато промямлил: «Даш, видно не судьба… Свои вещи я потом заберу». Не забрал! На выпускном в университете я блистала королевой. Но мой король боялся на меня посмотреть. Забрав диплом, уехал с молодой женой на Гавайи. Для него брак по очень большому расчету. Но вот я – богатая наследница. Стою в особняке, сверкающем глянцем и позолотой высшего общества. Интересно, я теперь в их круге?! Передо мной распахнулись двери респектабельного мира, холодного и гордого, царства накопительства и денег. Дом полностью соответствовал личности бывшего хозяина. Дядя Сережа был непроницаем для эмоций. Словно вижу его – невысокий, плотный, лицо блеклое, но глаза пронзительные, серые, со стальным отливом. Строгий голос и манеры директора: «Дарья Андреевна, мы с Натальей Михайловной решили забрать вас из детского дома. Постойте, обнимать меня излишне. Вы будете помещены в дорогой интернат. Я оплатил ваше обучение и содержание. Вы сами будете лепить свою судьбу. На этом считаю наши отношения исчерпанными.» Тогда мне было 14 лет. В одном он был прав, я старалась и училась. С красным дипломом окончила МГУ. Я сильная, я со всем справилась сама. Но почему, почему они взяли на воспитание чужого ребенка?! Не меня?!

С тяжелым грузом воспоминаний спустилась на первый этаж. Что-то мои притихли, не случилось ли чего! Поторопившись, решительно пошла по полоске света к полуоткрытой двери. Богатырская, дубовая, окована железом. Несмотря на вес, она легко подалась. А там… Олежка с Маринкой восторженно застыли с прожекторными взглядами. Да, было от чего! Ах! Вот это кухня! Такой мог бы позавидовать любой ресторан. Огромная, с обеденным залом. С выходом на застекленную террасу-оранжерею и зимний сад. Фонтаны, клетки с птицами, тропические деревья, вычурно, но очень красиво. Продвинутая, современная кухня – начинена дорогой универсальной бытовой техникой. Оборудована промышленной морозильной камерой размером с комнату. Профессионально, со страстью коллекционера подобраны кухонный инвентарь и посуда. Кофемашина – выдох зависти настоящего гурмана-ценителя. В стеклянных конусах все известные и редкие сорта королевского напитка. Запасы чая – торговать можно. Выбор пряностей, как на ведьминой кухне. И большая, просто огромная русская печь, – страшно предположить, что в ее жерло на лопате закладывали для знатного жаркого. Рядом еще одна – электрическая и тоже, как для промышленной выпечки. А еще настоящий камин с вертелом и решеткой для шашлыков. Не думаю, что хозяева опасались запачкать дымом потолок – сложная электронная система вентиляции охраняла чистоту в доме. Во всем прослеживалось удивительно-нарочитое сочетание современного технического прогресса и простой основательности средневекового трактира. Массивная дубовая мебель. Неоштукатуренные небольшие красные огнеупорные кирпичики для стен явно делались по спецзаказу. Бронзовые подсвечники и факелы. Пол – брусчатка из отполированных булыжников. Кирпичный свод – из белого кирпича с деревянными балками. На них электрические, но под старину, светильники из кованого железа. Батарея бочек с вином. Бар, где от дневного света и от греха подальше спрятались дорогие выдержанные коньяки, настойки и прочее, прочее. В застекленных витринах-холодильниках масла разных видов… и крупы в мешках и коробках – видимо, чтобы порчи не было. Мы беспокоились о продуктах для поминок! А дом, как рог изобилия, хранил изысканные запасы сыров, колбас и консервов всех видов и на любой вкус. Трехкилограммовая металлическая банка с черной икрой была выделена нами особо, только для семейного использования. Кстати, о семейном комфорте – на белое полотно, спускающееся с потолка на одну из стен, проецировался огромный экран, как в кинотеатре. Современный кинопроектор, телеаппаратура с кабельным телевидением, фильмотека, караоке с игровой танцплощадкой и старый клавесин с запускающим его программным обеспечением! Возможно, еще и еще что-то, до чего мы пока не добрались.

– Даша, это превзошло все мои ожидания!!

Муж охал, осматривая кухню. Его глаза блестели, как будто он плакал. Пальцы рук дрожали.

– Дашуня, золотце! Часть безделушек можно продать и неплохо заработать! Доверься мне, я понимаю в этом толк и знаю нужных людей… Ах, дутые пряники! Ах, ах-ах!!

С мальчишеским растерянным видом Олег прирос к застекленным, герметично закрытым полкам мебельной стенки. И правда, очень красиво, с встроенными часами. Их украшали деревянные фигурки сказочных персонажей. В мебельной стенке был бережно выставлен полный столовый сервиз на 12 персон. Кажется, с чайной и кофейной переменой, серебряными ложками, вилками и… Я никогда ничего подобного не видела – тонкий, прозрачный фарфор с вензелями. Не думаю, что такой решусь выставить гостям.

– Ах-ты, батюшки! – подозвал муж сестренку. – Мариш, ты только посмотри, за этот фарфор мы с тобой выручим…

– Олежа, Олежа, вдруг Дашенька захочет оставить его себе…

Марина буквально затеребила брата, сбивая с него меркантильную вещевую лихорадку, но ее глаза тоже странно нервно блестели. Такая реакция дорогих мне людей была несколько неприятна. Хотя… почему бы не порадоваться вместе с ними. Наверное, я еще не осознала, что все это теперь наше!

Мы отпраздновали вселение в королевские хоромы ужином с великолепным красным вином. Открыли одну из бочек. Под бочки, оказалось, были сделаны резервуары с холодильником. Я очень устала, но Марина, как заправская хозяйка, ловко и быстро приготовила все сама, ласково бормоча:

– Дашуля, отдыхай. Я с радостью тебе прислужу. Давай, я подложу тебе салат. А мясо, еще кусочек? Дашуля, мы будем так счастливы с братом в твоем красивом доме!!

Удивительно, как быстро она освоилась на чужой кухне! Все было так вкусно! Настоящие деликатесы в ее исполнении и, конечно, черная икра, красное вино, армянский коньяк 30-летней выдержки. Звучали шуточные тосты. Нам было вместе так весело, уютно, хорошо! Потом спальня приняла нас с мужем в свои шелковые объятия. Кажется, чистые и пахнущие лавандой.

– Даш, а ты заметила на первом этаже запертую стальную дверь? Там была наклеена бумажка: «Не входить! Замок не взламывать! Нотариус такой-то.» Кстати, я обошел весь дом. Здесь три входных двери. Закрыл на дополнительные засовы. Утром надо электронные замки проверить – примитив открывать по произнесенному имени! Как нас еще соседи не обокрали?! А может, уже и стащили чего?! – Он всполошился.

– Муж, стряхни с себя вещизм, спи уже! Утром я жду от тебя полную боевую готовность!

3. Зловещая семерка и Екатерина Почтовая

Проснувшись от светивших в глаза солнечных бликов, Олега я в постели не нашла. Дверь комнаты приоткрылась. Послышалась возня и чеканные удары. Кто-то молотком чинил водопроводные трубы.

– Ой, Дашуля, разбудили?

Белокурая головка Марины была покрыта ржавчиной и землей.

– Представляешь, хотела душ принять, а меня этой гадостью окатило, – она брезгливо поморщилась. Б-р-р-р! – и шмыгнула за дверь.

Я мечтательно оглядела просторную кровать. Подумала, ладно, ничего, наверстаем. Встала.

Почувствовала неуловимый тонкий аромат.

Внимание привлек столик с косметикой и парфюмом. Французский, настоящий очень дорогой. Открыла фирменную изящную шкатулку. «Для Дашеньки от тети Натальи. «Дыхание весеннего утра» – любимая марка твоей мамы», – гласила вложенная записка. Большое зеркало в серебряной оправе отразило удивление на моем лице. Подарок очень символичный! И как Наталья Михайловна могла заранее узнать, что я переночую в этой спальне? А Олег дважды просыпался, бубнил что-то о старушечьих шагах. Неужели приходил призрак?! С фотографии в массивной рамке из чароита на меня смотрели печальные глаза моей тети. Она стояла со своим мужем Сергеем Витальевичем, обнимая девочку. Лицо ребенка, как с обложки модного журнала, очень миленькая. Что ж, можно понять, почему выбрали ее. Красивый ребенок… не то, что я в свои семь лет. Но гадкий утенок вырос в довольно симпатичного лебедя. Занятия спортом тоже в этом помогли. Стать красивой и эффектной было одним из желаний, которое я шептала, подсыпая в кормушку корм для птиц. Баба Надя с первого этажа говорила, что если спасти птицу в мороз лютый, твоя просьба исполнится. «Птицы – это души маленьких детей, ушедших слишком рано из жизни. Их голоса слышат ангелы. Ты попроси, чтоб мама твоя достойного мужика встретила. Новый папа будет и тебе и ей опорой», – повторяла она, и я просила, но… Тут я вздрогнула – из соседнего коттеджа со стуком открывшейся форточки вырвался песенный крик души:

– Обниму тебя лаской и холодом.

Не будешь со мной страдать одиночеством.

Испытаю толпою проблем и невзгодушек.

И из волн лихогорюшка выплывать помогу.

Вместе несем мы худую суму.

Да, кто же ты?!

Я – судьба.

Подруга и опора верная твоя.

Крепче, достойно держись.

Вместе идти до конца.

Смирись, не вырваться от меня.

Духом слаб, шанс второй не для тебя.

И дорога только одна.

Вся в слезах и потерях она.

Если…

Хозяйская собака подтявкнула и подтянула мелодию звонким воем.

– Заткнись, проклятая! – хлестнул резкий женский окрик.

Собака заткнулась, но это не значит, что только людям есть о чем переживать…

От тяжести массивной рамки, которую я держала на весу, заломило запястье. Неловкое движение, и она ударилась об стол. Не разбилась, нет, но после щелчка от неё что-то отошло. Полочка! А внутри сложенный лист бумаги. На одной из сторон дрожащим неровным почерком написано: «Пусть все твои желания сбудутся. Люблю тебя. Мама». Мама?! Трясущимися руками я развернула заветное послание, а там… Через слезы в глазах запестрела моя собственная старая каракуля, стайка просьбушек – птиц. Тех, что я рисовала на кухне Воробьевых, когда мама умерла. Как бы я хотела, чтобы она была живой и рядом со мной! С грустью вспомнила, что повторяла ей, раскрашивая воробьиную эскадрилью. Они, шустрые, верткие, забавные, горластые столовались в кормушке у нас на балконе.

«Во-первых: Милый воробей, хочу стать Оксаны красивей. Нашей соседки по площадке». «Не родись красивой, будь счастливой и любимой!» – возражала мне на это мама. Но я-то видела, что, в отличие от нас, тетя Оксана, благодаря своей яркой внешности, живет припеваючи и ни в чем себе не отказывает. Воробью с этой «красивой» просьбушкой я пририсовала большой кошелек с деньгами. Чтобы «птиц» мог с ангелом поделиться, а тот, в свою очередь, мое желание захотел исполнить.

«Во-вторых, сестренку, которой можно доверить все на свете». – Этот воробей с трудом потащил ангелам коробку конфет.

«Потом, конечно, большой красивый дом». – Заштрихованная коричневым карандашом птица вылетела у меня с плюшевым мишкой.

От воспоминаний меня отвлек громкий выхлоп машины рядом с домом и женские причитания: «Да не гони! Смотри, с твоей ногой поосторожней! Я дозвонилась до больницы. Шкафчиков ждет.» Опять выхлоп. Рычание мотора. Испуганный лай. Сквозь эти звуки еще продолжали пробиваться слова из печальной песни:

– Поймешь со мной, что значит голодно.

Да, кто ты?!

Судьба.

Подруга, опора верная твоя…

А ведь я размышляла о своей судьбе и мечтах… Странно, как вселенная продублировала мои мысли обрывками услышанной песни. Издевка? А может, предостережение или подсказка? Я где-то слышала, что весь мир вокруг – замкнутое зеркальное пространство. Запись выключили, и все стихло. Моим четвертым «хочу» на детском рисунке было: «Чтобы в холодильнике еды всегда было больше, чем можно съесть за один раз». Ангелам в виде подарка прилагалась большая «калорительная» булочка.

Так. Пятый взлохмаченный воробей летел кубарем за… Ну, конечно, за собственным шкафом и множеством красивых платьев.

Шестой – встретить загадочного принца, красивого и сильного, как в сказке. И найти папу.

Удивительно, а ведь получается, все шесть желаний уже исполнились! Даже с сестрой! Конечно, неизвестной, но, как факт. Все желания, кроме папы…

Ну а седьмой воробей… Эта кривая, нарисованная впопыхах птица, оказалась выбеленной. В потайной полочке лежал фломастер коричневого цвета. Не знаю, зачем взяла его, а потом на автомате закрасила, восстановив свой шедевр. Седьмая птица: «Хочу с моим любимым принцем прожить всю свою жизнь, как в сказке». Рядышком контур сердечка – символ, заимствованный у старшей подруги с ее записочек соседу по парте. Тогда в доме Воробьевых я успела нарисовать всего семь главных птиц, а не целую стаю. Иногда мои просьбушки-воробушки походили больше на стаю мух из-за нехватки места на листе. Тогда мама ушла куда-то с тетей Натальей, продолжать мечтать одной было неинтересно. Не думала раньше об этом: в доме Воробьевых я нарисовала своих просьбушек-воробушек, и именно они исполнились. Забавно!

Вот только сама не зная наперед, на счастье или на беду, раскрасив седьмую птицу, я столкнулась с интригующей загадкой. Под нарисованным воробьем стали проявляться строчки: «Доверься Екатерине. Она твоя сводная сестра. Помни – половина лучше целого. Не оставайся в доме на двадцать первые дни – опасайся проклятия Седьмицы. Если же беда случится, отдай Екатерине свое сердце. Двойная семерка – ниспосланная ей судьба».

Шок от прочитанного длился, наверное, минут пять. За это время буквы таинственно поблекли и исчезли, как призраки. Почерк был теткин, но содержание!.. В себе я была уверена, все это мне не привиделось. Если бы послание не появилось столь загадочным образом, я естественно отнесла бы его к бреду больного умирающего человека. Заветный заколдованный листок я спрятала в карман халата. «Доверься Екатерине» – ну что ж, у неё обо всем и спрошу, когда встречу. Не буду пока Олежку небылицами расстраивать.

За окном послышалось утробное, громкое: «У-у-урр-ква-ква, у-у-урр-ква-ква.» Я потихоньку подошла и приоткрыла занавес. Пуша перья, протирая ими стекло, передо мной крутился важный, гордо выпятивший грудь колесом, сизый голубь. В порыве танца и нехитрой брачной песни он скользил, цепляясь коготками, по металлическому карнизу. Голубица была склонна принять его ухаживания. Думая о муже, я умильно наблюдала за ними. Они уже целовались, сцепляя клювы. Но вот в отражении стекла появилась большая усатая морда. Длинная кошачья лапа с веером раскинутых когтей задела хвост голубицы. Птицы в заполохе успели вспорхнуть. Выдранное белое перо, кружа в вальсе, поплыло вниз. Мне захотелось выглянуть наружу, вдохнуть бодрящий запах раннего утра – первого на новом месте в собственном доме. Я потянула задвижки – заперто. Увидела двойную кнопку. Нажала на серединку (опять автоматика) – портьеры раздвинулись. Распахивающиеся створки окна смахнули с карниза неожиданно появившуюся кошку. Она успела зацепиться передними лапами.

– Киса! – Я поспешила ей на помощь.

Мой порыв остановил глубинно-злой взгляд горящих желтых глаз. Черная кошара, почти пантера, ловко подтянулась и запрыгнула выше на крышу. Презрительные движения нервного хвоста дали ясно понять, что в ее лице, то есть морде, я нажила себе врага. Стуча по черепице когтями, она гордо удалилась по своим кошачьим делам. А там, внизу, благоухала сирень. Дом был окружен ею. Ветер раскачивал огромные махровые кисти. Они приветственно махали девушке, идущей от дома соседей к нашей калитке. Неуловимо знакомый силуэт. За ней медленно ползла тень в виде креста. Я поежилась и проследила за тенью. Ее отбрасывало дерево, в которое мы чуть не врезались ночью! Огромный дуб сросся из двух стволов. Верхушку одного из них скосила молния. Кусок дерева повис на развилке, образуя перекладину. Оставшийся ствол с ветками, росшими в одну сторону, чтобы не затенять своего близнеца, образовал огромную семерку.

Исполинская семерка напротив, через лужайку у дома № 7! В корнях дуба я заметила большой могильный каменный крест – а это уже знобко, – и рядышком машина мужа. Б-р-р-р-р, как раз у обрыва к реке. Еще каких-нибудь полметра, и нас ждала смерть!

– Имя? – прошуршала автоматика калитки.

– Екатерина – «Двойная семерка». – ответил до боли знакомый голос.

Катька Почтовая из нашей фирмы?! Как она здесь оказалась? Олег назначил ее ИО. Повысил на время своего отсутствия, чтобы она держала дела в своих руках. Девушка очень толковая! Что случилось? Мигом надела платье и поспешила вниз: «Катя… – Екатерина… – сестра?!»

В холле Екатерину уже встретили Олежка с Мариной. Спускаясь по лестнице, я услышала нервный голос мужа:

– Почтовая, я дал вам этот адрес на крайний случай. Если что-то произошло из-за вашей некомпетентности, я уже недоволен и значит, бонусы платить не собираюсь. Объяснитесь!

– Во-первых, не Почтовая, а Майорова. Во-вторых, сбавьте обороты, босс! Давно хотела так сказать!

Катька удовлетворенно усмехнулась и гордо вскинула голову. Пышные каштановые волосы, стянутые резинкой, взметнулись, как конский хвост.

Олежка еще не понимал, что происходит, и был неприятно удивлен поведением подчиненной.

– Майорова?

– Да, Олежка, ее фамилия Майорова. Почтовой прозвали потому, что она отвечает за всю корреспонденцию входящую и письменные ответы клиентам, обращения по делам, запросы, отчеты и информационную проверку сделок… – как личный секретарь выдала Марина.

– Верно, наши вездесущие ушки. Твой дражайший Олежа свалил на меня всю свою работу, чтобы только сиять улыбкой в большом кресле да дамочек-клиенток охмурять. Как я рада, Марина, что не надо больше отслеживать твой стиль крадущейся кошки, пакостящей исподтишка! Вот, Олег Иванович, подпишите!

Катя протянула ему листок из кожаной папки. Муж брал его, как шипящую змею. Маринка встала на цыпочки, прильнув глазами к документу. По мере прочтения лицо Олежки бледнело. Он был застигнут врасплох, шокирован, выведен из равновесия. Когда начал говорить, его голос ломался, подскакивал почти до крика, как пляшущая пружина:

– Надо было предупредить заранее! Вы меня подвели. Очень!! Крайне!!! Ханна Аркадьевна одна не справится! Вы, что поиздеваться с этим прикатили?! – Муж тряс бумажкой, словно она прилипла к его руке.

– Что за кипеж, Олег Иванович? Поиздеваться? А помните, как вы частенько до ночи меня на работе оставляли? По выходным вызывали пустячно. Если отпрашивалась – гнобили. В два раза больше отрабатывать заставляли. Срывались прилюдно, просто так, чтобы власть показать! Даже когда я сообщила, что мама умерла, помните, что вы сказали: «Отпускаю на сутки. Денег до зарплаты не дам. Сейчас все документы приведете в порядок. Учтите, задержитесь дольше, каждый день, как прогул, будете отрабатывать троекратно». Так вот, подпишите. Вы же сами за порядок в документах ратуете!

– Я из тебя человека хотел сделать. Если баба внешностью не взяла, то надо умом и терпением. Я в тебе характер воспитывал. – В дерганном порыве Олег выхватил ручку и подписал заявление об увольнении размашистым росчерком. – Чувствовал в тебе стержень! Ты должна была стать моим партнером.

Катька удивленно-ехидно посмотрела на босса.

– А я думала, что для вашества являюсь лишь пустым местом в пространстве. Жизнь мою спрогнозировали? Судьба, кричали девочки в кустах! У меня на неё свои планы.

– Рекомендации мы вам не дадим. Денежного расчета не ждите. С оформлением трудовой книжки будет большая задержка. – Негромкий голос Марины твердо ставил точки по пунктам.

Ее карие глаза на застывшем кукольном личике странно заблестели. Из глубины в них словно ржавчина всплыла, и из карих они стали мутно-желтыми.

– И не надо! – весело, с вызовом парировала Катька. Я накопила, да мама кое-что оставила для осуществления моей заветной мечты. Открываю свое дело, частное сыскное агентство. Я умудрялась учиться, когда вы меня как каторжную нагружали. Мы, Воробьевы, упорные, своего всегда добиваемся! Вот, – девушка похлопала по папке, – подтверждение квалификации, разрешения, лицензия. Я теперь птица свободного полета. А книжку трудовую мне Ханна Аркадьевна сама оформила и порадовалась за меня.

– Да, да удачки тебе на встречной полосе со всякими бандитами и мошенниками, – процедила Маринка. – Вот только казенную папку для документов верни. С талисманчиком твоим расстаться придется.

Олег, до этого застывший как глыба льда, подтвердил требование указующим пальцем.

– Казенная?.. Моя! Извольте убедиться! – возмутилась Екатерина.

По внутренней обложке на черной коже золотом была сделана гравировка: «Катеньке от Евдокии Германовны, моему преданному, смышленому, трудолюбивому человечку. Вспомни обо мне, когда добьешься заслуженного успеха!»

– Она за месяц до своей свадьбы мне ее подарила. – Катька начала закипать. – Не отворачивайтесь, Олег Иванович! Это вы, вы виноваты!! Вы хоть помните, кем была для вас бедная Евдокия Германовна?!

Муж окаменел, холодно, уничтожающе взглянув на Катю и вдруг словно взорвался изнутри. Лицо исказила пугающая ярость.

– Я все помню, не сомневайтесь! А теперь вон!!

Стоящая рядом Марина, и та вздрогнула, но, поддакивая брату, топнула ногой. Его вспышка гнева была неожиданна для меня. Ничего подобного я не видела за все наше знакомство с Олегом. Душу охватил странный трепет.

– Олежа Иванович, родственничек дорогой, – подбавив угольков, съязвила Катька, метнув смеющийся взгляд и на Маринку, – «вон» не пройдет. До оглашения завещания я здесь полноправная хозяйка.

Олег с растерянным, как у мальчишки, видом, пытался обнять воздух. Марина сжалась, словно готовилась к прыжку. Ее лицо преобразилось. Злость состарила его лет на десять. Екатерина осталась довольна произведенным эффектом. Посмотрев на меня, она сказала:

– Вдохни поглубже, сестренка, а то посинеешь!

У меня действительно перехватило дыхание. Я симпатизировала ей, но мы были просто коллегами. Каюсь, не знала, что Почтовая – прозвище. Сестра! Какой поворот!! Мы так не похожи! Я высокого роста, стройная блондинка. Скажем так, моя внешность меня вполне устраивает. Люблю красивую приталенную одежду и высокие каблуки. Обожаю «проход королевы», когда мужчины переключают все внимание на меня и потом долго смотрят вслед. Катя тоже симпатичная, не спорю, но она совсем другая. Невысокого роста, крепкого телосложения, «широкая кость». Однажды она пришла в открытом сарафане – мышцы, как у парня, явно качается в спортзале. Помню, муж как-то сказал на недовольство Кати рабочей загруженностью: «На тебе, Почтовая, пахать можно». Он говорил напрямую, учитывая ее выносливость и силу. Катюша ходила всегда в удобной повседневной одежде и обуви. В основном брюки, а не платье. Очень общительная, она легко входила с людьми в контакт. И, одновременно, имела волевой мужской склад характера и ума. Только ей Олежка позволял открыто смотреть ему в глаза и выражать свое мнение. Я слышала, как Марина не раз жаловалась на Катю за грубость. «Не обращай внимание, она нужна нам, нужна фирме», – успокаивал Олег. У меня есть сестра, просто не верится!

Катя крепко меня обняла:

– Ты рада? Я да! Даша, мы с тобой сводные сестры. Сама в шоке. Узнала недавно. Но факт – у нас с тобой один шельмец папаша. И нам, Андреевнам, нужно поговорить. Наедине… – добавила она, понижая голос. – Пойдем в комнату мамы Наташи.

Я оглянулась на Олега, было неловко оставлять его сейчас, но… Они с Мариной шепотом о чем-то совещались, отвернувшись от нас, а затем спешно вышли из дома вдвоем… Муж ушел, ничего не сказав! В недоумении пожав плечами, последовала за Катей. Оказалось, именно в спальне тети Натальи я и проснулась сегодня утром. Катя первым делом плотно затворила дверь.

– Если ты еще не поняла, то скоро узнаешь, у Маринки есть гаденькая привычка появляться из ниоткуда. Эта пройдоха всегда в курсе всех событий. Когда Олег из охранника в бойфренда нашей Босс-мадам оборотился, нескольких сотрудников уволили. Маричёртик умело людьми крутит, оберегая своего дражайшего Олежку. Кстати, ты в курсе, что они не брат и сестра и вообще не родственники? Марине на самом деле, не 14, а 17 лет.

– Не может быть!! – мне показалось, что я съезжаю со стула.

– Факт, Даш, я документы сама видела у Евдокии Германовны. Пользуясь своим мужским влиянием, Олег, видимо, очень слезливую историю втюхал нашей мадам. Он в справках попросил и Маринин возраст, и отчество изменить, чтоб кривотолков не было. Маричёртику тогда как раз паспорт делали. Олег сказал, что свидетельство о рождении было утеряно, и сделали новое. Евдокия Германовна сама заверила его как нотариус. Так из Андреевны получилась Марина Ивановна, а фамилию прежней оставили – Броховцева.

– А подробнее можно? – в замешательстве попросила я, не зная, верить ли услышанному.

– Даш, доподлинно известно, что они из Тулы. Олег жил на той же улице по соседству. Он как раз из армии пришел, когда родители Марины в пожаре погибли. Старенький домишко как спичка вспыхнул. Одни головешки остались и обугленные трупы. Как девочка выжила и спаслась – непонятно. До этой трагедии Олега она шуточно считала своим женихом. Письма ему в армию писала, посылала посылки и даже деньги. Он сжалился, ее на воспитание взял, с ней в Москву приехал. Это было три года назад. Искать ее было некому, осталась только двоюродная тетка со стороны матери. Она местная, а вот отец Марины был приезжим. Я недавно об этом случайно узнала, когда занялась поисками биологического отца. Мое первое детективное расследование.

Броховцев Андрей Юрьевич был нашим папашей и, думаю, Марининым тоже. Кстати, раньше он был другом и сослуживцем папы Сережи. Знаешь, я сомневаюсь, что тот случайно меня удочерил. Хотя, судьба странная штука! Здесь прямо связь кармическая прослеживается!

У меня не было слов.

– Не могу поверить, что Марина наша сестра. Ты ошибаешься, такого просто не может быть!

– Как тебе сказать, многие факты именно на это указывают. Следы нашего биологического отца обрываются в Туле. Я туда ездила и добыла копию свидетельства о браке, кое-какие справки, общую фотку сотрудников с работы, где наш отец из-за плеча начальника выглядывает. Более четких фотографий нет, пропали в огне, и не только в доме четы Броховцевых, но и двоюродной тетки Марины. Она погибла в городской квартире тоже при пожаре. Причину возгорания так и не установили. По косвенным данным с пожарами этими, считаю, дело нечисто. В прямом смысле. Мистика какая-то! Мне кажется, Олег и Марина сбежали из Тулы, а подделка документов – чтобы следы замести. И вот еще что; я возила в Тулу фотографии папы Сережи, где он был снят со своими сослуживцами. Знакомые по работе уверенно опознали среди них Броховцева. Так что сама решай, во что ты будешь верить.

Катя задумалась, посерьезнела.

– Бедная Евдокия Германовна… Даш, а ты знаешь, что твой Олежка был женат на ней всего месяц? Несчастный случай, авария, он был за рулем. С него, как с гуся вода, а она умерла. Так он из охранника в хозяина фирмы перерос. Вот только деньги нашей мадам от него к ее родственникам по завещанию уплыли. Облом! – Посмотрев на меня, Катька усмехнулась. – Неужели ты об этом не знала?! Сестренка, ты хоть после свадьбы в его паспорт заглянула? Ой, а вот слёз и валерьяночного синдрома не надо! Хочешь, я тебя другой сказочкой утешу?

Катя взяла фотографию в каменной рамке из чароита и нажала на кнопочку сбоку. В потайной полочке, естественно, кроме фломастера ничего не было.

– Вот те на, неужели Маринка добралась?!

Я достала заветный листок бумаги из кармана халата.

– Ты это ищешь?

– Надо же, сама догадалась. Как тебе наша раскраска? Это я придумала для конспирации. Прочла тайнопись? Мы с мамой Наташей очень боялись испортить записку, которую написала твоя мама, умирая в больнице.

– Но как, почему мне ее раньше не отдали!! – Я вспыхнула, чувствуя себя обманутой и обделенной.

– Так, подруга, притормози! Я здесь ни при чем! – У Катьки от волнения покраснело лицо. – Так велела твоя мама: отдать, когда придет время, и кое-что на словах передать. Мама Наташа выучила это наизусть, уж больно все было непонятно и, прямо тебе скажу, страшно. Этой фантасмагорией она со мной в последнюю неделю своей жизни поделилась, уже немощная совсем. Сказала, что тогда в больнице твоя мама ее сильно напугала. В неё будто кто-то вселился. Она клятву с мамы Наташи взяла, чтобы тебя только через 7 лет в семью Воробьевых взяли, удочерили. А потом уже в забытьи накричала, что если клятву она не сдержит, вину с собой заберет.

Катя потупила глаза, смутилась.

– В принципе, так и получилось. Папа Сережа своих детей хотел. Несмотря на свою болезнь, надеялся. Тебя же наотрез удочерить отказался. Мама Наташа повлиять на него не смогла – оказывается, на то была у папы личная причина. Как с сестрой жены, он впервые познакомился с твоей мамой именно в последний вечер ее жизни и узнал… Даш, ты не представляешь, в какой клубок все завязано! Этот обвал информации обрушился на меня недавно… Пока не все понятно.

Я встала и подошла к открытому окну. Накатило странное состояние, казалось, что меня окунули в воду, и нечем дышать.

– Так ты хочешь узнать, что просила передать тебе твоя мама? – Голос Кати неуверенно задрожал.

– Да…

– Ну тогда глотай, как есть: «Крест встанет и тень отбросит, когда третья, младшая в дом войдет. Берегись, в ней зло, чужая темная душа, двойной виной отца взращенная. Коснувшись на Седмице, тень смертью обернется. Слезами прольется жизнь твоя. Во спасение – Екатерина. Но, приняв ее помощь, пожалеешь. Двойная семерка ее судьба. И она станет твоей, удерживая у двери живых мертвецов». Заметь, это было сказано много лет назад: три сестры, родные по отцу. Про Седмицу вообще только местные знают. А мое имя?! Я родилась в день ее смерти, как же она могла узнать про меня.

В дверь несильно, но уверенно постучали.

– Дашуня, уже без двадцати одиннадцать. Скоро нотариус придет. А еще какие-то люди тебя, хозяйку просят, – пропела Маринка.

У меня по спине побежали мурашки. Голос подвел и осип.

– Сейчас, сейчас… – помогла Катя. – Слушай, – быстрым полушепотом продолжила она. Самое главное – мы должны держаться вместе. В завещании мамы Наташи, за исключением определенных сумм и вещей другим лицам, все ее имущество переходит тебе. Но есть одно «но». В заключении документа Наталья Михайловна просит тебя разделить полученное наследство со мной поровну, официально признав своей сестрой.

Катька смахнула рукой испарину со лба. Вся напряглась. Ее голос стал похож на резиновую тягучую ленту.

– Причем, ты должна оформить на меня дарственную сейчас. Даш, при этом у тебя останется одна треть всего имущества. Понимаешь, часть дома мне отошла по завещанию собственника папы Сережи. Знаю, тебе все это обдумать надо, но тянуть нельзя. В двух словах всего не расскажешь – тайна на чертовне, чертовня на тайне! На раздумья дней десять осталось, никак не больше. Боюсь тебя грузить нашей мистиковиной. Даш, ты с Олегом брачный контракт заключала?

– Нет.

– Хорошо. Тогда выдам еще кое-что, как есть. Чтобы не разделить участь Евдокии Германовны, сделай вот как: пообщайся с нотариусом наедине, ну хоть о погоде. А я договорюсь с Вольдемаром Анатольевичем, чтобы он объявил, что ты составила завещание на меня, на все свое имущество. Это будет только на словах. Так ты обезопасишь себя и можешь спокойно обдумать, как поступить дальше.

– Кать, ты убеждаешь, что Олег может из-за наследства причинить мне вред?

– Да…

– Мы любим друг друга. Понимаешь, любим! А вот с Мариной, да, надо быть более чуткой.

Неразделенная девичья любовь – это серьезно. Тем более, если она живет с тобой под одной крышей.

Я решительно открыла дверь и вышла, оставив Катю. Обидно, но возможно, ее убедили, и она искренно верит в черные заговоры. Особенно, если сама повернута на мистических тайнах. Может, права Марина, что и после смерти Наталья Михайловна решила надо мной посмеяться. Может, я и вовсе не наследница ее золотой клетки!

4. Последняя воля Воробьевой Натальи Михайловны, или Завещание с чертовщиной в придачу

На лестнице столкнулась с… Маринка словно проявилась из темного угла. Наверное, поэтому Катька назвала ее Маричёртиком.

– Дашенька, а вот и ты! Мы заждались. Ничего, ничего, не волнуйся. Я для гостей что смогла наготовила. Как на поминках положено, спиртного выставила в два раза больше, чем съестного. Пойдем, проконтролируешь.

Маринка обняла и потащила в гостиную. Собравшиеся незнакомые люди встали, молча приветствуя меня, как важное официальное лицо. Ох, Маришка, неужели все сама! Стол был накрыт, как в ресторане! Невысокий плотный мужчина, после пятидесяти, в идеальном дорогом черном костюме, не напрягая голоса, интеллигентно произнес:

– Дарья Андреевна, разрешите поприветствовать вас и представиться. Я нотариус и душеприказчик Натальи Михайловны – Вольдемар Анатольевич Иркнайдигусь. Вижу, теперь собрались все. – Нотариус кивнул вошедшему в полицейской форме. – Вот и наш начальник городской полиции Крынкин Вячеслав Глебович. Вначале я предлагаю почтить память наидобрейшей души человека – Воробьевой Натальи Михайловны.

Скорбная и, я бы сказала, напряженная минута молчания сменилась шарканьем и рассаживаньем за стол. Характерное бульканье – бокалы наполнены. Возня с закусками.

– После первой рюмки, в перерывчик до второй, огласите завещание, пожалуйста. Провентелируйте вопрос – насколько мы разбогатели, – смешным голосом тихо произнес Олег, склонившись надо мной.

Очень тихо, в самое ухо, мое, а не поверенного, но…

– Извольте, Олег Иванович. Приступим незамедлительно! – Нотариус улыбнулся застывшей улыбкой, больше похожей на кривую трещину сквозь узкие бледные губы.

Собравшиеся посмотрели вначале на меня с Олегом, а потом в свои тарелки. В руках Иркнайдигуся появилась красная папочка с документом.

– Завещание Воробьевой Натальи Михайловны, – нараспев, четким голосом, как учитель, оглядывая нас, своих учеников, объявил Вольдемар Анатольевич и продолжил: – Составлено и подписано в присутствии свидетелей. Нашего уважаемого мэра – Вершинина Игоря Сергеевича, – полупоклон пожилому, очень важному лицу. Начальника полиции – Крынкина Вячеслава Глебовича.

Представляющий серьезный взгляд поверенного вынуждал как-то отреагировать называемых гостей. «Так точно», – подтвердил начальник полиции. «Н-да уж!» – со странным выражением лица неуверенно выдохнул главврач местной больницы Шкафчиков Петр Григорьевич. Очень объемный во всех отношениях мужчина с маленькими женственными руками. Обязательные фразы из шапки завещания не заставили долго ждать перечень указаний усопшей. Речь шла о конкретных вещах и суммах денег. Кажется, все двадцать восемь собравшихся остались довольны. Среди них был и садовник, получивший пожизненную ренту. Я согласилась с волей Натальи Михайловны оставить его присматривать за садом и комнатными растениями. Дорогую компьютерную технику не засосало Интернетом, как пошутила Марина. Она, а также часть книг из библиотеки и доход за патент и разработку автоматической охранной системы зданий полностью отошли сыну соавтора проекта, начальнику полиции. Оказывается, его отец был сослуживцем, замом Воробьева в военном спецотряде биохимзащиты. Катя обменялась с Крынкиным взглядом и покраснела. Глаза её увлажнились. Взгляд вбок и вниз. Губы напухли и растянулись в полуулыбке. Он поймал эти знаки, и лицо стало по-мальчишески милым, появилась добрая улыбка в глазах. Значит, знакомы давно, и эта дружба – плюс. Да, есть что-то в этом Крынкине. Сила, решимость – я по-женски в мужчинах это сразу вижу. А меж тем завещание еще раз подтвердило передачу ретромобиля главврачу. И можно понять его неуверенность, потому что, обращаясь ко мне, Наталья Михайловна просила передать ему часть коллекции драгоценных и полудрагоценных минералов. То есть, это оставлялось на мое усмотрение.

– Ни за что! – потихоньку прошипела Маринка. И сразу, подняв на меня осторожный взгляд, попросила: – Дашенька, ведь нет? Пожалуйста.

Про коллекцию старинных монет нотариус удовлетворенно, благоговейно отчеканил в свою пользу.

– Вот же, ах-х!! – не сдержавшись, обронил Олег, метнув быстрый взгляд на понимающего человека. На Марину…

И я решительно настроилась бороться с меркантилизмом в своей семье. Это намерение подтвердили их позеленевшие лица, когда пакет акций Натальи Михайловны упал в дрогнувшие руки мэра. Контрольный пакет, которым раньше владел сам Воробьев в созданном им доходном предприятии. Надо отдать должное тетке – она поставила условие, фирма не может быть ликвидирована. Мэр берет на себя полную деловую ответственность. Часть дохода ежемесячно должна перечисляться мне на уже открытый счет. В случае возможного банкротства контроль переходит к бывшему партнеру Воробьева – административному директору предприятия. Условия по отношению ко мне остаются. А вот дальше, даже для меня, подготовленного слушателя, последняя воля усопшей показалась полным бредом. Нотариус же читал это с абсолютно каменным лицом: «За исключением части дома, переданной доченьке Катеньке моим мужем, остальное имущество по приложенной переписи, включая надворные постройки, сад, гараж с машиной, яхту с сараем и Седмицу, переходит моей племяннице, дорогой Дашеньке. Наследница не имеет права переносить останки своей матери, похороненной в доме. Это обязательное условие наследования. На поддержание дома и наемных помощников, а также текущие расходы, для моей племянницы Дашеньки оставлено денежное содержание. Оно будет пополняться доходами от бизнеса покойного Сергея Витальевича. Не суди его строго, он тоже был добр к тебе. Солнышко, Дашенька, моя дорогая, не обижай свою сводную сестру Екатерину. Признай официально ее своей сестрой в дарственной. Поделись с ней частью наследства, как сочтешь нужным. Не медли, лапушка моя. Особенно это касается Седмицы – подари ее Катюше. Только Катенька сможет противостоять ей. У твоей сестры особый дар. Уезжай из дома, уезжай из города на двадцать первый день после моей кончины и в другие ведные дни. Дух Седмицы может вселяться в человека или в его прах, и тогда жди беды. Только Катенька способна выдержать ее взгляд. Только она может от неё откупиться. Счастье в этом доме зависит от Кати. К четырнадцатому дню, не дожидаясь двадцать первого, ты должна уже отдать Катеньке половину всего, чем владеешь по моей воле. Помни, половина лучше целого, она не утянет тебя в омут смерти. Знай, тот, кто осмелился быть хозяином над Седмицей, рискует потерять душу. Если ты не захочешь такого наследства, отпиши все своей сестре Екатерине и уезжай. Прошу, Дашенька, уважь мою просьбу. Не будет мне и твоей матери покоя, если ты не внемлешь моим мольбам. Твоя и поныне Воробьева Наталья Михайловна».

В голове прозвонил вопросик: «Интересно, а Наталья Михайловна тоже похоронена в доме? И как вообще такое возможно было сделать с моей мамой?!»

А вот Маринке это точно понравилось:

– Олежа, грандиозно! Дом с трупами и приведениями, хоть туристов за деньги пускай!

Ее восторженный шепот почему-то задел за живое рядом сидящего главврача больницы:

– Да уж, Наталья Михайловна была весьма своеобразной личностью, как и Сергей Витальевич, впрочем. Уже чуть дыша, знаете, что он мне сказал: «Петя, можешь уже оформлять на меня справку о смерти. Жизнь меня окончательно доконала. Вижу, Седмица отпирает дверь. Только меня она не получит! Я опять выплыву. Назло ей!» Да, кстати, Дарья Андреевна, – обратился он ко мне, – на вашем месте я бы не отпирал стальную дверь на первом этаже и не интересовался, что там. И вообще, поменьше вникайте в местные сплетни. Впустите их в свою голову, и засосет, знаете ли…

В недоумении я замешкалась и упустила возможность расспросить подробней. Каждый, обласканный частью имущества Натальи Михайловны, хотел сказать доброе слово о покойной.

Надо отдать должное, среди них были преданные друзья. Это чувствовалось. Увидела искреннюю печаль в глазах самого нотариуса и его молодой жены, начальника полиции, мэра, садовника – сгорбленного седого богатыря, растирающего слезы по щекам. А бывшего партнера Сергея Витальевича по бизнесу, того, кого назначили административным директором, сыну пришлось увести домой – с сердцем стало плохо. Все сидящие за столом хорошо знали друг друга. Можно было подумать, что собралась вместе большая семья. Попутно обсуждались местные новости и проблемы. Речи с возлияниями 40-градусной за упокой становились все более проникновенными. Женщины плакали. Мужчины пытались сдерживать дрожь и скорбь в голосе. И когда присутствующие уже осознали, что потеряли самого дорогого для них человека, Марина подошла ко мне. Ее шепот защекотал ухо:

– Даш, надо еще спиртного подать, причем сладкого. Уже почти все съели, а готовить поздно и не хочется. Устала… – заканючила она.

Катя услышала и вмешалась.

– Я знаю, что лучше на стол поставить, а еще есть десерт для экстренных случаев. Даша, поможешь принести?

Конечно, она хотела остаться наедине, чтобы выяснить, что я думаю по поводу завещания, а может, просто поговорить… Мы вошли на кухню. За моей спиной тихо прошуршали чужие шаги. Легкий сквозняк. Оглянулась – никого. Может, показалось? Хотела окликнуть Майорову, а ее нет, исчезла. Вздрогнув, в поисках сестры я завращала головой – нигде нет! Вдруг послышался какой-то скрип… Из-за тумбочки, из пола медленно всплыла ее голова. Затем появилась и вся Катя с корзинкой, в которой загремели бутылки.

– Вот и они, родимые. Даша, смени выражение лица. Ты меня пугаешь! – побледнев, пыталась пошутить сестренка, а сама быстро огляделась по сторонам.

– Откуда ты выплыла?

– Из кухонной кладовой. Да подойди же, не бойся.

– Надо же, а мы его не приметили, – удивилась я – тумбочка была привинчена к крышке люка. В ней кроме салфеток и кухонных полотенец ничего тяжелого не было. Ее поворот открывал вход в подвал.

– В нашем доме много секретов, – не очень радостно молвила Катя. Хочешь посмотреть, что внизу? – показала она на ступеньки ведущие вниз.

– Может, не сейчас… – Моя растерянность не осталась незамеченной.

– Ой, да ладно! Свет включается, когда открывается люк. Здесь чисто, сухо и полный порядок. Запас овощей: картошки, лука, морковки и прочее; вина и ликеры, самогонка, консервы овощные и ягодные, варенья. Есть ледяная комната на случай, если электричества не будет. Она вместо холодильника. Хотя, в доме генераторная. Ветряки за домом подключены к сети – мы просчитывали, экономия существенная. Есть запасы дизеля, дров, каменного угля. В общем, все серьезно, по-армейски, как любил папа Сережа.

Я была немного пьяна, и упоминание о нем раззадорило меня на, пожалуй, самый острый вопрос моей юности:

– Кать, почему меня твой папа Сережа старательно вычеркивал из своей жизни?

– О-хо, на это так просто не ответишь!

Увидев, что я отворачиваюсь, она начала быстро говорить, слегка сбиваясь на словах:

– Самое главное – он считал, что тебе так будет лучше. Без объяснений, как ни пытали мы его с мамой Наташей. Есть и реальные факты. Постараюсь покороче. Папа Сережа был командиром в отряде по зачистке объектов, зараженных радиацией, химией и всякой заразой. Там Андрей Степанович Броховцев начал служить сразу после академии. Говорят, наш «биологический» слыл способным, и храбрости ему было не занимать. В отряде все хорошо относились к молодому компанейскому парню. К тому же он был обаятельным красавчиком, многие девушки по нему с ума сходили. Но каждый день к определенному часу на свидание в часть к нему приезжала молодая женщина. Беременная. Твоя мама. У них была страстная любовь! Над парнем подшучивали, давали зеленый свет, не оставляли на службе после рабочих выездов. Как-то ближе к вечеру их спецотряд подняли по боевой тревоге. Опрокинулся состав с радиоактивными отходами. Их везли на уничтожение. Из накрененного седьмого вагона вытекала эта гадость. Они практически ничего еще не успели сделать, когда вагон начал падать. Наш папаша в этот момент на часы смотрел – думал, успеет ли на свидание. В общем, зазевался. Папа Сережа добежал до него и оттолкнул в последний момент. Сам же оказался под вагоном. Повезло, что провалился в оторванную боковину. Вагон вскрыли только через три часа. Весь отряд спешно убирал вытекшее радиоактивное топливо. Командир – папа Сережа оказался жив, но сильно облучен и ранен. Даже в таком состоянии, один, он сумел остановить течь из контейнера и поместить его в дополнительную защитную емкость. По требованию безопасности такие были в вагонах. В темноте, при свете нашлемного фонарика, с поврежденным защитным костюмом, он дышал ядовитыми парами. Я все это к чему: у каждого был конкретный приказ, когда они начали обезвреживание злосчастного вагона. Наш папаша его не выполнил, все мысли у него были о свидании. Папу Сережу комиссовали. В его наградной планке появилась еще одна медаль. Целый год он провалялся по госпиталям. Врачи говорили, что после такого не живут. Он выжил назло! Как-то раз к нему в госпиталь пришла твоя мама с ребенком – с тобой, значит. Просила его уговорить нашего шельмеца ее не бросать. Командир, мол, у него большой авторитет. Представляешь, из-за чувства вины за совершенную ошибку у Андрея Степановича любовь остыла, интерес к твоей матери и к тебе новорожденной он потерял. Вот такая ситуация. Папа Сережа знал, что у него детей уже никогда не будет. А женщина, мужа которой он спас, обвиняла его в том, что он ей жизнь разбил! Кстати, в этот же день к папе Сереже пришла новая медсестра укол делать. Так он встретил маму Наташу – любовь всей его жизни, родную сестру твоей матери.

Я задумалась над перипетиями судьбы. Краем глаза рядом заметила странное движение, словно черная тень через стеллаж с банками прошла, и он дрогнул. Катя, неестественно сгорбившись, тоже смотрела в ту же сторону:

– Не поминай! – выдохнула. Замерев, она чего-то ждала.

Тень заметалась, собой раскачивая деревянные полки. Призрак! Фигура женщины из темной роящейся пыли. Увидев сосредоточенный взгляд сестренки, поняла, что мне это не кажется. В горле запершило. Я застыла, не зная, что делать.

– Ой, ёй-ой-ёй!! – раздался истошный Маринкин вопль и звон бьющегося стекла.

Она мышью метнулась из своего ненадежного укрытия. Открытый стеллаж кидался банками с засушенными травами. Аромат леса и полей витал в воздухе с измельченной сухой зеленью.

– Подслушивала… – констатировала Катя.

Маринка еле успевала уворачиваться от опасных снарядов и острых стеклянных осколков. Она чихала сквозь испуганные плачущие вопли.

– Даш, попроси свою маму перестать! Она сейчас тебя больше послушается, – напряженным шепотом попросила Катя.

– Маму?! Мама?.. – крик с болью вырвался из моей груди.

Переполох прекратился. Я не верила своим глазам:

– Она призрак? Здесь… Мама!

– Даша, молчи, не зови!! – Катька сделала движение, будто хотела мне рот зажать. – Все пока успокоилось, и ладненько! Запомни, призрак, бродящий среди живых, – это ненормально! Это больная душа в нашем понимании. Причем, не всегда вменяемая, от которой ждать можно чего угодно. – И, посмотрев на меня, добавила. – Тебе надо еще выпить чего покрепче и баиньки. Я утром тебя посвящу хотя бы в часть наших тайн невеселых.

Маринке пришлось оказывать медицинскую помощь. Ничего серьезного, обошлось. Зря мы беспокоились о пополнении угощений на стол – гости почти все уже разошлись. В большой стеклянной вазе лежали конверты с деньгами и соболезнованиями.

– Дядя Вольди, – обратилась Катька к нотариусу. – Она опять проявилась. Священные белые камни с Байкала не помогли.

– Кто-нибудь пострадал? – озабоченно спросил Вольдемар Анатольевич.

– Нет, отделались легким испугом. Она, кажется, Дашу начала оберегать.

– Я попробую завтра к вам батюшку прислать. Придется уговаривать. Он до сих пор мазью растирает ушибы после ее буйства. Сегодня можете спать спокойно – силу она наберет только дней через семь, надеюсь, не раньше.

Значит, под «она» они имели в виду мою маму?! Маму!

5. Седмица и черная тень долга – проклятие семьи Воробьевых

Утром меня ласково разбудил муж. Солнечные зайчики прыгали по подушке, отражаясь от полуоткрытого окна. Один из них, самый нахальный, так и слепил мне в глаз. Олег, чтобы я не щурилась, прикрыл его моими же растрепанными волосами.

– Какая ты красивая, блондиночка, куколка моя! Золотокосая! – любуясь, прошептал Олежка. – А губки такие пухленькие…

Томные поцелуи. Горячие руки. Нежные прикосновения. Я желанная! Мое смущение, я женщина… Желанная, любимая женщина!

– Ну что, продолжим гимнастику, соня? – шутливо спросил муж.

– Да… – мой родной Олежа. – Да! – на одном выдохе. – Да!!

Ах, его гимнастика для всего тела! И как сладко быть податливой в его сильных и страстных руках. В приоткрытое окно проникал щемящий запах сирени. Весна. Расцвела моя любовь! В наше дыхание – гимн взаимной страсти вплетались трели птиц. Я больше не одна в этом мире! Теперь есть мы! Весна. Пришла моя весна… Долгожданная, трепетная, чувственная!

Не знаю, сколько мы были в постели, вдвоем… В дверь осторожно постучали.

– Можно? – раздался неуверенный голос.

– Заходи, заяц, – благодушно отозвался Олег.

Небольшая возня. Поднос с завтраком вплыл в комнату. Маринка его еле удерживала. Одну сторону перевешивал тяжелый кофейник, а у неё после нападения призрака была повреждена рука. Надо же, рядом с мужем мои вчерашние страхи и тревоги улетучились, как дым! Я быстро схватила пеньюар, набросила его и поспешила на помощь.

– Какой красивый, кружевной! – восхитилась девочка. – Фирменный…

– Да, из Италии. Подруга подарила на свадьбу, – похвасталась я.

– Ой, не помешала? – спохватилась Маринка. – Нет? Вот решила завтрак вам сюда подать. Я вас на кухне заждалась и Почтовая, ой, то есть твоя сестра, Дашенька, она хочет тебе Седмицу показать. Олежа, я знаешь что подумала, – Марина посмотрела на свою забинтованную руку, – пусть Дашенька все разузнает. Зачем нам эта глыба в реке, если от неё призраки бесятся?!

На речку отправились мы с Катей. Олег и Маринка дома остались.

– Даш, я не знаю, с чего лучше начать. Может с местных легенд? – спросила сестра, – Из истоков, так сказать…

А я залюбовалась солнечным утром. Небо было такое высокое, чистое, глубокое! На нем застыли необычной формы облака. Белые легкие длинные перья, казалось, выпали из хвоста пролетавшей райской птицы. Небесное доброе знамение! Как красиво кругом! Ветер лениво скользит по земле, расплетает травинки. Поддерживая, ласкает крылья бабочек, покачивает головки цветов. На деревья и кусты у него, разомлевшего, уже нет сил, лишь на нижних ветвях кое-где мелко дрожат листочки. Повсюду радует взгляд молодая роскошная зелень. Как брызги солнца, в траве желтеют одуванчики. По-весеннему терпко пахнет смола деревьев. Они тоже зацвели, приукрасились сережками, распушились. Жизнь восстала из растаявшего снега и льда. Пригретое теплыми лучами, завертелось колесо повседневных житейских дел. Басовито загудели шмели. Птичий гомон в ветвях – беспокойные хлопоты о гнезде и потомстве. Все только начинается! Душу переполняла любовь и ожидание счастья… На моих губах еще остался теплый сладкий привкус поцелуев. Голову дурманил вязкий медовый запах цветов…

– Даш, я понимаю, если бы мне сейчас такое рассказывали…

– О чем?

Катя посмотрела обиженным укоризненным взглядом.

– Святая коза, ты меня вообще слушаешь?! Переключайся на мою волну! Итак, еще раз для беспечно летающих в облаках – закон тяготения еще никто не отменил. Хы-хы, да, забавно… Кстати, о земном притяжении. В преданиях про Седмицу, говорилось, что из далей неведомых прилетела огромная каменная птица, а на ней восседала могущественная колдунья. Буря разыгралась. Молния поразила уставшую птицу. Рухнула она с высоты в реку, да придавила колдунью – ее на куски разорвало. Но сила в чародейке была такая, что части ее тела стали жить своей жизнью. И не мертвы. И не живы. В камне, что для них могилой стал – они духи. В воде тела их оживают, но только в особые ведные дни. Раньше с этим целый культ языческий был связан. Народ их речными ведами прозвал, или речными ведьмами, как сейчас в основном и величают. На то свои причины есть. Стремное тебе наследство достается! Седмица – седьмой и самый большой валун на реке. Только он и еще два – Зуб и Чертов гребень из воды торчат. Другие песком и илом занесло, там отмели образовались. Откуда валуны? Директор нашего краеведческого музея считает, что их древний ледник, тая, прикатил. Мы с папой Сережей их каменные образцы изучали – похоже так и было, со всеми, кроме Седмицы. У скалы и подводная часть в виде кривой семерки. Прочные в ней минералы – металлы в чистом виде, не окисленные. И поры пустые, из которых до сих пор выделяются летучие вещества. Папин знакомый-геолог говорил, что ничего подобного не видел. У нас гипотеза возникла о куске кометы. Может, он в том леднике замороженным хранился, а может позже в реку упал. Кто знает… Но в народе эту скалу назвали так в основном потому, что время от времени с ней вдруг чертовщина случается. Словно оживает каменная глыба через каждые семь дней. Ее отражение в воде начинает изменяться, появляется новое, второе. Как диск луны в небе растет, так и оно форму набирает. Прежнее, обычное, сохраняет очертания и в конце цикла, как призрак на речной глади плавает. Цикл тот 21 день составляет. За это время скала поворачивается на 180 градусов. С дедом Матвеем, бывшим подводником, папа Сережа проверил – разворачивается сам валун. Представляешь? И это заметно – факт! Две тени от одного объекта особенностями ландшафта никак не объяснишь. Нелюбопытным, конечно, все равно – подумаешь… Но посвященные знают – приходит тайный колдовской, ведный день. Причем, он и зимой наступить может. По теням на снегу видно, если река полностью замерзает. Я хочу сказать, что не каждый цикл ведный, но в этот день Седмица, как ключ, отпирает дверь своей могилы. В году таких два или четыре, а то и семь даже насчитать можно. Речные ведьмы выходят из своего заточения мир посмотреть и людей поморочить, развлечение у них такое. Есть песня очень старая, в ней фактически речь о параллельном мире. Внутри Седмицы есть дескать такая же скала, дом речных духов – отсюда и двойное отражение в воде. Там же тюрьма есть для должников речных ведьм. Они их души, да и живых людей в ведные дни могут похитить. Дело совершенно реальное, многие среди наших местных пропадали. Длится такой день ровно 21 час. За это время два отражения в воде накладываются друг на друга. Новое – дверь совмещается с ключом – призрачным отражением на воде. Ключ отпирает дверь, выпуская речных ведьм и их заложников – души и реальных людей – на побывку к родственникам. Если бы ты знала какие страсти у нас творятся. Местные предчувствуют надвижение ведных дней. В некоторых домах открываются окна и двери, родственники надеются, что речные ведьмы вернут их любимых. Как поворачивается скала обратно, никто не видел, раз – и на прежнем месте. Значит это, что Ведное время кончилось. Наши местные пытались зафиксировать на фотоаппарат или камеру поворот Седмицы. Тщетно! Загадка, тайна, мистика!

– Так почему же это явление ученые не изучали?! – удивилась я. – Этим должны были и местные власти заинтересоваться.

– Даш, не все так просто. Местные власти сами, извини за каламбур, во власти речных ведьм. Ученые приезжали, даже академик из Москвы. Только веды речные хитрые, они свой шабаш на другие ведные циклы переносили и на глаза им не показывались. Они же в будущее заглянуть могут, а прошлое с настоящим запросто читают. Вижу неверие в твоих глазах, но учти, два из ведных цикла самые главные. Их тебе опасаться надо, когда второе новое отражение Седмицы до нашего берега доползает. Подбирается оно по направлению к каменному кресту, к главным должникам – семье Воробьевых. Вот он. – Катя показала на каменное могильное изваяние у обрыва.

– Здесь похоронены две сестры, дочери купца Воробьева, это предок папы Сережи. С купчих и пошло проклятие должников.

Я подумала: «Уф-ф-ф! Хорошо, что Олег машину убрал. Зрелище жутковатое. Мы чуть не разбились у этого мрачного могильного надгробия». Я рассказала об этом Кате и как мы чуть под молнию не попали.

– Даш, а ведь это знак! Слушай, может, тебе лучше уехать отсюда? Причем немедленно, пока ты завещание не приняла?

Я увидела в ее глазах слезы.

– Ты чего?

– Даш! Я так устала от этой чертовни! А давай попробуем обмануть речных ведьм. Давай вместе отсюда уедем, все продав. Пусть новый хозяин дома с этим разбирается!

Я оглянулась на свое неожиданное наследство. Какой богатый и красивый дом! Моя мечта! Олег прав – обеспеченная жизнь, не надо даже работать. Можно строить семью, появятся дети. Местные легенды – чушь какая-то. Наконец-то, когда судьба улыбалась самой своей счастливой и солнечной улыбкой, мне предлагают все бросить! Я думала, что ответить Кате.

– Скажи, а моя мама… Ты уверена, что она призрак? Что может ее удерживать здесь?

– Не что, а кто! Даш, здесь все мы во власти речных ведьм, вся наша жизнь. Седмица – эпицентр аномальных происшествий с радиусом в 21 км. Чтобы не связывать тебя с этим местом, мне лучше больше тебе ничего не говорить. Поверь, узнавая о них что-то новое, ты привязываешь и себя к ним. Они начинают тебя чувствовать! Уезжай немедленно!

– Я хочу знать…

– Если хочешь знать, то придется объяснять все как есть. Ну, так как?

– Да.

– Ладно. Глотай! Я говорила, что есть два главных ведных дня в году. Седмица-вещунья и Седмица – молчунья, этот день реально опасный. В Седмицу– молчунью только самые отчаявшиеся к ней с вопросом приходят. И еще не факт, что дух, одна из их семейства, на него ответит. Она, ведьма эта, в голову человеку забирается, память прочитывает, о судьбе его прогноз делает, может предостеречь об опасности. Прямо как фильм в голове крутится. После этого некоторые слегка двинутыми оставались. А еще в этот жуткий день она – дух внутри этого человека – по земле бродит. Мол, я тебе помогла, и ты мне службу сослужи. Такого бедолагу по глазам определяли – желтые, с изумрудными искорками, как фонарики светящиеся. И это не сказки, не байки, Даш. Это правда!

Вниз по тропинке, за разговором, мы спустились к реке. Может, мне показалось, но птицы приумолкли. Соловей так громко славно пел в кустах! И вдруг выдал хриплую трель и улетел. Солнышко скрылось. На землю упала тень. Она встряхнула ветер, тот оторвался от травы и задул, путаясь в ветвях деревьев. Их кроны вскинулись, тревожно шелестя листьями. «Се-се-т…» – шуршала листва в непрерывных рвущих потоках. «Т-т-ми-ца-а-а…» – загудело с реки через острые каменные пики скалы. Я поежилась, не столько от холодного ветра, сколько от пугающего шумового эффекта. Катя побледнела:

– Кажется, Седмица сама тебе представилась!

А тень, упавшая на землю, сгущалась, слизывая яркие краски зелени и цветов. К реке, проглотив перья райских облаков, приползла туча. Одна-единственная. Но какая! Серо-сизая, подвижная пенная глыба. Она тяжело распласталась, своим краем цепляясь за крону дуба на вершине обрыва. На нас быстро надвигались лохматые лоскуты этой небесной громады. Угрожающе! Как штормовые волны! И ветер совсем обнаглел – толкал в спину, гнал к реке, засыпая песком и мусором! Катька опасливо посмотрела на небо и констатировала:

– Видишь, как она тебя встречает? А ведь не ее день!

Я удивленно посмотрела на сестренку:

– Слушай, но нельзя же до такой степени остро реагировать. Это всего лишь туча. Да, мы без зонтика, ну, ничего, не растаем.

Катя подняла дрожащий указующий палец:

– Посмотри-ка на свое наследство…

Внимательней!

Седмица торчала из белейшего речного песка у самого берега. Скала. Да, пожалуй, весьма высокая. И именно торчала – как воткнутая острием в реку, неустойчиво наклоненная над ней, капля неправильной формы. Поверхность была выщерблена, объедена ветром. На верхнем пологом склоне угадывалась тропинка. По бокам Седмица ощетинилась острыми горизонтальными гребнями сколов. Между ними с каждой стороны виднелись идеальные глубокие желоба, словно выточенные чьей-то искусной рукой. Скала была мрачная, из серого камня, похожего на застывшую грязную пену. На ней ничего не росло, даже трава. Лысая каменная голова. Ни одной былинки! На реке стало неспокойно. Ветер морщил и мутил воду. Складками к Седмице покатили буруны. У скалы поднялись высокие тяжелые волны. Они разбивались в брызги о камни с доносящимся до нас глухим шумом. Там крутились водовороты, оголяя острые каменные пики, позеленевшие от водорослей. И как же Седмица была сейчас похожа на тучу над ней. Словно они отразили друг друга!

– Сердится…

С тяжелой грустью Катя, не отрываясь, смотрела на скалу. Глубоко ушла в свои думы. При этом ее глаза стали сильно косить. Может, с нервов, но это показалось мне забавным: «Вот-вот в лунки закатятся, а окулиста еще найти надо. Наверное, так и выглядит паранойя, так что и невропатолога придется пригласить. Сделаю я пару снимков, чтобы потом вместе посмеяться». Достала сотовый. Щелк, щелк со вспышкой, а Катя даже не отреагировала! Надо спасать сестренку. Я подошла и взяла ее за руку – какая холодная! От ледяного прикосновения у меня мурашки побежали по спине, и уж действительно напугали странные слова, произнесенные будто и не Катиным голосом. Словно сама с собой, в трансе Екатерина заговорила нараспев, растягивая слова:

– Я на счастье или на беду

В тайный день на Седмицу приду.

Ей подарок принесу.

Ох, ты Седмица-вещунья,

Про судьбу мою скажи:

Замуж выхожу я на счастье или на беду?

Ты ответь мне, Седмица-вещунья.

Только дверь не открывай, не пугай.

Сердитых призраков не выпускай.

На тебя я не гляжу.

Ведь я замуж выхожу!

В воду руку опущу.

О судьбе своей спрошу.

Ты подарок мой прими.

В руку свой ответ вложи.

Если знатное чего,

Значит, счастье суждено.

Если нет, так поясни.

Спой мне, правду расскажи…

Катя медленно, словно во сне повернулась ко мне. Наши глаза встретились… Видимо, мой встрепанный видок привел ее в чувство. Теперь у неё с усмешкой во взгляде крутился веселый чёртик:

– Даш, я с девчонками тоже приходила на Седмицу на парней гадать. Надо было опустить в воду руку. В полузажатой ладони держать подарок – серебряное или золотое кольцо, монетку, цепочку, в общем, что-нибудь металлическое ценное и прошептать эту песню. Тебе я выдала современный вариант, без вздохов и охов. Встарь бедные девушки подносили Седмице медные монеты или ношеные лошадиные подковы, а то и просто – гвоздь и хлеб. Хлеб съедали сторожа. Ты не представляешь, какие сомищи в ведные дни к скале приплывают! Сама видела – огромные, просто монстры, а еще они слегка фосфоресцируют в глубине воды. Так вот, по молодости, по глупости тогда мы не воспринимали, что это серьезно и может быть смертельно опасно. И не без последствий для каждого, поверь… Видишь, тропинка обрывается на середине скалы. Дальше по боковому окату можно пройти вниз к самой воде. – Катя показала на отполированный каменный желоб. Высокие волны, отрываясь, перекатывались в нем и обратно стекали в реку. Я посмотрела:

– Местный экстрим?! Какие острые камни нависают над ним! А в воде будто акульи зубы торчат. Я туда точно не полезу.

– Правильно, Даш. А еще представь, когда гадаешь, надо стоять на коленях и, как прошептала стишок, крепко зажмурить глаза и не подглядывать. Ждать! Минут 15–20 так. Нервы на пределе, страшно до ужаса. И вдруг в руку что-то липкое заползает! Тут главное не упасть в воду от страха, не уронить ответный презент от Седмицы и не подсматривать за ней. Кто глаза не вовремя откроет, сторожа-сомищи могут утопить и сожрать! Факт, Даш! Кстати, мне Седмица несчастное замужество предсказала – в руке у меня дохлая рыбка оказалась. А волны мне нашелестели, как я поняла: «Ладна ты. Да для него люба не ты одна. С ним не сладится семья.» И ведь в точку, так и оказалось. Понимаешь, в ведные дни река относительно спокойна. Эти всплески, как тихая мелодичная песня слышится. И для каждого своя! В общем, это весьма стремный способ гадания. И конечно, гибельное сумасшествие в ведные дни пытаться отнять у Седмицы полученные дары. Она ведь за долгие годы их хранит немало. Находились отчаянные головы, охотники за сокровищами. Эти останки у креста похоронены. Удавалось спастись единицам. Они становились должниками Седмицы, мечеными. Папа Сережа в их числе, в семилетнем возрасте отличился. Подробнее об этом и Седмице-молчунье я лучше тебе дома и расскажу, и покажу. А чтобы люди глупости не делали, папа Сережа на берегу предупреждающие знаки поставил. Вон, видишь, «не купаться», «на скалу не залезать». Буи – вот те красные поплавки вдоль Седмицы, – опасная зона, где можно о камни разбиться, в водоворотах утонуть.

– Ну и как, предупреждающие знаки действуют?

– На умных – да. На алчных или глупых – нет. Здесь много людей погибло местных и пришлых, детей и взрослых. Даша, пошли отсюда от греха подальше. Чувствую, что-то Седмица сегодня гневается. Надо календарь проверить.

До нас долетали пенные брызги. Прямо в лицо! На губах остался неприятный, горький привкус. Накатившая на берег волна выбросила несколько мелких рыбешек. Они зашлепали на песке, хватая открытыми жабрами воздух. Их было ровно семь штук. Я хотела выбросить их в реку… Загребла рукой парочку покрупнее и, войдя в воду, разжала ладонь, выпуская их. Пальцы запутались в клубке водорослей. Я брезгливо стряхнула тугую зеленую сеть. Ох, вот же незадача! Они с меня обручальное кольцо стянули! И мало того, волна погнала воровской клубок на глубину к Седмице.

– Даша, не смей!! – Катя поспешила за мной и ухватила за руку.

Я показала ей на вредную зелень водорослей, в которой на солнце играла золотом мое колечко. Но вместо понимания и помощи сестренку неописуемый ужас охватил. Ее бледное лицо застыло. Дрожащая рука показала в сторону… А там, под поверхностью воды двигались три вытянутых тела.

– Назад!.. Смерть!.. Речные ведьмы!..

Задыхаясь от усилий, Катя буквально силой тащила меня из воды. Грубо, но быстро и эффективно. Наверное, теперь муж будет спрашивать – откуда синяки! И тут я почувствовала тугое движение воды рядом с собой. Меня загородила Катя:

– Седмица!! Твое! Бери! – резко, громко закричала она.

Огромный серый хвост поднял фонтан брызг и ушел на глубину. Уже как следует напугавшись, я сама поспешила на берег.

– Это речная ведьма?! – дрожа, обратилась к сестре.

– Три бе-да-а-а! – ответило эхо Катиного крика, отразившееся от Седмицы.

– Три? Что бы это значило? – задумчиво бормотала Екатерина. – Неужели на мой стишок ответила?!

– Так это была речная ведьма?!

– Нет, Даша, это слуги-сторожа. Думаю, колечко искать бесполезно. Оно у ведьм теперь. Забрали, а ничего путем и не ответили.

– Се-д-ца три. Бе-да-а-а. – вернулось опять от скалы невнятное эхо.

Над Седмицей заполошно залетали речные чайки. Их резкие крики скорей всего были похожи на рыдание ребенка.

– Даша, бежать поздно. Речные ведьмы обратили на тебя внимание. Теперь они все про тебя знают. Обручальное кольцо – на него загадывала твоя мама в день смерти. То был их день, мама Наташа не смогла отговорить. Знаешь, у них ведь фантазии нет. Они всё, как есть, фактами выкладывают.

Катя хотела еще что-то сказать, но вдруг из тучи, нависшей над Седмицей, грозным стальным копьем вылетела молния. Шлейф сухого оглушающего треска сопровождал ее. Мощный разряд ударил прямо в скалу! Седмица содрогнулась.

– У-у-бал-л-л! – как живая завыла она.

Мне показалось, каменная глыба покачнулась, но устояла. На берег, громко шурша, покатили тугие валы круговых волн. Река долго не могла успокоиться. Торчащая в реке скала выглядела еще более угрюмой, обиженной, какой-то нахохлившейся, и в ней что-то изменилось. Мне так показалось.

– Что, получила?! – рассмеялась Катя. – Наказали за колечко не в твой день? Ой, Даша, пошли, пошли отсюда поскорее.

Туча, нависшая над нами, устала ждать и опрокинулась, как огромная лейка. Тяжелые капли протыкали речную гладь, усиливая ее волнение. Они погнали и нас наверх, к дому. Удивительно, но на вершине склона было абсолютно сухо, и ласково светило солнышко. Я обернулась. Только над Седмицей бесновалась непогода. В потемневшей реке пропадали тесные шеренги дождевых струй. Катя была озабочена и взволнована. Она тоже смотрела на скалу, но, кажется, уже вполне взяла себя в руки.

– Даш, я кое-что покажу тебе. Давай вместе попробуем разобраться, как снять проклятие меченых с нашей семьи.

Подходя к парадному крыльцу, я заметила мужа с Маринкой. Они уходили от дома вверх по дороге, огибающей коттеджи.

– Куда это твои с лопатой намылились? – взбодрившись, ехидно спросила Катька.

– Может, за червями для рыбалки. Олежка говорил, что порыбачить хочет.

– Днем? Какие черви, какая рыбалка?!

Поздновато для этого. А потом, они собрались добывать их на кладбище?!

– На кладбище? – Неожиданно в моей душе поднялось смутное чувство, как надвигающаяся неприятная тень.

– Ну да. Дорога туда ведет. Чудно! – Екатерина пожала плечами.

6. Тайна за стальной дверью

Итак, стальная дверь, куда главврач местной больницы не советовал совать нос, открылась передо мной. Там оказалась настоящая научная лаборатория с пробирками, реактивами и приборами советской эпохи и новейшими. Стеллажи с папками, кассетами, дисками. Водолазное снаряжение. Дорогая видеоаппаратура. Стены увешаны графиками, нечто вроде сводного календаря поведения Седмицы почти за сто лет. Катя гордо показала мне на него взглядом.

– Мы с папой Сережей и нашими единомышленниками пытались научно проанализировать Седмицу, как аномальное явление. Особенно подробные данные собраны за последние 16 лет. Здесь учтены климатические характеристики – температура, время года, направление ветра, а также положение луны и солнца, звезд и, конечно, характер и скорость течения в реке, изменение ее русла, влияние деятельности человека. Анализы проб грунта рядом с Седмицей и самой скалы.

Видеосъемка объекта с суши и под водой. Для каждого года собрана своя картотека с информацией… – тараторила Катя.

– И к чему пришли? – перебила я ее.

Не удержалась. Никогда не любила и не понимала занудных объяснений. Катя обиженно помолчала минутку. Потом подошла к шкафу и достала объемистый альбом, в котором оказались картины и фотографии.

– Так и знала, что придется со слайд-шоу начинать, подготовилась. Вот посмотри, ярмарочная картинка. Выполнена маслом на дереве неизвестным художником, местным, 1852 год. Стиль образно сказочный, но какая точность и проницательность! Фактически это догадки о сущности Седмицы. Внутри скалы могила, их пространство. Там спят духи – речные колдуньи. Во сне тела они не имеют. В определенные дни, согласно их циклу, ведьмы начинают просыпаться. Собравшись с силами, приподнимают и поворачивают скалу, как голову лицом, на наш берег, чтобы открыть глаза. По сути дела открывают свой выход в наш мир. Всплывает тот бок скалы, где расположены две большие глубокие впадины. Это нечто, поверь. Огромные горизонтальные, правильной эллипсовидной формы. Что там дальше – никто не знает. Говорят, огромные трещины уходят далеко в глубь камня. Между «глазами» каменный выступ, словно крючковатый нос. На ярмарочной картинке «глаза» желтые. Из них, как волосы, соединяясь вместе, свои тени-плети на воду ложатся. А к этому времени, помнишь, я тебе говорила, уже появляется новое полное отражение в реке от Седмицы – дверь. Так вот, общая тень от двери и от «глаз» скалы поэтому такая резкоочерченная и объемная, как голографическая. Старая тень Седмицы, как призрак сама в воде плавает. Проверяли, уж ее теперь ничто из ландшафта отбрасывать не может. Итак, в дверь упаси Боже заплывать! Помню как-то раз такой нерводерг был, у меня на глазах в ней ребенок сгинул, сын Иркнайдигуся. Из бахвальства перед девчонками нырнул и не вынырнул. Эту самую страшную тень на воде еще ведьминой прорубью называют. Она и у кромки настолько глубокая, что лодку проглотить может, бесследно, – и такое было. В ведный день, в определенное время старая тень, ключ, стремится к двери, входит в неё и открывает ведьмины чертоги. Странно то, что после смерти папы Сережи угол между отражениями двери и ключа стал изменятся. Призрачный ключ все ближе и ближе с каждым ведным циклом оказывается к нашему берегу. Люди говорили, что видели, как он крестом к двери летит. Несомненно, это что-то значит! Но что? Дверь открывается в течение двух секунд. В этот момент возможна любая чертовня! Вот фотка, зацени: видишь, из черного прямоугольника на воде вырывается фонтан брызг и светящийся шар, размером с футбольный мяч. Когда эта фотка была сделана, страшный вой раздался. Вместе с шаром звук снарядом вылетел, об крест могильный каменный стукнулся на вершине обрыва. Зеваки глянь, а там на земле лежит Пантелеич. Два года назад пропал на Седмице, и вот отпустили его ведьмы речные, пожалели. Самих речных ведьм мало кто видел. Съемка полной картины не дает, не фиксирует. Из наших местных только, пожалуй, папа Сережа, дед Матвей да Иркнайдигусь после этого умом не тронулись. Другим они не показываются, голову морочат. Могут припугнуть, поднимая в сознании самые потаенные страхи и тяжелые воспоминания. Папа рассказывал, что в воде от речных духов живые тени, как щупальца плавают. Поднимет щупальце ведьма в воздух, оно резиново твердеет. Думаю, так они подарок из руки берут, а свой презент оставляют. Б-р-р-р, доложу тебе, ощущения от такого прикосновения очень неприятные. А вот на картинке ярмарочной монстры с рыбьими головами. Это сторожа ведуний. Они ими управляют. Подтверждаю, огромные сомы, какие-то реликтовые, страсть!

– Кать, верю, что-то в этом, конечно, есть. Видела, испугалась. Многие мифы на чем-то основаны, не спорю, но раздувает их страх человеческий.

– Ну, да, – Катя спокойно положила передо мной пачку фотографий. – Смотри, а я пока видеозапись найду, последнюю, что папа Сережа сделал. Сигнал сразу на компьютер в дом шел, только поэтому и получилось.

Интересно, задумавшись, я, кажется, сказала вслух:

– Фотографии… Желтое свечение из овальных впадин почти на всех. Разной интенсивности.

На видеосъемке это выглядело еще более интригующе. Чем больше я вглядывалась, тем больше казалось, что в свечении присутствует злой пронзительный взгляд нечто живого. И вид Седмицы, возможно, из-за игры теней выглядел очень устрашающе. Действительно, ожившее уродливое лицо! Пенные волны похожи на седые всклокоченные космы вокруг плешивого каменного черепа. А вздернутый каменный нос… задвигался. Его скосило вправо. Газы вырывались из него. Слегка зеленоватый шлейф тянулся вниз и пенился, соприкасаясь с водой. Я сказала об этом Кате, может быть именно это приподнимает «лицо колдуньи». Боковые желоба скалы, по которым скатывались волны, казались стальными. Они и блестели так, переливались, словно металлические жабры. Глаза-впадины стали резко очерченными, из них поползли черные живые тени. Они стремились к отражению Седмицы-двери на воде, приподняли ее, и из «глаз» брызнул ослепительный яркий свет. Над рекой поплыл пугающий гул. Я не знаю, что это было, но от этого звука у меня на три секунды замерло сердце. На видео мне показалось, что там у Седмицы в воду нырнули желтые змеи. Дверь-тень стала растягиваться в сторону берега по направлению к каменному могильному кресту. Как птица ее догнала другая призрачная тень. Ключ? Она не плыла, а летела над водой. Это бесформенное огромное нечто за мгновение сжалось в силуэт женщины. Он упал в дверь и растворился в ней. Седмица опять вздрогнула. Второй откат звука. Кричала женщина. Тоскливый, будоражащий душу зов. В центре тени-двери появился черный мятущийся квадрат.

– Ведьмина прорубь. Непонятная и смертельно опасная штука, – Катька склонилась надо мной, – видишь, как ее поверхность резиново натянута. Когда она дрожит перламутровой рябью, происходят немыслимые вещи. К сожалению, ты не увидишь счастливого спасения Алешки, не до съемки уже было! Представляешь, из ведьминой проруби, на глазах у зевак, как плот выплыла огромная льдина с мальчиком на ней. Исчез в декабре. На санках катался с вершины обрыва и влетел в этот черный проклятый квадрат. Пропал. У матери истерика была. Она все это видела из окна дома. Только теперь при нём санок не было. А так, шубейка на нем, шапка, валенки. Говорил, не помнит, как здесь снова оказался. Для него одно мгновение прошло. И знаешь, льдина не таяла до конца ведного дня при июльской 30-градусной жаре. Ритка, моя подруга, провела очумительный эксперимент – слизала сосульку из этой льдины. Горло заболело буквально через час.

Тяжелейшая ангина с высокой температурой, антибиотики не помогали. Кто-то посоветовал мороженного наесться. В охотку и пломбир, и фруктовый лед пошел. Ангину как рукой сняло.

А на мониторе снова продолжилось видео.

Около подводной камеры проплыла одна из речных ведьм. Прозрачная, желто – зеленая фосфоресцирующая лента, внутри которой находились кольца, монеты… и трудно определимые предметы. Камера ей не понравилась. Нечто повернулось к надвигающимся из глубины огромным тварям. Рыбины со светящимися головами и полоской на спине замерли послушными собачками у тела змеиной ленты. А она затрепетала в воде. Особый язык? Видимо, да. Ближайшая рыбина-монстр схватила записывающее видеоустройство. Ее страшные зубы – последний и впечатляющий кадр.

– Вот, вот, – невесело заговорила Катя. – Эти дряни у нас столько дорогой аппаратуры слопали, страсть! И дядю Вольди чуть не сожрали. Он, отчаянная голова, за духом Седмицы погнался. Все сына пытался найти и вернуть, своего старшего – первенца. Странно, что папу Сережу эти рыбины не трогали, наоборот, как ошпаренные от него отплывали.

– Ты хочешь сказать, что примитивные змеи, или что там они есть – духи Седмицы?

– Я бы их примитивными не назвала. Они просто другие. Папа Сережа их несколько раз видел – стаю из 20 или более штук, каждая длиной до 2,5 метра. В течение не более пяти минут, когда скала поворачивается на 180 градусов, из глубины впадин-глаз выкатываются шаровидные сгустки. Они похожи на жидкий металл – платину с зеленоватым оттенком. Шары, мерцающие с одинаковой частотой, соединяются, вытягиваясь в толстенную ленту. Так в воде появляются тела речных ведьм. Их скрепляют, как скелет – позвонки, металлические предметы, подаренные Седмице. Это кольца, монеты, цепочки и прочее. Металляги изрыгают из себя рыбы-сторожа, когда выкатываются сгустки энергии. Тела речных ведьм прозрачны. В них четко видны скрепляющие предметы. Мы полагаем, без них они не могут передвигаться в воде. Надо сказать, некоторые местные пытались ловить в ведные дни рыбин-сторожей. Никто ничего в брюхе у них не находил… Кроме неприятностей для себя. По непонятным причинам они в живых долго не задерживались. Люди говорят, их речные ведьмы уморили. Тайник, где спрятаны ведьмины богатства, многие алчные тоже отыскать пытались. Тщетно! Почти все из них с ума сходили. Бесцветные, как призраки, самоубийством кончали. Отсюда поверье: проклято это добро для тех, кто его украсть пытается! Папа Сережа считал, что речные ведьмы – особая форма жизни, состоящая из энергии холодного горения. Почему горения? Обжигает холодом. Реакция необъяснимая с нашей научной точки зрения. Казалось бы, сверхнизкая температура их тел должна замораживать воду вокруг, а этого не происходит. Когда дух Седмицы нападает, касанием прожигает любой гидрокостюм. Раны потом долго не заживают. Да, были прецеденты… Дядя Вольди рассказывал: гнев духа Седмицы холодом сердце остановить может. Да… Так вот! Если в момент, когда формируется тело духа змеиного, накинуть на него частую сеть, то можно вырвать подаренные ей сокровища. Папа Сережа в детстве очень велосипед хотел, а денег накопить никак не удавалось. Вот он и пошел в ведный день, причем Седмицы-молчуньи, на лихое дело. Только странная вещь произошла: накинул он сеть, потянул и поймал не монеты и кольца, а часть самого духа колдуньи. Сеть у него металлическая была, может, поэтому… Пока на берег не вылез, он и не понял, что произошло. Да и в воде, хоть и плавал очень хорошо, вдруг ориентиры потерял. Для него небо в реку упало. Его закрутило – плывет, плывет, а вроде на одном месте остается, и берега не видно. Говорит, ей-ей, каменные скалы его хватать стали. Женским голосом кто-то ругался на него, совестил. Рыбы – огромные монстры с открытыми пастями на него набросились. А он в этот момент думал о велосипеде, и как соседскую девочку на нем будет катать. Вот такая глупость! Выплыл чудом, может быть потому, что страха не ведал. Поднял сеть из воды, и все утихло. Он в каменном желобе оказался. В сетке остался камень пористый, как пемза, но платиново-зеленого цвета. Хочешь посмотреть?

Не дожидаясь моего ответа, Катя подошла к большому металлическому сейфу, открыла. Внутри оказалась стеклянная емкость литров на двадцать. И в ней плавно перетекало нечто очень красивое, фосфоресцирующее, как радиоактивный жидкий металл.

– Вот, полюбуйся – дух Седмицы. Ну, конечно, его малая часть. Предупреждаю, к стеклу не прикасайся! Сильно, словно током простреливает. Что это за хрень, выяснить не удалось. Если анализ пытаешься брать, она специально молекулярный состав меняет. Один раз смех был какой! Приехал к папе Сереже сотрудник из научно-исследовательского института. До этого они чай пили вот здесь в этой комнате. На столе еще остались остатки бутербродов и кофе. Так вот, Геннадий оделся в специальный костюм, вооружился приборами. Умучился, никак не мог поймать эту светящуюся крутяшку. А потом, когда анализ сделал, долго не мог понять, что ж это было. Наряду с некоторыми металлами были обнаружены биологические вещества. Даш, не буду тебя мучить научными определениями, в общем обнаружились следы кофеина, хлебопекарные дрожжи и глютамат натрия. Вот так! Временами дух Седмицы дает выброс энергии и радиации, и нечто вроде помех на низкочастотном уровне. На воздухе это застывшая вулканическая пена, а в воде всё растворяется, превращаясь в очень сложное полиметаллическое жидкое вещество. Не думаю, что известная нам таблица Менделеева включает все металлы, которые есть в этом создании. Однажды папа Сережа сам ее образец в именитую академию послал, а они за нас порадовались, что мы куском слюды разжились. Как такое может происходить, если она в основном состоит из металла? Также обманывает это нечто, если кто, например, незнакомый на неё посмотрит. Смотреть и видеть, Даша, разные вещи. Вот ты запись видела, и много интересных моментов подметила. Дед Матвей говорит, что тоже видит силуэт женщины, когда он, то есть ключ, в дверь попадает, а не крест, как многие. И слышат Седмицу не все. Сейчас она на меня опять ругается, запугивает, подвывает что-то гадкое. Прислушайся.

Я недоуменно пожала плечами.

– Ладно, – Катя закрыла сейф. Так вот… Когда папа Сережа Седмицу поймал, у калитки дед его встретил. Испугался за внука, ведь мальчишка весь израненный был. А как добычу увидел, так со стариком чуть инфаркт не случился. Надо сказать, дедуля сам время от времени на скалу вылазки делал. Глядишь – колечко продал, что-нибудь в хозяйство прикупил. И ругался дед и плакал от счастья: «Теперь эта золотая рыбка наши желания исполнять будет!» По поверью, он слышал еще от своего отца – если в ведный день отдавать по капле Седмице ее же пойманную душу, в доме всегда будет достаток. Успешными окажутся любые деловые начинания. Спасение придет даже в смертельных ситуациях. Семья Воробьевых – от слов «вора бей» – местная. Издревле они Седмицу не одно поколение обижали. С воровской фамилии переделались на птичью, чтоб молва о них поменьше шла. Но мудрые люди их предупреждали, не все так просто! Колдунья на хозяина своего сто напастей пошлет, мучить будет. Слаб душой – руки на себя наложит, а она цап, и душу в свою могилу уволочет. Сильный – значит мучайся, пока сил хватит. А после смерти старого хозяина Седмица, как проклятие, переходит к одному из членов семьи. Обычно к тому, кого он сам назначил по завещанию. Особенно в ведные дни ведьмы над ним глумиться начинают, пугают даже ожившими призраками.

– Ну а если в воду вылить сразу всю эту субстанцию? – увлеченная рассказом, спросила я. – Значит, чертовня должна прекратиться?

– Ох, Даша, Даша, не одной тебе такая идея приходила, – ответила Катя. – Кто пытался ее отпустить да задобрить дарами, только для себя прощение получал. Другие члены семьи умирали, кроме одного преемника, с перешедшим долгом меченного.

– Ну надо же, какой вредный дух! Злющий, злопамятный!

И вдруг меня оторопь взяла, мурашки побежали по спине. Если представить, что все сказанное реальность, получается, теперь я наследница, и Седмица за меня возьмется?!

– Даш, вот поэтому мама Наташа такое странное завещание для тебя оставила. Перед смертью она просила, чтобы я взяла ответственность за нашу семью, – с надрывом печально прошептала сестренка. Именно прошептала, от волнения у неё осип голос.

Катю била нервная дрожь. Она встала, достала бутылку коньяка и стаканы. Мы пили молча. Собравшись с силами, она успокоилась:

– Понимаешь, когда был жив папа Сережа, все эти исследования Седмицы были как интересное увлекательное хобби. И в местные сказки я и верила, и нет. Только после его смерти, примерно спустя месяц, я лицом к лицу столкнулась, прямо скажем, с чертовщиной. Помню, как это произошло в первый раз. Июнь. Уже вечерело. Жарко было. Система кондиционеров полетела. Вячеслав Глебович – наш начальник полиции утром обещал зайти. Весь в отца своего, технарь от бога. Ты уже слышала, что он с папой Сережей автоматику управления домом разрабатывал. Так вот, пришлось на ночь окна нараспашку оставить, чтобы посвежее было. Я тогда стояла на втором этаже у открытого окна. Смотрела, как в ветреном сумеречном красном небе солнце за дуб уходит. Вначале решила, что примерещилось – вроде человек из-за каменного креста появился. Потом смотрю, точно, направился в сторону нашего дома. К нам, не к нам? Гадать долго не пришлось. Этот кто-то прямо через прутья ограды прошел и дальше на ступеньки поднялся. Я кубарем из комнаты на первый этаж. Свет в холле включила. И вдруг замыкание! Несколько светильников в большой люстре взорвались. А те, что остались, как горящая цифра семь в полумраке засияли. Тут звонок в дверь, требовательный такой! Я, ни жива ни мертва, испугалась! Заминка была недолгая. Темная фигура, состоящая из роя пыли, просочилась через дверь и встала рядом со мной. Над полом слегка парит, женская, судя по всему. Лицо и узнаваемое, и нет. Почему-то я поняла, что это твоя мама. Вернее, ее душа в оболочке из ее же праха. Даш, после смерти маму твою кремировали, в урну поместили в наш местный колумбарий. Других родственников, кроме мамы Наташи, у неё не было. А урна примечательная. Папа Сережа ее сам сделал из малахита. Так вот, призрак ее в руках держал. На меня пристально смотрел. Почему смотрел? По-другому это не объяснишь. Словно пронзительный взгляд забрался в мою голову. Я поняла, что он ищет маму Наташу. Поговорить с ней хочет. Не знаю, откуда у меня такая смелость или наглость взялась. Я начала молитву читать, креститься, у Господа Бога защиты просить.

Твою маму начала стыдить, что нельзя так безобразничать! А у неё взгляд такой холодный стал, и она им меня побороть пыталась. И поняла я, вернее почувствовала, что это Седмицины проделки, и спросила напрямик, что этой ведьме надо. А она мысленно ответила: «Вынь грех из-за креста и отдай воде жизнь и смерть мою». После этого прах осыпался на пол, а урна упала и треснула. Хорошо, что мама Наташа этого не видела с ее сердцем больным. Утром, конечно, пришлось рассказать. Дядя Вольди сходил на кладбище, удостоверился. Действительно, урна твоей мамы пропала из ячейки. После первого случая такого появления было еще шесть. И с каждым разом дух гневался все сильней: кидался предметами, бил посуду, пугал, проявляясь в самых неожиданных местах. На седьмой раз твою маму втянуло в напольное зеркало на первом этаже. Мы консультировались с батюшкой. Он пытался помочь, но ничего не получалось. Решили сделать к дому пристройку в виде часовни и поместить беспокойный прах туда. Освятили, все как положено, службу провели – но все же результата не добились. Вот так твоя мама обосновалась в нашем доме. И тебе и ей можно только посочувствовать. Мы так и не поняли, почему речные ведьмы так глумятся над твоей матерью. Она не местная и не меченая. Правда у деда Матвея есть своя теория на этот счет. Он утверждает, что кое-что видел, а кое-что ему старшая веда рассказала. Надо сказать, с ней, речной ведьмой он в больших друзьях ходит. Давай завтра к нему в гости зайдем.

Я вздрогнула и чуть не свалилась с перепугу со стула, когда вдруг загудела стальная дверь. В неё постучали два раза. Катя метнулась к монитору, нажала клавишу.

– Уф-ф, прямо в тему! Расслабься, глянь, твои с прогулки пришли. Ох, какой букетище тебе муж притащил! Давай, на сегодня хватит травить страшные рассказки. Продолжим завтра…

7. Когда наступило завтра…

Но не следующего дня. Садовник дед Василий сорганизовал свою дочь на уборку Катиной комнаты. Причитал, что «за Катюшу речные ведьмы взялись». Во сне к ней явились, что-то гадкое напророчили. В комнате беспорядок устроили. Мне показали речные водоросли и вонючие ракушки. А ведро речного песка обратно к Седмице унесли, чтобы «нечисть в доме корни не пустила». Катя неожиданно уехала по делам. В записке от неё была указана непонятная причина: «Надо проверить, где Олег с Маринкой гуляли с лопатой». Я спросила их об этом сама. Маринка умильно объяснила, что у неё есть необычное хобби. Она коллекционирует образцы почв мест, где когда-либо побывала. С гордостью мне были показаны деревянные шкатулки с баночками. На крышках надписи. Была там и земля с родины Тулы.

Итак… Наступившее утро дышало свежестью ночью прошедшего дождика. Он потихонечку барабанил по окнам и мокро чавкал в кустах. Долго не могла уснуть. Слышала, как к дому подъехала машина, и уловила Катин голос. Я не спустилась к ней, нет. Как же сладко было нежиться рядом со спящим мужем! Его родное тепло прогоняло от меня призраки Седмицы, в которую я и верила, и нет. А потом, все складывалось, как в сказке – я нашла своего сказочного принца! Мы живем с ним в нашем прекрасном замке. Олежка был так ласков и внимателен ко мне! Марина пыталась угодить во всем – приветливая, послушная младшая сестренка. Она практически выполняла всю работу по дому, да как ловко и шустро! Мне позволили лениться и просто быть счастливой, праздно знакомиться с домом и гулять в саду. Готовка, уборка, стирка внизу в прачечной, посуда – я заставала лишь конечный результат. Эта непоседа спала всего два, максимум три часа в сутки. Однажды меня что-то разбудило в два часа ночи, Олежки рядом не оказалось. Не то чтобы я пошла его искать, нет, просто решила спуститься на кухню, выпить немного молока. И что же? Проходя мимо спальни Марины услышала приглушенный голос мужа. Дверь приоткрыта. Дрожа от нахлынувших плохих мыслей, грязью ревности заползающих в голову, прильнула к щели. Увидела… На краю кровати сидел он. Одетый… Олег успокаивал Марину. Видимо, она никак не могла уснуть. Болезненный вид. С испуганными глазами и застывшим кукольным личиком. Капризничала, как маленький ребенок. Олежка гладил ее по голове:

– Спи, глупенькая, спи. Здесь никого нет. Как только ты заснешь, перенесешься в добрый сказочный мир. Феи долго ждать не будут. Засыпай. Я рядом, все хорошо. Я никому не дам тебя в обиду.

Какое молоко! Вернулась в кровать. Об увиденном спросила мужа только утром.

– Ну вот ты и узнала нашу тайну. Я хотел сам тебе рассказать. У неё давняя детская травма. Я пытался узнать, что произошло. Врач-гипнолог установил – речь идет о пятилетнем возрасте. Ночью за окном Марина увидела, по её словам, что-то страшное, и оно пыталось ее задушить. Хотя получается, что она испугалась собственного отражения в оконном стекле. Врач так и не смог пробить блокировку в сознании. Надо же, выходит, что её сильный испуг возник из ничего. Ох уж эта глупая детская фантазия! Марина специально изматывает себя работой, чтобы уснуть. Просыпается же вместе с солнышком, а то еще раньше.

Вот и повелось, что основную хозяйственную работу она переделывала к восьми часам утра, не позже. А я не могла встать раньше девяти. В десять этот удивительный ребенок приносил нам завтрак в постель. И какая умница – все так вкусно и красиво! Неординарный ребенок. Завидное умение, настоящий талант. Она увлеченно интересовалась всем, что было связано с ведением домашнего хозяйства. Читала. Могла проглотить книгу за час. Рылась в Интернете в поисках нужной ей информации. Такого мастерства в скорочтении я еще не видела, причем осмысленного. Казалось, ее память безгранична! В школу она приходила лишь сдавать экзамены. Училась дома самостоятельно, без репетиторов. Со своими сверстниками-»недоумками» ей было неинтересно. Я узнала от Олега, что и они неприязненно относились к ней. Возможно, потому, что ее вздорный нос был повсюду. Мы с мужем по-настоящему оставались вдвоем только, когда это веретено священнодействовало с консервированием продуктов или изучением новой бытовой техники. Приходилось прятаться от непоседы. Но надо сказать, это подогревало нашу супружескую страсть! Как щемяще-сладко мы крали эти минуты!! Как же я была счастлива тогда! Любима в сильных и нежных мужниных объятиях… Мой, только мой! Ревнивая собственница? Да, я все-таки немного ревновала ее к Олегу. Мне кажется, Маринка специально обращала его внимание на мою нерасторопность. 15 минут у незнакомой вязальной машинки и: «Миленький свитер для Олежки, правда, Даш. Ой, не надо, не пробуй, Дашенька, ты можешь сломать эту сложную капризную технику!» И это при моем муже! Или: «Олежа, я твои рубашки постирала и прогладила. Дашенька, ты повесишь их в шкаф? Справишься?» Кстати о шкафе, моем… Мне не раз казалось, что эта пройдоха в нем рылась. Причем, примеряя мои платья, она небрежно кидала их вниз – мол, с вешалки упали. Один раз мне удалось поймать ее за этим занятием. Украдкой. В приоткрытую дверь я увидела, как Маринка вертится перед зеркалом. Она сравнивала меня и себя в моих самых красивых нарядах, с завистью и одновременно холодным пренебрежением в глазах. Без спроса надевала дорогие туфли на каблуках. Они были ей велики. Я замирала, когда негодная девчонка пыталась на них ходить, виляя и подворачивая ноги. А еще она по утрам стала уводить моего мужа на прогулки по местности. Для знакомства, так сказать.

Вот и теперь их уже нет. На кухне мне оставлен завтрак и записка: «Дашенька, не волнуйся. Пошли прогуляться. Затем в магазин и на рынок заедем, Олежке нужны новые резиновые сапоги. Тебе купим что-нибудь вкусненькое». Несносная девчонка! А может, я тоже с ними хотела поехать, развеяться! Мне, что теперь, все время дома сидеть? И это в мой медовый месяц?! Мы всего неделю здесь, а она стала настоящей хозяйкой в доме. В моем доме! Надо поставить ее на место. Как-нибудь…

Поплакалась об этом Кате, когда мы направились к деду Матвею в ранее запланированные гости.

– Да уж, Маричёртик просто кладезь всяких талантов. Мне кажется, у них с Олегом просто симбиоз! Их не разделить, как сиамских близнецов. Как-то раз наблюдала презабавную картину. У Олега машина не завелась, а он опаздывал на важную встречу. Ну и что ты думаешь? Она открыла капот, что-то подкрутила, проверила и, опаньки, мотор ожил. А она, вытирая руки влажной салфеткой: «Олежка, как приедешь, я мотор переберу». Куда тебе с ней тягаться? И, пожалуйста, будь с ней поосторожней…

– Почему?

– Успеть бы до дедулиного завтрака. Хотя какой он дед. Просто пьяница, – Катя нарочно переменила тему и прибавила шаг. – Как бы опять к спиртному не приложился после вчерашнего похмелья. Тогда толку никакого! Ему папа Сережа частенько выговаривал: «Твоя старость – это последствия беспутной молодости. Остановись, всегда есть шанс». Вот, смотри – это дом дяди Вольди, нотариуса.

Из открытого окна басовито хрипела запись барда:

– Со скалы ветер сталкивал в спину.

На вершине пронзало холодными ливнями.

Я вернулся героем…

А ты… Вместо: «Горжусь тобой, милый!»

На, мусор вынеси…

– Хандрит, нездоровится, – констатировала Катя. – Представляешь, перед твоим приездом у него опять на ноге открылась рана, там, где Седмица его ужалила. Красный рубец, как створки раковины разошелся, язва потекла гноем. И ничего не помогает!

Навстречу, кланяясь на колдобинах, проезжала разбитая легковушка. Из неё рвалась на волю своя музыка проникновенным голосом неизвестной певицы:

– Я разбивала голову о бетон житейских проблем.

Тонула в серости одиночества.

Ты вольным вихрем меня подхватил…

Из окошка машины нам энергично помахали. Молоденькая темноволосая девушка прокричала, заглушая песенную балладу:

– Катюха, пойдешь с нами на Молчунью гадать? Дед Матвей говорит, что ноне она особенная!

– Да, нет, как же это?! – Сестренка была ошеломлена.

– Никак проворонила? – Знакомая Кати задорно рассмеялась. Ой, наш главспец, смеху-то! Под носом у себя ничего не видишь. Айда с нами!

Девушка отвернулась, оживленно объясняя что-то парню за рулем. И опять я оказалась в облаке неизвестной песни:

– Мое сердце качало не кровь, а любовь.

Ты же предал!

Живьем в прах сжег мою душу!

Ты смеялся, сказав, что уходишь к другой…

История трагической любви шлейфом тянулась за авто. Когда оно, зелено-желтое из-за налипшей грязи и глины, скрылось за гаражными воротами, до нас призрачным эхом донеслась концовка песни:

– Я и не заметила,

Как жизнь сквозь пальцы утекла…

Катя скованно замерла, посерьезнела и заметно побледнела. Я поняла, ее поразили долетевшие до нас слова из музыкальной записи. Сейчас, когда ее лицо напряглось из-за неуловимых для меня тяжелых мыслей, она была очень, очень симпатичной. Именно сейчас я увидела, что мы похожи внешне. Мягкие зеленые глаза в волевом взгляде стали синими. Как и у меня, они могли менять цвет в зависимости от настроения. Как и у Марины… Значит, это от отца? Молчание затянулось. Я решила спросить ее:

– Ты чего?

– Нет! Нет!! Не может быть!! По моим, нашим расчетам… Что там Ритке привиделось? Хотя… Тем более, Молчуньи… Я чувствовала, что с твоим приездом сюда вся чертовщина, копившаяся годами, начала лавиной падать на наши головы. Ах, нет! Нет!! – обняла меня Катя. – Виновата не ты, Даша. Я боюсь за тебя! Слова с Риткиной записи —»я и не заметила, как жизнь сквозь пальцы утекла», Даш, я чуть не упала, услышав их вновь. В больнице, перед смертью, в последнюю нашу встречу так сказала Евдокия Германовна. Я все больше убеждаюсь – в жизни нет совпадений и случайностей. Все это закономерная цепочка событий, определяющая нашу судьбу. И эти слова, как зловещее предупреждение…

– Так она не сразу погибла в автокатастрофе? – спросила я.

– Да. Дело было очень мутное. Образно говоря, наша мадам после свадьбы частенько свои сердечные таблетки запивала шампанским. Ей их надо было целую горсть проглотить утром, а во время рабочего дня Олег частенько вывозил ее на природу на романтические пикники. А там шампанское, да еще и с коньяком. Закуски – все, что она любила, но по диете ей врач запрещал! Маринка хорошо готовить умеет, ты это уже и сама знаешь. Ох, Евдокия Германовна, такая умная женщина, а голову от любви к твоему Олежке потеряла. Когда он не справился с управлением и теранулся о дерево, она была пьяна. Сильный испуг. Инфаркт. В больнице еще один. И не стало хорошего человека! Кстати, ты знаешь, что выходила замуж в свадебном платье Евдокии Германовны?

– Что?! Не может быть! Это ты нарочно придумала!!

– Истинная правда! Сотрудники наши это тоже заметили и на твоей свадьбе шушукались. У Мариночки глаз-алмаз и руки золотые. Она, конечно, его по тебе ушила, а Олег его, как подарок преподнес. Как в свое время и Евдокии Германовне, впрочем. Может это у них с Маринкой фишка такая – переходное свадебное платье. Венчальный шедевр, если подумать. За день до происшествия с нашей босс-мадам я слышала их разговор с Маринкой.

Невольно подслушала. Девчонка заискивающим голосом ей сказала: «Уверена, мы станем лучшими подругами!» А Евдокия Германовна: «Детонька, я тебе в мамы гожусь, рада буду, если ты меня и станешь так называть». «Хорошо, мамочка…» – ответила Маринка. Слово «мама» она произнесла с такой гримаской, будто лягушку проглотила. А когда мадам ушла в свой кабинет, прошипела ей вслед: «Ничего, ненадолго можно и покориться. Земля свое возьмет…»

Мой сказочный замок дрогнул. Я, конечно, была шокирована таким рассказом, но виду старалась не показывать. Сознание озадаченно перебирало и искало невинные причины, оправдывающие поведение дорогих мне людей. У Марины есть недостатки, но она неординарный ребенок и умница…

– А куда ты ездила? – Моя попытка перевести разговор не удалась и только усилила волнение.

– Даш, у меня фотографическая память. Я запомнила обозначение мест, где Маринка свою землю собирала. Да и речные ведьмы, неожиданно явившиеся помучить во сне, кое-что дельное подсказали. Нашлись два стремных совпадения – две несчастные женщины, невесты. Обе продали имущество, одна – дом под Тулой, другая через год – квартиру в Орле, и якобы спешно уехали с молодым военным. В обоих случаях долгое время родственники из писем продолжали узнавать новости о счастливых семьях и рождении детей. Были и телефонные звонки. Вот только в гости они де приехать не могли, и к себе не звали – обстоятельства, вроде как, не позволяли. Еще бы! Когда нашли скрытые могилы и опознали жертв, оказалось, что те уже давно мертвы. Убиты. Частично сожжены. Из могил писать и звонить они, конечно, не могли! Представляешь, какое извращенное развлечение у убийцы! Почерки были подделаны идеально, женский голос узнаваемо похож. А тела убитых нашли совершенно случайно. Первое – на пустыре под Тулой при рытье газопровода. В чемодане, где лежало тело, под подкладкой оказалась больничная карта. Видимо, жертва забрала ее из поликлиники. А в Орле тело нашли рядом с жилыми домами на окраине. С мостика через овраг, где протекала речушка, прохожий заметил полуобугленный человеческий скелет. Он выпал из мусорного мешка. Сосна, упавшая из-за сильного ветра, буквально вытащила его корнями из земли. В обгоревшей одежде оказались остатки женской сумки. Под массивным магнитным замком нашли почти прах справки о замене паспорта. Думаю, мы, женщины, часто грешны тем, что редко очищаем повседневные рабочие сумочки от бумажного хлама. Но в данном случае это помогло опознать беднягу. Я разговаривала со следователями в полиции и родственниками убитых. Жених, военный, по описанию похож на Олега. Очень ловкий ход – его видели только мельком, фотографии нет. Месячное знакомство. Любовь с первого взгляда. Он якобы проездом и случайно в городе. Постоянно шифруется. Родственники обеспокоены, но влюбленная невеста демонстрирует им подарки – красивое белое свадебное платье, очень похожее на твое, и украшение его матери – янтарное сердце в золотой оправе на массивной золотой цепочке. Его приходится носить де постоянно из-за тугого замка. Про тугой замок ничего не напоминает? А дальше практически побег с любимым. Минимум вещей с деньгами от проданного имущества. Через какое-то время сообщение о свадьбе в закрытом, именно сибирском гарнизоне. Счастливая весточка из могилы! Кстати, девочки с военным не было. Но ведь кто-то звонил женским голосом. Конечно, мог и мужчина подделать голос, но…

У меня закружилась голова. Сердцу стало тесно в груди от страшной заползшей в душу ломоты. Катя заметила, что мне подурнело:

– Ладно, Даш. Хотела еще что-то рассказать, но верно не сейчас. Чтобы предъявлять столь серьезные обвинения, нужны неоспоримые факты. Понадобится время пройтись по другим местам, указанным на Маринкиных баночках. А пока я намерена приглядывать за тобой для безопасности. Начальник полиции – друг нашей семьи. Он поможет, если что. Я уже говорила с ним.

Ноги подкосились, и я села на застывший глиняный отвал на обочине. Рядом пышно цвела луговая трава. Меня замутило от ее резкого хмельного запаха. За ковром буйной некошеной зелени медленно текла река. Она казалась вязкой, как тяжелый масляный поток. Ослепляющие блики от воды долетали даже сюда. Они манили, притягивая взгляд. Глаза заслезились. Венец боли туго зажал голову. Цветы… Повсюду… Их хоровод пронизал траву яркими лучами. Все кругом перед глазами. А они – там желтые, там красные, как вспышки. Силу им давала угольно-черная влажная податливая земля. Она парила покоем и кладбищенским тленом. И как же эти цветы были похожи на букет, который Олег приносил мне с прогулок вот уже четыре дня! Сердце опять защемило. Я с силой прижала руку к груди, пытаясь унять боль. Как я могу поверить, что мой любимый, мой муж – убийца и обманщик?! В одном сегодня у меня уже не было сомнений – я беременна!

– Смотри! – хрипло выпалила Катя. – Вон мужской кроссовок, а вот галошка – Маринкина, факт. Через дребезжащий нервный смех Катька фыркнула: Вот куда они по утрам шляются. Тебя предупреждаю, здесь поосторожней надо… Видишь, рядом луг к реке скосили, а этот нет. Не случайно! Наши здесь опасаются ходить. Это место отмелью утопленников называют – бывшее русло реки. Выше по течению Чертов гребень. К нему самоубийц всегда тянуло, а находили их здесь, трупы конечно. Ил хорошая подпитка для растений. Только под травой зыбкие места прячутся. Маленькие болотца травой заросли. Близко подходят подземные воды. Они иногда прорываются. В общем можно наступить и завязнуть насмерть. Без посторонней помощи не выбраться! Пастухи от этого места скот отгоняют, от греха подальше. Вон видишь, ферма. Оэ-о-о, нет, только не это!

– Что? Опять пугать меня будешь? – Мое хорошее утреннее настроение давно и безвозвратно улетучилось. Я была сердита на всех, в том числе и на себя.

– Да нет, забыла, что с утренней дойки девчата сейчас возвращаться будут. Не хочу встречаться…

– С кем это? – зазвенело с издевкой сзади нас. Со мной, что ли?

– Тьфу ты, не поминай черта! – прошептала мне Катька.

– Майорова, ты не меня часом ищешь? – Молодая статная женщина нагловато подбоченилась. – Хочешь о муженьке спросить? Этой ночью у меня был. Приходи к ужину, втроем веселее будет! Ха-ха-ха! – От ее резкого хохота у меня зазвенело в ушах и сильнее заболела голова. А нахалка, пристально посмотрев, бросила мне в лицо: – О, москвичка стало быть, барыня наша приезжая… – Внимание дерзкой незнакомки, взгляд пронзительных васильковых глаз был холоден и неприятен. Я Люба, а ты Дарья, стало быть. Сопровождаешь Катюху-горюху на пепелище ее любви? – А обращаясь к Кате, нахалка засюсюкала: Катюша! Ты с костра свово уголечек к Седмице поднеси. Может, Молчунья что и посоветует тебе насчет мужиков! Ха-ха-ха!!

Наглая особа в нарочито вульгарно-открытом красном сарафане сгребла спутницу под руку и они пошли прочь к коттеджам. Красное и белое пятна еще помаячили до поворота и скрылись.

– Бывшая лучшая подруга. – Точку поставил горький Катькин вздох. – Правильно говорят: не сыщешь более злейшего и жестокого врага, чем подруга, возжелавшая твоего парня. А лучшая подруга знает, как превратить твою жизнь в ад. С детства вместе мы росли, как сестры. Через неделю после свадьбы мой муженек стал к ней украдкой таскаться. И она приняла… Ты знаешь, что странно… До свадьбы он таким тихоней был, как теленок. Крепкий, рослый, но с девушками робел. У него отец очень строгий, спуска к гульбе не давал. У них ферма. Он его работой загружал. Папа Сережа с ним дружил. Как мне предложение мой Денис Майоров сделал, я была такая счастливая, а потом столько слез из-за него пролила… Он по юбкам пошел, от одной к другой. Конспирировался, да только у нас разве утаишь такое!

– Кать, я очень тебе сочувствую. – И задумавшись о своем: – Предательство самый страшный грех, уверена! Из него все другие следуют, в том числе убийства, воровство, измены…

– Да, согласна. «Пепелище любви», надо же, змея, вспомнила! Да вот и оно, – Катя показала на выдающийся в реку бережок. На нем были видны следы от костра. – Там наши на пикники собираются. Я больше туда не хожу. В последний раз… Мой, тогда еще муженек, немного выпил и расхорохорился. Перья задрал. Начал, будто невзначай, девок лапать. С этой Любкой у меня на глазах внаглую обжимался. Кто поумней – и парни, и девчата его одергивать стали. А ему все нипочем! Тогда я приняла с горя стакан водки и подкатила к его закадычному другу Кольке. Спрашиваю громко и так, как гулящая:

«Колян, ты мужик?» А он захлопал глазами от неожиданности: «Ну и че?» А я ему по-простому так, но с достоинством: «Ну что, мужик, пойдем кусты потрясем?» Затем паузу крохотную выдержала и обронила кокетливо: «Вдвоем…» Ух, как мой взвился! Прытко подлетел. Заорал: «Мерзавка, не смей меня позорить!» Права, значит, супружеские начал качать. Это он-то! Рожа, как у рака на тарелке к пиву. И губешка нижняя так же отъехала. Руку на меня поднял! Ударить кулаком в лицо примерился. Дурак! Забыл, что папа Сережа меня самбо обучал. Я своего муженька приемом вырубила. Легко! Полетел мой сокол, как мешок картошки, на угли догорающего костра. Завопил он так, что катер рыбнадзора приплыл к нам аж с Чертового Зуба. Не поверишь, Майоров папаше своему жаловаться побежал. Люди говорят, как ошпаренный несся, визжа на всю улицу. После этого я вещи собрала и ушла от него. Потом развелись. Папа Сережа с его отцом тоже разругались. Так они, Майоровы, представляешь, начали гнать скот с фермы мимо нашего дома на Седмицу поить. Коровьи лепешки на белом песке, мухи. Дальше скалы вода спокойная, там всегда дети местные купались. Так нет же, наплевать на них, главное насолить Воробьевым! Папа Сережа именно поэтому Седмицу и часть берега реки приватизировал. Составил договор с мэром.

– А фамилию мужа ты почему оставила?

– Даш, ну сама посуди, что для сыщика круче звучит Воробьева или Майорова? Вот то-то!

Интересно, куда наш дед Матвей направился?! – удивленно пропела сестра, поправляя резинку на стянутых в хвост волосах.

Дом деда Матвея стоял особняком от коттеджного посёлка. Дом – не дом, сарай у реки.

– Матвей свою постройку резиденцией называет. Ты над этим не смейся, ладно? – предупредила сестренка. – Его коттедж сгорел, когда от него ушла жена. По пьянке все. Жаль, он хороший человек!

Мы приблизились к строению из грубо сколоченных досок. Оно пристроилось рядом со скалой, действительно похожий на воткнутый в реку четырехзубец. Чертов гребень раньше, видимо, был шире, сильнее выходил в реку. Но время его не пощадило – он раскололся почти пополам. Хорошо сохранилась глыбина на берегу. Она смотрелась, как опоры моста: четыре серо-бурые колонны соединялись небольшой верхней площадкой. Из воды ступеньками к ней поднимались разрушенные каменные пики. Вода, шлепая между ними, тихо шуршала: «Прочь… Прочь… Прочь…» А ветер, гуляющий в промежутках изогнутых сводов каменных колонн, свистел: «Сюта… Сюта… Сюта…»

Мы нашли деда Матвея. Сгорбленный, седой, состарившийся не по годам мужчина сидел на плоском камне. Его ноги в подвернутых брезентовых штанах были по колено в воде.

– Матушка, так как же это? Эт-само, малец Самсоновых прибегал, тараторил, эт-само, что ты в Клавке по домам ноне ходила, долг требовала сегодня до заката вернуть. Эт-само, что это значит?

Я чуть не ахнула, увидев с кем он разговаривает. На песке, в прозрачной воде, рядышком с дедом Матвеем пристроилась длиннющая лента, желтая с зеленоватым. Она слегка светилась. Внутри змеиного желейного тела были различимы металлические предметы: кольца, броши, браслет… Подкова? Дух Седмицы?!

– Матушка, эт-само, я дурень, на-ко окрепись.

Дед Матвей не замечал нас. Его трясущаяся рука полезла в карман. Грубая, обветренная, серая ладонь разжалась, и в воду забулькали медные пятаки с гербом Советского Союза. Тело ведуньи накрывало в жадных резких движениях, засасывая их в себя.

– Эт-само, матушка, обернись Ланочкой…

Седмица замерла. Утолщенная часть, голова, разжижела, натекая назад. Около метра, укрепленного таким образом тела, вылезло из воды. На глазах оно затвердело, окаменело, а затем… Мне показалось, что это нечто сгорало и начало превращаться в легкую светлую дымку. И я поняла, почему ее называют духом. Из облака формировалась женская фигура, объемная, осязаемая, словно живая! Красивая женщина, лет тридцати, с соломенными волосами, печальными карими глазами. Утонченные черты. Нос слегка с горбинкой. Ямочки на щеках. Легкое, парящее на ветру голубое платье. Как живая, но… все-таки призрак.

– Лана, Ланушка, лапушка моя! – Из темных впадин глаз, по трещинам морщин, увлажняя их, потекли слезы. – Матушка, ты говоришь, эт-само, если Катенька сумеет вернуть жизнь и смерть твою, мы, эт-само, не свидимся уже? Значит, эт-само, Ланушку не увидеть мне?!

Дед Матвей затрясся и зарыдал:

– Доча, потеряю тебя навсегда!!

– Потеря, оплаканная чистой душой, возвращается. В другом виде или счастливым случаем, – прозвучала мысль иного существа, озвученная водой.

Упорядоченные всплески, шорохи, мокрые вздохи – нежное соприкосновение звуков складывалось в человеческую речь. А рождали их ритмичные движения тела Седмицы, находящегося в воде. Я видела, как оно трепещет и слегка пританцовывает.

– Матвей, не убивайся по живым. Они были безвозвратно далеки – жена твоя и дочь. Но та, что стоит за спиной, моя должница и поможет тебе свидеться с дочерью.

– Эт-само?! – Бедолага так резко дернулся, что чуть не свалился с камня.

Его вытаращенные глаза, как мутные окна, пялились на нас.

– Дарья, мое проклятие должно кончиться на тебе, – меж тем тихо шуршала Седмица. – Я и предположить не могла, что любопытство в предсказании чужих судеб так повлияет на мою. Жадные, глупые воры! На металле подарка мы записывали наилучший исход судьбы для принесшего его человека. Крадя подаренные украшения, люди выбивали звенья из цепочки предначертанного, на чем было гадано. Это меняло случайные вехи. Как же тяжело пытаться все исправить! Удержать чужие судьбы, чужие жизни от смерти и прозябания. Легкомысленно вмешавшись в людские дела, я увязла в ваших проблемах. Но круг идет к завершению. Мое наказание отбыто. Здесь вероломство двух сестер должно быть прощено. Треугольник уже разбит.

– Я не понимаю! – взвилась Катька.

Вид у неё был, как из морозилки. Мираж Ланы принял царственно-гордую позу. И выражение лица, приданного ведуньей, напомнило мне Маринкины гримаски самоутверждения.

– Ты не вольна распоряжаться мной! – Седмица повысила на Катьку голос.

Не тихое журчание, а угрожающие звуки, хлесткие, отчетливые вливались в наши уши:

– В твоем семейном родовом гнезде

Моя тюрьма освободилась.

Мой дух со мной.

Он испарился из оков, коварно наложенных,

Но жизнь и смерть, что за крестом томится,

Ты мне отдай! Иначе…

– Да скажи ты попросту, что надо сделать! – Катька вошла в воду, поправ жизненное пространство Седмицы.

Видимо, дух не ожидал такой наглости и дрогнул. И тут они схлестнулись взглядами…

Открыто. Напрямую. Непознанная сущность, мощная и чужая, ударила оскорбленным, обиженным, уверенным в своей правоте сознанием по Кате. А она выдержала… Побледнела, но выдержала!

– Что ж ты раньше все по-человечески не объяснила? – укоряла сестренка Седмицу. Себя мучила и нас! Гордыня, значит, не давала? Вот-вот, а говоришь, мы разные. У людей этот порок тоже еще тот тормоз!

Мираж Ланы неуверенно раскачивался над водой.

– Значит, я свободна? – почти прошептала ведунья.

– Да, – уверенно отчеканила Екатерина. – Невозможно держать в своей душе души других, особенно, если они причиняют тебе боль. Ты свободна! И от обязательств тоже! Тяжело контролировать даже хорошие предсказания. Все равно, что-то может пойти не так.

Тяжелый всплеск, как горестный вздох.

Седмица прощалась. Мираж Ланы исчез. Вновь трансформировав свое тело, она подплыла к ногам старика.

– Эт-само, ластится, как котенок. Эт-само! – умильно мычал тот. – Матушка, эт-само, как же я теперь жить-то буду? Эт-само?!

– Надеждой на встречу с дочерью, – тихо шуршала вода. – Поторопись, выполни мою последнюю просьбу.

– Мигом, эт-само, мигом, матушка!

Мы с Катькой оторопели, когда дедуля, метнув руку в воду, как гарпуном ухватил змеиное тело и вырвал из него подкову – лошадиную, здоровенную! Она переливалась, словно лакированная зеленым фосфором.

– Эт-само…, – раздался утвердительный хрип и, не медля ни секунды, Матвей побежал, криво виляя, загребая босыми ногами пыль. Он бежал, что было сил, по дороге к коттеджам.

– Катя, прошу, передай Вольдемару, что мне жаль. Его укусил ребенок, он не хотел насмерть…, – прозвучали тихие вздохи ведуньи.

– Ты к нему Матвея направила? – Ответ на простой Катин вопрос заставил поежиться.

– Надеюсь, еще не поздно, иначе к вечеру он умрет.

– Катя? – Я позвала сестру, увидев странное выражение на ее лице. Глаза смотрели твердо, в них было что-то жесткое, стальное.

– Седмица, погадай нам с Дашей. Знаю, ты уже не видишь так ясно, но… Для меня это важно. Очень!

Змеиное тело дрогнуло, но отвернулось и стало уплывать от берега.

– Стой! – закричала Катька и быстро затараторила:

– На радость или на беду

У Молчуньи я совет спрошу.

Ей подарок принесу.

На него ты посмотри,

Мою судьбу мне покажи.

Буду я должна тебе,

Души долг скрепит во сне…

– Ты же простила мне мои обязательства! – гневно шуршала вода.

Речная гладь натянулась вокруг ведуньи, а затем Седмица хлестнула по нам речными волнами. Откуда ни возьмись к берегу потянулись ломаные волнения от плывущих под водой огромных тел. Рыбины! Серо-бурые спины со светящимися полосками выплыли из глубины. Какие страшные огромные головы! А Катька крепко ухватила меня за руку и шагнула со мной в воду… Я пыталась сопротивляться, но ее взгляд был неумолим. Силища какая, как у парня! И вот мы стоим по пояс в воде. Вокруг, как акулы, барражируют зубастые рыбины с вытаращенными на нас глазищами.

– И не боишься, человек? – насмешливо прошумела вода.

Седмица была так близко, что можно рукой достать. Я заледенела, онемела от страха.

– Боюсь, но не за себя, за Дарью, сестру свою. И боюсь поступить неправильно. Вот залог, чтобы ты погадала мне, – твердо, уверенно ответила Екатерина, снимая с шеи цепочку. На ней висел массивный мужской перстень. – Это папы Сережи. Он не простой – в серебре запечатано колечко той старшой сестры, с которой все и началось.

Ведунья замерла.

– Ты не можешь вспомнить, откуда вы прибыли, я поняла почему. Но не только в земле под крестом тело и спящий дух твоей Черды, часть ее здесь. Информация о случившемся с ней, когда забрали кольцо. Возьми! – Катя отважно протянула руку с перстнем Седмице.

Одна из рыбищ с ощеренной пастью заняла позицию у ее ноги. Речная колдунья засветилась в воде ярким платиновым свечением. От него поднялась и легла на воду черная, словно резиновая, тень. Никогда ничего подобного не видела! Страшно до жути, но даже в таком состоянии я изумленно следила, как тень, ожив, взяла из Катиной руки серебряный перстень. Он перекочевал ведунье в змеиную голову.

– Ты честна со мной, – захлюпала вода. – Я погадаю.

– На янтарном сердце? – неожиданно сдавленно-хрипло спросила Катя.

– Да. Оно не случайно тебя тревожит. Посмотрю поближе.

Резиновая тень, удлиняясь, достала до моей шеи. Мерзкие липкие прикосновения чего-то определенно живого. Гадко… Жутко… Непонятно… Немыслимо… Оторопь берет. Не пошевелиться! Всю шею свело. Тень колдуньи возилась с замком цепочки. Встрепанной птицей в сознании промелькнула мысль – еще секунда, и я булькнусь в обморок. Или оказия случится. Хотя не страшно, все равно мокрая. Наконец цепочка расстегнулась, кулон упал в воду.

– Я не вижу прошлого… – вздохнула речная ведьма. – Не хватает сил. Но от этого предмета вам надо избавиться. Чувствую боль и разочарование, горе… Как неприятно и холодно! В нем что-то темное, плохое. Хотя янтарное сердце должно связать и укрепить ваши родственные узы. Придется гадать обеим, как тогда? Неужели, как в тот первый раз, тем сестрам? Значит и это было предопределено. Круг должен замкнуться. – Глухой вздох прокатился от неё до берега.

Седмица заюлила под водой, словно собираясь выпрыгнуть из реки.

– За руки… Крепко… Возьмитесь… – бурлила вода. – Крепче… Отпускать… Нельзя-зя-я…

Она всплыла в круге сплетения наших рук. Нас сковала неведомая сила. Мы падали в бездну. Темную, холодную, но одновременно в глаза колол непонятный свет. Он был черным. Ах, как замутило! Силушек нет! И вдруг я перестала ощущать собственное тело – словно облако, парю в липком пространстве. Вижу Олежку, спешащего с лопатой. Там собралась целая толпа. Гвалт. Оживление. Муж врылся под каменный могильный крест. Даже дуб сотрясается от мощных ударов лопаты. Может быть, он что-то задел – из могилы фонтаном полилась кровь. Кровь бежит и по металлической цепи. Мне стало очень страшно. Вокруг взрыв. Скала Седмица раскалывается пополам. Люди в воде. Тонут. Крики и яркая вспышка света туманит сознание. А вот новое видение – я с Маринкой и Олежкой. Они буквально дышат на меня. У нас будет малыш, мой ребенок. Мы счастливы, как единая дружная семья. Катя наконец-то успокоилась и не против породниться с Олегом. Но почему-то сильное беспокойство, как тень опасности, берет в тиски душу. Я вижу мужа и Марину, они парят в ярком желто-оранжевом свете. Я знаю, что это смерть. Ее зловонное дыхание на моем лице. Пытаясь в ужасе оттолкнуться от неё, я очнулась.

Как же холодно и мокро! Меня кто-то тряс. Открыла глаза – Катя. Рядом с ней мальчишка лет двенадцати.

– Ну ладно, к отцу побегу. Вы не задерживайтесь!

– Дарья, надо спешить! Сын дяди Вольди, младшенький, такое рассказал! Соберем по дороге парней. Копать нужно очень быстро. Только бы полиция успела людей, девок-дур, от Седмицы убрать. До первого захоронения под крестом нелегко добраться. Оно, видимо, сейчас в корнях дуба, – Катька ухватила меня под руку и потащила домой. Я с удивлением озиралась по сторонам. Седмица и страшные сомы уплыли, будто их и не было. Мы же непостижимым образом оказались у островка с костром для пикников.

– Как ты? – беспокойно оглядев меня, спросила сестренка.

– Вот умора! – звонко рассмеялся знакомый голос.

Совсем рядом. Настолько внезапно, что опять вспомнились Катины слова о способности Маринки проявляться из ниоткуда.

– Вы чего, рыбу в реке руками ловите? – не унимался вредный ребенок. – И что копать собрались? Могилку для рыбки?

8. Мой герой с лопатой и укрощение Седмицы

– А вот и нужный парень с лопатой! – утвердительно кивнула Катюха.

Она не удивилась. Как должное восприняла совершенно неожиданное появление Маринки и Олега. Уверенно обратилась к ним:

– Поможете могилу раскопать?

– Обиделись бы, если б не попросила! – ажиотажно пропела Маринка. – Олежа, ты как?!

– Без проблем. Раз такая компания собралась, можно и помородерствовать, – спокойно ответил муж. – Пойдем, продумаем пути отхода с добычей. – Он не выдержал и улыбнулся, восприняв все, как шутку.

– Олег Иванович! Седмица должников к ответу призывает! Сегодня!! Всех меченых… Люди могут погибнуть… Слинять не выход. Дядя Коля – один из первых в списке, к родственникам сорвался… Там отсидеться решил. На полдороге… Бензин кончился. Он к обочине. К багажнику. За канистрой. Гравий от встречки… Пулей в висок. Сейчас в реанимации. В нашей больнице. Шкафчиков, главврач, сам оперировал, – Катя в волнении выдыхала слова, прижав руку к сердцу.

Олег пристально посмотрел на неё:

– Ну, если сам главврач, ваш дядя Коля в надежных руках.

– Нет! – нервный кашель. – Тут медицина бессильна! Сам Шкафчиков тоже меченый. Говорят… все операции заму передал. У него руки трясутся. Да не то, ходуном ходят! В конференц-зале заперся… с коньяком. Откопать, вернуть надо схороненную жизнь и смерть Седмицы… Она угрожала. Щас такая чертовня начнется! Это не первоапрельская шутка! Еще народ на подмогу надо собрать…, – сестренка все прибавляла шаг. Мы за ней.

– Драматизируете, Екатерина Андреевна.

Видно, паранойя у вас общее поветрие, – подвел итог Олежка.

Катька резко остановилась:

– Вы не понимаете! Речные ведьмы на судьбу ставят метку. Кто от скуки карточный пасьянс раскладывает, а они в пазлы человеческую судьбу нарезают и складывают обратно с вставленным наказанием. Для каждого – свое. В их власти эту метку запустить, активизировать. Щелк – и все! Еще никому их кары избежать не удавалось. О-о-о-о, вон… Смотрите!! Емельяновна! Небось спешит посмотреть, с кем ей муж изменяет…

Из реки выходило нечто в лохмотьях. Серое, косматое. В волосах водоросли и большая заколка с вишнями. Какая-то рыжая сумка через плечо. Катя заговорила, провожая ее глазами, как о чём-то обыденном:

– Семь лет назад сгинула. Вроде как гадать на повышение мужа пошла, да видно, жадность обуяла. Речную ведьму пыталась словить, как рыбку золотую. Бабы видели. Ее мужа Ятем прозвали. Как завидит Емельяновна, что особа женского пола на него посмотрела, пальцем грозит ему, предупреждает – «ятя». Ревнивая до одури была. А муж не при делах, любил ее, дуру.

Проходящий мимо дух сильно пах сдохшей рыбой. Лицо в прямом смысле размыто. Рука, как кривой сучок, порылась в своей сумке. Найденный ключ Емельяновна флагом воздела над головой и живенько так прошла мимо нас по дороге. Я в ужасе ухватилась за мужа. Он и то побледнел, а Маринка спряталась за его спину.

Тихий голос Кати:

– Седмица открыла врата своей тюрьмы, плененные души отпускать начала. Они тенями среди живых разгуливать будут, пока речные ведьмы собирают долг. Так они нас запугивают. – Упрямо мотнув головой, Катя пошла, ускоряя шаг. – Я и Даша – меченые! Вся семья Воробьевых. И Марина… У нас не получится, Дашина мать ее достанет до смерти! Покинуть, сбежать не удастся. Речные ведьмы затягивают вокруг своей вотчины петлю, – мы уже почти бежали за Катей.

Олег странно посмотрел на меня и Маринку. А та, бледная как полотно, трясясь, спросила у него:

– Вонючий призрак из реки – какое еще нужно доказательство? Олежа, мне страшно!

– Как быстро требуется сделать работу? – невозмутимо спросил муж.

– У нас… Не больше часа. Копать… у каменного креста. Перед домом. Под дубом. Адова работа! – Катька нервно, с напряжением выдвигала слова, как бетонные блоки.

– Незачем звать других. Только время потратим. Справлюсь за 20 минут, – Олежка усмехнулся и ловко прокрутил лопату в руке. Они с Маринкой и лопатой опять гуляли по округе.

– А мы с Дашенькой позже к вам присоединимся. В ее положении кроссы сдавать неразумно, – с невинным видом, вкрадчиво сказала Марина.

Несносный ребенок! Вот так просто был выдан мой заветный секрет! И как она узнала? То, чего я очень хотела. То, в чем я еще была не до конца уверена. Хотя задержка и утренняя тошнота… Об этом я решила намекнуть мужу, как-нибудь, только в подходящей обстановке.

– В положении? Даша?! – Олежка резко остановился, и Катька влепилась в него.

Неловкая пауза. Кровь отхлынула, лицо мужа побледнело до мелового! Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на песок.

– Олежа… – Маричёртик нежно взяла его за руку. – У нас с Дашей будет малыш. Мы с тобой об этом говорили. Ты отец нашей семьи…

– Дашуня! – наконец задышал Олег, а потом грубо прикрикнул на Маринку. – Проследи!

Отвечаешь за неё! Платок… – Муж неуверенно окинул меня быстрым взглядом. – Проследи! – еще раз крикнул он Маринке.

Та послушно вытащила из кармана два платка. Один водрузила на себя, а другой… Когда она насильно накинула на меня косынку, я все еще не могла прийти в себя. Так муж обрадовался, что у нас с ним будет ребенок, или нет?

– Даша, я за тебя горы сверну! – прокричал Олег.

Он так быстро рванул с места, что маячил уже далеко впереди. Катька не успевала за ним, отстала. Муж бежал, как атлет. Я провожала глазами его быстро удалявшуюся фигуру. Ох, какой же ладный и мой! От проклятия Седмицы спешит меня освободить! На переполох из окошек коттеджей вылезли местные поглазеть. Женщины поедали глазами моего мужа. В тонкой рубашке, в движении – торс борца…, какой же он сильный, мой мужчина. Мой! И сейчас мне не хотелось украдкой отслеживать Маринкин взгляд. Совсем не хотелось!

– Даш, платок можно уже снять, Олежа не видит. Это он беспокоится, чтобы уши не надуло. Хи-хи, будто мы маленькие. Ну ладно, ладно, не дуйся, – проканючила Маринка. – Я, можно сказать, спасла твои нервы. Олежа очень впечатлительный! Если бы ты не вовремя, без меня, сбросила на него эту новость, он мог на сутки из дома уйти невесть куда!

На мой ошарашенный взгляд она ответила серьезно и совсем по-взрослому:

– Даже если вся жизнь в клочки, и ураган невзгод крутит, несет помимо воли не туда, с ним будет спокойно, как в центре штиля. Потому что по характеру и силе он и сам, как мощный ураган. Но в нем глубоко запрятан большой ребенок, с которым приходится обращаться очень бережно. Ты поймешь, Даш. Со временем поймешь. Надеюсь, у тебя будет на это возможность… – она печально вздохнула.

– А почему ты сказала – «мы уже об этом говорили», имея в виду мою беременность?!

– Дашуня, я как с неделю нашего Олежу к этой новости готовила. Для него тема не простая… Когда он в горячей точке контрактником воевал, его, можно сказать, прокляла мать убитого им молоденького парня. Шел бой. Стреляли со всех сторон. Парнишка пас коз, случайно под пулю попал. А мать его из дома выскочила, в крик: «Не видать тебе своих детей! Сколько лет моему сыну, столько тринадцать твоих жен будут мертвых рожать!» Вот так и запало… Он не хвастает, стыдится, а ведь из армии пришел – китель в боевых орденах! За храбрость и мужество!

Сзади резко басовито загудело. Нас обдало пылью и горячей волной бензинового двигателя. Маринка рывком больно ухватила меня за руки и затащила на глиняный отвал обочины. Вовремя! Опасная близость! Зад легковушки вильнул на колдобине. Бампер дребезжаще чиркнул о сухую глину у моей ноги. Мат-перемат шофера. Из окна той грязной зеленой машины во всеуслышание раздался звонкий Риткин голос. Звучал он издевательски:

– В конце очереди будете, москвичихи! Может, за брильянты Седмица вам чего и покажет. Да, девчата? Ха-ха-ха! Они же бедовые! Катька с их мужиком сбежала! Седмица только знает куда! Ха-ха-ха!! – Какофония смеха распирала набитую девушками машину.

Сама Ритка сидела на коленях у парня за рулем. И сквозь гвалт я опять услышала кусок ее любимой песни:

– Ты жаром страсти меня напоил…

Клятвой, как цепью, души скрепил,

Как невесту одел в облака – обещания…

– Вот нахалки! Даша, а ты чего зеваешь?! Тебя по улице за ручку водить?! – недовольно, даже зло прикрикнула на меня Маринка.

Хотя, впрочем, что тут сказать, молодец, позаботилась. Выполняет наказ Олега. Я задумалась…

– Только цепь та некрепкой была.

Твоя измена ее порвала.

Эти звенья кричали от боли,

Сгорая в огне предательства…

В видениях Седмицы тоже была рвущаяся цепь, странно… Мираж голоса из пыльного облака проехавшей машины донес последнее эхо:

– И янтарные отсветы – слезы

Глаза мои выжгли.

Янтарные? А небо над нами потемнело, нахмурилось одиночной тучкой. И где-то высоко в ее сизой шубе угрожающе мигнула молния. Поднялся сильный, холодный, порывистый ветер. Показалось, что сейчас снег пойдет, и я сама надела на голову косынку. Почему-то сразу озябла. Мокрый подол лип к ногам. Купание в реке оказалось совсем некстати.

Из Маринкиного рюкзачка на меня перекочевала шерстяная кофта.

– Знать бы, я для тебя и сухую юбку бы прихватила, – сердился заботливый ребенок.

Так стало намного теплее. А над нашим домом светило солнышко. Мы уже почти пришли. На лужайке у каменного креста царило любопытствующее оживление. Наверное, здесь обосновались в полном составе жители коттеджного посёлка. Да и городские, впрочем. Удивительно, как быстро здесь все сорганизовалось! Народ принарядился… на эксгумацию неопознанных останков. Эти слова буквально ходили по толпе. Прибыл мэр со своим кабинетом и службой охраны порядка. Я увидела нотариуса Вольдемара Анатольевича. На ногах и бодр, значит, Седмица ему помогла. Он протестует, выговаривает, повышая голос: «Господин Вершинин! Я сообщил вам не для того, чтобы поднять такую шумиху. Это абсолютно ни к чему! Происходящее может быть опасно для собравшихся!» Грязным пятном рядом мнется дед Матвей. Он даже полностью одет в его понимании. Выцветшая рубашка заправлена в те же брезентовые штаны. Но по-прежнему босой! Толпа гудит. Каждый из местных граждан считает себя экспертом по Седмице. Смакует происходящее на свой лад. Неординарное событие с душком чертовщины и чужих успело разбухнуть от слухов и домыслов. Их, как гончие, ловят журналисты-газетчики.

Ощетинилась камерами и микрофонами съемочная группа местной телестанции. Мэр голубем важно крутится у самых ярких и мохнатых микрофонов. Дает интервью, говорят, столичному телеканалу. Кто-то сердито закричал:

– Проворонили, ротозеи! Вплавь, говоришь, с другого берега перебрались? Ну а вы куда смотрели?! На девок, но не на тех! Отсекай остальных! – Это начальник полиции Крынкин дает разгон своим подчиненным.

Ах, вот оно что! Из воды, буквально с риском для жизни, по каменному желобу на Седмицу карабкается группа девиц. Ну конечно, ими верховодит нахалка Любка. А вот для Ритки сейчас наступил полный облом – на берегу ее прищучили дружинники. Она отмахивается от них, одновременно не давая задержать своего парня. В марш-броске от нагоняя начальника полицейские накрепко взяли Седмицу под охрану и контроль. Трое из них попытались приблизиться к скале. Какие большие волны поднялись! Они, словно нарочно, взлетали, как крылья, с грязными пенными перьями. Смельчаки-спасатели закрутились и быстро поплыли к берегу. Я бы даже сказала, они здорово запаниковали! Их что-то напугало… Вот, парня помоложе буквально трясет. «Там сидите… катер…, а то сожрут…» – долетают снизу обрывки его слов. А общий трепет у могилы растет. Я пробираюсь туда, откуда с секундными интервалами вылетают большие пласты земли. Олежка! Муженька мой дорогой, старается. Один работает ловчее, чем целая бригада с бульдозером в придачу. Олег сказал: «двадцать минут», и это не бахвальство! Он словно чувствует, где и как надо копать. Дуб стонет, подбирая корни. Каменная громада креста, в метре от траншеи, мелко дрожит. Муж скинул рубашку. Ее крепко прижимает к груди жена нотариуса… Я любуюсь Олежкой: какая динамика, мощь! Атлет! Тело напряжено. Муж, мой! Какие сильные руки, плечи, торс. Как рельефно играют, двигаясь, мышцы! Стальные… И сталь лопаты вгрызается в твердую почву. Она послушно отлетает, как рыхлый песок. Бычья шея, муженьки моего, обожаю ее, и эти непослушные взъерошенные волосы цвета воронова крыла. Мой Воронов. Как-то в шутку меня своей воронихой назвал. И сейчас он в пристреле стольких женских глаз! Как мне хочется смахнуть с него эти прилипчивые непристойные взгляды. Они раздражают, словно мухи! Марина? Она куда-то делась…

– Надевай и застегнись на все пуговицы! – Ох, это она!

Напугала, опять как всегда появившись из ниоткуда. Заботливый ребенок – пальто мне принесла.

– Даш, может, тебе домой пойти? У меня мурашки – плохой знак. Опасно здесь будет…

Я слышу, Катька закричала:

– Стоп! Должно быть это…

– Даша! – теребит меня Маринка. – Если нечисть покажется, заходи и хватайся за каменный крест.

– Ну, вы гигант, Олег Иванович! Красиво сработали! – Это Крынкин, в знак уважения «взял под козырек» Олежке.

– Там что-то блестит… – нестройно пронеслось по толпе.

Действительно, под сетью нависших корней дуба матово блестели два пятна, разделенные каменной плитой. Катька принялась руками соскребать землю с металла.

– Этак ты долго будешь! – Маринка уже тянула руки к Олегу.

Он легко перенес ее на раскопки.

– Здесь нужны археологические навыки и знания. Не мешайся! – строго прикрикнула на Катьку всезнайка.

Из бездонных карманов сарафана спецархеолог достала деревянную лопатку и широкую кисточку. Ох уж эта кисточка! Самоделка. Деревянная ручка с выжженным рисунком и инициалами. Конский волос. К «святой» кисточке она никому не разрешала прикасаться. Прямо фетиш какой-то, особенно незаменимый, когда речь шла о чистоте и порядке. У Маринки, рьяно относящейся к уборке в доме, насчет пыли была своя оригинальная теория. Пыль, говорила она, это в основном останки бактерий, вирусов, и всяких микроскопических существ. Они миллиарды миллиардов живут в нашей среде. Иначе трудно объяснить, почему каждый день пыли столько появляется. Это трупы этих умерших существ. Если был бы только износ вещей, значит они все просто бы разложились на глазах. Микроорганизмы, как космонавты, размножаясь и выходя из одного тела, не всегда достигают другого для паразитизма. Вот эти трупы и оседают, как пыль. Вот так! Сейчас в руках этого удивительного ребенка святая кисточка и деревянная детская лопатка виртуозно, быстро и бережно смахнули вместе с землей пару сотен лет. Мы увидели два гроба. Они были из грязно-рыжего металла с зеленоватым налетом.

– Все правильно, медные. Здесь похоронены дочери купца Воробьева и семейное несчастье. Но как оно выглядит и где искать? Открывать гробы? – Слова Кати из глубокой ямины передавались теми, кто услышал, дальше в толпу.

– Медные?! – росло удивление.

– А как вы хотите? – отвечали знатоки. – Они ж и после смерти колобродили. В них ведьмы речные вселялись. Требовали жизнь и смерть свою отдать.

– А подробней! – трепетно вопрошала журналистская братия.

Сразу несколько народных голосов громогласно завели историю о гадании на Седмице.

– Да почти все не так, эт-само! – вдруг возопил дед Матвей.

Толпа притихла. А он, словно выполняя долг, завел свою версию.

– Да, эт-само, с них вероломных беды пошли. День тот ведный, эт-само, особенный был. Эт-само, последний. Возвратиться, эт-само, матушка-ведунья с сестрами домой должна была… Узнала, эт-само, она о людях, себя показала. Помогала, эт-само, им как могла. Гадали купчихи, эт-само, на парня…

В общем, если «эт-само» опустить, получалась такая очень странная история. Парень приглянулся обеим. Молодчик из бедных. У купца служил. А тот строг. Не ровня, мол. Дочерям с ним общаться строго-настрого запретил. Следил. А тут, оп-па – девицы колечко с запиской нашли: «Суженой». Тайком подложил, дурень! Но кому из них? Вот они вдвоем на это кольцо и гадали. Только колечко порченое оказалось. У Кривошеевых он за приворот заплатил, уж чем – неведомо. Но Курочкина девка к ведьмам тоже ходила, да слышала, как ему сама красавица Верфавия ворожила. Чтоб получил он одну из купчих и все наследство Воробьевское, старалась – ей молодчик тоже понравился. Речная ведунья, старшая тогда, вначале не хотела, но все ж открыла им правду. А колечко-то жаль отдавать, подарок дорогой! Ухватила младшая, вырвала его из уса Седмицы. Усы-тени, мол, это их связь с нашим и родным миром. Людям это так видится. Страж-рыба цап за руку воровку – и в воду. Старшая сестра в крик и на подмогу. Рядом баржу отца у берега разгружали (он продуктами и мануфактурой всю округу снабжал). Кинулись с баржи в реку спасать купчих те, кто посмелее оказался. Дальше пробел. Дед Матвей, «эт-само», не понял. Матушка-веда мудрено объясняла. А те смельчаки, те, что в живых остались, потом про ведунью небылицы наплели, оболгали. Чертовщину всякую приклеили. Особенно, кто не сразу обратно домой вернулся, а через день или два. Мертвое тело младшей купчихи на следующее утро к берегу прибило – все истерзанное, страсть! Старшая живая сама на третий день пришла, с суженым и его колечком на руке. Парень дорогой подарок купцу поднес – ларец, а в нем лежал золотой венец. Как в короне царской по ободу крупные круглые камни. Похожи они были на изумруды, ценой не меренной. Для себя я уловила, что этот венец – Черда, нечто и живое, и неживое одновременно. Коваль – парень тот, жених, в чертогах ведьминых увидел, как одна из речных ведьм превратилась в факел прекрасного чистого живого света. Диво-дивное, диковина невиданная. Хвать наглец это чудо. И ведь не побоялся! Удалось ему похитить Черду, взять в полон кольцом, на которое наложена была сила черная, сила ведьминская, чернокнижная. Не только сумел Коваль удрать с Чердой, но и ультиматум ведьмам выставить: «Верните невесту, старшую купцову дочь». Вернули. Но только обманул он вед. На воздух, на землю из реки диковинный свет похитил. Вот так и превратился живой свет в неживой дорогой венец. Дальше что-то про свадьбу, и как купчиха сама в реке утопилась – призрак младшей сестры замучил. В трупе ее, на самом деле, ведьма речная за долгом приходила, за Чердой. Как Черда к людям попала, увидели они речных див, как есть. Будто с них маскировка спала. Раньше они представлялись в виде умерших родственников. К ним прислушивались, уважали. Теперь алчные в их нечеловеческих телах увидели золото, серебро, дорогие украшения – все, на что они гадальщицам судьбу предсказывали. На вед охота началась.

Со своими «эт-само» надолго дед внимание слушателей удержать не мог. Все уже шло своим чередом. Тем более что основные события происходили на дне ямы, где и закопали эту проклятую штуку. Хотя мэр авторитетно настаивал, гробы вскрывать не стали. Сейчас муж пытался разбить каменную плиту, лежащую между ними. Приподнять ее объединенными усилиями не удалось. Мужчины только пожимали плечами, когда вылезали из ямы. Да и у Олежки один лом уже пришел в негодность. Сломался!

– Олежа, не сомневайся, – убеждала Маринка. – В гробы проклятие семьи не положили бы. А под такую плиту, наверняка! Лом потяжелей! – крикнула она наверх.

Спустили, но не лом. Что-то, наверное, от локомотива. Трое подтаскивали в форме железнодорожников. Олежка, как штангист, примерился, ухватил двумя руками тяжеленную ось. А ведь одному человеку ее точно не удержать нипочем! Он же резко поднял и что было сил ударил по камню. Ох и гул прошел! Земля сотряслась. Отдачей металлягу из мужниных рук вышибло. Кинуло ее о край траншеи. Рыхлой глиной зевак засыпало и смахнуло заместителя мэра в яму. А он молодец, за своего начальника-тяжеловеса ухватился. По нему так быстро наверх вскарабкался, что народ только руками развел. Забавная ситуация получилась. Только мэр очень серьезным стал – наверное, за костюм обиделся помятый. Треснула плита, как сухая скорлупа. На две половины разошлась. Люди ахнули, вот это монолит! Если спрятано что – значит, что-то очень страшное таким валуном придавили. Олежка попросил помочь ему камни растащить. Мужчины наверху мялись. Только начальник полиции в яму спрыгнул, не испугался. Вдвоем они каждый кусок с трудом в стороны сдвинули. Под плитой оказалась большая каменная чаша, видимо, выдолбленная в расколотой половине валуна и зарытая в землю. Сверху засыпана чем-то белым. То ли крупный песок, то ли…

– Соль? – задумчиво пробормотала Маринка.

Осторожно копнула лопаткой и уже уверенно:

– Соль! Конечно! Со знанием дела чертовщину утихомирили. Классика жанра!

Пошла кисточка в работу. Про себя я подумала, что ее святой предмет не такой уж чистый, если Маринка им не пойми где копается.

– Нашли! – победно возвестила она.

Из соли торчал деревянный ларец, очень потрепанный на вид. Металлические узоры и уголки на нем были ржавыми, истонченными, словно они истлели…

– Не трогай, не открывай! – закричала Маринке Катька. Она опять сползла в траншею прямо на попе.

По толпе прошел вздох разочарования. Всем не терпелось заглянуть в ящик и своими глазами увидеть проклятие семьи Воробьевых. Маринка исподтишка все-таки потянула к нему руку.

– Не смей! – отпихнула ее Катя. – Там нечто живое и очень озлобленное за свое заточение. Проснется – запросто убьет! Только я его из могилы достать могу. На меня эту ношу Седмица возложила. Олег Иванович! – с дрожью и неподдельным уважением, чуть ли не с поклоном проговорила сестренка. – Я сейчас постараюсь этот ларец до реки донести. Его в воду надо кинуть, подальше по возможности. Пока я буду его держать, ведьмы речные успокаивать Черду будут, петь ей. Но если она проснется, мучить и убивать будет. Значит, я не справлюсь с задачей, и вам вступить в дело придется. Поможете? Вы, Олег, здесь самый сильный мужчина, и я знаю, бесстрашный. Она только силу духа и уважает.

– Это правда так важно? – найдя меня взглядом в толпе, спросил муж. И таким красивым глубоким голосом! На душе сразу потеплело.

– Жизненно важно! – выдохнула Катя.

– Ну, что ж, ворон птица бессмертная! За Дашу хоть черта за хвост!

Олежа, любимый! Я почувствовала, что у меня слезы текут по щекам. Муженька аккуратно поднял Катю, с ларцом в обнимку, на край траншеи. Там – люди помогли. Сам, вылезая наверх, он строго кинул:

– Маринка, отвечаешь! За Дашей проследи!

Она на автомате взяла меня за руку:

– Даш, поверь, нам лучше пойти домой. Мурашки!..

Но любопытство оказалось сильней! И очень хотелось остаться с мужем. Все произошло уже на половине спуска Кати к реке. Речная гладь сверкала даже с такого расстояния, рябь на воде была похожа на крупную стальную терку, необычный шелест и тихие всплески складывались в тихую красивую мелодию – видимо, это ведьмы пели, успокаивая свою Черду. Мы с Мариной еще не успели присоединиться к оробевшей толпе зевак и съемочной братии, когда… она очнулась! Ларец задергался. Свет из него пошел из всех щелей яркий и словно жесткий. Желто-зеленый. Свечение, будто живое, буквально осмысленно поворачивалось, пытаясь определить, где оно находится. Создавалось именно такое впечатление. Необъяснимая диковина! Как живое существо свет дотрагивался до ближайших предметов и людей. Судя по злобному бурчанию и дрожанию, никто из толпы ему не понравился. Но, нежно проведя по цветущим кустам, лучи срезали несколько веточек. Донесли, прижали их к ларцу. Определяет на ощупь? Свет слепой?

– Цветопрезент встречающим его пробуждение! – гаркнул репортер, подбираясь поближе к сенсации и расталкивая других претендентов на первую полосу.

Свечение резко усилилось и замерло. Его острые иглы были направлены в лицо борзого летописца. Словно желто-металлическая щетка, угрожая, чуть-чуть не доходила до кожи. Свет думал, как ответить на дерзость нахалу. А тот и сам был уже не рад, растирая заиндевевшую щеку. Лучи связали травой ветки в букет. Перевернув, нахлобучили его вместо шляпы на голову перепуганному репортеру – тот замычал нечто неопределенное. Один из его коллег, взяв навскидку блокнот, не разобрав, не смог это записать. Да, люди Нечте не понравились! Злое бурчание становилось все громче, верещало все неприятней.

– Серчает, эт-само, дюже серчает. Беда! – громко предупредил дед Матвей.

Мэр вздрогнул, услышав его слова, нахохлился и задумался. И когда к нему потянулись лучи невиданной диковины, умчался, ускоренно поручив заместителю отслеживать ситуацию и порядок. Было слышно, как бранится его охрана, расталкивая толпу людей. Они практически на руках доставили босса на вершину склона. Застонали шины, унося кортеж подальше отсюда. Видно правильно Вершинина главой города поставили – за дальновидность… Но… Игнорируя здравый смысл, телекамеры жадно приблизились к сенсации с люминесцентными вспышками. Свет расценил это, как агрессивные действия. Из ларца, как из динамика, пошли непереносимые гадкие звуки. Катя было побежала к реке. Но иноземный свет больно хлестал, хватал, дрался с теми, кого мог достать. Это сильно тормозило Катино движение. Умные сразу деру дали, другие отшатнулись на безопасное расстояние. Ларец взбесился. На окружающее пространство и в головы людей выливалось ультразвуковое ржавое бренчание испорченной электрогитары. Мерзкое опасное дребезжание оседало в душах грязью, страхом и паникой. Самые стойкие зеваки и телебратья, даже с угрозой без работы остаться, все ломанули кто куда. Полицейские и дружинники с берега спешно присоединились к народу. Их тоже достало. Ох уж этот удивительный ребенок! Она успела затащить меня за каменный крест. За ним мы оказались в безопасности и в выгодном для наблюдения месте. Не понимаю почему, оглушающие звуки за каменным крестом казались не громче человеческого крика: «Воля, жить, домой!» Скорее не слова, а мысли начинали проникать в сознание. По реакции Марины я поняла, она слышит то же самое. Разум иного существа взывал к своим сородичам. И они откликнулись! Невероятная атака дикого звериного воя пошла от скалы. Он полосовал реку, и она застонала, зашипела, поднимая волны. Берег трясло, как от толчков землетрясения. Это на людей так страшно, угрожающе закричали речные ведьмы. Катя! Она еле держалась на ногах. Жесткий свет из ларца, словно лезвиями, ранил, наносил порезы. Я видела, что по ее шее и рукам течет кровь. Олежка выхватил убийственное нечто из рук Кати.

– Не безобразь! – взревел он и так тряханул ларец, что тот забренчал, как сломанная музыкальная шкатулка. – Только пискни еще, обратно в соль закатаю!

Олежа! Даже я сжалась от его грозного напора. Ларец притих. Муж птицей слетел по склону вниз и уже хотел кинуть эту дрянь в воду… Но тут деревянный ящик загорелся в его руках, затрещал, забрызгал искрами, как масляный факел.

Ослепительно-зеленое пламя закричало на Олежку человеческим голосом. Пронзительно, зло заверещало:

– И не боишься, человек? Убью за боль причиненную!

Муженька что-то ответил и с силой молотобойца одним движением, как гранату, забросил чертовину в реку. Ах, далеко! До самой вершины, на Седмицу добросил. Я посмотрела на Марину, она поняла, что мне хотелось бы переспросить. Восхищенным голосом девочка воспроизвела фразу Олега: «Страха нет, там где ворон – птица бессмертная». Я кивнула, одновременно почувствовав, что упускаю смысл чего-то гораздо более важного. Скала, куда разбившийся, за секунду сгоревший ларец выкинул Черду, ожила, загудела озлобленными демонами.

– В воду надо было! Вот же… В воду!! – прорвал общий шум отчаянный крик Кати.

Я увидела, что она уже по воде бежит к Седмице. Вся израненная, в крови. Она вплавь добиралась к ней. Или нет? Сильный мокрый порыв ветра принес запах тухлой рыбы. До нас дошло зловонное дыхание проклятой скалы. Не обошлось и без подарочка! О могильный камень шлепнулись к моим ногам семь маленьких дохлых мальков.

Осерчала, значит, матушка! Не на шутку на людей взбесилась. Гадальщицы, тайком пробравшиеся на неё, в ужасе метались на опасных скользких камнях. Бедные, они визжали, кричали, прося о помощи! Вот одна оказалась в воде, другая… Их мотало, кидая на острые сколы скал. Первым спасать их ринулся дед Матвей с криком: «Вспомогай, матушка!» По песку он бежал неуклюже, виляя, загребая босыми ногами песок. В воде поплыл быстро, ловко, словно она была его родной стихией. Бедолаги-гадальщицы тонули. Скала, трясясь, медленно поворачивалась, как поплавок на воде. Две черные огромные тени соединились. За этой чертой, возможно мне показалось, у берега возник мираж торговой баржи. На воду мужики в старых босяцких одеждах спускали мостки. Из трюма на палубу вытаскивали тюки с грузом. Я показала на чудо Маринке. Она и сама с удивлением рассматривала трепещущий глюк. Взрыв! Он произошел внутри каменной глыбы. Зловонное мутное облако газа вырывалось из трещин Седмицы. Его смрад туманом дополз и до нас на вершину склона. Каменные желоба, на которых пытались держаться девчата, опрокинулись. Всех разом скинуло в воду.

– Матушка?! – благим голосом орал дед Матвей. – Снизойди, вспомогай!

Он нырял за утопленницами, вытаскивал их с глубины и пристраивал на более спокойных камнях Седмицы. Рядом с Матвеем забарражировали огромные рыбины-стражи. Дед был уже без пяти минут не жилец на этом свете. Ах! Моя черная бесстрашная птица! В воде замелькала голова мужа и его тяжеловесные кулаки. Он запросто расправлялся с рыбищами ударами прямо по их страшным мордам. И они отплывали, затаились на дне. Вернулись разбежавшиеся зеваки. Кто посмелей и конечно родственники кинулись спасать непослушных дурех. Я увидела, что по берегу мечется наш садовник Василий: «Варенька, внученька, да как же это?!» Он кричал и молился срывающимся голосом: «Ведь запирал. Ох, Господи, что я родителям твоим скажу?! Варенька!» На воде появилась яхта. Моя, ну то есть семьи Воробьевых. Она лихо прошла сквозь мираж баржи. За штурвалом нотариус. Крынкин и помощники опустили с неё в воду решетки от нашего забора. На них спасатели зацепляли пострадавших. Крепкие мужские руки подтягивали бедолаг на палубу. Люди, объединенные одной бедой, одним проклятием, работали удивительно слаженно и быстро. Они не убоялись противостоять бесовству речных ведьм! Вот, кажется и все. Олежка и дед Матвей замыкали группу героев, покидающих враждебную зону. Прочь, прочь от взбесившейся Седмицы! Тем более, что река по-настоящему заштормила. Двухметровые волны собирались с самого дна и грязной пеной вместе с песком и илом обрушивались на смельчаков. Яхту, на полной скорости идущей к берегу, кинуло невесть откуда взявшимся потоком. Она, словно щепка, воткнулась в песок. Накренилась. С ее палубы началась спешная эвакуация людей. Василий побежал к ним: «Варя, Варенька!!» – плача кричал он.

Но ее не оказалось.

– Сгинула! – рыдала Ритка.

Бедный старик рухнул на колени на песок. Олежка обернулся на Седмицу. Батюшки-святы – кинулся обратно в воду!

– Утопнешь! Вернись! – закричало сразу несколько голосов.

Не помня себя от страха и беспокойства, я сбежала вниз к берегу. На заплетающихся ногах пробралась сквозь угрюмо застывших людей к самой воде. Меня поддержала под руку какая-то женщина, вся в черном. Черный платок надвинут, скрывая глаза и пол-лица. Она плакала.

– Не надо было нам гадать, не надо, доченька! – тихо прошептала, склонившись ко мне. Какое же бледное у неё лицо!

При других обстоятельствах я бы обязательно обратила на незнакомку внимание. Обязательно. Но сейчас просто лишилась сил. Маринка заверещала:

– Пустите! Пустите!!

Я оглянулась. Ее удерживали. Бедная, пыталась вывернуться и прыгнуть в бушующую реку вслед за Олегом. Из-за мятущихся волн его даже видно не было. В руках одного из киношников появился бинокль:

– Ну и как он углядел? Народ, пока наш герой-отчаюга жив!

Возникшая со спины Маринка, исподтишка пнула мужчину и отобрала бинокль.

– У-у-ух!! – гаркнул он, но от ответного подзатыльника удержался.

Я втиснулась между ними. Киношник смирился и подкрутил свою камеру.

– О-па, – только и выдохнул он.

– Что? Что происходит?! – волновались люди.

– Марин, как там?

Увидев, что меня трясет, она неожиданно прикрикнула:

– Я за тебя перед Олежей отвечаю! Тебе нервничать нельзя! Он возвращается с девкой этой. На, жуй шоколадку. Не спорь!

У меня во рту оказался шоколад. Пришлось, давясь, жевать. А волнение на реке начало утихать.

– Вот, вон он! Олежа… – и Маринка разрыдалась. Как птица засуетилась у самой кромки воды, забросавшей берег мутью и грязью.

Теперь и я увидела его. Муженька тяжело плыл со своей обмякшей ношей. Он старался повыше приподнимать ее голову от вздымающихся волн. Дед Матвей и Крынкин поспешили на помощь. Когда они все вылезли из воды, Олег коротко сказал трясущемуся Василию:

– Жива…

– Жива!! – подхватили окружившие нас люди.

Я и Маринка пристроились к Олегу с двух сторон. Он нежно обнял нас обеих. Варя пришла в себя. Она была очень бледной, мокрой, несчастной и хрипло кашляла.

– Внученька! Котеночек мой! – качал ее на руках, как маленькую, дед Василий. – Олег Иванович, по гроб жизни обязан! – с жаром обратился он к Олежке. Если что вам понадобится, только скажите. По гроб жизни я ваш должник!

А муженька только рукой махнул.

– Вот это история! – подвинулся к нам директор столичного канала.

Олег небрежно взглянул на него. Посерьезнел. Громко во всеуслышанье обратился к толпе:

– История – нечто свершившееся. А тут опасные дела начинаются! Так, граждане, все… – Он почему-то вздрогнул, посмотрев на Маринку…

Я перехватила его взгляд. За секунду напряженное кукольное личико сменилось странной гримаской. Глаза девочки лихорадочно заблестели, засверкали жарким пламенем. Спина сгорбилась, напряглась. Шея вжалась. Голова слегка опустилась. Перестрел дико горящих глаз по сторонам. Что-то звериное и хищное появилось в облике ребенка. Я ее не узнавала. Олег, напротив, кажется, понимал и воспринял ее состояние, как должное… В особых случаях! Он резко кивнул ей – она отреагировала, переключила все внимание на него. Второй кивок мужа в мою сторону оказался негласной командой. Маринка больно ухватила за руку:

– Бегом, наверх… к дому! – буквально зашипела она на меня сдавленным нервным голосом.

Предчувствие смертельной опасности? Но какой? И вдруг я интуитивно испугалась, не решаясь смотреть по сторонам. Что-то серое, погасив солнечный свет, нависло над нами. Маринка с силой тащила за собой: «Не вырваться!» На одном дыхании мы заскочили на вершину склона. Для устойчивости я оперлась о крест. Легким не хватало воздуха. Он стал колючим и неприятным. Голова кружилась. Через мгновение, в прыжке, вырвавшаяся было вперед девчонка вернулась ко мне. Тоже обеими руками зацепилась за громаду могильного креста:

– Опоздали! Держись изо всех сил! – прикрикнула она, выпучив испуганные глаза.

Я стиснула руки, обняв холодный камень. Ее паника передалась и мне. С каждой секундой она росла, перекручивая душу морозными тисками. Обстановка вокруг нас быстро, непредсказуемо, фантастически непонятно менялась, перевернув наш мир в другую реальность. Свет, звуки, запахи – все стало другим. Подняв голову вверх, я поняла, почему так резко потемнело в солнечный день. Небо над Седмицей хмуро отливало сталью. Оно стало визуально ниже, конусом прогнулось к скале. Серый круг на глазах, как взрыв, распространялся над частью реки и дошел до середины дома Воробьевых. Склон и могильный крест тоже входили в него. Порывистый сильный ветер погнал к Седмице облака. Они быстро текли по небесной синеве белыми бурунами. Попадая на край аномальной зоны, их начинало крутить и рвать. Неведомая сила ненасытно втягивала и стремительно перемещала облака и тучки к ведьминой скале. Над ней они перетирались в пенные слои с тяжелым стальным блеском. В буквальном смысле небо опускалось на наши головы. Давящие ощущения физически причиняли боль. Возможно и сам воздух стал более вязким с непонятным металлическим привкусом. Все эти непостижимые эффекты производила сама скала. От неё чувствовалось мощная угрожающая сила. Речные ведьмы опять оглушающе завыли. Их вопли сковывали движения, пробивали уши до мути в голове. А потом нас накрыло ответным эхом, канонадой от чертовских, мерзких звуков. Я почувствовала их даже кожей. Они волной пронеслись мимо нас с Мариной отразившись от границ аномальной зоны. Она перечеркнула наш дом почти пополам. Вслед за этим все погрузились в хоровод экстремальных ощущений. Порывы холодного ветра били не по прямой. Они катались по кругу, обдавая почти со всех сторон сразу. Шум листьев с ближайшей ветви дерева оброс гулом целого леса. Испуганные крики людей внизу превратились в птичий гвалт. Звуки чеканили эхо. Хаос из них стайками кружил, заставляя озираться по сторонам. Бестелесный топот ног и тяжелое дыхание несколько раз пронеслось мимо нас с Маринкой – некто невидимый, напуганный, бранящийся! Дружинники! Три молодых парня так и не смогли подняться к нам наверх. Почти добегая, они опять оказывались внизу.

С каждой попыткой отдаляясь от нас и приближаясь к бушующей Седмице. Олежа?! Он был среди тех, кто спрятался за яхтой. А на самой проклятой скале Черда, вырвавшись из ларца, загорелась, как звездная слеза. Желто-зеленый свет был нестерпимо, обжигающе ярок. Жесткие прямые лучи пульсировали из ее раскаленного сердца и мерцали словно в черной дымящейся окантовке. Когда Черда начала вращаться на одном месте, скала вздохнула, будто каменный исполин. Во впадинах-глазах Седмицы закопошились длинные черные щупальца, дед Матвей их еще усами называл. А вот и ведьмы повылазили, во всей своей красе – трехметровые змееподобные существа. Полупрозрачные тела фосфоресцировали той же энергией, что и их Черда. Именно на конце хвоста у ведьм были их черные усы. У большинства – два, а то и три – у самых длинных. У детей, да тех, кто поменьше – по одному усу. Они высыпали вслед за родителями в клубках кубарем из трещин в камнях. Ведьмы передвигались в густом киселе тумана. Я вспомнила, конечно, воздух им противопоказан. Они твердеют, превращаясь в камень. Черда позаботилась, накрошила им побольше облаков для комфорта. Она и воду вокруг скалы начала испарять. Рыбам-сторожам почти посуху пришлось уползать на глубину. Успели не все. В гнилом иле билось, каталось несколько пятиметровых бурых монстров с акульими головами. Вот тебе и благодарность за верную службу! Вместе с речными ведьмами стало освобождаться и нечто призрачное позади меня с Маринкой. Металлический скрип крышки гроба остро пронзил похолодевшее сердце. Белесое облачко, качаясь, вставало из могилы. Отделилось от скрюченных костей в сгнившей одежде. Второй медный гроб буквально разорвала другая мятущаяся исстрадавшаяся дымка. Она подхватила белесое облачко. Вместе, преодолевая ветер, они попытались долететь до дома. До родительского дома! Но несчастные души дочерей купца Воробьева засосала, утянула круговерть пенных облаков. Нижние слои, как холодный туман, уже сгущались буквально над дубом. Небо, тяжело опускаясь, ломало его ветви. Неожиданно, чья-то рука осторожно коснулась моего плеча. Испуг больно разорвался в груди! Мороз по коже! Я вскинула глаза. Женщина в черном сняла низко надвинутый платок.

– Мама?!

– Да, доченька! – со слезами всхлипнула она и сурово придвинулась к Марине. – Ведьма… – прошептали бескровные губы.

Говорят, у страха глаза велики. У Маринки они стали точно на пол-лица, будто она собственную смерть увидела.

– Олеженька! – закричала бедолага что было сил.

Ее собственный голос вернулся и вкрадчиво перевернутым эхом спросил с другой стороны:

– Жён жаль?

Маринка дернулась от этого звука, как от выстрела. Трясясь, в обмороке сползла к основанию креста.

– Доченька, родная! Что ж ты не уехала? Седмица давала тебе семь дней. Времени осталось очень мало! Уезжай, пока можешь! Брось все! Смерть на пороге дома Воробьевых… Если утащит, помни, Седмица связала тебя с Катей проклятым сердцем. По нему Катюша тебя и вытащит. Ведуньи открыли дверь в другой мир, что создали себе здесь. Души потерянные освободили, живых на волю выпустили. Я пока останусь, дверь ту для тебя как надежду придержу. Только там для тебя будет счастливая судьба. Кое-кто из живых тебя дожидается в чертогах ведьминых. Он любит и надеется на встречу!

Мама попыталась обнять меня, но только взмахнула руками, как черная птица. Сила неотвратимая, неумолимая вздернула ее вверх и затащила в облака. А те уже готовились обрушиться на каменный крест. Я невольно пригнулась к недвижимой Маринке, как рыба заглатывая мокрый воздух. Там, где-то над скалой крутился звездный диск Черды. Чужая сжатая вселенная! В неё огненными стрелами вонзались речные ведьмы, они стали с ней единым целым. Ярчайшее солнце в черном обрамлении лучей завертелось еще быстрее и исчезло в гуще стального неба. Земля под ногами дрогнула от разбито-дребезжащего рокота. Он набатно дробил наш мир на миллиарды кусочков. Мне показалось, что придавившее небо и подпрыгнувшая к нему река слились. Они вытеснили весь солнечный свет в аномальной зоне. Резко стемнело. Сверкающее лезвие повисло в полной темноте. Черная глухая пустота окружала со всех сторон. Моя душа начала растворяться в ней. Я не видела и не чувствовала собственного тела.

– Со мной уже такое было… Не бойся, скоро все кончится, – рядом возник чей-то силуэт.

Я не видела его глазами, скорее странным образом чувствовала.

– Кто ты? – вырвалась мысль из моего испуганного сознания, когда не смогла произнести слова вслух.

– Вот же мореный окунь! Не выдержал, а не должен был! Сильные чувства ослепляют. Успокойся, и ты увидишь меня, любимая, светоч ты мой!

Успокоиться – легко сказать! Но, «любимая» – кто же это может быть? Странно… Опасно ли: враг или друг? Но любопытно! Темнота задрожала, проясняясь. Я оказалась на лужайке у дома Воробьевых. На меня ласково, любяще смотрел высокий худой, но в целом симпатичный парень, блондин. Нежно прижимал к груди маленького ребенка. Годовалый малыш потянулся ко мне. И я узнала своего мужа, он хотел передать мне ребеночка. Я не успела его взять! Откуда-то сверху упала, изогнувшись дугой, стальная стена. Она выла, дрожа и разделяя нас друг от друга. Яркий солнечный мир сжался и остался за ней, а на меня опять напала темнота.

– Семен!! – закричала я срывающимся голосом, не заметив, что ко мне вернулась способность разговаривать.

– Вечно буду ждать тебя, любимая! – металлически-гулко донеслось из странной неопределенности.

Меня окружило пламя. Огненно-янтарное, оно вытесняло темноту, морозя холодом ужаса. Скрежет рвущейся цепи, и…

– И кто есть Семен? – насмешливый голос Олежки, его горячие руки.

Он, он нежно держал меня на руках, поцелуями возвращая к действительности. Я открыла глаза. Его встревоженный взгляд. Бледная как полотно Маринка ухватилась за рукав мужниной рубашки. Значит, я просто потеряла сознание, как и она недавно. Так что же произошло?

– Дашуня, как ты себя чувствуешь?! – обеспокоенно-заботливо спросил Олег.

На мою попытку встать он категорически сказал:

– Э-э-э, я тебя донесу, лапушка моя. Хватит с тебя приключений.

Ах, какие же у него крепкие руки! Счастье и покой опять вернулись ко мне в этих сильных и заботливых объятиях. Маринка, как пьяная, шла рядом, держась за ремень его брюк. Я видела, когда Олежка огибал разрытую траншею, пустые развороченные медные гробы! Так это не померещилось?! И… я заметила вспышку страха в глазах Марины. На застывшем кукольном личике они опять подернулись ржавчиной. Она тоже смотрела на них.

– Матвей, тебе придется подежурить у реки. Выводи потерянных. Крынкин пока с тобой останется. Я его потом сменю. Палатку и все, что нужно, организуем, – это командовал Вольдемар Анатольевич.

Нотариус выглядел измученным, но отдавал указания твердым решительным голосом:

– И аптечку с врачом сейчас пришлю, – добавил, посмотрев на Матвея.

Тот стоял перед ним, вытянувшись, как солдат. Раненый! Кровь сочилась через многочисленные порезы и раны. Рубашка – в лохмотья. Брезентовые штаны и то порваны.

От реки на холм поднимались люди: местные и приехавшие развлечься, седмицшоу посмотреть.

Изможденные. В потрепанной одежде, выпачканной в грязи и иле. За ними тянулся шлейф неприятного запаха. На лицах следы пережитых волнений. Страха… Горя? Они понуро выныривали из клочков белого тугого ватного тумана.

Небо вернулось на свое место, но какое же оно мрачное, свинцово-сизое! И река – на прежнем месте, наверное… Слышатся тихие вздохи и всплески. Там, в низине, густой туман. Из него Седмица видна, как больной покосившийся зуб. А на нем… наша яхта, разбитая! Каким ветром ее туда занесло?

– Вы правы, Вольдемар Анатольевич, я подтвержу мэру, что надо сослаться на массовые галлюцинации, вызванные ядовитыми испарениями… – Кажется, это директор столичного канала.

Лицо у него землисто-серое. Всклокоченные волосы полны песка и водорослей. Вот и кто-то из телевизионщиков. Возможно, не все согласны со своим начальником. Рыженький молодой парень с нервным блеском в глазах бережно прижимает камеру к груди:

– Босс, но это же сенсация! Невиданная! Я снимал все время. А рыбины, они ж как киты! Сродни динозаврам. Парочку уже к берегу прибило. Можно заморозить, скажем!

– Нет! – резко оборвал парня директор. – На пленке скорей всего ничего нет. А рыбищи уже сейчас начали быстро разлагаться, неестественно быстро. Это какая-то зараза! Там все сжечь надо!

Немедленно!!

Парень в знак несогласия упрямо тряхнул головой. Мелкие капельки воды веером слетели с рыжих кудрей. Водяное покрывало было на всем. Даже красиво – мелкие бусинки и шарики воды, холодные и прилипчивые. Не впитываясь на одежде людей. Подвижной жидкой ртутью на траве и деревьях. Слезами они стекали, преодолевая шероховатости, с каменного креста.

– А где Катя? – Мой вопрос застал врасплох Вольдемара Анатольевича.

Он вздрогнул и посмотрел сквозь меня.

– Ни о чем не беспокойся, любимая. Она скоро вернется, – сказал Олежка и понес меня в дом.

Его сила и уверенность, тепло родного человека успокаивали. Я почувствовала себя такой уставшей. И утонула, уснув у него на руках.

9. После исхода…

Ох и повезло мне, что не пришлось увидеть страшный погром в той части дома, которая попала под аномальную зону Седмицы. С ним вынужденно разбиралась Маринка. На помощь вызвались жена нотариуса и еще несколько женщин. Мои бедненькие, муж и Марина, всю ночь работали, ликвидируя последствия стихийного бедствия. А я мирно проспала, ни о чем не подозревая. Своими глазами утром я увидела запачканные серыми ляпами потолки, жидкие потеки какой-то грязи на стенах, сломанную мебель, остатки каменных разбитых статуй. Окна еще не успели заменить. Деревянные рамы превратились в губчатую сетку, а стекла – в круглые непрозрачные рисины. Гордость первого этажа – каскадная люстра стала похожа на истлевший ржавый рыбий скелет. Упавший хрусталь, говорят, просто вымели, как песок. Мощную входную дверь выбило. Ее уже водрузили на место. Вся электроника дома была испорчена. «Жуть неимоверная! Будто злобные купчихи Воробьевы шатались здесь и все крушили!» – шепнула мне Ритка. Она сказала, что некоторые картины пришлось унести на чердак и запереть. Лица на них потекли и скалились в мерзких гримасах. На пейзажах размытыми тенями появились люди-призраки.

«Страсть! Некоторые узнаваемые, Седмицей загубленные. Как сквозь воду пялятся. Я в одну такую всмотрелась, потом долго глаз дергался». – Ритка нервничала, когда поведала мне о беспорядке в доме. Может, приврала, но урон хозяйству был нанесен ощутимый. Марина с прискорбием констатировала, что был вдребезги разбит дорогой коллекционный сервиз и антикварные фарфоровые статуэтки в разгромленной на куски старинной горке. Сильно пострадали встроенные уникальные часы с золотыми фигурками. Известный мастер-часовщик начала XVIII века смастерил их для своей дочки, как кукольный театр. Их, конечно, очень жаль. Мне они так нравились! Олежка упаковал раритет в ящик и заверил, что знает мастера, который возьмется их починить. Вот же вздохи-трислезы, пострадало и многое другое из моего нежданного наследства. Я видела, как сложенное в коробки для реставрации Олег носил в подвал.

Картины в доме оказались не такими дорогими, как мы думали. Жена нотариуса призналась, к нашему удивлению, что они были написаны самой тетей Натальей. Но так здорово, профессионально, в разном стиле! Она творчески пробовала себя в масляной живописи. Скульптуры тоже были ее творениями. Я и не думала, сколь разносторонним и талантливым человеком она была!

Удивительно-странно, что цветы в зоне погрома не только не погибли, а наоборот расцвели, кажется, даже не цветущие. Буйная комнатная зелень наводила на множество вопросов о непознанном характере произошедшего. Муж очень беспокоился о моем здоровье. Договорился и заплатил за консультации и мои роды в местной больнице. Через день на дом стала приходить акушер-гинеколог. К счастью, все обошлось! Хотя в первую неделю после наших приключений Маринка устроила мне постельный режим. Ухаживала, как за маленькой. Начитавшись медицинской литературы, организовала сбалансированное пятиразовое питание с витаминами и всякой нужнятиной. Рвалась, хватаясь за все по хозяйству. Мне ничего не разрешалось делать! Даже прогулки проходили под ее присмотром. На мои робкие жалобы Олег только пожимал плечами: «Я тоже думаю, что переусердствовать ни к чему, ругаю ее за это. Она слишком ответственная и упрямая, не переубедишь. О нас с тобой человечек заботится. Не сердись и делай вид, что выполняешь все ее указания». Но видимо, нагрузка была слишком велика. Как-то раз, проходя мимо кухни, я услышала странную перебранку в лицах. Осторожно заглянула… За убранным чистым столом сидела Марина. На руках надеты тряпичные куклы: котята – один белый, другой черный. Увлекшись, с разноголосой озвучкой, она разыгрывала странную сцену. Черный нападал, хрипло рычал и шипел на белого: «Ненавижу!

Ненавижу р-р-р-р!!» Белый отбивался лапками и пищал детским, но дурным голоском: «Да пошла ты! Пошла вон, ми-мяу-мяу!!» Использовались только эти фразы. После предварительного шипящего и мяукающего запугивания, между котятами произошла нешуточная потасовка. Маринка раскраснелась, подустала от кошачьих баталий. Убрала куклы в разные карманы фартука.

Успокоилась и безмятежно улыбнулась. Она так и не заметила меня, продолжив опять крутиться по хозяйству. «Этот прием посоветовал доктор. В подобной игре снимается стрессовое напряжение. У нашей Мариши очень сильный и неординарный характер. Личность! Сложная! Если помогает обрести душевное равновесие – почему бы и нет. Передерутся котята, и опять она веселая, покладистая и спокойная», – объяснил увиденное муж. Мы договорились с Олежкой ничего не утаивать друг от друга, делиться всем, что беспокоит или создает проблемы.

Что до проблем, их на нашу голову свалилось немало. Катя еще не вернулась, а дом нужно было срочно восстанавливать. И здесь для Олега неоценимым помощником и опорой стал наш садовник дед Василий. Настоящий умелец, мастеровой, руки золотые! Он и плотник, и кровельщик, и маляр, штукатур, электрик, слесарь, даже профессиональный сварщик! Василий пришел сразу после исхода Седмицы. Так местные стали тот день называть и учет времени вести от этого события. Василий жарко благодарил Олежку за спасение внучки. «Варюху-горюху» к родителям отослал, а сам обосновался у нас на первом этаже следить за ремонтом и порядком. Подсказывал, где и у кого подешевле стройматериалы купить. Он же на подхвате у Маринки. Она огородничеством и садоводством озадачилась. Для меня «витаминчики» выращивала. А еще дед Василий был неутомимым оптимистом и юмористом. С ним жизнь в доме пошла куда веселее! Да и все из коттеджного посёлка перестали к нам, как к чужим относится. Надо сказать, Олег заслуженно стал местным героем. С ним здоровались, предлагали дружбу и помощь, советовались по житейским делам. Муж спокойно принимал эти знаки внимания, и мне нравилось, что был приветлив со всеми. Я же была просто счастлива с любимым человеком! Счастлива, испытывая несказанную нежность! Во мне росла новая жизнь, наш малыш! Если бы не утренняя тошнота, все было бы просто прекрасно. Мои мироощущения изменились. Я радовалась чувству уютного материнского покоя. Это наконец случилось со мной! Перемены желанные, долгожданные! Казалось, даже солнышко светило ярче, и ночи стали более глубокими и томными. Все были доброжелательны ко мне, заботились, помогали. У меня появилось сразу несколько подруг. Маринка, глупенькая, стала ревновать. Косилась, но вслух ничего не говорила. Бурчала потом что-то неясное вслед уходящим гостьям. Кажется, действительно в общении с людьми у неё есть проблемы… Как же здорово, все же, что можно просто поболтать, поделиться женскими секретами, обменяться рецептами и сходить за компанию с моими новыми знакомыми на рынок! Особенно теплые отношения сложились с Ритой. Странно, казалось бы, дерзкая и вздорная, а на самом деле, без своих девчат, милая и даже застенчивая. Наедине и тон меняется, разговаривает по-другому. «Так надо, – как-то раз объяснила она. – Нужно показать себя лидером, а то могут и парня отбить, или еще чего. Даш, тебе проще, ты красавица, как телезвезда. Умеешь себя подать. Я вначале подумала, ты москвичка – холодная королева, неприступная зазнайка. Ан – нет, нормальный человек. Наивная, правда, до беспредела. И вроде жизнь учила, но все в розовых очках. Бойчее надо быть! Ну ничего, я тебя в обиду не дам». И мне нравилось ее дружеское покровительство. Нравилось общаться с ней, как с очень умным и проницательным человеком. Она ни много ни мало, на физико-математический в универ готовилась. Считала высшую математику вселенской симфонией. В общем, когда приходила Рита мои волнения о Кате временно отодвигались. Она успокаивала и передавала местные новости:

– Пришлые все уже через сутки по домам укатили. У нас, если по дворам считать, с Катюхой еще десять человек не вернулось. Даша, не спеши ее хоронить, не смей! Дед Матвей сторожит, ни капли спиртного в рот не берет! Бдит. У него седьмое чувство на потерянных. Кстати, некоторых наших пропавших год, а то и семь лет назад, он вытаскивал из ведьминой проруби. Видимо, что-то от речной ведьмы ему передалось, от самой старшей. С ней он вроде бы в друзьях был.

– Так как же Матвей их видит, как выводит? – Я очень беспокоилась о Кате.

– В основном, говорит, напротив Седмицы на берегу тень появляется, даже ночью различимая. Как четче станет, в виде открывающейся двери, хватает и вытаскивает. Хорошо, если человека! Бывает, призрак из заточения рвется. Если светлый – в добрый путь, лети на волю дальше, куда положено. Смердячий тухлой рыбой – злой, может и с собой утащить. Его обратно лучше запихнуть. Наш дед не из робкого десятка, настоящий гвардеец!

У меня, конечно, сразу возник вопрос:

– Призрак не материален, как же его схватить можно?

– Даш, некоторые вещи лучше воспринимать как есть и не заморачиваться.

Мы сидели у открытого окна. Вечерело. Ветер дул с Седмицы. Казалось, были слышны тихие всплески воды о ее разбитое тело. Рита поежилась.

– Люди говорят, ведьмы для должников внутри скалы в пустотах клетки сделали. Для каждого свою, для похищенных, значит. В ведные дни бывало пропадали, и не только воры, жадные до их богатств. Думаю, в этом есть доля истины. Ведьмы по должникам в телах людей потом ходили, в меченых. Стращали, объясняли, что с ними потом будет. Вроде бы даже у призраков, чьи души они забирают, в их тюрьме им тела предоставляют. Для человека наказание, развлечение для себя. Если душа вырывается из их чертогов, по выходе она какое-то время в материальном теле еще живет, а потом исчезает. Внутри скалы чужое измерение и некая суперэнергия питает все материальное в нем. Черда? Жизнь и смерть этих существ? Может, это суперкомпьютер некоего бессмертия. Может сами ведьмы – иная развитая форма жизни. Здесь от скуки они программированием человеческих судеб занимались. Запланированный эксперимент или стихийное крушение на нашу планету? Стишок им расскажешь при гадании – договор с ними заключаешь, а они при этом жизнь человеческую сканируют и личную информацию используют, чтобы лего судьбы его собрать. Помочь, то есть. Как благо выдают оптимально разумный вариант! А если колечко или монетку украсть – ту, на что гадано, на ту, что информация записана, значит, договор нарушен. Злодей в должники зачислен. А если чужие украл, то в первом списке должников – тех они сразу своей собственностью считают, называют мечеными. А все почему? Думаю, это приводит в беспорядок равновесие в охваченной их влиянием зоне. Тебе говорили, что речных ведьм видели только местные? Что до исхода только нам они гадали и лишь с нами общались? Скала – эпицентр аномальной зоны с десятикилометровым радиусом. Дальше влияние Седмицы не распространяется. Исключение для меченых, должников из первого списка. Им от речных ведьм не было дано скрыться и пощады ждать не приходилось. Ну да ладно, не напрягайся. Это все теории. Седмица так и останется в истории местом колдовским, гиблым, непознанным, человеку не подвластным. Она притягательна была своими тайнами и провиденьем. Боюсь только, что точку в легенде о Седмице ставить рано… Мне страшно интересно, к своему стыду, как туда столько народу при исходе затянуло. И как их вызволить, все ли вернутся?

Как и многие в посёлке я стала дни считать от исхода Седмицы. Прошло уже две недели. Я ждала Катю. Беспокоилась и плакала втихомолку. Но от Маринки ничего не скроешь! Ох и рассердилась же она!

– Незачем убиваться, тебе же сказали – вернулась и срочно уехала по делам!

И… буквально этим же вечером Катюша позвонила. Дико извинялась, что не давала знать о себе. Связь была плохой. Показалось, что она занята чем-то важным, связанным с Седмицей. Услышав ее голос, я воспряла духом – значит, она не сгинула на проклятой скале, и мои родные не вводили меня в заблуждение. А они срочно засобирались в Москву. Возникли проблемы в нотариальной фирме Олега, да и испорченные вещи муж уже давно хотел отвезти в профессиональные руки мастеров. Пришлось нанять грузовичок, чтобы отвезти Олежку и Марину на станцию. Я с удовольствием отпустила ее, надо же ребенку отдохнуть и развеяться. За мной приглядывать Марина попросила дочь Василия – Анну и Варюху-горюху. Свобода! В последнее время Маринка уж больно раскомандовалась. Наконец-то я хоть за калитку сама выйти смогла. Могилы у каменного креста, конечно, зарыли в первую очередь. И мраморную плиту сверху водрузили – тяжеленную! Я с Ритой стала прогуливаться вниз к реке. Скала треснула и сползла глубже в воду. Еще больше осколков острых каменных пиков пенили волны. Дед Матвей и сменная дружина обосновались на берегу в палатках. Никого из любопытных не подпускала табличка: «Осторожно – зона химического поражения!» Выбросы токсичных газов из подводных пустот, таков был официально признанный вердикт. Хотя и так вонь с реки была порой непереносимая! На берег продолжало выбрасывать рыб-гигантов. Некоторые выходили сами из воды на жестких плавниках – самолично довелось увидеть! Дернуло же остаться и посмотреть на такое! Не выдержала, спустилась к реке, когда услышала вопли и крики. Страшная морда пыталась дышать воздухом. Жуть! Глаза выпучены, кровью налиты. Из жабр текла вонючая слизь. Голова огромная, на сомью похожая, с длиннющими усами. Они как змеи по песку елозили. Пасть с сопением глотала воздух. Зубищи, как у акулы или крокодила, смертельно-страшнючие!

Четырехметровое тело, серое, осклизлое, с яркими желтыми точками и полосками по бокам, кончалось хвостом с плавником-якорем.

– Больше суток из них никто не прожил, – сказал кто-то в толпе. Женский голос, знакомый…

– Откуда знаешь? Их, живых если, военные на грузовиках увозят. Вон, видишь, бегут уже, – возразил местный мужчина.

– Эх, милок, любовь любые тайны открывает. Познакомилась я с одним: «Младший лейтенант, парень молодой….» – пропела Любка.

Вот же бестия! И тут успела!

А рыбища закатила глаза. Они подернулись белой пеленой. Огромное тело билось в судорогах.

Люди отбежали подальше. Меня под руку увлек Вольдемар Анатольевич:

– Даша, негоже здесь беременным гулять. Зрелище не из приятных, а под такой хвост попадешь, все кости переломает!

Да, рыба-гигант каталась по берегу у кромки воды, взрывая песок. Пыталась уйти обратно в воду? Не удалось, сдохла. И сразу же пошла неимоверная вонь. Она разлагалась, текла на глазах! Военные облили ее чем-то, подожгли. Вверх взметнулись черные хвосты дыма. Но перед этим, кажется, я что-то заметила. Шкура рыбищи, там где были желтые точки и полоски, затвердела, как панцирь. Я высказал свою мысль нотариусу. Вспомнила, желтые отметины светились в воде, так же как энергия речных ведьм. А на берегу они сами превращались в камень…

– Мария! – позвал нотариус и вверил меня в руки жены.

Меня начало изрядно мутить от нестерпимой трупной вони. Ведь даже когда я дома была, а ветер дул с реки, приходилось все окна закрывать. Повезло, рыбы-сторожа все приплывали к Седмице, в других местах они не появлялись. Мария увлекла меня наверх по склону домой. Вольдемар Анатольевич подошел к незнакомцу в военной форме. Что-то сказал. Тот что-то спросил. Я разобрала только ответ военного, похоже, командира.

– Видимо, ведьмы ваши искусственно поддерживали в них жизнь, пока они им были нужны. Какой-то древний гибрид. Трудно поверить, что этим ископаемым в среднем по две тысячи лет. Что тут говорить, жаль, их хозяйки съехали! Интересно бы хоть одну речную ведьму словить.

У Вольдемара Анатольевича стало угрюмое выражение лица. А мне подумалось, человек не понимает: значит, речные ведьмы еще старше! Нашел с кем тягаться! Седмица… Про неё продолжали рассказывать всякую чертовщину. Трещины, из которых ведьмы вылезли, оказались словно кислотой протравлены. Камень рассыпался и выдувался ветром изнутри. Образовались воронки, узкой частью уходящие в скалу. Смельчаки, те, что туда пытались пролезть, слышали голоса, человеческие! Вдруг это пропавшие, замурованные в скале?! И еще одно открытие невзначай озвучил дед Матвей:

– Эт-само, Чертов гребень в аккурат, как Седмица. Я, эт-само, его облазил. Также он, эт-само, как от взрыва повредился, в реку съехал. Воронки, эт-само, проеденные, ушами вглубь уходят. Я чего там осел. Эт-само, матушка– главная речная веда место это родным почитала. Родичи ее в свое время Чертов гребень покинули. Она, эт-само, с сестрицами отстала из-за купчих Воробьевых.

По дороге домой Мария сказала мне:

– Вольди мой это услышал, да как заорет на деда: «Эт-само, дурень, а что ты раньше молчал?!» А тот, Даш, представляешь: «Матушка сказывать не велела».

А еще спросила:

– Твои надолго в Москву?

– Пока не знаю. Какие-то проблемы с фирмой.

– Небось финансовые, то-то твой благоверный столько твоего добра повез продавать. Кстати, ты Маринку осаживать начинай. Больно она хозяйкой у тебя утвердилась!

– Ну что вы, муж вещи на реставрацию повез. Они любят меня, заботятся. И Марина…

– Да, да! Ревностная забота, да пристальный присмотр и за тобой, и за мужем твоим. Шустрая девочка! И отношения с Олегом у них не братские.

Мария попрощалась со мной у калитки. А я еще с полчаса просидела на собственном крыльце. Разговор с женой нотариуса оставил неприятный осадок. Увидев Василия, я обрадовалась. Он копался на грядках. Решила помочь ему полоть сорняки.

– Что вы, что вы, барышня, нельзя! Не велено вас работой утруждать! Мариночка строго наказала!

Почему-то сразу рассердившись, я вспылила:

– А что же мне в собственном доме велено?!

Василий совсем сгорбился, спрятал глаза в землю.

– Дарья Андреевна, вот лукошко, ягоды бы надо к обеду собрать.

Стало жалко старика, ну чего я на него взъелась? Ведь видела, в последнее время Маринка его в слугу превратила. Он не роптал из благодарности за спасение внучки. Да и меня усердный ребенок начал изрядно напрягать своей излишней заботой!

– Нет, нет! Эти ягоды не кушайте! Они негодящие… – Я вздрогнула от резкого окрика Василия.

Огромная красная клубника так и манила…

– Почему? Здесь даже наклоняться не надо.

Маринка устроила новые грядки, поднятые на уровень пояса. «Обрабатывать удобно, и корни не гниют от излишней влаги. Движение рычага – и грядки надежно закрываются навесом от холода», – с гордостью говорила она о своем нововведении.

– Да, как же это сказать-то…, – Василий выглядел абсолютно растерянным, даже мотыгу выронил. Как правду сказать?

– Как есть! – не выдержала я.

– Во всех грядках, которые Мариночка сделала… – садовник мялся, не смея открыть видимо что-то плохое, но под моим пристальным взглядом продолжил: – Земля там кладбищенская. Жирная, конечно, плодородная, но с самих могил срыта. Мне приятель мой, сторож тамошний, доподлинно рассказал. Мариночка с вашим уважаемым мужем на старое кладбище частенько хаживали. Над усопшими глумились, уверен, из-за непонятия, не со зла…

Теперь у меня лукошко чуть не выпало из рук.

– Дарьюшка! – взмолился дед. – Благодетелям моим не сказывайте, что сболтнул сейчас. Но сами с Мариночкиных грядок ничего не кушайте. Я человек верующий, считаю, негоже так…

– Отец, Дымок вернулся! – к нам быстрой легкой походкой приближалась дочь Василия – Анна.

Она нежно прижимала к себе большущего кота. Дымок был заслуженно общим любимцем. Серый пушоня, ласковый-ласковый! Хвост, как подвижный столб дыма, всегда приветственно вверх и подрагивает от усердия вам понравиться. Коленочно-диванный и одновременно отменный охотник на мышей и крыс. Наш красавец и гуляка почему-то не приглянулся пришлой кошачьей особе. Той черной злой пантере, которую я видела на оконном карнизе. Она стала задирать Дымка. Появлялась ночью и поджидала беднягу. Ее прозвали неуловимым черным призраком. Было в этой характерной кошке что-то злобно-мистическое. Вначале Дымок стал бояться выходить ночью на улицу, а потом, вот уже как с неделю, пропал.

– Где ж ты его нашла?! – запричитал Василий.

Он сгреб кошаню на руки и прижал к груди, как собственного ребенка. Дед плакал, и из глаз кота тоже текли слезы. Страшный, еще не заживший шрам тянулся от уха через всю его бедную усатую мордочку.

– В канаве прятался, в конце улицы. Как меня сегодня направило к бабке Матрене?! Как сердце чувствовало! Он меня увидел, сам побежал ко мне, дружок наш! За душу забрало, как мяукал жалобно!

– Верно та черная стерва его задрала! – взвился Василий и на меня с упреком, – не ваша ли кошка? Как вы приехали, и она появилась. Ваши в Москву подались, и она пропала. Я уж выглядывал за Дымком, точно знаю.

Мои искренние заверения об отсутствии какой-либо живности в привезенном багаже несколько успокоили деда. Он и Анна отправились к ветеринару с пострадавшим кошачьим детищем. Остаток дня я провела в своей комнате, сославшись на слабость. Мне просто никого не хотелось видеть. Олежка в Москве, я здесь и скучаю по нему, а Катя еще не вернулась. Мне так надо было бы поговорить с ней! Смутное чувство беспокойства появилось на моем счастливом горизонте. Мне так не хватало сейчас спокойствия и уверенности сестры!

Катя… Речная ведьма сказала, что мы связаны друг с другом. Засыпая, я думала, где же сейчас Катя. И она приснилась. Сон был такой необыкновенно яркий, реальный! Я увидела девочку лет семи. По фотографиям в доме, наверняка Катюша. С ней в автобусе ехала пожилая женщина.

– Ну что, стишок выучила?

Девочка нахмурилась и молчала.

– Катенька, это не я, а родители тебя бросили. Горюшко мое, других родственников не сыскали. Люди помогали, тщетно. Кукушка твоя на месяц просила приютить, а уже полгода прошло. Я ж тебе даже не бабка, а прабабка. Старая-престарая. Больная, немощная, от меня дохтора отказались. Поздно операцию делать.

– Так я помогать буду. Все, что нужно! Я сильная!

– Неспокой моей душеньке, горе ты мое! Не могу допустить, чтобы ты меня мертвую будить пыталась. Чувствую, миленькая, умру скоро. Почти каждую ночь во сне моя тетка покойная мне кровать стелет.

Они уже подходили к двойному мощному забору. За ним длинное здание, то ли школа, то ли детский сад.

– Я Христа ради упросила, чтобы тебе разрешили выступить на утреннике. Директора детдома, да и мать ее я когда-то, давным-давно из начальных классов выпускала. – Женщина заплакала. – Там родители будут, те, что деток хотят себе забрать. Это твой шанс, понимаешь?

– Баба Женя, не плачь. Пойдем лучше домой, ёлку нарядим. Мама может на праздник приехать. Вот обрадуется! Я подарок ей сделала.

– Не приедет она! Я писала ей, к совести взывала. Что умираю, написала. Отказное пришло на тебя, для усыновления. И об отце непутевом из розыска: «Место нахождения не установлено». Не хотела говорить, так ты вынудила!

Девочка остановилась как вкопанная. Постояла. Сняла варежку. Взяла снежок и сжала. Молча смотрела, как из ладони потекла вода.

– Ой, Катюша, Христа ради прости, милая! Скажи что-нибудь! Отругай меня, поплачь!!

Катенька…

Но она не плакала.

– Не осилила… за ночь. Если бы не вечером, а заранее сказала, тогда…

– Что, родненькая?

– Стишок из книжки, что ты дала.

– Так это ж твоя сказка любимая, про Руслана и Людмилу, – заканючила женщина, растирая слезы.

– Картинки. Я читать почти совсем не умею. Только делала вид. Ты болела, тебе было не до меня. Ничего, выступлю. Что-нибудь придумаю. Выкручусь!

Но только переступив порог детдома, Катя поняла, что все действительно серьезно. Она пыталась поплакать. Не получилось. Не смогла.

– Ты вот что крепко-накрепко запомни, – прощаясь горячо шептала в Катькино ухо баба Женя. – Как войдешь в зал, оглядись. Наметь себе понравившуюся женщину. Выступай для неё, будто в зале больше никого нет. Женщины почти всегда дочку хотят, а мужчины – сына. Понравишься, мужа она уговорит. Запомни – счастья добиваться надо, и порой это упорство, смелость и тяжкий труд. А поймаешь счастье за хвост, ни за что не отпускай и в руки другим не давай!

Плачущая баба Женя ушла. Бедной Катюхе пришлось самой свое счастье искать. Но неожиданно на пути возникли силовые преграды. Видимо, кто-то из детдомовцев подслушал разговор взрослых – директора и бабушки. Групка, считающая себя старожилами заведения, поставила кордон на пути в зал с наряженной елкой. Детдомовцы были возмущены и решительно настроены против конкурентки, тем более «блатячки»! В зале звучала музыка. Все были заняты концертом. Пришлую схватили прямо на пороге светлого будущего.

Долговязый парень зажал рот. Остальные по-дружески, без лишнего шума поволокли в подсобку на этом же этаже.

– Побьем, спеленаем, запрем до ужина, – озвучила план заводила, девочка лет пятнадцати с мальчиковой стрижкой.

И вдруг меня кинуло в омут отчаяния. Боль раскаленным прутом тыкала в бока, плечи, по ногам… В собственном сне я вдруг стала Катей и чувствовала все происходящее, как наяву.

Дверь подпирал дебилковатый бугай с перекошенным слюнявым ртом. Такого отпихнуть будет непросто! Теряя силы, отбиваясь, поняла, надолго меня не хватит. На голове уже была какая-то пыльная тряпка. Злость! Злость ярая жаром пробила до макушки. Работая руками, ногами, головой, я на несколько секунд скинула с себя волчью детдомовскую стаю. Вспомнила, как недавно убегала от напавшей большущей дворовой собаки.

Представила, что сзади сопят и ругаются несколько таких собак. Собрала оставшиеся силы в комок и рванула! Удар головой в живот, и дебил на полу. Наступив на него, нога спружинила, как для старта. Вижу открытую дверь в зал, это последний шанс! Сквозь собственный топот и удары сердца в уши пробивается окрик:

– Да что за беспредел!

Слегка оглядываюсь на бегу. Крепкий мужчина в строгом костюме двигается за мной. Охранник! Сейчас остановит. Ему все равно, кто виноват! В прыжке влетаю в переполненный зал и чуть не сбиваю деда Мороза. Все смотрят на меня. А он басовито спрашивает:

– Девочка-снежинка, что с тобой случилось?!

Понятно… При ярком свете замечаю, что мое лучшее платье, голубое, с пришитыми из фольги снежинками, безобразно порвано в нескольких местах. Снежинки болтаются на нитках. Ничего, это пустячное. А вот белого банта жаль. Его баба Женя полчаса дрожащими руками накручивала. Да, шелковый бант в кладовке в драке сгинул. Коса растрепалась… В дверях появился тот мужчина-охранник. Надо было действовать! Срочно!!

– Да вот, дедушка Мороз, я на елку спешила. По дороге, о-хо-хо, как метель меня помотала! Страсть!!

И я изобразила, как могла, полет снежинки в сильных порывах ветра.

– Дедушка, можно я самостих-скоростих расскажу?

– Самостих, что…?

– Да, собственного сочинения. Щас на ходу придумаю!

Взрослые в зале и директор детдома замерли от неожиданности. Я стояла под лучами злобных взглядов со сцены. Там детдомовцы были построены в очередь для выступления. Быстро оглядела зал, как учила баба Женя. Вот она, симпатичная и с добрыми заинтересованными глазами. За ребенком пришла! Удобно сидит к краю прохода. И рядом пустой стул. Пристально смотрю в упор. Отреагировала! Немедля подбегаю к ней. Громко обращаю на себя ее внимание.

– Тетя…, – делаю небольшую паузу и утвердительно:

Новый год! –

и уже спокойней, стараясь четко выговаривать слова.

Он подарки принесет.

Засосулит крышу.

Заснеглит на елке

Каждую иголку, –

тетя только моргает на меня глазами. Да, надо конкретней.

Знаю тетя,

Без меня

Жизнь твоя будет скучна, –

а положительной реакции все нет! Начинаю нервничать. Нужно сказать, что со мной не будет хлопот, что я все могу.

Ты возьми меня с собой,

Как подарок дорогой!

Я и суп тебе сварю.

В чашку крепкого налью.

Я и в доме приберу.

А за куклу потанцую!

А за денежку спою!

Наверное про деньги не надо было… Тетя смотрит мимо, на… охранника за моей спиной. Побледнела, не улыбается… Все! Я провалила свой шанс на счастье. Конечно: растрепанная, комки пыли в волосах, платье порвано, неряхой выгляжу.

Самостих не то, что красивый стих из книжки. Вдруг вспомнилось с какой надеждой и радостью для своей мамы новогодний подарок делала. Он у бабы Жени в доме остался. Запали ее слова про отказное письмо. Последний звонок мамы: «Нашла мужчину своей мечты! Счастлива, как никогда!» Вот только он против детей – обуза. Про дочь, то есть про меня, говорить нельзя, вдруг все сорвется. И в однокомнатной квартирке детскую не сделаешь. «Люблю, целую, когда будет возможность – денег вышлю». – вот и все! Почувствовала, что плачу. Подумала, нельзя! Нельзя плакать… Рева-корова! «Из-за тебя папа не выдержал, ушел. Ты маленькая по ночам напролет плакала. Спать не давала. У него работа опасная. Приходилось в гарнизоне оставаться и отсыпаться». – как-то упрекнула мама, когда я ревела, разбив коленку. Запомнилось! А со сцены ехидно-мерзко из конца очереди на меня пялились те, кто избивал в подсобке. Если сейчас не возьмут, зажиться здесь не удастся. Слезы высохли. Я схватила тетину руку. Зажмурив глаза, истошно закричала:

– Мама! Мне без тебя здесь не выжить. Ты, Христа ради, хоть на недельку к себе возьми. Не понравлюсь, обратно сдашь! Я хоть подготовиться смогу, а то видишь, что со мной в первый же день старшие сделали?!

– Как зовут, боец? – неожиданно ласково спросил меня охранник.

– Катя, Катюша…

– Здорово ты семерых отметелила. Я видел, что на тебя напали. Помочь не успел. Оперативно, сама справилась! И имя хорошее, звучит по-армейски. Наташ, ты как? Приглянулась дочка?

Тетя кивнула. Теперь она плакала. Усыновление прошло без лишней волокиты. Мужчина оказался не охранником, конечно, а богатым спонсором этого детского дома. Я боялась и никак не хотела отпускать руку моей новой мамы, когда мы спустились в гардеробную одеваться. Мама Наташа поняла и нежно меня обняла.

– Ты теперь наша дочь. А своих мы не бросаем, – чтобы подбодрить, твердо сказал папа Сережа.

Ревность больно уколола в сердце: «Мы своих не бросаем», но почему они бросили меня? Почему заставили прожить в детдоме свое детство? Горькое чувство выбило из сна, из сознания Кати.

Просыпаясь, где-то рядом я услышала ее зовущий голос:

– Даша… Даша, где ты?!

10. Зеркальная семерка

Села на постели. С тоскливым щемящим чувством посмотрела на пустую половину кровати, непримятую подушку. Как же я скучаю по Олегу! Через занавеску ярко светило солнце. С улицы уже явственно доносился крик Риты: «Даша, соня! Где ты? Мы приехали!» Вспомнила, что накануне договорились в лес сходить. Там озеро на месте бывшего карьера. Говорят, местность очень красивая, а я еще там ни разу не была. Накинула халат. Спустилась к крыльцу. Пригласила Риту зайти в дом. Спросила её:

– Может, чай поставить?

– Даша, харчи мы с собой взяли. Быстро собирайся, а то мой Ванька в машине один без присмотра.

– Рит, боюсь…

– Что в лесу ёжики затопчут? – хохотнула подруга. – А, поняла, долго тебе ходить не придется. По лесной дороге прямиком к озеру подъедем. Посидим, искупаешься, пожуем и домой доставим. Считай у тебя первый увал от Маринки.

Увидев парня Риты, мне стало ясно, почему она о нем беспокоится. Очень симпатичный, худоват, но ладный. Меня промасштабировал сразу с ног до головы. Хотя знает, что замужем и беременна. Такого нельзя без пригляда оставлять! И кого-то он мне напомнил. Семена? Моего мужа в видениях у Седмицы? В машине, на козырьке от солнца была пришпилена маленькая фотография.

– Семен?! – кажется я выкрикнула это вслух.

Иван дернулся, притормозил, срулил к обочине.

– Чего?! – спросил он, повернувшись ко мне.

– На фотографии.

– А-а-а-а, да. Откуда знаешь? Он мой старший брат. Пропал по глупости на Седмице два года назад. Тебя ж здесь тогда не было!

– Привиделся в день исхода…

– Не врешь? – Я помотала головой. – Матери он почти каждый день снится. Живой! Говорит, живет Семка в Седмице. Уходить сам не хочет. Ждет, когда к нему жена вернется. Да только невеста его давно в другой город уехала.

– Даша, а что тебе привиделось, расскажи, – попросила Рита.

Я вкратце поведала, а она:

– Наверняка в этом что-то есть… Говоришь, раньше Семена не видела? Неужто ведьмы речные заранее тебе место в своем логове подготовили? Знамо дело, любили они судьбами людскими распоряжаться! Жаль, Катя еще не вернулась. Она у нас по ним знаток. Дед Матвей ее сторожит. Настроен решительно: пока не вытащит – не уйдет. Сказал, так и заживу у Седмицы.

Теперь удивилась я:

– Так Катя в отъезде, вроде бы. И нотариус в курсе.

– Как так?! – всплеснула руками Рита. – Это что тебе, бесеныш сказала? Ой, извини, так Маринку Мария, жена дяди Вольди окрестила. А ведь в точку! Помнишь, мы помогали прибираться в доме после ведьминого погрома? Маринка нами, как слугами, помыкала. Пришли то по-доброму, а никакой благодарности! Отдавала указания, подгоняла, носом тыкала, где грязь пропустили. Думаю, даже присматривала, чтобы ничего не украли.

Представляешь? Сама же бегала из комнаты в комнату, так шустро, что не уследишь. При ней в гостиной горка упала. Она истошно кричала:

«Призрак! Призрак!» Мы вбежали. Олег ее обнимал, успокаивал. Мария оглядела погром и заметила: «Призрак, что, с топором напал?» Маринку всю передернуло. А когда Мария подняла посудные черепки и удивилась, что это не коллекционный сервиз, а посуда с кухни, девчонка накричала на неё. Выгонять из дома стала. Да та из казачек, характер! Подошла к Маринке вплотную и твердым голосом: «Ты на меня, бесеныш, не кричи. Как кошара злобная глазищами желтыми не сверли. И так ясно, нечисто тут у вас. А как я об этом хозяйке скажу? То-то. А к тебе, бесеныш, я больше не приду, сама управляйся. Сдается мне, что ты тоже меченая, хоть не из деревни нашей».

Я задумалась: почему, когда сейчас мои в отъезде, особенно про Маринку я слышу все больше странных, неприятных вещей? Но Катя звонила, мне не показалось?! Об этом я поделилась с Риткой:

– Связь была плохая – да, но я узнала Катин голос…

– Даш, может, это все еще ведьмины проделки? После исхода здесь чертовни не убавляется! Да, с тобой дед Матвей поговорить хотел. Может, сейчас спустимся?

Иван, пока мы разговаривали с Ритой, нервно рылся в бардачке. Возможно он случайно нажал на пуск автомагнитолы, и опять зазвучала Риткина песня – баллада о горестной любви.

– Ой, выключи, Ванька! Эту дрянь выкинуть надо! Знаешь, Даш, я только и слушаю эту запись последнее время. Она завораживает, вредная она. Мне ее Кетлихова дочь подарила. На днюху, за 21 день до твоего приезда на Седмицу-вещунью. Ой, кстати, ты же не знаешь, наверное, Кетлиху речные ведьмы частенько в транс вгоняли, духами в ее сознание проникали. В ее облике бедокурили. Прикинь, ночь на дворе, и вдруг на всю улицу дикие завывания. Стоит Кетлиха у чьих-нибудь ворот, как безумная. Глазищи выпучены, желтым фосфоресцируют, как у волчицы, рот оскален. Орет утробным голосом: «Отдайте кольцо, вещенное на Федора, иначе у его сына Николая не мальчик родится, а девочка. Прервется род… У-у-у-у-хру-у-у-у-у». Понятное дело, услышать то ее услышали должники – воры ведьминого добра. Пришипились. Делают вид, что нет никого. Постоит, постоит Кетлиха, да как взвоет! Аж переворачивает ее. Потом бурчит что-то, вроде как на чужом языке. За ночь так несколько дворов обойдет. С мечеными вообще до устрашки доходило! Она конкретно озвучивала список, что нужно вернуть и что будет, если те этого не сделают. Потом угрозы оборачивались реальными бедами, несчастьями для этих людей. Кто под машину попадает или под поезд. Кто-то по пьянке в ванне тонет. Вон, Громов-старший крышу чинил, сорвался и на ящик с инструментами попал. На пилу. Вошла! Насмерть! Кетлиху в полицию частенько приводили. А что тут можно сделать? То ведьмы речные угрозу исполнили. И не своими, и не чужими «руками», а силой несчастного случая! Кетлихи все – семья меченых, как Воробьевы. Знаешь, что мне моя бабушка Матрена говорила: «Кетлихи – голос и глаза для ведьм. Нечисть эта знамо немая и слепая. Они в телах бродят. Уж хорошо, что человечьими руками ничего сделать не могут. В той позорной семье Кетлиховой их тела они как вещи на себя надевают. Подслушивают, подглядывают, сети для нас, как для мух, плетут. Не водись с ними и Катькой Воробьевой! Не смей шляться к ним. Их воробьевские души как поленья в топку пойдут. Сгорают души, силу их ведьмы, как дым, в себя вдыхают. Не смей на Седмице гадать! С нечистью свяжешься, добром не кончится!» Вот так.

– Рит, у вас Кетлиха получается судебный пристав? Но почему, если все так жутко, люди долги ведьмам не возвращают?

– Судебный пристав, ха, в точку. Должники, особенно меченые, и рады от напасти отделаться, да не все так просто. Большинство стыренных вещей не вернуть. Они проданы либо делись куда. Долги отцов, а то и дедов. А другое – золото, серебро, драгоценности не замена для ведьм. Брать они, конечно, забирают. За дары не так мучают, но… Опять, в основном ночами, Кетлиха выкрикивает недоимки. А все потому, что на них людская судьба загадана. «Ведьмы в кружева своих пророчеств их вплетают» – так дядя Сережа говорил. Только он и еще предок его, купец Воробьев, особое влияние на речных вед имели. Боялись ведьмы или уважали их, кто знает.

Правильно говорят, пожалеешь, если не попробуешь и пожалеешь, услышав такое. Я упросила проиграть запись еще раз. Автомагнитола сразу заорала на полной громкости. Было и про цепь, и про янтарное сердце. Взгрустнулось, и я решила снять подарок Олега. Не получилось! Замок очень тугой. С ошарашенным видом на меня и на янтарный кулон смотрела побелевшая перепуганная Рита.

– Даш, последних двух куплетов не было! «Дух перемены вдохни и оглянись. Он рядом. Прими и смирись». – Заключительный припев изменился и звучит как завершение истории. Все обретает новый смысл. Неужели зловещее предсказание про тебя: «Порвана цепь, семеркой легла и янтарное пламя выбило душу…» «Про сестру – зеркальную, что цепь потянет и жизнь тебе вернет…» – получается, это про Катю?!

Значит, вас давно избрали речные ведьмы свои огрехи исправлять, и не случайно судьба свела вместе. За день до смерти тетя Наталья говорила Кате про двойную перевернутую семерку. Так у нас еще день Седмицы-Молчуньи называли. Катя рассказывала, ох не знаю… Если попробовать перевести старинную песню-легенду, получается, что у речных ведьм четырнадцать жизней и смертей в семи мирах и двадцати одном исходе. Дядя Сережа со стариком Кулаковым, бывшим директором краеведческого музея, нашли упоминания об этом. Когда здесь появились первые поселения людей, началось поклонение речным духам. С ними общались женщины-веды. Был целый ритуал с подношениями металлических предметов: отлитых дисков из бронзы, меди, железа и украшений. Главная жрица-веда надевала костюм с узорами из семи двойных перевернутых символов, по форме песочных часов. Только вместо песка по семи лучам у каждого символа скользили непонятные витиеватые знаки, похожие на чужую письменность. Кулаков думал, что лучи это семь измерений. А семь перевернутых знаков – семь жизненных исходов речных духов. Возможно, речные веды были особой формы жизни. Здесь на Седмице они отобразили зеркально свой мир в нашу среду обитания, чтобы выжить в наших условиях. На Седмице в день Молчуньи наш мир и ими созданный разделяет лишь тонкая грань. Грань эта, как мощная энергия, может соединить живых и души умерших людей. Соединить реально, как порванную цепь. Эту связь дано почувствовать немногим, избранным. Тетя Наталья считала, что это Катина судьба. Наказание? Расплата за долги? Или уникальная возможность и прощение? Я так понимаю, речные ведьмы могли наделить человека особой способностью находиться на грани между жизнью и смертью. Это я не о коме, а о связи двух миров и о том, что человек может изменить свою судьбу. Абсолютно кардинально, вне зависимости от складывающихся обстоятельств.

– Нетушки, хватит, девчата. Как же я устал от вашей болтовни, – взвился Иван.

Он не встревал в наш разговор и усиленно, молча делал вид, что прибирается в салоне.

– У меня пропало желание вас на озеро везти. И вообще, я есть хочу. Рита, имей в виду! Галька отменный борщ варит. Утром проезжали, из летней кухни такой дух вкуснячий шел!

Ритка было уже хотела ревниво напуститься на своего парня. Но… В уснувших динамиках, несмотря на то, что запись давно кончилась, раздались бульканье и всплески. Они странным образом наложились на крики воронья. Испуганные птицы стаей летели от Седмицы. Садились на дуб, каменный крест.

– Вор-р-рон пр-р-р-ред-вест-ник смер-р-р-р-ти. Двадцать пер-р-р-р-вый день. Кр-р-р-ре-ст, кр-р-р-ре-ст…, – картавые угрозы повторялись вновь и вновь.

Иван буквально выдрал диск из автопроигрывателя. Вышел из машины и запульнул его в неизвестном направлении. Наорал на нас:

– Речные ведьмы! Весь сказ! А вы уши по их шептанию парусами настроили. Нечего в эту дрянь вникать! И дураку понятно, что они продолжают над людьми глумиться.

В общем, на озеро мы не поехали, а пообедали на берегу у реки, в палатке деда Матвея.

– Дашенька, эт-само, что сказать хочу, – смакуя, уплетая домашнюю стряпню, осоловело поведал он. – Тень вторая Седмицы, эт-само, теперь все время на воде лежит. Как солнце встает, эт-само, и темень от креста растет к воде, там в аккурат и накладывается на тень от самой разбитой скалы. Появляется, эт-само, как в Молчунью прорубь в духовы чертоги. Доселе такого не было! Крест-то в воде, эт-само, никогда не купался. Родственники каждый день сторожат, зовут пропавших, эт-само. Как прорубь Седмицы резиной черной подернется, глянь, тащат из него своего иль чужого. Дашенька! Сходите с нами, Катю покликайте. Глядишь, эт-само, на ваш голос она дорогу найдет!

На следующее утро, в указанный Матвеем час, мы в том же составе пришли на берег к Седмице. Я и Рита зашли в воду, неглубоко, конечно. Страшновато было! Общее настроение накладывало отпечаток на натянутые нервы. Ваня на песке за нами маялся. Дед Матвей настороже, как бывалый на подхвате, для верности. Рассвет был красный, ветреный. От воды тиной и холодом веяло. Я уже подумала, нечего было в воду заходить. Ногам знобко… Рядом еще люди, знакомые и нет, по грудь в воде замерли. Лица серьезные, печальные, словно на похоронах. Мы все ждали, когда тень от креста вырастет до кромки воды. Солнце яркое тревожное медленно лезло вверх по розовым облакам, как по лестнице.

– Смотри, Даш! – Риткин палец дрожал. «Темень», как точно сказал дед Матвей, тяжело ползла по спуску к реке. От каменного креста – узкая, как пика, дальше расширялась, наливаясь чернотой. И вот уже располнела, заняла всю дорожку, поглотила и кусты по обеим сторонам. Черная огромная стрелка ползла, указывая на чертоги речных ведьм. Казалось, что трава пригибается от ее тяжести. Вот-вот слышится, под ней хрустит, шуршит песок. Плещется речная вода, рябь по глади пошла. Лодкой громадной поплыла тень, как нечто живое. Прямо на нас, к нашим ногам!

– Глянь, Ванька в сторону отскочил…, -удивилась Ритка. – Ох, герой-воробей!

– Не ругайсь, барышни. Эт-само, щас начнется! Я обернулась на Седмицу и обомлела. Если раньше это была уродливая голова, то сейчас скала стала похожа на мертвый череп. Черные овальные глазницы, между ними каменный выступ – крючковатый опущенный нос. Отвалившийся кусок – челюсть, с острыми каменными пиками хищных зубов. Он – череп – смотрел на нас. Казалось, скала слегка качается в лижущих ее пенных волнах. От неё в нашу сторону на воде стала расти мятущаяся тень. Клином потянулся иссиня-черный язык. Он плыл, как нечто объемное, материальное.

– Ох-ре-неть! – взвизгнула Ритка.

Но она не на Седмицу таращилась – я проследила за ее сигнальным взглядом. Солнце поднялось выше. Его лучи отрезали крючковатую руку – тень от каменного креста на вершине обрыва. И не тень, а Нечто! Страсть длиннющая, оторвалась и упала, словно статуя с опоры. Медленно покатилась вниз, наматываясь клубком. Огромная! Рвано-развевающаяся!!

– Вишь ты! Солнышко пнуло смерть могильную!! – охнул кто-то рядом.

Подпрыгивая, касаясь земли, «темень» уплотнялась. Ее черное тело с рваными крыльями перелетело через наши головы. Даже дед Матвей опасливо пригнулся. Соединившись в воде с трепещущей от нетерпения тенью Седмицы, огромный сгусток ухнул и расплющился. Пронесся низкий раскатистый гул. Он растекся листом дверной брони. Задело ли это кого-то невидимого, или разбудило… Голосом завыло, завизжало электропилой по металлу:

– Се-се-т-ми-ц-ца-а-а-а!!!

В этом месте речная гладь уснула, затвердела, как черный лед, заиграла стальными искрами.

– Не бойсь, не зевай! – стараясь перекричать болезненный ультразвуковой шум, дед Матвей дал отмашку.

Сам занял нужное место. К нему подтянулись другие. Шум смолк, но в моей голове, казалось, перетекает, булькает вода.

– Прорубь, эт-само, в чертоги… – заполнил тишину своим голосом дед.

«Похоже», – успела подумать я. Среди спокойного течения реки резко выделялся своей непрозрачной чернотой этот участок в форме огромной двери.

– Эй! Эт-само, особливо бабы! – Дед, как дирижёр, взмахнул руками и сам закричал, – Катя!!

– Катя! – с секундной заминкой завопили и мы с Ритой.

– Семен! Шельмец, выходи, мать пожалей! – рядом дребезжаще от волнения звал Иван.

Над рекой поплыли и другие имена. С болью в сердце люди выкрикивали своих близких, пропавших на Седмице. Это было не три и не пять человек… Ведьмина «прорубь» задергалась, затрепетала. Вода вокруг неё стала густеть, запарила кисло-пряным запахом. И вот я стою в чем-то вязком, жутко противном! Речная вода? Ах, вот ведь – ведьмино варенье! Пропало ощущение опоры дна под ногами. И невозможно оторвать взгляд! Гипнотические переливы внутри «проруби» складывались в узоры на ее аномальной поверхности. «А что, если это схемы-файлы переделанных человеческих судеб? Банк данных…» – Дикая мысль! Блики лазерно вспыхнули. Голова пошла кругом. Кажется, я лечу с высоты вниз, прямо в ведьмину дверь. В ушах, как эхо, звенит женский крик: «Ксюша!»

«Галина!» – перебивает мужской. Видимо, имена подошли к «файлам» на выход… Кто-то железной хваткой сгреб мой мокрый подол. На нем подтянулись, чуть не оторвав его, две незнакомые девицы разного возраста. Вынырнули, как растрепанные русалки! Одна из них грязно материлась и больно пихала меня, стараясь выбраться. Кажется, я потеряла равновесие…

Кажется, я действительно падаю в воду! Прямо в ведьмину прорубь…

– Катя! – кричу я.

А может быть, это Ритин голос? Ах! Какая холодная вода! Обжигает морозом. Я копошусь с ледяным хрустом в этом непонятном пространстве. Тону! Секунды погружения… Чувствую ли страх? Нет. Нелепость! Это не со мной! Холодная вода спеленала. Обездвижила. Сразу! Сном вечного покоя закрывает глаза. Темная вода тяжелым люком скрыла от солнца. А-ах, холодно!! И я одна в ведьмином колодце. Одна! Слезы отчаянья смыты. Последний воздух. Его не задержать в груди. Пузыри, беспечно танцуя, поднимаются вверх. Смерть тянет вниз. Ужас!! Перед глазами красная взвесь. Х-х-холодно!! Чеканный молот сердца в ушах. Холод током пробивает тело. Легкие – шарики на стеклянных осколках. Олежа!! Далеко… Олежа… Засыпаю… Уплываю в беспамятство…

Шлепанье волн. Очнулась на берегу. Одна. Кто же вытащил меня из воды? Никого нет. Лежу на шершавой гальке. Но у Седмицы – песок! Где я?! Ничего не видно. Густым тополиным пухом кружит туман. Сухой… Бархатный… Странный, совсем не мокрый. Он тальком стекает по коже. Всклоченным мехом ложится на плечи и волосы. Что это? Рядом тихо зашуршали шаги. Чьи они?! Замирают, останавливаясь. Подкрадываются в непроглядном тумане…

– Даша! – выстрелом резкий окрик. – Дай помогу, вставай.

– Катя?!

– Дашенька, сестренка, давай обнимемся! Вначале решила, показалось, что ты зовешь. Я здесь нескольких граждан к выходу выводила. Какая ж ты мерзлая! Ничего, сейчас под наше солнышко встанешь. Оно особенное, вмиг согреет и простуды не будет.

– Катюша, я так рада! Вот вызволять тебя пришла. Только меня по дури пихнули в ведьмину прорубь!

– Дашенька, ты беременна еще или…?

– Катька, к чему такой дурной вопрос. Ребеночек правильно меня, дуру, пинает. Все! Пошли домой!

– Не спеши… Я уже давно маюсь, тебя встречать выхожу. Значит, сейчас время пришло, как предсказано. Исхода у тебя теперь два, но ни один ничего хорошего не…, – Катя запнулась.

Что за наваждение? Я смотрела и еле узнавала ее. При неярком зеленоватом свете в клочках тумана она выглядела безжизненно бледно. Чувствовалось, что нервничала. Была расстроена. Из-за чего?

– Я умерла? – Мой голос из-за нервов прозвучал так тихо, что Кате пришлось переспросить.

– Ой, нет, нет, что ты! Пойдем, мы – папа Сережа, мама Наташа, твоя мама и твой Семен все тебе расскажем. В той версии, как нам кажется…

– Конечно. Семена, брата Ивана, с собой возьмем и решительно домой! По нему его мать убивается.

– Дашенька, есть вероятность, что ты захочешь остаться здесь. И все не так просто… Проход откроется теперь на закате. Если повезет…

– Если повезет?!

– Да, если закат будет…

Как тут не вздрогнуть от Катиных слов – вздрогнула, и мурашки побежали по спине. Эти слова были окутаны таким же странным туманом, как и тот, что сейчас лип, без спроса бархатно терся и пытался облапать лицо.

– Даша, пошли. Тебе вредно здесь долго находиться.

Ну, что ж… Интуитивно я было пошла от Седмицы наверх. Если речные ведьмы спроецировали наш мир, то там коттеджный посёлок. Или его подобие. Что я в их логове, сомнений не было.

– Даша, не ходи туда! Там только туман, и больше ничего нет! – В голосе Кати послышались истеричные ноты.

Как это не похоже на неё! С нервным ознобом она резко схватила мою руку.

– Те, что попадали сюда в первый раз, могли долго плутать в белесом обманщике. Туман не простой, каверзный. В нем появляются миражи, то, что человек или душа умершего хотели бы увидеть. Это наказание, придуманное речными духами.

Поизведут, помучают и только потом правильную дорогу укажут.

– Куда? – в замешательстве спросила я.

– Увидишь, сама решишь! Мою руку не отпускай. И… иди, слушая плеск воды. Он должен отчетливо звучать для тебя. Не отвлекайся!

Потеряешь звук, дерни меня. Я сильнее по дну шлепать буду. Иначе можно сгинуть здесь, пропасть лет на сто. Даже если тебя крепко держать, ты просто исчезнешь.

Любому станет не по себе в столь скользкой ситуации. Не скрою, испугалась! Можно ли доверять Кате? А вдруг она здесь сошла с ума, или кто-то в ее личине меня дурачит? Но Катя уже тащила меня в воду. Мы погружались все глубже, но, по-прежнему ничего не видя из-за тумана; я поняла, что это не вода… Завязнуть можно. Ноги буксовали в мокром жидком песке. Взвесь тугая, слегка мерцающая желто-зеленым светом, пахнущая озоном и каким-то металлом. Вспомнила запах из ведьминой проруби в нашем мире. Он показался мне кисло-пряным, да, окись металла и озон. Жизненная среда речных духов совсем не походила на нашу! И я последовала совету Кати – по-серьезному настроилась на плещущие звуки и бултыхания. Сестра специально сильно загребала ногами, помогала мне «не пропасть». Сколько так шли вслепую в тумане, не знаю. Хорошо, что дно было гладким, как асфальтированная дорога. И вдруг мы наткнулись на препятствие… Остановились.

– А-а-а… – ца… – ц-ми-т-се-се, – неожиданно, с надрывом завопила Катя, с расстановкой и дурным голосом. Делая паузу между звуками, она по два раза топала ногами в воде-песке. А на «се-се» завизжала электродрелью, как речная ведьма!

И тут мне уверенно показалось, что именно ее голос мы слышали у Седмицы с дедом Матвеем и нашей спасательной бригадой. Только к нам оно перевернулось наоборот отрекошеченным эхом – «Седмица», безусловно, если не растягивать ее по звукам. Испугавшись похолодевшей сестринской руки, я подумала – ведьма! Дернулась встрепанной курицей, но железная хватка не отпускала.

– Сейчас побежим… Быстро! – прошипела Катя, наклонившись ко мне. Сама она струной напряглась, как на старте.

– Се… – ответно-гулко завыло рядом.

Мы побежали на звук.

– Се… – т… – ударило, набирая громкость.

– Надо успеть по звуковому туннелю, – выдыхала в движении Катя.

– Ми… – ц… – ца… – а-а-а-а-а, – окутало нас ушераздирающими визжащими нотами.

С последним «а-а» мы вынырнули в блаженную тишину. На незнакомую, но очень живописную лесную поляну. Над головой голубое небо, солнце и облака. Слышен был ветер и шелест листвы.

– Даш, ты как? Прости если быстро. Надо было вовремя проскочить в ведьмину «гостиную».

– Ага, а то застряли бы на сто лет? Надеюсь, сейчас бежать не надо? Дай дух перевести.

– Даша, если бы не успели – жизни бы лишились. От нас души одни и остались бы. И здесь времени практически нет. Раньше оно текло по циклам, кратным семи и двадцати одному дню по-нашему. Сейчас после исхода речных духов все хаотично. Кстати, в этом виноват твой Олег. Герой, конечно, молодец, но в воду Черду надо было бросать! В воду!! А он ее на Седмицу запульнул. Черда открыла восьмое измерение, схлопнув более половины исходов для своего тела. Вынужденно! Равновесие нарушилось. Здесь они практически экстремально бросили все, объявив людям «вольную».

– То есть обрубили, послали «на» и концы в воду, – весело, но с оттенком нервозности сказал молодой высокий симпатичный парень. Семен?

– По-быстрому пошли к дому. Обсудить ситуацию надо. Папа Сережа готовит общий сбор, – поторопила Катя.

Двухэтажный дом, бревенчатый с высокой крышей, ветряками, резными наличниками на окнах, нарядным крыльцом стоял в лесу. Небольшая речка бежала в каменистых берегах среди полевых цветов и высокой травы. Большое колесо посередине, чмокая, загребало воду. Оно не вращало жернова мельницы, нет. Ни мельницы или чего-либо подобного не было, странно…

– Анастасия?! Анна! Жанна! Гриша! Михаил! Антипов! – выкрикивал и выкрикивал имена мужчина, стоящий на крыльце дома.

Рядом с ним переминались мама и тетя Наталья, несомненно она.

– Мама! – закричала я и нежно прижалась к ней.

Тетя Наталья прервала наши объятия.

– Доченька, у нас сейчас два варианта дальнейшего развития событий. Либо мы все желающие остаемся, доживаем здесь, либо уходим. Катя с Семеном здесь не случайно задержались, на них ведьмы речные свой дом оставили. Они уйдут, он сгорит, исчезнет. Я вот о чем – та веда, которую дед Матвей матушкой величает, показала нам твою судьбу. Ты должна была вырасти в нашем доме. Встретила бы Семена и зажила бы счастливой семьей с детушками. Но из всех детей до совершеннолетия мог дойти только один. Вот такой горький исход. Дяде Сереже это открылось, так как раньше его сны речным ведьмам принадлежали. Они его по ночам мучили, не зная, что и он в их мысли влезал. Его сильный дух воспротивился им, и решил он сделать все по-своему! Думал, что так для тебя лучше будет. Хотел сделать тебя хозяйкой собственной судьбы. Ан – нет! И вот другой расклад: первенец неродившимся умрет, муж либо бросит, либо вовсе жизни тебя лишит. Веда так показала: «Цепь уже порвана. Один конец ее Дарью зацепил, другой должна удержать Екатерина». Что это значит, можно только гадать.

Дядя Сережа подошел и взял мою руку. Нежно погладил ее.

– Прости меня за все, дочка. Я считал, что ты сама своей судьбой должна распоряжаться! Но вот парень, – он показал на Семена. – Любит тебя, хоть и не было у вас романтической истории. Он пошел со своей невестой на Седмицу гадать два года назад. Стоял, ждал ее у воды, а в ведьминой проруби твое отражение увидел. Влюбился враз, да так, что готов был за тебя жизнь отдать. Не думая, вошел в ведьмину прорубь и здесь очутился. А раньше ты во снах ему с юношества снилась, наяву искал, но найти не мог.

– Дарьюшка, люблю тебя всем сердцем и душой, останься! Мы здесь счастливо проживем с тобой и сыном. Если здесь останешься, он живым родится, – Семен так нежно и трепетно меня обнял, что у меня защемило в душе.

– Я согласен с Катей, – опять вступил в разговор дядя Сережа. – Олег твой темная птица! Я бы ему не доверял. Не знаю, в курсе ли ты, но оказывается, он мой родственник. Потомок сына старшей купчихи Воробьевой, той, что сама утопилась. Двойня у неё родилась. Одного старик купец забрал, другого отец Коваль в Тулу увез к родственникам. Поэтому на нем тоже наше местное проклятие лежит. Узнал это в ведьминых чертогах от Настасьи, она кормилицей дочкам купцовым была.

Мне вспомнилось, что Олег фамилию «Коваль» на «Воронов» в паспорте на совершеннолетие поменял. Из-за необычных обстоятельств, произошедших с ним в детстве. Неужели все настолько туго завязано?

Тем временем к дому начали подходить… «люди». Некоторые из них очень странно выглядели – полупрозрачные какие-то.

– Мертвяки, из-за которых нарушилось течение судеб сельчан. Те, что по воровству наказаны. У них за душой мало чего светлого. Постепенно испаряясь как дым, они это место энергией подпитывают. Вот это колесо, в частности. Вода в нем – пища для запертых тут живых. Оно, колесо, может и воспоминания показывать, прямо кино на улице. Только со вставками, как у нас, рекламы. Раз в двадцать один день крутили для каждого свое. Речные ведьмы напоминали своим должникам о том, почему они здесь оказались, – потихоньку рассказывала Катя. Мы боялись мешать общему собранию.

Перед домом гудели «человек» двадцать. Вернее, оставшихся призраков. Из живых были я, Катя и Семен. Он нашептывал мне, что ждал здесь, как «матушка» деда Матвея велела. Что любит уже давно и безответно. Что сам свою любовь раньше бредом считал, а увидев в ведьминой проруби, понял, что я существую живая или призрачная. Все повторял, только здесь у меня ребеночек живым родится, и мы будем счастливой семьей. Мне было его жаль, но… Я ему решительно отказала. У меня и муж есть, мой любимый Олежка. Остальное глупости, и точка.

– Окончательно решила, дочка? – переспросил меня дядя Сережа. – Смотри… Передумать не удастся. Чертоги ведьмины от нашего мира удаляются. Это будет последний закат, когда можно вырваться отсюда. Да, если он будет…

Мама плакала, она хотела здесь со мной воспитывать внука. Что родится мальчик, почему-то не сомневалась. Плакала и тетя Наталья, обняв своего мужа, а он успокаивал ее:

– Лапушка моя, не плачь. Так нужно, ты сама знаешь. Если Дашенька решила уйти, то и Кате с Семеном здесь делать нечего. Значит, я оборону держать буду до последнего…

О чем они, я не поняла, но Катя все больше расстраивалась.

– Даша, – сказала она мне. – А что, если старшая веда была права? А что, если там, у нас, ты потеряешь ребенка? А что, если… Мы ведь с Семеном из-за тебя здесь остались. Ответственность за это колесо жизни на себя приняли.

Я посмотрела на колесо, зачерпывающее воду из речки. И речка странная! Выходит из земли, исчезает в камне.

– Насколько велик здешний мир? – спросила, сама не знаю зачем.

– Эта лужайка, этот дом. За деревьями есть еще поляна. Там все остальные – души умерших живут в хижине. Петр Антипов прозябает в своей мечте – машине. Накопить все на неё хотел. А сам лодырь и пьяница. Жену гнобил, а она на пяти работах. Мол, благодарна должна быть, что на такой страсти женился. Она даже грузчиком на товарной подрабатывала. Итог – ему надоело ждать. Он задумал поймать речную ведьму, как золотую рыбку. Да только его схватили зубы рыбы-сторожа. А вот на дереве, в домике на ветвях живет Михаил.

Отдельная, почти комичная история. Для нас ведьмы немного места отвели, чтобы мы теснее чувствовали связь общества. Их основная жизненная позиция – нет «я», есть единый организм, где каждый должен жить для сообщества. В этом сила, мудрость и дальнейший путь к совершенству. В их логове у меня было время собрать информацию. Хочешь знать, кем были речные ведьмы? А Черда? – Катя выдержала паузу. – Черда – энергетический контур, объединяющий сестер – вед. Это ядро огромного одноклеточного организма Самодолии, высшая форма разума расы Ацамитов. Они пришельцы из другого измерения. Когда Черда теряет энергию, Самодолия кочует, подпитываясь минералами, на больших кометах и астероидах. Так было и в этот раз, три тысячи лет назад. Найдя планету с привлекательными ресурсами, она совершила посадку. Дальше – мутно. Вроде Черда пострадала – катастрофа? Требовалось воспроизведение потерянных сестер и других составляющих клетки. Самодолия – хранитель тайны возрождения высшей формы жизни – Ацамита и должна была выполнить свой долг по его воскрешению. Это первоначальная задача перелета в пространстве. Они думали, что нашли благоприятный мир, но, как только попали в наши края, у них все пошло не так. Главная по функции, старшая – «матушка» призналась: увлеклись они поначалу поклонением им племени человеческого. Может, и богами себя возомнили. Когда их собственная судьба прахом пошла после вероломства Коваля, попытались восстановить общую судьбу свою и местных жителей, повернуть время и события вспять. Не вышло! Несмотря на их могущество. Люди слишком своевольными оказались, «не по зубам».

– Эй, королева, – обратил на себя внимание дурнопахнущий призрак. Он отвесил мне издевательский поклон. – Тут на тебе сейчас все завязано. Так ты остаешься или нет? Если да, и нам здесь судьба до отключки маяться. Если нет, командир все запалит, глядишь и нас отмагнитит, на суд Божий попадем. Лучше в ад, чем так!

Стало по-нехорошему тихо. Я попала в лучи всеобщего внимания, аж не по себе стало.

– Батюшки-святы! – запричитала одна из полупрозрачных. – А может там хорошо заживем? Пора бы простить нас!

Ее сухая рука показывала на колесо жизни – оно замедлилось. Теперь стало видно, что не сфера вращается, а огромные песочные часы.

– Граждане! – нетерпеливо загудел мужчина с рулем от машины. Прижимая его к груди, он опасливо заключил: Страшно… В чужие чертоги щас бросят! Не согласен! Не хочу! Катюша, прости, что раньше артачился. Выведи!

– Ну так что, дочка? – подойдя ко мне, тихо спросил дядя Сережа.

Не выдержав общего давления жутковатой компании, места странного, ущербного, где и пойти-то некуда, с порядками непонятными и неприятными, я расплакалась.

– Домой, домой хочу к мужу. Олежка!

– Ну что ж, милая! Так тому и быть. Все за Катей, она дорогу домой знает. Не поминайте лихом.

– Сереженька! – запричитала тетя Наталья. – Я с тобой останусь, будь, что будет. Не хочу без тебя!

– Нет, душа моя. Не заставляй мужчину плакать. Бог даст, еще свидимся в другом мире, и пусть он будет поласковей к нам.

Катя долго держалась, но зарыдала и сквозь горькие слезы заканючила, как маленькая:

– Я так вас люблю! Здесь я опять с вами. И обнять, и поговорить могу. Что ж будет-то? Одной без вас?! Что мне останется?!

Папа Сережа крепко обнял ее и маму Наташу:

– Не горюй по нам. Когда люди уходят из жизни, их переживания и чувства остаются. Они, как облако, окутывают память о них. Доченька, помни о нас, и мы всегда будем рядом и в горе, и в радости. Ну, пора. Катюша, строй свою команду.

Призраки уже нетерпеливо сбились в кучку. Галдели, как встрепанная воробьиная стайка. По заданию дяди Сережи они стали звать «уснувших» – тех, кто давно на поверку в ведные дни не приходил.

На обязательную местную киношку в колесе жизни. Остаться никто не захотел:

– Да сгори оно все вместе с нами! Опостылели чертоги ведьмины! – таково было общее мнение.

– Ну, с Богом! – перекрестясь, сказал дядя Сережа. – Сейчас закат делать будем! Катя?!

– На выход. Порядок усвоили? – сквозь слезы скомандовала сестренка.

– Да, да… Да, Екатерина. Первыми выпихиваем Дарью и Семена. Ты замыкаешь, – забубнил хор призраков.

– Я не согласен! – Мужчина-автолюбитель бросил руль. – Последним пойду. Ты живой человек, Катя. Раздавить может. У меня тела-то нет. Пофиг в общем.

– Ладно, – согласилась Катюша. – Помните, с Дашей аккуратно. В кольцо возьмите, чтобы не тряхануло, беременная ведь! А то по дороге оставлю!

– Угу-угу. Только не в тумане! Мы все поняли, все…

– Кто и что поняти-то? – проскрипел старческий голос.

На свет из-за кустов вышла маленькая седенькая сгорбленная старушка.

– Внучок, сызнова командуешь? – обратилась она к дяде Сереже.

– Настасьюшка?!

– Она, родимый. Думал сгинула? Неть, прилегла, соснула чуток. Ласточки мои бедненькие, – вскинулась старушка. – Никак вы?! Неужто ведьмы проклятые вас оживили?! – Эти слова, кажется, были адресованы мне и Кате.

– Помните ли вы мать свою? Варварушка, – обратилась она ко мне. – Пелагеюшка, – к Кате. – Бегите, детки, отсюда, бегите! И за что вас ведьмы мучили, за любовь? Вся беда, обе влюбилися в негодящего мужика. Не ваша вина, не ваша, а Коваля! Бегите, детки, и ты, внучек!

Никто не смог ее остановить. Не успеть было. Хрупкая старушка, войдя в реку, цепко ухватила колесо. Напряглась изо всех сил и застопорила его:

– Летите, ласточки мои! Помните, вы мне родненькие. Купцовой жене Бог не дал детишек. Я матерь ваша! Бегите!

Колесо завыло, затряслось. Но сердце материнское не испугать! Настасьюшка только крепче в него, как во вражину вцепилась. Сильный ветер поднялся, стал листву с деревьев срывать. Полегла трава, волнами застелилась. Цветы головы сложили. Лепестки их яркими бабочками разлетелись в разные стороны. Дом по бревнышку рушило, трясло с сухим постукиванием. Черепица билась, срываясь с крыши. На поляне в лесу гул стоял. Речка высыхать начала, запарила кислой ягодой. Заорало колесо жизни по-человечески, будто дурной женский хор запел. Каждый слог в разной тональности свой голос тянул. Жутко так, как живой!

– Чер-да-ца-ми-та-ми, – повторялось снова и снова. Голоса, набирая мощь, рвались в тускнеющее небо. Солнце запульсировало, уменьшаясь в размере. Оно тлело, как затухающая лампада. Темнело резко и захолодало. На фоне угасающего чертога ведьминого ярко вспыхнуло зеленым пламенем колесо жизни. Пламя это, стреляя жаром, стекало вместо воды. А ее остатки в речке замерцали люминесцентно. Как змеи по желобам заползали на колесо, пытаясь потушить огонь – тщетно! Колесо горело и трещало, а вместе с ним и душа отважной женщины. Ее материнская любовь оказалась сильнее чужезвездной магии. Она продолжала держать сгорающий ведьмин мир, чтобы мы успели покинуть его.

Меня окружили призраки. Они спешили и буквально подпихивали с разных сторон, толкали, чтобы я бежала быстрей. От многих пахло тухлой рыбой. Как же страшно, знобко и мерзко! Стараясь не обращать на это внимание, я бежала прочь вместе со всеми. Прочь! Оглянулась и ахнула: вокруг кострища колеса жизни миражом мерцали одетые в ритуальные балахоны женщины. Это они пели на разные лады, а в центре пламени мелькали лица, воспоминания, отрывки человеческих судеб. И вдруг я увидела там Олежку. Он подплывал ко мне, когда я тонула в воде. Олежка! Лихо… Лихо нам пришлось, покидая разваливающийся ведьмин дом. Пароль на выход не сработал. А Катя так старалась! Все же ей удалось вывести нас из каторжных катакомб. Она ориентировалась по окружающим звукам в пещерах. Оказывается, была скала в зеркальных чертогах. Высоченная, огромная страшная каменная голова ведьмы. В ее глазницах – пещеры. В одной веды жили, в другой содержали людей-должников. Когда мы вошли в жидкий песок, пришлось призракам живых на руки взять. Разлагаться стала среда обитания ведной расы, в неё воздух из нашего мира попал. Жидкая взвесь перебродила в кислоту. Испарения этой жизненной субстанции тоже изменились. Бархатный обманщик – туман превратился в наждачную липкую гадость. Он слеплялся в комки и падал на лицо, кожу, вызывая колющую боль и красноту. И попробуй отмахнись от него, если он везде! Хорошо, что ведьмина прорубь была недалеко. Без Кати нужную мы никогда бы не нашли. Семь теней от скалы лежало на пузырящейся жиже, семь одинаковых черных полусфер с рваными краями. Они, как линзы, прогибались внутрь. И глаза оторвать от них трудно, и смотреть страшно. Затягивает! Показывают вроде что-то искаженное, и бормочет кто-то оттуда. Страсть!

– Григорий, подойдите к каждой. Седьмая нужна – она к Седмице, – сказала Катя призраку, держащему ее на поднятых руках.

Он рысью, шлепая по лужам, обходил каждую тень.

– Дай мне то, что я должна! – кричала сестренка, бесстрашно наклоняясь над подвижной черной пленкой.

В ответ слышалось бессловесное бормотание на разные лады. Мы следовали на расстоянии, ожидая положительного результата. Когда в очередной раз прозвучал пароль «дай мне то, что я должна», из проруби заорала какофония семи голосов.

– От-чот!!

– За Седмицу! – пронзительно подтвердила наша Катюша-проводница. И крикнула нам: – Быстро прыгаем!

Дядя Сережа со мной на руках нырнул первым. За ним десять призраков. Они окружили нас плотным кольцом, и все равно внутри ведьминой проруби тряхануло нешуточно. Пришлось собой пробивать черный обмораживающий лед. Семь зеркальных слоев. Их острые куски разлетались в разные стороны. Мы быстро погружались. Хотя на самом деле нас выкидывало наверх – кажется, прямо в ад! Впереди горела зеленым пламенем Седмица. Это было видно даже через тяжелую темную воду ведьминой проруби. Испепеляющие языки смерти уже доставали до нас. Они нагревали, топили черный лед. Неужели Седмица разразится катастрофой? А что, если, взорвав их дом здесь, мы уничтожили сами себя?! Я зажмурила глаза. Мое тело и душа заледенели от холода и ужаса!! Вдруг почувствовала сильные руки:

– Изыдь, мертвяки! Щас всех по гробам распихаю! Даша, я запретил тебе на Седмицу ходить! Слышишь? Ты меня слышишь?! – Родной голос.

Я открыла глаза. Олежка! Мой муж, любимый, единственный. Он обнял и стер слезы со щеки. Испугался за меня… Конечно, все правильно. С моей стороны, да, это было безрассудством. Какая же я счастливая: дома, вроде цела и ребеночек тоже, и муж ругает, значит, любит.

Нас действительно выбросило за развалившейся Седмицей из ведьминой проруби. На берегу суматоха. Собралось больше народа, чем утром. Конечно и Седмица, как из жерла вулкана полыхающая странным зеленым пламенем, привлекла всеобщее внимание. Как кильку из просроченной банки, ведьмина дверь продолжала выбрасывать мертвяков-призраков. Они пока еще были видимы, начиная еле заметно угасать на воздухе. Многие страшно смердили тухлой рыбой, но нашлись родственники, заключившие их в объятия. Обернулась, увидела Катю и Семена – выбрались! Дед Матвей был несказанно рад:

– Катюша, эт-само, что ж долго так?

Она ему что-то рассказывала. Он слушал с открытым ртом: «вот-те, эт-само» только и было в ответ. Маринка уже притащила мне пальто и резиновые сапоги.

– Я сказал валенки! – укоризненно шикнул на неё Олег. – Сейчас…

– Очухметь! – перебила она его.

Маринкино кукольное личико задеревенело больше обычного. Все, абсолютно все смотрели на Седмицу. Качаясь, она медленно плыла к берегу. Скала! Зеленое пламя распушилось на ее черепе, как павлиньи перья. Горячий ветер доставал и до нас. Внутри, в пустых каменных глазницах гулко завыло, заревело голосами речных ведьм. Приближаясь, Седмица оседала, крошилась. Из неё истекала серо-бурая раскаленная лава. Испаряясь, шипела речная вода. Разгоряченные стреляющие камни булькали у самой кромки, и, перелетая, рикошетили в песок. Боязливо отступающие люди даже ахнуть не успели, как Седмица взорвалась! Развалилась на куски. Бесшумно, но мы оглохли! Даже плеска каменных глыб в реку не было слышно. Пугающий странный эффект! В уши словно воду залили. Горящий зеленый хвост пламени расплющило. Он самостоятельно завис в нескольких метрах над речной гладью. Ощетинился черными косыми зубцами. Затем сложился и свернулся в спираль. Огромная горящая пружина подпрыгнула и вонзилась в небо. Врезаясь в пространство, мигнула и исчезла, ослепив нас вспышкой. От каменных головешек теперь пошел черный дым. Он соединялся с паром от реки, где остывали остатки Седмицы. Пенная лава удивительно быстро застыла. Волнистой лестницей она протянулась до самого берега. По ней в дымовой завесе, которую ветер гнал от реки, задвигались неясные силуэты. Отчетливо забулькало, зашлепало – воды там было по щиколотку. Кто-то брел к нам! Все замерли, ожидая, кто появится на свет божий. Первой вышла на берег невысокая немолодая женщина в старо-русском сарафане. Русые волосы убраны в красивый цветастый платок. Глаза васильковые смотрят прямо и решительно. За ней, утыкаясь в спину, целая ватага ребятишек разного возраста. Женщина подождала, когда все переберутся из воды на берег. Пересчитала их, как курица-наседка. Зрелище непонятное, поразительное, загадочное! И тут стенания и плач начался:

– Гришенька, сынок!! – первой заголосила Мария, жена нотариуса. Да и сам Вольдемар Анатоьевич, запинаясь по песку, кинулся к пареньку лет четырнадцати.

Сразу же разобрали и еще нескольких детей, сгинувших до этого на Седмице, еще при речных ведьмах. Одни считались погибшими, другие пропавшими без вести. Они все вернулись, живые и невредимые! Вот так чудо! Событие радостное, светлое. Этот день стал таким и для людей, и для призраков, свидевшихся перед уходом с родными.

– Настасьюшка?! – Дядя Сережа нерешительно позвал удивительную женщину, вернувшую родителям их сыновей и дочерей.

Она откликнулась:

– Я, батюшка, я.

– Живая! – удивился и обрадовался дядя Сережа.

– Да, вот! Признало меня веретено ведьмино за их матушку – старшую. Видимо, по силе духа материнского. Открыло передо мной темницу, где детки невинные наши спали. Все агнцы живехонькие. Им жизнь возвращена была, да и мне тоже. Веретено сюда нас вывело, чтоб доживали мы уже, как Бог дасть. Ох, ласточки вы мои, – обратилась Анастасия к нам с Катей. – Как же вы на моих доченек похожи! Знаю, знаю. Ты – Дарьюшка. Ты – Катюша. Сереженька…

– Что, Настасьюшка?

– А сохранился ли сундук дубовый с железной птицей на крышке?

Ответила Катя:

– Да, есть на чердаке такой. Да, Марина?

– А что Марина, я чужого не беру! – фыркнул обиженный ребенок.

– Детоньки, там подарки для вас найдутся. Дашенька, Катюша, я хочу забрать из своего сундука несколько вещиц. Нам с сиротками, которых не возьмут, где-то место найти надо. Мария?

– Матушка! Как я вас отблагодарить за сына могу?! – Бедная женщина упала перед Анастасией на колени и поцеловала подол ее сарафана.

– Будет! Будет! Проследи, чтобы детушкам, которых разобрали, хорошо было у своих. На тех, кого не разберут, у властей грамоту получить надо. Чтоб я их матерью была. Я за них в ответе! В доме Коваля мне делать нечего! – Анастасия с гневом посмотрела на Олега. – Как же ты на прародителя Федора похож. Один в один – лицо, стать, осанка, да и душа поди… Ирод, сгубил он доченек моих! Мария, приют нам найти нужно…

А та вся в слезах:

– Матушка, Гришенька сейчас выглядит, как тогда, пять лет назад. Он расти, взрослеть будет?

– Конечно, не горюй, не сомневайся! Все славно своим чередом пойдет.

Постепенно на берегу собрался весь коттеджный посёлок. Да и мэр ясным соколом на черной иномарке бронированной прилетел. У него на Седмице внучка пропала. Вышел из машины, как пьяный к девочке своей пошел. Общее горе и радость его с народом объединяли. Обратились к нему люди со своей нешуточной проблемой: как детей обратно живыми по документам сделать. Тем более для тех, кто больше десяти лет назад сгинул. Возраст не замажешь! Прищурил глаз мэр, пообещал разобраться по закону, но без лишней огласки с помощью своих друзей наверху. На то он и народно избранный! Рядом с Анастасией пять детей осталось разного возраста. Других, даже не родных, бездетные семьи с радостью забрали. Были среди подопечных матушки две сестры 16 и 17 лет. Мать их семь лет назад скончалась. Пятнадцать лет по ним проплакала, не дождалась. Значит, раз двадцать два года прошло, им сейчас должно было бы быть 38 и 39 лет! Их сверстники признали. Чудеса, да и только! А призраки, которых уже начал раскачивать ветер, прощались с родными, любимыми и просто знакомыми. И страшно, и слезы на глазах соленые, въедливые. Что за день чудной! Мертвые среди живых спешили сказать последние слова прощания.

Катя рыдала навзрыд, да и я тоже. Олежка пытался меня увести домой, но не решился настаивать.

– Ладно. Будет! Люди?! – обратилась ко всем Анастасия. Ее все матушкой звать стали. – Слышу, ангелы святые крыльями звенят. Они души к вратам Божьим проводить должны. Не держите их своими слезами. Отпустите с Богом!

И я простилась с мамой… Пыталась сдерживать слезы, но в моей душе их накопилось столько – горьких, невысказанных, что и словами не передать.

11. Я – призрак!

Наконец-то я и Олежка дома. После всех приключений, наверное, сутки проспала. Вымоталась, настрадалась – страсть! Олежка сразу вызвал мне докторшу, даже УЗИ на дому сделали. Вначале экран показывал непонятное пятно. Оно словно крутилось, хлопало крыльями-тенями. Пока аппарат настраивали, муженька так изнервничался, аж посерел. Маринка его за руку взяла. Глупенький, я чувствовала себя очень хорошо, и ребеночек спокойно обнимал меня внутри. После ряби на экране аппарата УЗИ – вот! Мальчик! Хорошенький, «крупненький на редкость», как сказала доктор. Она удивленно посмотрела на меня:

– А срок-то у вас больше! Я переправлю в карте и поставлю под вопросом…

Да ладно, все на месте и все в порядке! Что еще нужно? Я счастлива, все хорошо, и сестренка вернулась домой. Олежка ее неожиданно и приятно удивил. Он решил продать в Москве нотариальную контору, осесть здесь. Связался с другом Евдокии Германовны, и тот заключил сделку, особо не торгуясь. Оставил на работе весь прежний персонал, включая Катю, если она захочет вернуться в Москву. Дом, мой дом, он предложил оформить нам с Катюшей в общую собственность (как, впрочем, и многое другое имущество), подготовил в Москве необходимые документы. Когда Вольдемар Анатольевич всё проверил и одобрил, мы подписали бумаги. Катя, моя сестра, официально считалась первой наследницей, а я ее. Когда меркантильные проблемы остались позади, сестренка успокоилась. И, кажется, уже с уважением и доверием стала относиться к Олегу. Я была этому очень рада! Маринка опять захлопотала по хозяйству. Честно говоря, соскучилась по ее кулинарным шедеврам. Вроде бы из обычных продуктов, но как все вкусно! При этом добавляет только настоящие приправы. Она неустанно твердит, что многие из добавок очень вредны, даже в крысиный яд входят – вот как! И… долой, скука! Олежка был очень внимателен и нежен ко мне. Без него я замерзала в нашей огромной холодной постели. Он снова наполнил ее теплом и любовью. Просыпаясь утром, я обнимала и клала голову на его плечо. Как же было спокойно и хорошо в эти минуты! Солнышко, проникая в окно, отодвигало тени в комнате в самые дальние уголки, а душа наполнялась счастьем. Солнышко мое, Олежка своим присутствием вытеснял любые тревожные мысли. Муж, мой муж был безраздельно мой. Все свое время он уделял мне. О чем еще может мечтать влюбленная женщина? В разлуке с ним я дорожила общением с друзьями, но сейчас посещения гостей стали раздражать. С Ритой и то в основном теперь общалась Марина. Она пересказала, что Семен вполне успокоился после моего отказа. Он теперь встречается с Ольгой – девушкой, толкнувшей меня в ведьмину прорубь. У нас с мужем не было секретов друг от друга: Олежка весело подшучивал, что я госпожа-двоемужница и теперь часто называл ласково «моя прекрасная госпожа». Анастасия подарила мне и Кате роскошные платья из старого сундука на чердаке. В своем я действительно выглядела как барыня. Это платье свободного покроя, атласное, расшитое речным жемчугом и бисером, как приданое она сама сшила для своей старшей дочери. Другое досталось Кате. Удивительно впору и обеим к лицу! Из сундука через столько лет была извлечена старая фотография. На ней чета Воробьевых: сам купец, его жена и дочери – младшая Пелагея и старшая Варвара. Фигуры, лица: то ли мы, то ли они – стопроцентные двойники. Сходство абсолютно удивительное! Кормилица рядом с девушками – Анастасия. Ничуть не изменилась, такая же, как сейчас. С купцом на другой фотографии Федор Коваль – помощник, правая рука хозяина. Вылитый Олежка! Сам признал. Как тут не задуматься над калейдоскопом судьбы?

Катюша после прихода Анастасии засобиралась по делам. Они долго о чем-то секретничали, даже специально вышли из дома в сад. Меня в свои тайны не посвятили. Маринке, правда, кое-что удалось подслушать. По ее словам, дело вроде бы касалось дочери деда Матвея. Она ухватила часть разговора о тайне рождения Ланы. Но что? Услышать-то, услышала, а память об этом выбило. Лишь стало известно, что Лана переехала в Россию, в Америке ей не понравилось – место официантки и посудомойщицы не устроило. Но к чему спешка в поисках? И при чем тут речные часы?

– Нужно зарегистрировать права на собственность офиса моего детективного бюро, – отведя глаза, прощаясь, объяснила Катя.

Обещала непременно все сделать побыстрей. Но вот незадача – ее машина сломалась. Взять напрокат? Долго. Олежка молодец, выручил – свою новую иномарку, что в Москве купил, отдал сестренке. Доверенность на неё написал, Вольдемар Анатольевич заверил. За десять минут проблему решили. А Катя еще сомневалась, что муж у меня самый лучший и заботливый! И с Мариной после их приезда из Москвы у нас установились самые доброжелательные отношения. Она непременно хотела быть крестной для малыша. Мы стали много общаться, обсуждали, что купить, а что можно сшить для маленького. Удивительная младшая сестренка уже освоила курсы молодой мамы, да и медсестрой, по знаниям, могла с детками работать. Олежка разрешил нам с Мариной утром гулять у реки, пока еще не так жарко. Устроившись на траве под деревьями, она на кукле показывала мне, как держать, как пеленать ребенка. Обучала тому, чему по курсу молодой матери научилась сама. А наступили жаркие маятные деньки. Днем до вечера я отдыхала – так Олежка велел. И вот, как-то в жаркое послеобеденное время приснился мне страшный сон. Вижу мужа, когда он еще был семилетним ребенком. Вроде идет он от колхозной фермы. Чтоб дорогу сократить – через капустные огороды. Солнце закатилось, смеркаться начало. Надо сказать, в детстве он рос, как трава без присмотра, сам рассказывал. Мама – ее все уважали, учительница в местной школе и завклубом. Дома ее никогда до позднего вечера не было. У неё ученики, кружки, культурные мероприятия по выходным и праздникам. За Олежкой вся деревня присматривала. Дома обеда не дождешься, зато каждая хозяйка, чей ребенок в школе учился, считала своим долгом его накормить. Отец, шеф-повар ресторана в поездах дальнего следования. Все время в разъездах. Деньги зарабатывал. Вот когда он дома отдыхал, тогда и были настоящие праздники. Подарки и вкусные деликатесы привозил, готовил сказочно! Так вот, вижу как в кино, вроде идет Олежка, дорогу в темноте уже на ощупь определяет. И будто знаю во сне все подробности, хотя никогда в той деревне не была. Там стороной обходили опасное место – колодец старый заброшенный, местные его вырыли, чтобы капусту поливать. Но повадились некоторые коттеджные VIP-персоны там котят топить. Мерзость гадкая! Обрюхатятся их элитные кошечки, позор породы – в колодец. Находили этих душегубов, и что? Их только штрафом можно было наказать. В общем, сломали в итоге сруб и заложили металлическим листом. Место хлюпкое, вода его подмывала. Наступил Олег рядом с люком, земля под ним и провалилась! Сам не понял, как утянуло в гнилую ямину. Глубокую! Доски сгнили, склизкие, наверх самому не забраться. Смрад жуткий. От страха и вони он чуть сразу в жиже не захлебнулся. Хорошо, что через провал воздух сверху поступал. Кричал Олежка, кричал… Решил держаться, пока сил хватит. Да кто услышит? Не так далеко от того места, у ограды старого кладбища, стояла липа столетняя. В ее ветвях огромное гнездо – там жила пара настоящих воронов. Их почитали, не беспокоили. Птицы огромные, красивые. И вот видит Олежка, что звезды там наверху загородило что-то косматое. Слышит карканье протяжное. Ворон! Да не один. На его крики оба прилетели. «А-а-р-р, да ка-ка-ар», – посовещались. Один у ямы остался, а другой людей на подмогу звать полетел. Мудрые птицы, вещие. Как ворон узнал, где в данный момент мать Олега находилась? А ведь она на дому с отстающим учеником математикой занималась. Лето жаркое, окно открыто. Ворон влетает, садится на подоконник. Крыльями хлопает, кричит тревожно. У матери Олежкиной почему-то сразу дух захватило. Поняла она, что с сыном беда случилась. Ворон-то кусок его рубашки, что за металл зацепился, принес, показал. Хозяйка и то руками всплеснула: «Егоровна, нели птицы ночью летают? Шибко за ним надо. Вишь, зовет. Я мужика свово растолкаю. Побегет за вами в догонку. Соседей подниму!» Летел ворон, люди за ним. Привел таки! Когда Олежку вытащили, мать его, как есть обнимать стала. «Как ты, сынок?! Родненький, испугался?» – спросила. А он спокойно ей ответил: «Страха нет там, где ворон, птица бессмертная.» Вначале взрослые подумали, что умом помутился. Но Олег объяснил: «Пока ворон за помощью полетел, ворониха за мной присматривала. На мой голос по-своему отвечала, чтобы я надежду не терял. На вопрос – умру ли сейчас, три раза подряд каркнула – это «Нет», как условились. И, «да» на вопрос, бессмертны ли вороны». Мудрая, умная, вещая птица! Проснулась я в холодном поту. Отдышалась, огляделась. Уж больно реальный яркий цветной сон приснился! Подумала, а ведь я и позабыла спросить Олега, почему он фамилию на Воронова сменил. И о его фразе: «Страха нет там, где ворон, птица бессмертная», – ее мы от него услышали при исходе Седмицы. Вот и спросила – он удивился. Как ребенок растерялся. Милый Олежка! Мой сон его правдивостью поразил, так, оказывается, и было на самом деле. В минуты опасности чудился ему крик ворона, предупреждение, не раз спасшее жизнь. Это событие повлияло на всю его судьбу. Фамилию он сменил совершеннолетним, когда получал новый паспорт. Вот так. Как же тяжко в дни июньские, маетные, жаркие. Наверное, из-за духоты такое привиделось. Могла, конечно, и старшая речная ведьма на мое восприятие повлиять. Она же гадала нам с Катей перед исходом… Катюша звонила несколько раз после своего отъезда, но я спала. Меня не стали беспокоить. «Привет. Как дела?» – а по существу туманные ответы, по словам Марины. Сестренка задерживается, занята пока. А у меня, возможно от жары, опять на душе было беспокойно. И Олежка нет-нет, да и спросит о сне про воронов. Опекает повсюду. Думает, что это предупреждение о несчастье. Ох, вороны, птицы вещие! Я уже стала забывать о Седмице, о ее жизненных циклах, но… В душную-предушную ночь приснилось мне…

Вроде сидим мы вдвоем с Ритой в Олежкиной машине. Новой. На берегу реки. Утро ли, или день ветреный. Свет странный, красновато-оранжевый. Из окошка видно скалу. Стоит, как прежде. Только более страхотущая! В уродливой голове Седмицы глаза светятся. От каменного взгляда тень на воду ложится в виде креста. Ползет живая тень к нам, а мы с места сдвинуться не можем! От страха сердце холодеет. Доползла тень до колес. Резко сжалась на глазах. Мы подумали – может, исчезла совсем. Или под машину спряталась? Глянь, нет, стоит вертикально и принимает облик женщины.

Склонилась она над дверцей. Одежды длинные черные, черный платок на голове. Лицо серое, волосы серые. Одни глаза горят злобно, желтым огнем мерцают. Поднимает страхолюдина руку. А та превращается в палку – посох пастуший. Прямо через окно упирает он в меня. Кричит страшная женщина, как ворона каркает:

– Вор-рон пре-ред-вестник смер-р-ти… Про-ро-клятье. Два-вад-цать пер-первый день. Кре-рест! Кре-рест! Кре-рест!

Я в ужасе ее палку отпихиваю: «Рита, едем!» Рита по газам. Машина врезается в каменный крест. На нем еще знак какой-то, треугольник с восклицательным знаком. Как он на пути оказался? Словно из земли вырос. Удар! Резкая боль внизу живота… «Только бы с ребеночком все было хорошо!» – думаю я, аж в холодный пот бросило. Смотрю, а рядом со мной не Рита, а Катя. Ранена, из виска по лицу кровь течет. У шеи завис острый скол стекла. Я к ней, пытаюсь стекло отвести. Но меня держит что-то – клюка пастушья за золотую цепь с янтарным сердцем зацепилась. К себе из машины вытягивает. Я дернулась. Скрежет металла завыл, как речные ведьмы, порвалась цепь. Кулон взметнулся перед лицом. Через янтарное сердце прошел яркий свет, его горящие всполохи обожгли глаза. В ушах зашумело, словно ветер: «Вещ-ще-ще-щунья». И то ли вокруг меня вода, то ли кровь…

Тут я очнулась ото сна. Тяжко, холодно, будто могильной плитой придавило. Внизу живота режущая боль, не вздохнуть. Мужа бужу: «Олежка, мне плохо! Олежка!» Голоса своего не узнаю – звучит, как издалека. Проснулся муженька, свет включил:

– Что, Дашенька?!

– Ребеночек… – А сама плачу.

Он одеяло отвернул, а я вся в крови. Как во сне помню, приехала «Скорая». Люди вокруг меня суетились. И Рита тоже в больницу провожала. Я ей уже шепотом, сил не было:

– Катя?

Она поняла, кивнула. Потом я сознание потеряла. И ребеночка…

Как рано утром в общую палату из реанимации перевели, приходил Олежка, вымотанный весь, сам на себя не похож. Я плакала, и он слезы растирал, обняв меня. Так на его руках и заснула. Проснулась, а он уже ушел. После этого каждый день только Марина навещала. Приносила домашнюю еду и огромные букеты красивых цветов. Поддерживала. Объясняла, что Олежка сейчас пытается справиться с горем. Похороны готовит. Мол, дай ему время… А у меня его пустого, холодного, слезного в больничной палате было хоть отбавляй! Как же больно мне стало, узнав, что он меня винил, за то, что Катю из ведьминой проруби вызволяла. Но тогда все хорошо было! Жара или тень наведов чужих меня, бедовую, счастья лишили. Спасение мое, Рита, по часу или два сидела со мной, а то с ума можно было сойти. Ее сменяли Вольдемар Анатольевич и его жена Мария. Даже садовник Василий приходил. Он как цветы, букеты Маринкины увидел, весь затрясся:

– Выкиньте их, Дашенька, выкиньте!!

– Почему? – спросила я.

– Они с кладбища. Больница там деток мертворожденных хоронит, если от них родители отказались. Там все буйно вот этими цветами заросло. Велю сторожу, чтоб Маринку туда больше не пускал!

Шоком было услышать такое. И Катя еще не вернулась… Сотовый – вне зоны доступа. Не отвечал… То, что она домой звонила, было только со слов Марины. Больше Катя ни с кем не разговаривала, не давала о себе знать. О своем сне, том, что накануне несчастья приснился, я Анастасии рассказала.

– Коваль! Олежка твой причина беды! Не сомневайся. Вины твоей нет, не изводись! Когда ты еще беспамятна лежала, он испросил с сыном проститься. Докторша сказала, жаль мол, поздно привезли – задохся. Выжить мог, не на срок, как развит был. Я матерью твоей сказалась, рядом с родовой стояла, все видела. Докторша к другой роженице отлучилась. Олег и Маринка у ребенка одни остались. На столе ванночка с водой стояла. Маринка туда мальца опустила, ручку трет – на ней мне пятно родовое привиделось. Мужик твой на него глаза выпучил и как заорет: «Пастуший посох!» Девка Маринка: «Тише, тише…» Так и цыкнула. А он и как волосья драть да стенать: «Девятый, девятый сын!!», Маринка дверь перед моим носом захлопнула, и тут стихло у них все. А спустя сколь времени Коваль твой зайцем выпрыгнул. Побёг, петляя к лестнице. За пазухой белого халата казенного узелок с твоими вещами обратно уволок. С горя, что ли, дурнем сделался…

Я вспомнила и рассказала матушке, что мне Маринка о проклятии, наложенном на Олега, говорила.

– Черное дело, бесовское! Страшно, если в жару от сердца сказано – может и сбыться. Но это грех большой! Тот, кто проклял, душу свою собственную в костре этих слов сжигает. Пока проклятый мается, душа проклявшего горит, слабеет. Такая к богу не подымется. Точно в аду сгинет.

А я словно в аду наяву маялась. К выписке из больницы Олег все-таки приехал за мной. Повинился, прощения попросил. Может, действительно ему нужно было время, чтобы успокоиться, простить и себя и меня. Он опять стал нежным и внимательным. Сказал, что тоже о Кате беспокоится. Что попросил Крынкина, начальника полиции, начать ее поиски. Марина призналась, что соврала о звонках Кати домой. Меня не хотела беспокоить. Сожалела и за цветы с кладбища. Просто, мол, красивые. Но все же у неё заметна ненормальная тяга к земле и кладбищам, так подумала тогда. Из больницы я сразу попала на похороны своего сына. Глаза Маринки, этого странного ребенка, лихорадочно блестели, когда мы вошли в кладбищенские ворота. Маленькая вырытая могила зияла, как пропасть. Венки ощетинились цветами. Рядом люди. Много. Много черного. Женщины в трауре, как вороны. Часто склонялись друг к другу. Нас обсуждали. Ленточки с венков рвал ветер. К ограде кладбища притерлась больничная машина. Олег и Вольдемар Анатольевич спустили маленький гробик. Белый. Закрытый. Это мой сын! Мой малыш!! Глаза горели, но плакать я не могла. Ох, несчастливые мы с тобой! Анастасия взяла меня под руку, с другой стороны Рита. Кати нет. Где же она заплутала? Батюшка начал отпевать:

– Раба божьего Николая… – бархатно басил его голос.

И я заплакала. Слезы все смыли перед глазами: могилку, людей…

– Батюшки! Николая?! Так я же девочку в гробик в кружева белые сама спеленала! – Сдавленно-удивленный голос возник и спрятался где-то в траурной толпе.

– Пришел он в мир ангелом, ангелом и ушел в рай Господен, – сказал мне батюшка.

Комья земли, стуча о деревянный гробик, больно ударяли по сердцу. Мария уговаривала меня сейчас, после похорон пожить у них. Передала, что Анастасия на этом настаивает. Сама она куда-то исчезла.

– Дашенька, мы все скорбим вместе с вами. Домой тебе возвращаться…

– Она моя жена, и мы идем к себе домой! – грубо перебил Вольдемара Анатольевича Олег. – Потом, возможно, уедем на время. А сейчас, спасибо за поддержку.

Олег решительно взял меня под руку и потащил к машине. Ноги были ватными и плохо слушались. Ах, как горько было возвращаться в мой утраченный счастливый мир.

Я плохо помню обед или ужин. На кухне. Поминки. Пришедшие что-то говорили. Утешали. Слова пусты, когда душе утрату не вернуть. Тоска, ее мне было не унять. Маринка наготовила, но все казалось резиновым. Я с трудом глотала, запивая вином. Много вина. Помню, дед Василий поссорился с моим мужем. Вслед за садовником ушли его дочь и внучка. Не поняла, почему. Не хотелось думать. Все казалось зыбким. Помню Риту, на неё накричала Маринка. И снова много вина… Кажется, муж отнес меня в кровать. В тяжелом сне кошмары сменялись один – другим. Чудилось, что слышу плач моего ребеночка. Будто смутно вижу, он в кроватке. Пламя жаркое, трескучее разделяет нас. Хочу встать к нему и не могу – опять ощущение, что могильной плитой придавило. И это было так реально! Я задыхалась. Горело и ломило все тело. Яркие пахучие цветы обвили голову, выпуская шипы боли. Над бутонами вились бабочки… Очнулась. Ночь. Через занавеску косой луч луны. Голова кружилась. Слабость. Хотела Олежку разбудить, чтобы дал аспирин. Если бы он только приласкал, успокоил, стало бы легче… А мужа нет. Кровать с его стороны даже не примята. Поняла, почему так раскалывается голова. Спиртное – спиртным, но Маринка на прикроватную тумбочку поставила большой букет с лилиями. Так разве можно? Они пахучие, ядовитые, могильные цветы. Да окна закупорены! Шатаясь, встала. Распахнула окно. Сгребла цветы и вышвырнула их во двор. Отворила и дверь в коридор, чтоб сквозняком выветрилось. Слышу приглушенные голоса… Только шепот свистящий и смех еще слышнее кажутся. Олег и Маринка. Весело им, хотя только вчера Коленьку похоронили! Вернулась обратно в кровать, да так с открытыми глазами и провалялась. Бессоница-подружка меня утешала, а не муж.

Как светать начало в спальню вошел Олег: – Даша, мы сейчас завтракать будем на кухне. Если хочешь, спускайся. Маришке потом некогда будет за тобой прибирать.

Притянул, поцеловал в лоб, сразу отвернулся и вышел. С грустными мыслями оделась. Кое-как с лестницы спустилась. Нехорошо и на душе, и так. В больнице предупредили, что могут быть обморочные состояния. Тогда мол «Скорую» вызывайте, на госпитализацию. Помню, доктор при Олежке сказал: «Месяц никакой интимной жизни. Полгода предохраняйтесь. Потом можете попробовать опять. При сроке беременности три месяца обязательно до родов на сохранение в больницу». Как же плохо! Подумала, мне бы эту круговерть перед глазами унять, может слишком много вина… Зачем мне Олежка на поминках все подливал и подливал… А утром даже не спросил, как я. К кухне подошла – и обомлела… Олег и Марина, они меня не заметили. Она ему протяжно-кокетливо повторяет: «Олежа, Оле-жа…» А он наклонился и в шею ей дует, балуется. Касания рук. Нежные взгляды. У неё щеки раскраснелись. Может, показалось… Но обида, горькая обида захлестнула с головой. «Оле-жа, туда нельзя, не надо…», – мурлыкала, кокетничала гадкая девчонка. На ватных ногах, как могла, тихо отошла от кухни. В забытьи выбралась из дома – на лужайку, а дальше вниз к Седмице. Зачем – не знаю. Как и она, я была разбита и раздавлена. От самого берега, к острым зубьям обломков в речку вели словно ступеньки каменные. О них плескалась, терлась вода. И я пошла по наплывам лавы, по щиколотку в воде. Как была – в халате и домашних тапочках. Все глубже забиралась в реку. Один тапочек смыло с ноги, второй… Одумалась. Вскарабкалась на серый валун. Удобный такой. Прилегла. Прижалась к холодному камню. Он показался теплей супружеской постели. Бедовая! Почему я такая бедовая? За что?! Поплакала и устала. Жар из сердца ушел. Сама не поняла, как уснула – тихий шелест и шорох волн убаюкал. Сквозь дремоту почувствовала, как солнце припекать стало. Собралась с силами. Надо было вставать, домой идти и поговорить с мужем по душам. Не любит, – значит, развод. Привязывать к себе не стану! Когда я с камня поднималась, чья-то тень на воду легла. Привиделось, крест. Да что я! Олег за мной пришел, не иначе! Волновался, что долго нет меня. А вдруг это Катя?! Это последнее, о чем успела подумать. То ли резко вскочила и голову повело… Только показалось, кто-то легонько, но верно столкнул. Булькнулась я кубарем с валуна в реку. Глубоко! С головой сразу под воду ушла. Надо же – всего шаг в сторону от каменных наплывов, а как глубоко! И как холодно!! Мерзлая волна по всему телу прошла. Почудилось, что опять я в ведьминой проруби. Оттолкнулась от осклизлого валуна. Вверх всплывать начала. Что-то большое, темное свет наверху загородило. Что-то тяжелое в воду плюхнулось. Тут меня об камень ударило. А как свет опять наверху затеплился, увидела… Подплывает Олежка! Спасать прыгнул. Ох, неловкий какой! За цепь на шее дернул. Резануло, ай, как больно! Рукой зацепила ее проклятую. В другую сторону дернула – порвалась, не выдержала. А муж меня за волосы уцепил. Ну вот, так, кажется, правильно. Только опять об камень мотануло. Какой неловкий! Может, сильно разнервничался, за меня испугался? Значит, все-таки любит! Кажется, шишак на голове. Как горит, щиплет! Жар в глазах. Страшно… Глупая, чего испугалась? Надо задержать дыхание… Сил нет, но можно расслабиться. Муженька сильный, сейчас вытащит. Сознание уходило. Таяло в водяной пелене мокрых речных простыней, запечатавших с ног до головы. Ничего, я в надежных руках мужа…

– Бабочки! Бабочки!! – эхом плыл крик над водой.

Где-то там, наверху… Где солнце и жизнь. Маринкин голос… И почему она… бабочек боится?..

Очнулась, вроде бы живая. Сижу в кресле у кровати, в нашей с Олежкой спальне. На тумбочке лампа горит. За окном темно – ночь, наверное. Оглядела комнату – уже хорошо. Значит, вижу. Надоедливое тиканье часов на столе. Значит, слышу. Знобит. Холодно. Маринка, правда, позаботилась – в шерстяную кофту одела, в одеяло закутала, на ноги натянула гольфы в полосочку. Только зачем она взяла мамино одеяльце? Из него у меня на груди торчит мой мишка – игрушка. Открылась дверь, вошли Олег и Марина. На меня даже не посмотрели! Я встать хотела – не смогла. Не смогла ни рукой, ни ногой двинуть. Состояние странное. Вроде не болит ничего, но и тела не чувствую – онемело. Сил совсем нет. Вдруг меня парализовало?! От травмы головы или удушья… Почему я не в больнице? Оставили, как куклу в кресле, бросили! Попыталась на помощь позвать, но не вышло ничего – голоса нет. Неужели наркотиком до такой степени накачали, чтоб не мешалась. А они на кровать прилегли: муж одетый, Маринка – в моем итальянском нижнем белье. На моей стороне кровати с удовольствием разлеглась.

– Вещи все собрала? – спросил Олег.

– Да, все ценное, не волнуйся, Олежа. Ус-та-ла.

– Ничего, в машине отдохнешь.

– Грустно, что весь дом с собой увезти невозможно. Мне здесь понравилось. И знаешь, мне Дашку немного жаль. Она по сравнению с другими была невредной. Вы вместе с ней хорошо смотрелись – модель, ноги от ушей… Ха-ха-ха! – вдруг закатилась гадкая девчонка. – Вот только откуда у неё руки выросли, непонятно. Неумеха и лентяйка, еще та! Олежа, скажи, для тебя она была только очередной куколкой? – выдала злодейка с нажимом, с ревностью.

– Конечно, Мариша…, – с чувством выдохнул муж. Мой муж!! – Ты умница, такой и не сыскать. Хозяюшка, лучше не найти. Друг верный. Мы с тобой душами срослись. Ты будешь всегда одной-единственной, самой красивой звездочкой в моих глазах.

Как же мне захотелось чем-нибудь треснуть этого негодяя и обманщика, подлого изменщика! Чтоб у него из глаз не одна, а миллионы звездочек посыпались! Горько! Неужели он меня не любил? Или наказывает за смерть сына?

Говорят, если обманщик как актер вживается в свою роль – его ложь от правды не отличить. Меня предупреждали, но я не верила… И даже сейчас надеюсь, что все это лишь очередной кошмар. Я сплю? Олежа?!

Маринка, дрянная малолетка, вальяжно вытянулась на моей супружеской кровати. Наглая, меня ничуть не стесняется. Повадки, как у кошары. Глаза из глубины горели желтым лунным огнем. Диким, необузданным, ведьмарским. Она томно положила голову Олегу на плечо. Обняла рукой. Прижалась к нему всем телом. В истоме прикрывала глаза. Он гладил ее… и не только по голове. Я видела, как нежно и страстно подрагивает его рука. Несомненно, если они еще не любовники, то скоро ими станут. Сестренкой притворялась! Какой же наивной дурой я была!!

Маричёртик на локоточки привстала.

– Олежа, у меня скоро день рождения.

– Помню, зая.

– Совершеннолетие. Ты слово дал, что будешь моим подарком, – нахалка, при мне!

Даже если я инвалидкой стала, что ж, совести совсем нет?!

– Дал, значит, железно. Понимаешь, нам сейчас непросто будет на первых порах. Надо новые документы делать. Жаль, что фамилию придется сменить, по ней искать будут. На время затаимся в какой-нибудь глуши. Стартовый капитал у нас, спасибо Дарье, весьма неплохой. – Лицо негодяя посерьезнело. – Даша была девятой. Мать пастуха до четырнадцатой прокляла, по числу лет своего сына. А разве ж я виноват? Мы их деревню защищали, а тут огонь со всех сторон! Придется еще несколько куколок сменить, а потом железно – наша, Мариш, свадьба. Медовый месяц куда захочешь.

Значит, я была лишь девятой, через которую надо было переступить. Девятой, кто забеременел от него! А меж тем мерзавец сказал такое, что меня еще сильнее знобить стало:

– Жаль, что нужно уезжать, не дождавшись безвременной кончины Катьки. Мы бы могли весь дом с имуществом сказочно на деньги отоварить. План с машиной был весьма неплохой. Мариш, ты безупречно сработала. Кто ж мог знать, что она везучая такая? Из больницы звонили – идет на поправку. Значит, прощай Дашины хоромы, вместе с ней неудачницей. Хотя… не будем вслух, и у стен есть уши.

Неужели то, что сейчас происходит, правда?! Неужели?? Как же горестно!! Он так легко, без сожаления растоптал мою любовь и доверие.

– Давай уговор: быстрей от твоих игрушек-куколок избавляться. Я к Даше успела привыкнуть. Не хочу больше из-за этого расстраиваться.

Маричёртик, Маричёртик! Подозреваю, именно она меня, врасплох застав, в воду с валуна столкнула! Как же горько мне стало! Горько! Горько!! Горько!!! Как птичка, моя душа попала в их преступный капкан. Раздавили они меня, а я лишь хотела любить и быть любимой!

– Да, Олежа, мы забыли платье выбрать твоей будущей невесте.

Чертовка подскочила к моему шкафу. Она выкидывала вещи, отбрасывая ненужное прямо на пол. Изменник приглядывался, оценивал, отпуская шутки. Им было весело! Выбрали мое самое лучшее и то, что подарила Анастасия. Она сшила его для старшей дочери – невесты Коваля. Подарила его мне. Судьба пошла на повторный круг, только Олег был во сто крат хуже Федора Коваля.

– Да, Олежа, это лучшие варианты. Что посвободней и на толстушку пойдет. Посмотри, что я в медном гробу нашла, – Маричёртик вытащила из шкатулки со стола красивое старинное ожерелье.

– Идеально! – одобрил Олег. – Надеюсь, янтарное сердце я все-таки в воде потерял. Представляешь, не знаю, куда делось. В печи смотрел – нет.

– Ничего, не расстраивайся, к тому времени, как ее хватятся, мы будем далеко. Дурочка, сама, наверное, топиться с горя пошла. Мы ей только немного помогли. Пойду оденусь, а ты вещи в машину грузи.

Маринка и Олег вышли. Так, только не паниковать и не плакать! Надо собраться с силами, встать, где-нибудь спрятаться. По-возможности позвать на помощь! В живых они меня не оставят, убьют! Вот только тело не слушалось. Я ни рук, ни ног не чувствовала. Страшно стало так, что и словами не выразить. Беззащитна, и помочь некому! Смертный ужас покрыл с головы до ног. А тут и Маричёртик вернулась в моем лучшем деловом костюме. Под себя его подогнала. Значит, к побегу они уже давно готовились. Посмотрела она на свои детские шлепанцы, начала в моей обуви рыться. Нашла туфли, которые мне малы стали – фирменные, дорогие, воспоминание о подарке моего университетского бойфренда, моей первой страстной любви. Выбросить их рука не поднималась. Маринка вытащила пару из коробки. Чтобы примерить, не глядя, плюхнулась в кресло, к которому я была прикована. Дух перехватило от такой наглости! Я зажмурилась. Перед глазами огонь вспыхнул. Но это была не боль, а промелькнувшие обрывки событий, произошедших на кухне… Сосредоточиться на них не успела. Страх сменила паника, как я смогла на негодяйке сверху очутиться. Она обувь примеряет, мое тело на ней сидит, и Маричёртик это даже не заметила. Если только… В моем озябшем сознании промелькнула единственно логичная мысль, печальная догадка – я призрак! Я призрак?!.

За окном было слышно, как хлопают дверцы машины. Голос деда Василия:

– Премного благодарен вам, Олег Иванович! Я и без денег рад услужить. Присмотрю за домом, не беспокойтесь. Да, прошу прощения. Вы печь погасили? Давеча дым из трубы густо шел. Я к чему, она мудрено-компьютерная. Мне с ней не сладить.

Олег заверил, что все проверил. Гад! Мол жена перед отъездом сожгла все платья, в которых беременная ходила. Прошелся по моему потерянному душевному равновесию… С телом, с моей жизнью?! Душегуб! Так слащаво расстилался перед Василием, уверял, что так жалеет свою Дашулю, что готов для неё на все. Извинялся перед ним за то, что на поминках накричал и напраслину на него возвел. Значит, Олег с Маринкой мое убийство заранее готовили, избавляясь от свидетелей. Вспомнила, что на поминках они всех друзей разогнали. Мерзавцы! Еще что-то о денежном вознаграждении за информацию о местонахождении Кати говорили. И я отчетливо тогда услышала свой голос:

– Василий, я так благодарна вам и вашей семье за заботу, – переигрывает Маринка, слишком напыщенно. – Вот номера телефонов, звоните, особенно если Катюша найдется, – как же похоже на мой голос, один в один, вот так перевертыш, вот так обманщица!

Садовник ей что-то ответил, а она, неузнанная из глубины машины:

– Боюсь, не будет мне здесь покоя. Тяжелые воспоминания. Вот видите, даже в ночь попросила мужа увезти подальше в другой город. Нужно время, чтобы снова обрести себя.

Испугалась, что я для неё страшные сказочки на ночь разыгрывать буду? Дед Василий, милый добрый старик, расплакался. Слышны были его дребезжащие слова: «Берегите себя, Дарьюшка! Мое сердце будет болеть за вас.» Поздно! Не уберегла я себя! Но кто-то еще должен был сидеть с Маринкой в машине, меня изображать. Неужели, они посадили мой труп на сиденье в салоне?! Или все-таки сожгли в печи? Ведь я призрак!!

Если бы могла плакать, нарыдалась бы всласть. Если бы могла встать, пошла бы к людям. Но словно цепями к креслу прикована. Неужели?.. Кажется, вот и причина! Кусок золотой цепочки от янтарного сердца зацепился за обивку, а другим концом лег на коленку. Мое проклятие! Я напряглась, взяла цепочку в руку – получилось. Но лишь смогла отклониться на длину оборванной цепи. Как каменная, я привстала и упала в кресло опять. Просидела так до рассвета. Как же тягостно тянулось время! Муки душевные хуже физической боли. И одни и те же печальные мысли по кругу. Головы не было, увы, но переживание и тоска терзали неуспокоенное сознание. От нечего делать пришлось пялиться в окошко. Спасибо Маричёртику, она выглядывала на улицу и не задернула портьеру. Мой взгляд бродил по крыльцу до ворот, на дорогу и вниз, туда, где был слышен плеск воды. Странно, с потерей тела я стала чувствовать сильнее, словно моя душа была окутана оголенными проводами. Вот и солнце встает. Солнце моего первого загробного дня. Когда его лучи ухватились за каменный крест, вот тогда все и началось. По дороге мимо дома прошли Рита с Иваном. Спустились вниз к Седмице купаться. У них сейчас время медовое, к свадьбе готовятся. Буквально через полчаса бегут обратно как ошпаренные. Ритка кричит:

– Господи, неужели утопилась?!

От двора нотариуса к ним Анастасия спешит. Ритка живописует и потрясает моими потрепанными тапочками. Теми, что я в воде потеряла. Видно их к берегу прибило, они легкие. Приемной дочери Анастасия задание дает, к Матвею направляет. Голос у матушки зычный, сразу полпосёлка взбаламутил. Мария и Вольдемар Анатольевич – к Василию, подняли его сонного. Он из своего дома вышел. Его спрашивают – где хозяева? Он успокаивает, мол ночью съехали, сам проводил.

– А я что расскажу! – вмешивается внучка Василия. – Не Дарья в машине сидела. Я приметила. Фигура полнее. Из под капюшона темные короткие волосы пробивались, это точно. Когда Дарьин голос слышали, она рот не открывала. И скукожилась эта женщина, закуталась специально, когда за Дарью нашу себя выдавала.

Дед только руками развел.

– Что ж не сказала?!

– Ты бы поверил? На смех поднял бы и опять глупышкой назвал!

А вот и дед Матвей, пыхтя, взбирается на вершину склона. Мокрый весь. На крест каменный крестится. Сжатым кулаком в воздухе потрясает:

– Эт-само! Будто матушка-ведунья надоумила! Нырнул за валун и вот. А дело совсем нечисто, эт-само. На камне, эт-само, над водой кровь! Саму не нашел. Но вот что, – он раскрыл сжатый кулак, и все увидели янтарное сердце.

– Пока это ничего не доказывает, но Крынкину я позвоню сейчас же, – в задумчивости сказал Вольдемар Анатольевич.

В этот момент на поворот к дому вырулила «Скорая». Подъехала к нашим воротам, остановилась. Из неё вышла… Катя! Катюша!! Как бы я хотела крикнуть, чтобы меня услышали, заметили. Голоса нет совсем, будто его Маричёртик украла.

Катя с обеспокоенной кампанией поспешила в дом. Когда она вошла в спальню, с ней были и полицейские. Они сразу заметили устроенный Маринкой погром. Мои платья так и остались валяться на полу скомканными у шкафа. Сестренка сняла легкий платок. Хвост из бинтов торчит! Расстроена и растеряна.

– Ой, а там ваш начальник экспертов спуститься попросил. В кухню. Там такое! – запричитала Варька.

– Что?! – со слезами в голосе спросила сестренка.

Бедовая, и почему я тебя не слушала?! Ты мне о восхождении Олега по женщинам к их деньгам рассказывала, только я не верила!

Варька взахлеб тараторила:

– Печь выскоблили, да, но о поддоне позабыли! Мама там нашла обгоревшие остатки одежды и свадебных фотографий, корешки аж от трех фотоальбомов – Дашиных, детских. И что-то жуткое… Да! Там тетя Люба. Говорит – важное должна передать. Могу ее позвать, она сама войти не решается.

Позвали. Наглушка Любка робко протиснулась в комнату.

– Кать, рада, что ты вернулась. На меня зла не держи. В мужа твово влюблена была, сильно. Не специально, так получилось. Вещунья напророчила, мой мужик будет. Но не об этом я. – Увидя, как закипает Катька, Любка шумно вздохнула. – Ноги к тебе не шли, а утаить не могу. У Верки, моей двоюродной сестры, недавно ребеночек мертвым родился. Девочка. Верка рожала в тот же день, что и Дарья. Только моя днем, а ваша уже ночью. У меня сеструха страсть как непутевая. Школу бросила. В другой город уехала. Работу нашла. Там и нагуляла. Жениться козел отказался. А она, как помирятся, то «хочу малыша», как разругаются – «не хочу». Противозачаточные принимала, вот так из-за таблеток и получилось. Полумертвая ко мне рожать приехала, дурочка. Беда конечно. А еще от молока у неё груди расперло. Когда навестить ее в родильную пришла, мне говорят: «Сбёгла без выписки».

Санитарка тайком мне от неё записочку передала. Поначалу значения-то я не придала, но потом задумалась. Давайте прочту, у Верки почерк, как курица лапой:

«Любка, порадуйся за меня. Нет худа без добра. В больнице встретила малолетку. Она жаловалась, что из ее прыщиков молоко нейдет. А у меня от него беда! Ей медсестра показала на меня. Муж этой девки предложил работу кормилицей для ихнего сына. Я, как детятю увидела да деньги обещанные, сразу согласилась. Жаль мою дочуру, но мальчонка как ангелочек. Глазки ясные, зеленые, прямо в душу смотрят. Обжора мой маленький! Прикипела к нему сразу. Спокойный, не плачет. А еще представь, у Маринки с Олегом, моих хозяев, как у Ромео и Джульетты. Против их союза богатый родственник Маринки-малолетки. Им скрываться приходится. Меня с ребенком тоже, сказали, спрячут. Деньги за это большие сулят. Вот как куплю себе сапоги на платформе, кожаное белье, шубу, пусть мой Андрей-козел заревнует. А я его прогоню! Так что за меня не беспокойся. Ты у меня всегда вместо матери была. Перед тобой я отчиталась. Дам знать о себе по возможности.

P.S. Наконец-то я поймала за хвост свою удачу. Верь в свою Верку!»

– Кать, – Любка в раздумье терла лоб рукой. – А может, у Дарьи ребеночек живой?! Гроб-то закрытым схоронили. Я видела, несчастливица на кладбище убивалась. Если все так, почему ее муж свово же ребенка от неё украл? Маринка – его сожительница? Неужели с сестрой греховодил?

Все вздрогнули, услышав такое предположение. Если бы я могла… Мой сыночек жив?!

– Дурочка на деньги повелась! – неожиданно воскликнул Вольдемар Анатольевич. – Избавится от неё Олег при первой возможности. Чудо, если в живых останется!

Любка невесело поддакнула:

– За помощью пришла. Спасать Верку надо.

Когда начальник полиции, взяв у всех показания, отпустил народ, Катя попросила:

– Вячеслав Глебович, не могли бы вы отдать мне кулон и несгоревший клочок одеяла?

– Зачем тебе? Это улики, сама понимаешь, – удивился Крынкин.

– Тело ведь так и не нашли. Я найду! Нетрадиционным способом. Рискну. Ведовством речных ведьм попробую. Вы на Седмице в исход сами были, надеюсь поймете. Олега и его подельницу наказать надо. А что, если у них действительно Дашин ребенок?

Он долго мялся, но потом отдал.

– Трижды подумай, прежде чем к ведовству прибегать. Опасно это. Но дело твое.

Оставшись одна, Катя в смятении ходила по комнате.

– Моя головушка, как шкаф с открытой дверцей. Мысли – тараканы россыпью… Надо собраться. Взять себя в руки. Подумать. Даша, Дашенька, где же тебя искать? Не могли они полностью сжечь тело в печи. Закопали, но где? На кладбище, у Седмицы, на отмели утопленников? Где бесеныш-почвовед тебе место определила?!

В этом сестренке я помочь пока не могла. В сознании замаячили воспоминания, как утопили меня у валуна на Седмице. Да жаркий трескучий огонь, когда очнулась. Горел он вокруг красно-оранжевый ярче-яркого. И плач ребеночка помню… Сейчас я уверена, на кухне слышала, как плачет мой малыш! Если Катя говорит, что в печке сожгли, а я все понимала, значит еще жива была! Живьем сожгли ироды!!

– Даша, бедовые мы с тобой! Тебя эти нелюди Олег с Маринкой обманули, погубили, умертвили, сына родного отняли, украли! Меня пытались убить. Ты представляешь, думаю именно спецбесеныш мою машину испортила. В Олеговой, которую он так великодушно одолжил, сразу пять серьезных неполадок нашли при расследовании ДТП. Умно напакостила. Профессионально. Каждая из них должна была проявиться не сразу. Я как в больнице очнулась, сразу тебе домой позвонила. И вроде ты мне ответила! Дядя Вольди уверен, что ты была в полном неведении, да и все впрочем, – Маричёртик за тебя по телефону говорила. Я даже не почувствовала обмана. Даша, Дашенька, что же нам теперь делать? Ведунья-матушка при прощании открыла мне, что соединила наши судьбы.

Предполагала, что с тобой произойдет несчастье. Мы связаны в двойную перевернутую семерку. При хорошем исходе ты должна была зависнуть на грани жизни и смерти. Моя жизнь удерживает тебя в семи исходах. Мы песочные часы друг друга. Никаким бедам нас было бы не одолеть. Семь раз от рождения до смерти связаны друг с другом. Когда узнала об этом, честно говорю, не поверила. Не могла принять за правду, за реальность древнее ведовство. Про него до нас местных лишь легенды дошли, песни о разных ритуалах. У кого только можно все об этом выспросила. Жрицы ведуний речных могли связывать себя с умершими. Так узнавали, кто убил сородича, давали возможность попрощаться с любимыми. Им под силу было и разрубать связь между живыми и неуспокоенными мертвыми. Связь, мешающую течению их судеб. Я теперь думаю, матушка веда наделила нас способностями этих жриц. Может, я сама с собой разговариваю. Но если слышишь, Дашенька, найди в себе силы! Дай знать, где хотя бы душа твоя. Не успела! Не успела!! Ведунья предупреждала, надо было сразу после их исхода провести ритуал соединения песочных часов. Так я им – речным не верила до конца, сомневалась. И помощница в этом, бабка Заряна, дня три как скончалась. Ее дочь, восьмидесятилетняя – Ессея, сказала, ждала та меня до последнего. Но есть еще способ. Ессея кое-что вспомнила, ее мать ведь главной жрицей была. Конечно, спеть, как она, вряд ли смогу. Они этому годами серьезно учились. Но главное смысл и воспроизведение нужных звуков, как при входе в ведьмину прорубь. Думаю так. Тогда ведь срабатывало… Только твоя душа должна быть поблизости. Чувство у меня странное, что ты в этой спальне могла задержаться. Здесь еще витает дух счастливых событий из твоей жизни. Возможно самых сильных. Знай – только ты можешь решить, связывать со мной свою судьбу или нет. Знай, после проведенного ритуала я буду видеть и слышать тебя. Соединение наше, думаю, должно пройти через янтарное сердце, на котором гадала вещунья. Если бы ты видела! Это действительно страшно. По оправе кулона в камень вошла твоя кровь. Семь кровавых лучиков-трещин насквозь пробили янтарь. Твоя невинно пролитая кровь нас соединит. Наши руки замкнут разорванный круг. Каждый двадцать первый день, если опустить кулон в воду, он будет возвращать тебе твое физическое тело. В этот день ты будешь такой, как в момент смерти. Почти на сутки. Ну вот, – горько усмехнулась Катя, – когда состарюсь, сможешь потешаться над Катюхой, шамкающей дряхлой старухой… Ты – красивая и молодая… После моей смерти, получается, родишься ты. Я буду тебя сопровождать невидимая и портить нервы твоим родителям, как воображаемый друг. До конца твоей жизни. И так семь исходов мы не сможем отделяться, пойдем по жизни и смерти вдвоем, рука к руке. Если бы пораньше, тогда б живые обе! Не успела!! И, я так понимаю, ты будешь чувствовать эту руку физически, силу материальную в ней. А что, удобно! Даже в твоем состоянии сможешь помогать отбиваться от преступников. Он или она на меня, а ты, невидимая, бац-бац чем-нибудь тяжелым! Были бы напарниками в моем детективном агентстве. Как же мне сейчас страшно, Дашенька! Это дико, но в общем я решила попробовать. Ессея твердила, начнешь отчитывать, уже не останавливайся. Да не убоись теней, иначе к себе утащат. Не убоюсь, доведу дело до конца! А там будь, что будет. Я сейчас…

Катя спешно вышла из комнаты, но через пятнадцать минут по надоедливо тикающим часам вернулась, вооружившись странными предметами. Она захватила колокольчики, старую стиральную доску, деревянные ложки, китайский веер, пакет с медяками и более непонятные вещи. Конструкция из веревок соединила два стула. Часть предметов Катя подвесила, что-то положила на пол, обвесилась колокольчиками. В центре комнаты был размещен поддон с большими белыми таблетками. Сама она села на табуретку у стульев. В левой руке пакет с монетами, в правой – ложки. Между ног гладильная доска.

– Главное, чтобы никто не помешал. Варька стоит на посту вместо часового. Чужие выбросы эмоций или помутнение рассудка нам ни к чему. Нельзя отвлекаться. Недопустимо сфальшивить.

Жаль, с рифмой у меня туго. Сама Ессея не захотела отчитывать, хотя и умеет. Открестилась, мол, не сильна в вере речной и здоровье не позволяет. Как же чудно все, что я собираюсь сделать! Времени на более тщательную подготовку нет, оно буквально утекает сквозь пальцы.

Пошла настройка инструментов. Катюша бренчала, шумела, хрустела, пытаясь подтягивать еще и голосом. И вот…

– Мои слова скользят песком в речных часах. Проникнуть я хочу за жизни грань. «Грань-грань-грань», – звонко подтвердили медные монеты в целлофановом пакете.

– Пусть эхо слов таит ответ, С чего начнется жизни свет?

В речных часах течет твоя и жизнь, и смерть, – «е-е-е-сте-ре-э-э-ть», – взвыла, распрямляясь пружина из гамака.

Я в смерти тень войду, – «ду-ду», – гуданул детский свисток.

Спасу сестру свою, – «ою-ою-ою», – заныла гибкая пила в Катиных руках.

«Жиз-ть-жизть-шисть», – проехалась чем-то по стиральной доске. «Смерт-шмерт-шмерт», – шуршал китайский веер. Катя, обвешанная колокольчиками, начала раскачиваться в каком-то дерганом танце. Они звенели на разные лады. Одни остро, металлически пронзительно, другие – глиняные – глухо и надтреснуто. Деревянные – строго и колко. Где она такие нашла? Их разномастные гроздья увесили ее шею, руки. Шум и звон вплетались в слова, которые сестренка начала произносить растянуто с остановками.

– Семь раз пойдем по кругу мы с тобой, – «бой», – подтвердил степлер, вгрызшись в бумагу.

Моя душа с твоей душой, – «шой-шой-шой», – шлепал веник, подвешенный между стульями.

И тут произошло нечто неожиданное. Катя стала повторять по кругу эти две фразы. При этом она раскачивалась, руками словно разгребая тяжелые волны. Она находилась в странном трансе до тех пор, пока не начала произносить горловые звуки. Они были похожи на пение голосом и отрывки слов. Вначале неуверенно, но потом ее голос все больше набирал силу. И вдруг он задвоился. Ему завторил высокий, нежный и мелодичный «ангел». Казалось, он пел какой-то припев к тому, что делала Катя.

Мне показалось, или действительно звуки стали отражаться от стен и кружить по комнате. Они перемешивались, в них вплетались слова, произнесенные еще раньше. Кругом забубнило, зашамкало, захрипело, по-дурному завыло, воспроизведя новые строчки песни:

– Сколь-зим пес-ком по кругу-гу-гу, – множилось эхо.

Семь раз, – «я-з-з», «я-з-з», – подыграла эху сестренка ручкой по расческе.

Могла твоя душа с моей душой, – «шой», «шой», – подшлепал веник.

Прожить в речных часах…, – «а-а-ах», «а-а-ах», – подтянула голосом Катя.

Но жизни грань таит другой ответ.

Тебе от-ве-тит а-а-га-ши с-мер-ть, – с шумом попадали безделушки с полок, ударяясь и ломаясь об пол.

Попробуй круг соединить, – «пить-пить», – кто-то застонал рядом, а потом забулькал.

Но возврата нет.

Покоя не вернуть, – «у-у-у-у-у», – завыл ветер, неожиданно появившийся в комнате, и толкнул Катюшу, поиздевавшись, «ть-тыть».

Она ведь будет мечена рукой,

Беги-беги-беги! – закричал другой голос.

Тебе не справиться с ее судьбой…, – «бой-бой-бой», – начали заполошно, совсем не вовремя бить настенные часы.

Катя вздрогнула, растерялась. Она никак не ожидала такого поворота. Этого не должно было быть, я поняла. Что означали туманные пугающие слова эха?! Заминка не прошла бесследно. Звуки, мятущиеся вокруг, стали биться, как скользкое стекло. Эта острая какофония пробивала даже меня.

Катюша опомнилась, зажала уши рукой и громкой скороговоркой продолжила:

– Хочу услышать только твой, сестра, ответ.

И пламя древнего костра откроет им просвет,

Явив мне облик твой.

Хочу соединить свою судьбу с твоей, сестра, судьбой.

Да будет так!

Речной песок, неси мое желание с собой.

Пускай в стремнину,

Дорогу жизни нам двоим открой.

Штуковина с зажженным фитилем брошена на металлический поддон. Огонь начал жадно лизать сразу несколько круглых таблеток. Они вспыхнули. Сухой спирт? Яркое пламя обдало жаркой волной. Мне стало менее зябко. Расслабляющее тепло! В его неге я все-таки заметила, что свет из окна, как дым, заструился, закручиваясь вокруг импровизированного костра. Он льнул к нему. Вытягивал язычки. Нежно поднимал их все выше и выше. Солнечный свет перемешивался с огнем. В центре комнаты запрыгали солнечные зайчики, а ее углы наполнились смутными тенями. Непростыми – шумными и подвижными!

– Через проклятие твое

Пусть руки нас соединят,

– «руки нас семь раз», – словно выбивая слова, бренчали деревянные ложки.

Ты волею своей

Скользи с речным песком ко мне.

«Ды-ды на-до мне?» – взорвалась зажигалка в огне с вопросительно-окончательной интонацией.

Катино лицо побледнело, застыло, но не только от взрыва. Над ее протянутой в мою сторону рукой нависла черная тень в виде сгорбленной женщины. Почудилось, что даже губы зашевелились на этом грубом размытом лице. «Сме-р-ть-ть», – затрещал огонь. «Шт-рас-сть», – неожиданно лопнула веревка между стульями.

Катюша зажмурила глаза, но продолжала отчаянно отчитывать:

– Пусть, как мираж, всплывешь ты вновь, – шуршал, помогая сестренке веер.

И тело в двадцать первый день свое найдешь. А облик твой вернет судьба.

Семь раз пойдем по кругу мы с тобой,

Моя душа с твоей душой.

Все! Поставлена точка! Слова, шум, будто все звуки во вселенной резко смолкли. И эта тишина разорвалась в моей душе. Боль, заставившая почувствовать себя более живой. Вокруг меня зашептало, закружили ехидные смешки. Я оказалась в толпе знакомых людей, тех, кто унижал, обижал на протяжении моей непутевой жизни. Толпа недоброжелателей издевалась, хватала, пытаясь усадить обратно в кресло. И не в кресло вовсе, а в лодку, качающуюся на черной воде.

«Сударыня, вы не нашего круга», – мерзко улыбаясь, сказал отец моего первого серьезного бойфренда.

«Какая же ты неумеха и грязнуля!» – выскочила Маричёртик, пытаясь обмахнуть меня своей кисточкой, к которой пристали черви.

Я вдруг увидела, при каких обстоятельствах она была сделана. Волос Маринка сама обрезала из гривы лошади, перед тем, как несчастную старую хромую кобылу повели на бойню. Зоринка – подруга ее детства. Отец подарил. Проходили годы, Маринка взрослела, кобыла старела. Когда родители сгорели в пожаре, а Олег с Маринкой уезжали из Тулы, ее некуда было деть. Никто не хотел брать старую хромую клячу. Я увидела этот солнечный день, когда Зоринку завели в фургон вместе с другими обреченными лошадьми. Бедняга не понимала почему Маринка не поехала с ней. Ее призывное ржание еще долго слышалось за удаляющейся машиной. Жалко, славная была лошадь. Еще жеребенком, видя, как Маринка убирается во дворе, Зоринка зубами брала метлу и пыталась подметать собственную конюшню. Чистюля – необыкновенная. Ладная, беленькая, только коричневая звездочка во лбу. Маринка приводила ее в пример родителям, по ее мнению, неумехам и грязнулям. На память о необыкновенной кобылке Олег кисточку смастерил. На деревянной ручке имя лошади вырезал. Только Маричёртик с Олегом не знали, что именно бедолага думала о них перед смертью. Оберегом такая вещь стать не могла!

Вдруг образ Маринки-бесеныша в моем воображении стал превращаться в большую черную кошку. Ее глаза загорелись злобным желтым светом. Она зашипела, как змея. Лапа когтистая передо мной замелькала, от Кати прочь гонит. Врете, черти, не боюсь я вас! С трудом пошла к Катюше. Три шага, три шага всего! А к ногам словно камни цепляются, все больше, все тяжелее шаг сделать. Свет из кулона глаза прожигает, но я смотрю на него, не отрываясь. Кажется, что у меня кровавые слезы потекли. Поднимаю руку – ох, как же тяжко. Будто на ней Седмица повисла. Пытаюсь положить ладонь на обжигающий янтарный камень.

– Се-сет-ми-миц-ца, – пронзительный вой вырвался из пола, падал вниз с потолка, ломил из стен.

Он разбил толпу бесов, они превратились в ледяные осколки. Маричёртика скатало в рулон и выкинуло в открытое окошко. Мгновенная тишина вернула в комнату голос Кати:

– Пусть, как мираж, всплывешь ты вновь

И тело в двадцать первый день найдешь.

В шуршании веера я узнала всплески воды. Золотая привязь – кусок цепочки, от которой никак не могла избавиться, дернулся и соединился с порванной частью. Всполохом сварки блеснула золотая вспышка. Получилось, что, накрывая ладонью кулон, я ударила Катю по руке. Она позеленела от испуга, но крепко ухватила мою ладонь. И тогда, видимо, я стала проявляться.

– Дашенька, сестренка, бедная ты моя! – плакала Катюша. – А я тебя предупреждала насчет Олега и Маричёртика! Предупреждала, так?! Слепая любовь и по миру пустить, и убить может! Хотя я сама тоже на их обман повелась. Чуть не погибла. Но ничего, ничего, теперь мы вдвоем. Вместе мы их одолеем! Надо присесть. Не представляешь, как я устала. Первое время, наверное, будет тяжело, пока не привыкну, да и тебе надо окрепнуть. Пока мне придется подпитывать тебя своими жизненными силами. Будет легче, если удастся найти твое тело. Даш, почему ты молчала, когда я призывала тебя?

Я пожала плечами. Показала на горло. Катю затрясло от негодования.

– Вижу, вижу, он горло тебе раздавил. Мерзавец! В голове не укладывается! Ни у кого не было сомнений, что проходимец тебя любит. Ты же помнишь, я была настроена против него. Но его забота и нежность выглядели так убедительно! Так, не переживай, а то ты таять на глазах начинаешь. Надо придумать, как мы будем общаться. Язык глухонемых знаешь? Нет? Ладно, постепенно обучу. А если на бумаге? Она вручила мне блокнот и карандаш.

С трудом взяла его, царапая по бумаге каракули.

– Давай помогу, – сестренка взяла мою руку в свою. Карандаш сам лег в ее ладонь. Получаться стало только, когда я водила ее рукой по бумаге. Неожиданно, как вспыхнувший вдали свет, в моем мертвом сознании возник кошмарный образ. Будто виделся он со стороны. Листы блокнота задрожали. «Знаю, – черным по белому вставали слова, – они похоронили меня ночью в медном гробу, под каменным крестом, у дома на лужайке».

Пока оформили бумаги на вскрытие могильного саркофага да технику пригнали, стало вечереть. Как и я небо было раздавлено. Облака не могли стереть с него разливающуюся красноту. На фоне багряного заката стая птиц казалась мне нестройными строчками надгробной надписи. Воронье да галки, как черные буквы, опадали на притихшие немые деревья.

– Не может быть, чтобы здесь, – сняв фуражку, сказал Крынкин. – При мне бетон заливали.

Екатерина, откуда у вас такая информация? Или все ж речное ведовство удалось? – поежился он.

– Из самых надежных источников, Вячеслав Глебович, – опустив глаза, ответила сестренка, а потом невольно выдала очевидный факт, посмотрев в мою сторону.

Кроме неё меня никто не видел. Оно и к лучшему. Растрепанные волосы. Одета в старенькое одеяльце, под ним шерстяная дурацкая кофта – Маринкина! А еще она напялила на меня домашнее платье, заляпанное краской. В нем я в доме кое-что подкрашивала, когда въехали. Маричёртик специально все это выбрала, представив неряхой и после смерти. Из одеяла был вырван большой клок.

Его нашли на кухне. За дверцу печки внутри зацепился. Как только Катя сожгла лоскут в пепельнице, он проявился на мне, закрыв дырку. Вот так… Я была ей благодарна, мерзла через эту прореху.

Техника долго дробила цемент. Как и на исходе Седмицы собралось немало местных, поглазеть. К тому времени на плечи нам уже опустилась ночь. Из дома протянули кабель для прожекторов. Рабочие, наконец, додолбили до проклятых медных гробов. В одном из них нашли меня, пересыпанную солью, то есть то, что осталось. Я знала, а собравшиеся нет, муженек положил мой полусожженный труп в гроб старшей дочери купца. Именно с ней у нас было большое внешнее сходство. Анастасия плакала навзрыд над своими несчастливыми девочками. Я стала третей для неё, загубленной Ковалем.

– Надо же, целый мешок каменной соли извели, из кладовки для соления! Перестраховалась Маричёртик, чтобы ты, Даша, до неё не добралась… – вырвался у Катьки негодующий шепот.

– Вот бестия! Хитро придумал Олег! – не выдержал и Крынкин.

Над медными гробами был сделан деревянный каркас. Сверху его залили бетоном, Олег сам помогал. Один из гробов, в котором меня нашли, оказался в туннеле с выходом в склоне земляного откоса. Простая дверца из доски закрывала проход. Сверху Маринка постелила пласт земли с живыми цветочками. К дверце, как и к гробу муженек сумел прикрепить цепи. Ночью цветочки откинул, доску дернул – свободно. За другую цепь выволокли гроб. Туда мой труп сложили. Ломом обратно задвинули и закопали лазейку уже без доски. Она рядом валялась – не потрудились убрать, а может, спешили. Заранее все продумали. Получается, когда он еще любовью дышал и заботился, участь моя была уже решена! Да, правильно говорят: «Слепая любовь может и по миру пустить и жизни лишить!» А как сладко ухаживал. Как, казалось бы, страстно любил. Как бессовестно обманывал. Горько! Горько!! Горько!!! Горько было стоять у собственной могилы. Меня погубили люди, которых я считала своей семьей. Заставили чужой детский гробик хоронить, как свой. Живого сына у меня украли, а с ним и мою жизнь. Им нет оправдания ни перед Богом, ни перед людьми. Теперь, когда нашли мое тело, завели уголовное дело по факту убийства. С информацией, собранной ранее Катей, Олега и Маринку объявили в розыск, как серийных убийц. Крынкин заверил Катю, что моего малыша обязательно найдут. Все мои мысли были о нем, душа рвалась на его поиски. Но Катя попросила меня пока ничего не предпринимать. Она плохо себя чувствовала. Установившаяся между нами связь отнимала ее жизненные силы. Она сказала, что ситуация должна стабилизироваться, просто нужно время. Пришлось покориться, не хотелось причинять ей вред. И поэтому наступившая ночь тянулась очень тягостно. Вначале я тихо сидела в Катиной комнате на стуле. Потом решила пройти по дому, проверить, насколько длинна моя привязь к ней. Выхожу в темный коридор. Из-за угла на меня фосфоресцируют два больших глаза. Над полом зависли. Поднимаются выше. «Мур-р-р…» – затырчало мелодично и очень знакомо. Распушив хвост, Дымок ринулся ласкаться ко мне. Поначалу он не понял, почему обтирать мои ноги не получается. Удивленно мяукнул. Принюхался и тыкнулся в мою действующую руку. Я с удовольствием гладила его по голове и чесала за ушком. Первое открытие – кошки чувствуют и видят призраков. Но как он распознал, что нужно тереться о руку, которой я могла его приласкать? Второе открытие – отдельные вещи в доме вели себя, скажем, странно. Дымок свидетель! На некоторые он даже фыркал. Вот ваза на столе слегка сжимает горлышко, давя стебли цветов. Видимо, они ей надоели. Тарелки из кухни явственно звякают в шкафу: «Татц, сам татц, цыц, сам цыц». Старые напольные часы заметно раскачиваются и вздыхают при тиканье. Эти вздохи, как живые, скрежещут по большой морской раковине, водруженной на верхнюю крышку.

Слишком тяжелая для старых часов. Вот они и вздыхают, негодуя на свою ношу. Все эти необычные предметы кажутся колючими из-за еле заметного свечения. Выделялись и горячие вещи, особенно картины и фотографии. Третье открытие – кажется, я стала слышать сам дом. Он тоже жил своей жизнью. Я что-то почувствовала, и в этом мне надо было еще разбираться!

Спустившись на первый этаж, мы с Дымком насторожились. Чуткий мышиный охотник выдвинулся вперед меня, подняв лапку. Неужели действительно мыши? Интересно, сейчас я буду их бояться или нет? Вряд ли, они так жалобно застонали! Еле уловимо, но точно, стоны и постукивание. Звуки привели нас к задвинутой оконной портьере. Слегка отвернув штору, я увидела небольшой металлический чемоданчик. Мою руку магнитило, тянуло к нему. Бр-р-р-р, как неприятно! Уверена, накануне его не было. Я имею в виду, когда еще была жива. Вспомнила, с этим чемоданчиком Маринка въезжала в дом. Значит – ее. Забыли, когда грузили вещи в машину. Надо будет предупредить Катю, вдруг это поможет в поисках. Это была моя последняя отчетливая мысль. Меня напугал Дымок. Вытянувшись в дугу и сверкая глазами, он зашипел с упреждающими мявками. Кажется, они относились ко мне: «Не подходи, опасно!» Из чемоданчика с каждым стоном стекали размытые черные тени. Вначале бесформенные они густели, приобретая резкие очертания. Пугающий театр теней, да еще с мерзким запахом тлена и гари! На полу катались силуэты – мужчины и женщины.

Мужчина кое-как собрался и сел на колени. Подтянул и взгромоздил женщину на плечо. Попытался встать с ней. Упал. Резко, будто увидев меня, вытянул в мою сторону руку. От него веяло жаром пламени и горячей удушающей гари. От руки морозило ледяным засасывающим холодом. Душу пробил озноб. Замерла, застыла, не в силах двинуться. Как по мне, проехался скрежет коготков по полу. Кошачий вопль разорвал тишину. Проскальзывая на месте, Дымок набрал скорость. Умчался, растворился в темноте уснувшего дома. Я тоже очнулась и, теряя силы, поплелась прочь! Боялась оглянуться назад, понимая, что столкнулась с чем-то очень страшным. С трудом вернулась в Катину комнату. Так не терпелось рассказать о находке, но не посмела ее разбудить. Сидела рядом на стуле. Смотрела в окно. Ходила взад– вперед. Маялась, пока не наступил рассвет. Утро принесло некоторую бодрость, но когда сестренка проснулась и откинула одеяло, я испытала настоящий шок! Он слизал последние силы и покой. У неё на шее, на той же золотой цепочке висело янтарное сердце с моей запекшейся внутри кровью. Посмотрев на меня, Катюха взвизгнула и кубарем скатилась с кровати.

– Никогда больше так не делай! – Она тяжело переводила дыхание. – Даш, у тебя вид, как из морозилки, а на лице кислотный осадок! На это показываешь? А что ты хотела! Мне теперь Олежкин подарочек до конца дней носить. Каждый цикл, в двадцать первый день можно расстегнуть цепочку и снять его. Представляешь, только сейчас вспомнила, когда мы мир Седмицы покидали, я вдруг очутилась в кругу древних жриц, поклоняющихся речным ведам. Они вложили мне в голову древние знания. В памяти сейчас всплывают отдельные куски, и это многое объясняет. Помнишь, как впервые, попав в ведьмину прорубь, ты теряла сознание, засыпала?

Я кивнула в ответ.

– Тогда ты находилась в истечении времени речных вед. Каждый его миг, как крупинку песка, вместе с твоим телом придется вытаскивать из «портала» ведьминой проруби. Для этого, когда замок цепочки сам расстегнется, нужно опустить кулон в реку, думаю и в ванну можно. Когда вода кругом потемнеет, тащить за цепочку. Держась за неё ты и вынырнешь. Замок застегнется уже на твоей шее. Заговоренный янтарь даст прожить тебе двадцать один час. Наверное, в воду надо лечь заранее, когда будет истекать это время. Ничего, разберемся. И так через каждый цикл в двадцать один день. Даш, дядя Вольди поможет уладить кое-какие дела, и я отправлюсь в дорогу. Поедем с тобой искать гадкую парочку и твоего сына! Да, да, вижу, что ты так же настроена. Кстати, ты знала, что Олег по приезде в Москву вначале продал твою квартиру, а потом уже контору? Нет? Что? Показываешь на подпись? Маричёртик твой росчерк на пять повторила, не отличишь. Продали, вместе с мебелью и твоими вещами, украденными из нашего воробьевского дома. Вот шельмы!

На мои негодующие прописи в блокноте Катька взмолилась:

– Дарья, у меня рука отсохнет. Не могу так быстро писать. Пожалей! И вообще, у меня мысль возникла. На неё можно ответить кратко – да или нет. Я хочу предложить тебе партнерство в моем детективном агентстве. Чувствую, нам придется пробираться по убийственным следам, оставленным Олегом и Маринкой. Я с живыми свидетелями буду общаться, ты – с мертвыми неуспокоенными душами. Так у нас преимущество будет.

Всеми возможными жестами я ответила «да». Хоть делом буду занята, тем более в моем состоянии. Катя открыла передо мной новые возможности, но я чувствовала, что легко не будет. Нам с сестренкой было страшно. Мы призвали и исполнили древнее ведовство, не зная точно его значения и как оно действует. Вступали в темную воду непознанных и опасных приключений. В блокноте я набросала несколько возможных названий нашего агентства, а потом рядом написала Катиной рукой: «Маринка забыла чемоданчик на первом этаже за оконной портьерой. Ночью меня жутко напугали призраки, вылезшие из него.»

– Показывай! – воодушевилась сестренка.

Находка была заперта на серьезный замок. На всякий случай Катя позвонила Иркнайдигусю – нотариусу и Крынкину. Когда все собрались, а начальник полиции еще и с криминалистами, начали вскрывать улику.

– Ух, ну и запах! – фыркнул Крынкин.

Серьезный мужчина в очках, похожий на доктора, пожал плечами:

– Что вы хотите, дилетанты. Со средством для розжига тела коптили.

Их оказалось два. То есть конечно, не полные останки. В двух коробках из-под печенья нашли золу и части костей. На крышках приклеены фотографии, соответственно мужчины и женщины. Катя внимательно всмотрелась:

– Кажется, я могу сказать кто. Есть фотографии, где он более молодой, в военной форме. Это Броховцев Андрей, наш с Дашей отец, да скорей всего и Маринкин тоже. Мы три сестры по отцу. Женское фото, полагаю, Маринкина мать.

Подтверждение не заставило себя ждать – в плотном пакете оказался маленький альбом. В нем вся Маринкина семья. В большинстве своём ее фотки, когда она была маленькой. Там же лежала потрепанная кукла, коробок спичек и стеклянная банка с землей. Через стекло виднелся обугленный кусок доски и гвоздь.

– Неужели с пепелища, где сгорел дом вместе с родителями этой чертовки! – не сдержавшись, воскликнула Катька. – Как бы это не ее рук дело! Даже коробок спичек сохранила на память.

Криминалисты серьезно переглянулись и аккуратно запечатали улики.

– Это было специально оставлено? Или забыли в спешке? Чемодан пока пусть постоит, где нашли. Проследим. Возможно, за ним вернутся. Вот так мешок с детскими игрушками! – заявил начальник полиции.

К вечеру он организовал засаду. Несколько молодых оперативников таились кто по шкафам, кто на кухне за холодильником, кто за баром с горячительными напитками. Особо шустрый и спортивный на ответственном месте за портьерой. Время тянулось тягучей резинкой, особенно для засады в шкафах и за портьерой. Стало смеркаться. В дверь позвонили. Любка! С запиской от Олега и Маричёртика!

– Поздно уже, как корову домой пригнали, в ящик опустили. Старушка какая-то, вроде не местная. Я поглядеть, а там…

Указание скрытно забрать чемоданчик, или Верку убьют, было написано угрожающе убедительно. Причем Катиным почерком. Слов нет, какая наглость! Любка запричитала: «Отдайте его! Я ведь к вам по-честному. Боюсь, замучают они Верку! Точно, убьют!»

Экстренное совещание перетекло в гостиную на первом этаже. Ответственная часть засады осталась на месте, на всякий случай. А он не заставил себя ждать! С улицы раздался душераздирающий кошачий вопль.

– Дымок!! – понесся за ним крик Василия.

Своим обостренным слухом, скорее я почувствовала чужую возню. На первом этаже специально оставили мало света. Таясь по темным сторонам, что-то быстро передвигалось к заветной портьере. Если бы я только могла крикнуть! Что было сил подбежала к Кате и за руку потянула ее в коридор. Портьера уже ходила ходуном. Придушенные в схватке возгласы полицейского. Он боролся с кем-то, пытаясь его задержать. Все кинулись на подмогу. Крынкин успел первым, но от неожиданности пошатнулся и упустил вражину. Я только частично рассмотрела незваного гостя, но тоже растерялась. Маленькая сухая горбатая старушка. Всклокоченные седые волосы. Черное длинное платье. Черная шерстяная кофта сверху. Скрюченные руки сжимают чемоданчик. Застывшее кукольное личико. Страшное, сморщенное. Желто-ржавые горящие в темноте глаза. У Маричёртика, значит, был план «Б».

Двое молодых оперативников, очнувшись, кинулись в погоню. Старушка черной молнией пересекла коридор и шмыгнула в распахнувшуюся дверь. На пороге она чуть не столкнула Анну, дочь Василия. Сам старик вскрикнул, вжавшись в перила крыльца. Под его курткой бугрилось и шипело – Дымок взбесился от испуга. Шуструю старушонку так и не нашли. Она словно сгинула в ночи вместе с пустым металлическим чемоданчиком. Анне пришлось оказывать помощь раненому полицейскому. Молодой парень – Антон, принявший бой за портьерой, был ошарашен, нокаутирован. Все лицо в крови. Он уверял: «Полоснула. Наотмашь. Рукой. Ближе к виску. Как копытом лягнула. Боль огнем обожгла! Я практически потерял сознание. От одного удара! На ринге со мной такого не было! Старушка!!»

Страшные глубокие рваные борозды, как от когтей, опасно прошли рядом с глазом.

– Вызвали «Скорую»? Ничего, держись, парень! Пара швов только украсит твою мужественность. Девкам понравится! – подбадривала Анна пострадавшего. А потом, я сама слышала, как она отчитывала Василия. – Говорила тебе, Маринка ведьмарка! Она Дымка, когда кошкой оборачивалась, обижала. У парня такая же рана от ее когтей, точь-в-точь.

– Ну как же это? – мямлил Василий.

– Мне не веришь, у Марии спроси. Она ее враз раскусила! У них в станице произошла подобная история. С соседской четырехлетней девочкой. В неё вселилась душа умершей ведьмы. Когда родители уже не могли на ее странности глаза закрывать, поздно было. Ведьмина душа с ее срослась, как сорняк с цветком. Ей-ей! Такой человек ведьмарой становится. Мария мне рассказывала. Сам знаешь, она женщина серьезная, привирать не будет, ей-ей.

И Крынкину пришлось расспросить Марию, как свидетеля. Оказывается, она видела накануне происшествия эту гадкую старушку, выкравшую чемодан. Та крутилась у старых складов, еще Воробьевым-купцом построенных. Полиция выехала на место. Здания и округу тщательно прочесали, но ничего не нашли. Неизвестно, сколько бы пришлось ждать новых улик по делу, если бы мы с Катей не обнаружили ключевого свидетеля. Это стало отправной точкой в наших поисках.

12. Ключевой свидетель

Солнечные лучи слизывали последние утренние росинки с травы. Непослушные головки колосьев развевались на ветру. Он склонял их к высокому каменному забору. Они бились об него, пачкаясь в грязной побелке. Одинокие кустики ромашек, белоснежные лепестки и яркий солнечный круг, забитый серой пылью. Трогательные милые цветы. Есть ли у нас вообще выбор, где родиться и жить? Наглецы сорняки ощетинились колючками. Они довлели над скудной придорожной зеленью, видимо считая, что им позволительно все. Уму непостижимо – я призрак! «Не родись красивой, будь счастливой и любимой…» – как же права была мама! Семь моих желаний были выполнены, даже отец, его останки нашлись в коробке из-под печенья. Но принесли ли эти желания счастье? Нет! Семь дохлых рыбок выкидывала мне Седмица, предупреждала – жди беды. Но могла ли я избежать ее? Я призрак! Особенно ужасно было выйти первый раз, вырваться из дома. Он, как клетка, удерживал и тянул обратно. Мимо каменного креста – холодом пробило так, что душа свернулась в комочек. Кате тоже было нелегко – бледная, руки трясутся. Наша мистическая связь отнимала ее жизненные силы. И даже если бы мы захотели, цепь между нами, наложенную властью речных ведьм, теперь не оборвать! И я и она понимали это, прочувствовали на себе. «Должен пройти двадцать один день, чтобы все устаканилось», – подбадривала Катюша. А еще я очень комплексовала из-за своего теперешнего внешнего вида. Старенькое длинное домашнее платье в клеточку было запачкано краской. Но оно хоть мое было. А вот Маринкина поношенная шерстяная кофта и ее гольфы в полоску меня просто бесили! И на ногах кроме них обуви не было. Попытки сжечь в печи, где я погибла, мои любимые вещи и даже мягкие тапочки, результата не дали. На мне они не проявились. Вот так и пошла я по миру в дурацком наряде, да еще с мишкой-игрушкой в кармане и старым шерстяным одеялом через плечо. «Нечего раскисать! Важно чрезвычайно… незамедлительно идти по следам, пока они не остыли. Найдем и накажем негодяев. Сына твоего вернем!» – твердила мне сестренка.

И вот мы шли вдоль старых складов Воробьева – вдруг полицейские что-то пропустили. Сын! Я вспомнила, что была жива, когда муженек меня засунул в печь. Плач ребеночка, моего малыша разбудил из небытия. Помню первые оранжевые искры горелки и вспыхнувшее вокруг пламя. Жар и боль. Да, из искры разгоревшееся пламя – моя история любви… Она погубила меня, обездолила, опалила душу. Все мои мечты и надежды, как пепел, как дорожную пыль разметала судьба. Что же дальше?

Каменная арка. Странное дело, вот и сейчас, когда мы поравнялись с ней, я услышала шорох шагов, чьи-то голоса. Даже в дверных проемах дома происходило что-то подобное. Эхо, призрачное эхо. Потихоньку тронула Катю за локоть. Она поежилась и послушно полезла в карман. Карандаш в ее руке заерзал по блокноту. Надо же, у меня всегда был красивый почерк. Но управлять чужой рукой так трудно!

– Что это? – вслух прочитала сестренка.

Я показала на арку. Хорошо, что она видела меня, а то объясняться было бы намного труднее.

– Вход на спортивный стадион. В советское время часть старых стен от построек купца Воробьева использовали в том числе и под трибуны. Сейчас здесь все заброшено и обветшало. Травой, деревьями обросло. В городе построили новую футбольную арену и гимнастический зал. Мэр не знает, что с этими развалинами делать. С одной стороны, история, с другой – нерентабельные строения. Вот эта арка-раритет, бывший вход на кирпичный завод и на трибуны, стало быть. Купец славился своим кирпичом, из него все дома на первой улице городка построены. Знать там жила дворянская и купеческая, мне папа Сережа рассказывал. Вон там печь для обжига была. В ее котловине бассейн потом сделали. Потому что саму ее разбить не удалось. Вот какие кирпичики – крепче стали!

Я зашла под арку и заметила, как невдалеке заплясало пыльное марево. Из него физически проявлялись и оживали более четкие контуры. Нечто… Оторопев, ухватилась за Катьку.

– Полегче! Что еще случилось? – поежившись всем телом, спросила она.

Мой призрачный жизненный опыт был еще невелик. Мироощущение частенько стало непонятным и пугающим. В материальном отношении я могла воздействовать только на деревянные предметы. Не потому ли, что мои просьбушки-воробушки были нарисованы деревянными карандашами в ведный день? Итак, карандаш выводил на бумаге мои нетвердые письмена: «Рядом с софитами и табло – трактир?»

– Трактир?! – изумилась Катюша.

Вот мы стоим перед ним. Нечетко, как сквозь сильный туман или ливень я вижу старую вывеску с ять: «ТрактирЪ». За окном на улицу повернуто меню. Внизу его сноска: «По рабочим карточкам щи». Почти у фундамента подвальное окошко, из него на меня удивленно смотрит девочка лет девяти. Наши взгляды встретились. Она вначале испугалась, но потом… Через несколько минут уличная старая деревянная дверь осторожно отворилась. Девочка была почему-то в длинной ночной сорочке с кружевами и чепчике на голове.

– Ты взаправдашная? – тихо спросила она, закашлявшись. – Я уж загоревала, что мор прошел! Никого не сыскать! – И изможденно заплакала.

Ответить я не могла, просто кивнула.

– Скорей, скорей, – обрадовалась девочка. – Надобно отдать господскую куклу. Христа ради! – заканючила жалобно. – Помоги! Мне страшно, что нянюшку Настю накажут. Воробьев на расправу скор. В тюрьму за меня посадят! – Ребенок опять горько заплакал. – Я заболела и вернуть не смогла… Схоронила госпожу Лану, чтоб маменька не заругала.

Я чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда девочка ухватила меня за руку и потащила внутрь дома. Катя! Я-то шла вниз по лестнице, словно через рваное развевающееся полотно, а она провалилась через деревянные ступеньки и упала на каменный пол заброшенного подвального помещения.

Возможно, это была трактирная кладовая. Лежит недвижимо… Жива?! Дышит! Попыталась поднять сестренку. Куда там. Только, когда я коснулась Кати, девочка тоже увидела ее.

– Кто это, призрак? – испуганно прошептала она. – Здесь, через стену еще один мается, плачет, все время причитает: «Ох, погубили, погубили Верку». Да, я А-а-гаша. – И странный вопрос: – Ты ангел?

Оставалось только пожать плечами. Девочка пристально, с какой-то странной надеждой разглядывала меня.

– Этой ночью сон приснился, будто мою душу похитила тьма-претьмучая, бросила в погреб. А сон гадкий вдруг в заправду превратился. И будто долго я здесь плутаю. Смеху-то, сколько раз матушка меня сюда за всяким посылала, а тут как околдовали. – Тяжелые слезы текли по щекам бедной Агаши. – Лестница из погреба в аккурат к уличной двери выводит. Но где же зала, горница, кухня? Где же люди и маменька?! Пуще того, дверь-то уличная цепляет, не пускает, выйти не дает. Словно по кругу, ведьмами речными наложенному, брожу, сколь долго – сама не знаю. Одна я тут! Страшно! Холодно!! На дворе тоже никого и ничего. Повымерло! Смотрю, но только частый серый дождь вокруг квасит. И я все жду, всматриваюсь… Во сне-то, знаю, чудо – красивая барышня появится. Свет от неё, как от души ангельской просиять должен. – Измученная девочка заплакала навзрыд, захлебываясь и кашляя.

Потом Агаша упала передо мной на колени. Хрипло отдышалась и с трудом заговорила вновь:

– Я ей куклу для нянюшки передам, а она, ангел святой, меня из подвала выведет. Вот так! Значит, ты и есть ангел?! Помоги! Что со мной? Не сон, а паутина липкая. Если явь, взаправду – тюрьма гнилая! Обессилела совсем. Страшно мне, холодно и призрак за стеной все плачет и плачет. Видно тоже покинуть это гиблое место не может.

Дрожащие детские руки развернули беленую тряпицу. Кукла Лана, господская, как ребенок сказал. Протягивает Агаша ее, а меня оторопь взяла. Вижу копию дочери Матвея – Лану. Те же утонченные черты, печальные карие глаза. У куклы под цвет камни вставлены. Нос слегка с горбинкой. Ямочки на щеках. Соломенные волосы – пряди настоящих человеческих волос. И платье – Маринкин свадебный шедевр точь-в-точь. Это невозможно! Невозможно, но я держу эту куклу в руках. Странно… Раньше ничего тяжелее карандаша удержать не могла. На автомате подмечаю. У куклы фарфоровая голова и деревянное тело. Значит, все же деревянное… Где-то над головой слышу женские рыдания:

– Агаша, доченька, не помирай! Оставьте… Оставьте… Я своим теплом согрею ее! Она спит. Просто спит…

– А-а-а-а-а, угомонитесь, черти! Верку просто так не возьмешь!! – Это уже, кажется, за стеной, сбоку от лестницы, ведущей наверх.

Странно, я потеряла ее из виду. Эта лестница и люк – маленькая дверь словно проявились от скорбного материнского причитания. И за люком свет… «Ангел», говоришь?! С куклой под мышкой крепко схватила свободной рукой ладошку Агаши. Что есть сил потащила девочку наверх, по лестнице. К свету! Тяжесть неимоверная. Словно прошли через могильную землю из знобкого мрака к теплу и человеческим голосам. К звукам голоса плачущей матери. Я пнула люк, он открылся с грохотом грома небесного. Толкнула Агашу в свет, тот, что ослепил нас в открывшийся квадрат выхода. Сама отшатнулась. В глазах зарябило от цветных всполохов, словно тогда в ведьминой проруби. Зазвенели, застонали в ушах натянутые цепи: «С-сед-ми-ца!!!» И поняла я, что одним из всполохов, как видеокадр, было то, что произошло сейчас. Своими руками я исправила порванное звено в сети речных вед, то, что должно было произойти в прошлом. В прошлом, задолго до моего рождения! Не сразу очнулась от полученного шока. Казалось бы, бред полный, но… кукла в руках. Кругом темно. У ног что-то зашевелилось. Катя?! Очнулась! Слава Богу! А рядом, кажется, за той стеной, приглушенные всхлипы:

– Какая же дура я была! Дура!! Погубили. Обманули. Живьем закопали. «За работу…» – у-у-ух, этот тварюга Олег сказал. В двухлитровую пачку сока соломинку воткнул. – И через всхлипы: – Апельсинового! А его терпеть не могу! И он кончился. Все, пропадаю! Про-па-да-ю…

Не иначе как несчастная Верка. Катюша закашлялась и встала.

– Ну и вонь! Задохнуться можно. И у меня, кажется, слуховые галлюцинации.

Значит, она тоже Верку услышала. Надо было спасать дуреху и выбираться. Но как? В подвале темно, страшно и холодно. В руке сестренки тепло загорелся фонарик. Его свет задержался на кукле.

– Что за махер? – Катя отобрала у меня госпожу Лану. – И платье, ты только глянь, платье-то! Что за наваждение?

– Лю-лю-ди?! – полоумный вскрик за стеной, тупой стук – с той стороны в стену чем-то ударили.

Катя нашла грязную скалку, старую, но дубово сохранившуюся. От второго сигнального простукивания неожиданно в стене образовалась брешь. Не кирпичи воробьевские, а гипсолит сгнил от влаги и времени. Заложенный им дверной проход удалось разнести за пять минут. Браво, сестренка! Через взвесь разрушений мы увидели запорошенную гипсолитовой пылью неподвижно сидящую фигуру. На лице проклюнулись плачущие глазки. Вера? Руки и ноги связаны. Кроме фонарика странное помещение подсвечивал скудный рассеянный столб света откуда-то сбоку, сверху. Круглое зарешеченное окошко моргало чередой неясных теней.

– Ой, черти-демоны, не обижайтесь, что поносила вас. Ой, и убиенная с вами?! Вы уж меня куда-нибудь определите. Только одну не оставляйте! – безумные причитания Верки несказанно нас удивили.

Неужели она видит меня? Бедолага попыталась приподняться, опираясь на поваленные брусья. В подвальном помещении находился старый сломанный спортивный инвентарь. Забытый склад с забитой крестом из досок дверью должен был стать могилой для несчастной Верки.

– Дарья? – с опаской спросила несчастная. – С фоток, ну как живая! Муженек, бывший-то твой, тебя в свой фотоальбом куколок-невест поместил.

Случайно поглазела на него и попалась… Этот козел, когда меня прищучил, сам, бахвалясь, перед моим носом его пролистал. Много ж горемык там – молодых и в возрасте. Пройдоха ничем не брезговал, лишь бы выгода была. Я к чему – ты не терзайся и меня не терзай. За сынишкой твоим я хорошо ухаживала.

Такой ребеночек хороший! Глазенки зеленые, серьезные, будто взрослые. Все понимают. Маринка-ведьма приревновала меня к мальчику. Как есть! А когда сюда меня ирод Олег опустил на веревке, гадюка эта кричала: «Передай привет и спасибище утопленнице Дарье. Я буду нашему малышу матерью вместо неё, неумехи.» И засмеялась, как ведьма закаркала…

Потом, словно в горячечном бреду, Верка зашептала:

– В гостинице городской перевертыши остановиться на сутки хотели. Подслушала… когда руки веревкой крутили… Только Маринка теперь черненькая, дочкой псу-Олегу приходится. Он вдовец с двумя детьми… Не виновата я! По неопытности и тебя, Дарьюшка, и меня обманули нелюди лживые! Слишком доверчивые мы, в людях только хорошее видеть хотим! Ой, а с тобой? Признаю! Катька, ты что ли? Ты откинулась или еще нет?

– Так точно и нет, – выдавила сестренка, – раз узлы на тебе распутываю.

– Давай скорей, скорей! – Давясь шепотом, Верка опасливо озиралась вокруг. – А то демоны опять нагрянут, глумиться, пугать начнут. О-о-о, во-во, смотрите! – И она сжалась, сидя на корточках.

Вырвав руку из последней петли, Верка в кровь содрала кожу на запястье. Дрожащий указательный перст тыкал в сторону приближающегося мохнатого сгустка света. Неясный, мерцающий, он выкатился из косой трещины в противоположной стене. Катя направила на него фонарик. Косматый шар замер и завилял хвостом. Конечно, в сгустке света по полу проплыло очертание собаки. Дворняга, щенок, коричневый с белым пятном на лбу смотрел на меня большими печальными глазами. Он напряженно замер, подняв одну переднюю лапку и… с радостным звонким лаем кинулся лизать мои ноги. Я склонилась над ним. Щенок запрыгал, просясь на руки. Когда я взяла его, он обнял меня передними лапами и заскулил. Потом вырвался, сам спрыгнул на грязный земляной пол, заметался. Всем своим видом и призывным лаем показывал, чтобы мы последовали за ним. Призрачный щенок залез… Я не медлила и увидела это первой: под трещиной к стене был прислонен кусок фанеры, а под ней – ворох газет. В них покоился полувысохший трупик собаки, коричневой с бело-грязным пятном на лбу. В него и попытался улечься собачий дух. На усохшей шее кожаный ошейник с кличкой собаки.

– Ластик, – дрожащим голосом прочитала Катя.

По ее растерянному удивленному виду я поняла, что щенка она видела живого и раньше:

– Как же так?! Вот ты где нашелся!

Сестренка плакала. Стесняясь, растирала слезы по щекам.

– Я не плачу, это просто слезы.

Выронила фонарь. Он глухо стукнулся и погас.

– У-ду-ра-а-а-а!! Темно! – в ужасе завопила Верка. – Берегись, щас демоны хватать начнут!!

И правда, в заброшенном подвале стали происходить немыслимо пугающие вещи. Косую трещину в стене, из которой появился собачий дух, стало распирать с другой стороны. Она лопнула. Из рваного прохода заметался дневной свет. Из него в подвал выдвигались уродливые очертания: деревья с крючковатыми ветвями цепляли, нанизывали на себя птиц. Таких же уродливых и облезлых! Огромная длинная человеческая фигура со скрипом сложилась и зависла над коровой с двумя головами. Из пастей у неё торчали загнутые клыки. Морды щерились, свесив длинные языки. Глазищи насквозь просверливали затхлый подвал. Своими взглядами они словно душу вытягивали.

– Демоны, демоны, – тихо скулила Верка, пытаясь забиться за сваленный на полу хлам.

Но Ластик, звонко лая, звал нас туда к качающейся на кривых ногах страшной корове. Что произошло дальше, никто из нас не понял. Ластик ухватил меня за подол и потащил в рваный проход к уродливым монстрам. Странная липкая, клейкая сила отправила меня в неуправляемый полет за призрачным щенком. Катьку, как привязанную к моей руке, мотануло за мной. Верка, с криком: «Пропадать только не одной!» – уцепилась за неё. Нас буквально вышвырнуло в гнилую яму забитого дождевого стока. Неглубокого, но гадостно-грязного! Прямо к корове… Хотя при ближайшем рассмотрении она оказалась большим королевским догом. Не знаю, что показалось собаке, но ее хозяин при нашем неожиданном проявлении громко заблеял нечто нечленораздельное. И видимо в первый раз дог сам захотел побыстрее вернуться домой с прогулки. Они – собака и хозяин помчали от нас прочь на приличной скорости. А из этого старого дождевого стока призрак Ластика, пыжась, тащил маленькую обветшавшую детскую сумочку.

– Меховой заяц на крышке, – задумка мамы Наташи. Она сшила сумочку на Новый год для сестренки моей школьной подруги Ольги. Галюшу искал весь коттеджный посёлок. Она пропала вместе с Ластиком. Ольга оставила ее без присмотра всего на полчаса, и вот тебе – такое горе! Ребенку было три года. Играла в своем дворе. Непоседа жуткая! Но как она могла здесь оказаться?! Я ведь сыщицей захотела стать после этого случая. До сих пор мне не дает покоя тень моей вины. Мы тогда с Ольгой уединились секретничать – взрослыми себя считали.

Катя печально крутила в руках скорбную находку:

– Ластик, ты был бы суперпсом, если бы помог узнать, что стало с Галиной.

Ластик, конечно, уже не был живой собакой, да и супердухом тоже. Та странная липкая сила потащила его обратно в заброшенный подвал. Я видела ее, как серый роящийся дым. Беспокойная дуга, соединившая две роковые вехи. Сколько же маялась здесь бедная собачья душа?! Ее терзал заколдованный круг от места гибели в подвале до этого заброшенного стока. Значит, что-то страшное произошло именно в этой ямине. Но что?

Ах, Ластик, Ластик! Несчастный щенок, собрав все свои силы в комок, прыгнул мне на руки. Я инстинктивно схватила его, и нас вместе потащил его могильный рок. Пропадающий материальный мир, как через разбитое окно, я увидела в красно-оранжевом свете янтарного сердца – кулона. Но оно было на шее у Кати! Скрежет натянутых цепей разрывал душу. Сильна ворожба речных ведьм, сильнее могильного проклятия. Очнувшись, то есть озираясь по сторонам, увидела Катюшу, лежащую на краю грязного стока. Чуть жива и очень бледная. Ее пыталась тормошить перепуганная Верка. Ластик звонко лаял и прижимался к моим ногам. Видимо, он обрел свободу. Катя, спасая меня, оборвала его могильную цепь. Значит, буквально у неё на шее уже не один, а два призрака… И у одного из них в зубах кукла Лана.

– Дай мне, – обыденно так скомандовала Катька Ластику.

Зависшая над землей кукла перекочевала ей в руки.

– Куколка! Хы-хы-хы, – с кривой ухмылкой констатировала Верка. – В точку, как фотка девушки с ноутбука козла-Олега. Я подглядывала, когда Маринка подошла к нему и с недовольной миной спросила: «Новая куколка-невеста?» А тот ей на полном серьезе: «Возможно, Мариш, твоя новая мамочка – без материальных и жилищных проблем. Богатенькая, по жизни сама себе хозяйка.

Родственников нет, да и друзей. Идеальный кандидат. Ей нужен верный друг и деловой партнер – два в одном, в привлекательном крепком мужском теле!» И так гаденько заржал, а потом: «Не горюй, с этой я побыстрей расправлюсь. Нам сейчас нужно перебиться, на надежной базе пересидеть. Чую, нас скоро обложат». А потом, как это отчеканил, сгреб чертовку Маринку и так страстно обнимал и целовал, что мне завидно стало.

– Н-да… Так-так… – опечалилась Катя и моя душа.

Сестренка повернулась к Верке и спросила:

– Вер, ты Лану, дочь деда Матвея помнишь?

– Эту зазнайку с ее чокнутой мамашей, возомнившей себя царской родственницей? Ну как же. Они ж в Америку укатили.

– Вот то-то и оно. Почему ж тогда Олег ее фотографию иконкой на свой жертвенный стол поставил?

Когда мы добрались домой, Крынкин сам сопроводил Верку в больницу. Нужно было все обдумать и про куклу – госпожу Лану у матушки Анастасии спросить.

– Отколь она у тебя?! – запричитала матушка, ухватив Катю за руку.

Потом она очень странно посмотрела на неё и в мою сторону. Я аж заерзала, неужели Анастасия меня видит?!

– Да, кукла доченек – ласточек моих. На то своя история была. Раз под Рождество, рано поутру две тройки у ворот Воробьева остановились. Ба!! В одной нашинские обедневшие дворяне прикатили – усадьбу у них крепостные спалили за грехи господские. В другой сама великосветная княгиня пожаловала. Как могли прием ей устроили, расстарались. Мне камеристка ее по секрету сказывала, де ребеночка, девочку, княгиня тем дворянам на воспитание, как свою оставляет. Бедненькая, хворенькая совсем, как былиночка. Видно ребеночек непростой для княгинюшки, раз она больших денег золотом за службу дворянскую отдает. Было-то на Седмицу-Молчунью. Ранее княгиня великосветская, говорят, по делам ли, потехи ради на Седмицу-Вещунью к нам приезжала. Может, наврали люди, но Ефросинья божилась, что княгиня ворожить к Кривошеихам-чернокнижницам ходила. На приеме рождественском вроде ничего необычного не было. А дочерям купцовым она куклу привезла, госпожу Лану.

Самолично соизволила подарить и наказала беречь, с рук не спускать. В непонятках осталось, почему камеристка все время вздыхала, плакала и крестилась, мол грешное дело делаем. Ласточки мои на подарок нарадоваться не могли. Дорогой!

Известного французишки-кукольника мастерство. И видно было, не только я приметила, как тень облегчения скользнула по лицу ее светлости, когда доченьки купцовы госпожой Ланой заигрались. Показалось, что нарочно избавились от куклы! И вот еще что – на следующее утро моя младшенькая, ну то есть дочь купцова, дала на день поиграть куклой Агаше. Ее мать у нас кружевное белье господское стирала. Лучше Федосьи в городе тонкой прачки тогда не сыскать. За это самой Агаше тоже привилегия была – дружить с дочками купцовыми. Помню, в тот день у Агаши именины были. Куклу Лану она тайком домой взяла, а вернуть… Заболела и чуть не умерла на третий день. В бреду повторяла: «Кукла первой кашлять начала.» А очнулась, словно из рук смерти выпорхнула со словами: «Ангел святой куклу забрал и меня на свет вывел…»

Матушка Анастасия лукаво посмотрела на Катю:

– Катюшенька, ты этим ангелом была?

Вопрос нас обеих застал врасплох.

– Я, да нет… – Катя с глубокими мыслительными складками на лице продумывала ответ.

– Значит, Дашенька…, – Анастасия сказала это утвердительно просто и заплакала. – Как же вы решились в ведьмин омут души свои отдать?! Горемычные мои, что же вы наделали!

Пришлось рассказать матушке все как есть. Она долго причитала и бранилась одновременно.

– Что ж, вспять уже ничего не вернешь, пока по крайней мере… – туманно заключила она, успокоившись. – Где ты от меня сейчас, Дарьюшка?

Я высыпала зубочистки на кухонный стол.

– Кукла неспроста к вам попала. Неспроста на дочь Матвея она похожа. А Мария Иркнайдигусь вспоминала, что мать Ланы кичилась своим царским происхождением. Мол, от незаконнорожденной дочери самой княгини – царицы и стрельца – красавца. Горюшко вы мое, видно это первое звено в цепи, которой ведьма речная вас связала. Из беды вам Лану вызволять, вам, ласточки мои…, – Матушка забормотала словно в бреду или наваждении. – За первым второе звено упадет… Далее по кругу цепь ведите. В центре круга найдешь, Дарьюшка, сынишку твово. Как услышишь стук его сердечка, иди не мешкая! – вскочила резко матушка Анастасия, сказав эти слова. И прочь из дома, будто огонь злючий по ее пятам гнался.

Какое-то время мы тихо сидели, никак не могли прийти в себя. Словно перед нами открылось откровение ясновидицы. И откуда на наши бедные головы второе звено свалится, и как его узнать?! Но помню, меня поразило, что при последних словах глаза матушки вспыхнули на мгновение зеленовато-желтым светом. Хотя, может, показалось, в моем состоянии я ни в чем не была уверена.

13. Второе звено

Упало таки. И буквально на следующий день после ухода Крынкина. Начальник полиции сам информировал Катю о ходе следствия. Он рассказал, что Олег с Маринкой действительно переночевали ночь в местной гостинице, паспорта заменила двойная цена. Портье запомнил, что въезжали чернявый крепкий мужик с блондиночкой и маленьким ребенком. И он был несказанно удивлен, когда утром его постояльцы поменяли окраску соответственно, мужик заделался блондином, а помолодевшая до девчачьего возраста девка почернела в смоль. Заспанный, подвыпивший гостиничный работник не стал вдаваться в подробности в четыре часа утра. Куда направились гости, не проследил. Профиля Ланы в соцсетях пока найти не удалось.

Мы с Катей и как приклеенным ко мне Ластиком отправились в гостиницу в надежде узнать что-нибудь существенное. Из дома вышли через заднюю дверь, подальше от каменного креста, тем более, что по настоянию матушки Анастасии там и похоронили мои сожженные останки. Я лично была против! Зачем? Правда, зачем возвращать туда, где меня муженек-душегуб закопал?! Обьяснить почему, Анастасия наотрез отказалась: «Время придет, может, и сами поймете…» – и весь сказ. День с утра задался не жаркий, а теплый и ласковый. Это меня раздражало. Будучи призраком, нельзя в полную силу наслаждаться солнечным теплом, запахом цветов, прикосновением высокой травы к ногам. А еще я заметила, что, кажется, Катька начала симпатизировать Крынкину. И он покраснел сегодня, когда случайно коснулся ее руки. Между ними явно начинаются романтические отношения. Мне бы радоваться, но после того, как мои превратились в пепел, смотреть на эти нежные проявления чувств было непросто. Мы молчали всю дорогу, пока шли вдоль железнодорожных путей. Гостиница находилась недалеко, рядом со станцией. У Кати наготове был блокнот с карандашом, хотя «разговаривать» не хотелось. Вдруг за поворотом раздался басовитый паровозный гудок. Локомотив, сбавив ход, разворачивался на круге. Я не поняла, откуда он выскочил. Мальчишка лет пятнадцати прыгнул на сцепку с первым вагоном. Поток воздуха отшвырнул и затянул его под колеса. Мы ничего не смогли сделать… Ничего!! Как ни в чем не бывало, поезд, сделав петлю, отстучал по рельсам и скрылся за деревьями. Ужас случившегося сковал и Катю, и меня. На рельсах лежало расплющенное растерзанное тело. Прошла минута. Не было сил шелохнуться. Другая. Катя полезла в карман за сотовым.

Неожиданно, словно рябь прошла над местом страшной трагедии и… Парнишка вскочил на ноги недовольный, но целехонький:

– Вот опять сорвался! Что ж не получается?!

Тут он увидел нас и, чтобы снять досаду, пнул ногой гравий с насыпи в нашу сторону и пробормотал:

– Хорошо, что никто не видит, как я мимо плюхаюсь.

Гравий, до чего же чудно, не осыпался. Нога подростка прошла сквозь него. Призрак?! Я удивленно смотрела на него, а он, вытаращив глаза, на меня.

– Вы чо, все бестелесные и даже собака ваша? – спросил парень, спускаясь с насыпи.

Я показала на себя и Ластика. На Катю отрицательно замотала рукой. Сказать-то ничего не выходило из-за раздавленного горла – печати, наложенной смертью. Догадливая сестренка сама протянула блокнот, понимая, что происходит нечто неординарное. Удивительно то, что она видела, но не слышала, о чем говорит призрак. Мои письмена вводили ее в курс дела, а парнишка трещал без умолку. Звали его Гришка-паровоз за безрассудный экстрим. Он любил кататься на ступеньках вагонов и паровозных сцепках. Здесь при развороте локомотивы снижали скорость, и с пригорка можно было запрыгнуть на пятачок металлической платформы. Дурь, из-за которой он погиб семь лет назад. Памятный крест с венком сиротливо прижался к дереву рядом с местом его гибели.

– С тех пор не получается заскочить, словно за шкирку смахивает! – жаловался Гришка. – Я здесь в основном на насыпи отлеживаюсь, но как силы появляются, пытаюсь… и никак. Скушная нежить! А как хотелось бы хоть еще разок ощутить мощь металла, скорость, свист ветра в ушах, движение! Я всегда хотел уехать куда-нибудь далеко-далеко, посмотреть новые места. Опостылело торчать на бабкином огороде, изводя сорняки, да навоз за ее Светушкой выгребать, в школе на уроках маяться! Слышь? – разозлился Гришка-паровоз. – Что, в цирке ударилась, раз только руками и головой машешь?! Или, как все, думаешь, что я дебил?! А я за полгода каждый класс проходил. Хотел конструктором-испытателем больших машин стать!

Мне резко взгрустнулось. Села на землю. Ластик закружил рядом, виляя хвостиком.

– Ты чо? – удивившись, спросил парнишка.

Я показала на горло, руками имитируя удушение.

– А-а-а-а, ну ты, как та девушка, которую недавно один гад убил. Никогда бы не подумал, что такое может произойти, и она, бедолага, тоже. Рано утром это было, только светать начало. Она со станции пешком через лесок. Они на станцию – мужик с девчонкой и маленьким ребенком. Как друг с другом поравнялись, мужик только глянул на приезжую и прыгнул на неё. Секунда и все! Псих ненормальный! Потом лопату с короткой ручкой из чемодана достал, девке своей сказал что-то вполголоса. Я ошалел, как он быстро ямину вырыл. Та пока карманы и сумку убитой обшаривала, ребеночка в его кульке на гравий положила. Малец заплакал, а девка ему: «Потерпи, а вот и паспорт свой мамочка нашла.» Когда бугай труп закапывал, заржав, сказал: «Мариш, деньги из ее кошелька могла бы родственникам на похороны оставить». А она: «Детская привычка. Как бы я еще себе конфеты покупала, если не из карманов собутыльников папаши. Один – дрянь, помню, долго булькал в канаве, все никак отдавать не хотел».

Моя душа сжалась словно в ледяных тисках. Только мои каракули передали страшную новость Кате, как опять за деревьями заржавленно-гулко загудело. Товарняк шел на круг. Мощный тепловоз тянул тяжелые вагоны и платформы с цистернами. Гришка, глянув на нас, бесшабашно махнул рукой. Разбежавшись, прыгнул и… птицей взлетел на металлический стык. Он крепко вцепился в боковые поручни вагона, но опять поток воздуха закрутил парнишку. Рябь прошла по бокам тепловоза. В то, что произошло, было трудно поверить. Призрак мальчика втянуло внутрь локомотива. В ту же минуту воздух задрожал от звонкого, по-мальчишески задорного гудка. Мощь, скорость, мимо незнакомых городов и деревень. Леса и реки, остающиеся позади в неустанном движении вперед. Неужели сбылась мечта Гришки-паровоза? Товарняк скрылся.

– А разве такое бывает? – выдавила из себя Катя. Она была ошеломлена не меньше, чем я. Мир духов и призраков, с которым нам пришлось столкнуться по жизни, предъявлял свои чудеса. Мы не успели спросить у парнишки, где могила убитой девушки.

– Думаю, он закопал ее где-нибудь у деревьев, – приговаривала Катя. – Даш, и ты тоже смотри. Ищи свежевскопанную землю.

Прокрутились уже минут двадцать. Ластик по нашему поведению понял, что мы что-то ищем. Его нос уткнулся вниз, он быстро забегал, петляя между деревьями. Неуверенный лай, нет – не то. Я почему-то резко устала, присела на березовый пенек у зарослей шиповника. Неожиданный мягкий тычок в ногу – Ластик держал в зубах полиэтиленовый пакетик с конфетами. Взять его помогла Катя. Пошутила насчет сладкого гостинчика, но помимо дешевых шоколадных конфет обнаружилась маленькая записка с адресом некой Антиповой. Катя оживилась.

– Ластик, ты отменная сыскная собака! Покажи, где нашел!

Щенок и сам уже нетерпеливо крутился, призывая следовать за ним. Он обежал заросли кустарника, рядом с которыми я присела отдохнуть. Звонкий лай остановился в центре зеленой колючей крепости. Не Кате, а мне легче было просочиться внутрь. Это было неприятно, но без материального ущерба. Я поняла, что увидела. Часть кустов оказалась выкопана и затем водворена обратно – хорошая маскировка для скрытой могилы. Даже если бы несколько побегов шиповника завяли, кто бы подумал лезть туда в колючие дебри!

Нелегко пришлось полицейским при осмотре места преступления. Среди лоскутков и ниток от служебной формы обнаружился и клок любимой рубашки Олега. В скрытой могиле – зверски убитая молоденькая девушка. Ее труп был сложен пополам, как сломанная кукла. Завернута в собственный плащ. Задушена, вне всяких сомнений. Силен душегуб.

Спешил, или она сопротивлялась – шея раздавлена. На левой щеке синяк от ладони. Сломаны почти все ребра. Полицейский медик констатировал это все, потупив глаза. Даже ему было не по себе.

Мне показалось, что моя шея тоже заболела. И я все всматривалась, нет ли поблизости призрака убитой. Нет, не видно пока. Кто она? Там, в могиле, в кармане ее плаща лежали фантики от тех же конфет, которые нашел Ластик. Видимо, пакет выпал, а Олег, душегуб, не заметил.

– Узнаешь? – спросил Крынкин Катю, рассматривая записку с адресом.

– Кто ж не знает Антипову, монументальную нашу, – серьезно ответила она. – Поехали к ней!

14. Антипова Раиса Юрьевна

Две полицейские машины отъехали от места преступления, где остались работать криминалисты. Начальник полиции – в первой. За ним подчиненные. Катя и Крынкин сидели на передних сидениях. Мы с Ластиком инкогнито присутствовали на заднем.

– Кать, ты не переживай… – нарушил молчание Крынкин. – Найдем обязательно! По местным данным они далеко не сбежали. Весь коттеджный посёлок на стреме. Олег прославился при исходе Седмицы. Его и Маринку знают в лицо. Надо же, как странно, вроде бы герой и одновременно безжалостный убийца! Я даже им восхищался, вот так перевертыш! С коридорным в гостинице промашка реальная. Он новенький, приезжий, только заступил. А так все проинформированы, вплоть до заправок, аптек, магазинов, кафе и шаурмы. Вокзал железнодорожный и автобусный перекрыт патрулями. В курсе шоферы такси. Ставки делают – кто быстрее поймает, тому и куш. Фотографии преступной парочки передают в каждых новостях по областному телевидению и предупреждают о них по радио. Из Москвы приехала спецгруппа. Не шутка – на счету этих маньяков по крайней мере восемнадцать жертв. И этот гад, Олег, конечно, очень опасен с его профессиональной подготовкой военного спецназа.

– А если они по реке скрыться попытаются?

– Матвей начеку. Всех рыбаков разбил на группы – дежурят и на нашем, и на противоположном берегу вместе с речной полицией. Лодки, яхты под замком и охраной. Владельцы с понятием, топливо слили. Ты предложила очень приличное вознаграждение за помощь по поимке, да и мэр тоже деньги пообещал. Сама знаешь, у нас народ азартный, своего не упустят! В городе и власти, и граждане на уши поставлены. Мэр Вершинин лично координирует поиски.

– Слав, а что им мешает перейти через лес и в другую область податься?

– Вооруженные егеря и все воинские части наши и смежных областей прочесывают местность. Обещали и вертолетное патрулирование. В окрестных колхозах отрядили целую эскадрилью кукурузников. Уже летают, ищут убийц-вредителей. А потом, к слову сказать, в местных деревнях чужих не любят. Любой пришлый как на ладони виден. Народ напуган слухами о маньяках-оборотнях. Даже пастухи с двустволками ходят. Выдадут, не сомневайся!

– Мне кажется, они действительно оборотни, – вздохнула Катя. – Нелюди какие-то…

– Катюш, черти или нет, найдем на них управу! Да ты вот что скажи. Я не поверил твоей байке. Все же, как вы о трупе девушки узнали?

– Не знаю, могу ли?..

– Подруга, мы друг друга давно, еще со школы знаем. Не юли, говори, по факту! И я все ж начальник полиции, должен быть в курсе!

– Вячеслав Глебович… – Катя покраснела.

– Уже на Славу перешли и на «ты», продолжай.

– Не знаю, как сказать. Помнишь, мне пришлось к ведовскому обряду прибегнуть, чтобы Дарью из небытия вытащить?

– Ну…

– Так у нас получилось… Мы с Дашей ведем расследование вместе. Благодаря ей, и у меня кое-какие полезные навыки появились. Я тоже вижу призраков, которых видит она. Новый источник информации дает огромную подвижку в поисках. А еще к нам Ластик – дух собаки прибился. Настоящий полицейский пес! Он нашел спрятанную могилу и пакет с конфетами, где записка лежала. Видно, Олег впотьмах пакет не заметил или обронил.

– Так, так. Насколько я помню бабкины сказки, ты и Даша теперь связаны, как отражение друг друга. Дарья в машине вместе с нами?

– Так точно. Еще и с Ластиком. Она слышит, но ответить не может. Но мы нашли способ общения…

– Ох, граждане, а я-то чую, будто не только из форточек сквозняк холодный гуляет!

– Не бойся, Слав, я с тобой… – Катя улыбнулась, а он взял ее за руку.

Лучше на дорогу смотрите, подумала я. Не хватает еще в ДТП попасть с этими влюбленными голубками. Сдерживаются, но я-то вижу – это серьезно! Может, хоть у них получится – любовь! И, кажется, он не испугался, что невеста с приданым в виде призраков ему достается… Я пригорюнилась, раздумывая о своем нынешнем положении и о сыне. И что означают слова Анастасии: «Далее по кругу цепь ведите». Значит, круг должен замкнуться? Значит, найти Лану и есть последнее звено? А вот кто наслаждался поездкой, так это Ластик. Вырвавшись на свободу, его душа ликовала. Он перебегал по верху сиденья от одного окна к другому. Его хвостик мотылялся, как ершик для пыли, по моему лицу. Мы уже проехали окраину города, противоположный конец от вокзала. Промзона. Низкие полуобветшавшие здания цехов. Бывший завод. Ангары частично используются под склады. В одном из них автомойка и монтаж колес. Ближе к обрыву, за которым течет, извиваясь, река, прилип одноэтажный домик с круглой конусной крышей. Мы остановились около него. Вошли в тягуче-скрипучую калитку. Маленький старенький домишко торчал, как гриб с нелепой шиферной крышей. Стены росли из земли, лохматые от кусков в несколько слоев облупившейся краски. Перекошенные окошки. Как еще стекла не лопнули?! Он мне напомнил дом гномов из сказки. По кругу от постройки разбит сад. И его в прямом смысле окружает высоченный деревянный забор неприятно-коричневого цвета. Долгие годы он скрывал своих хозяев от посторонних глаз, но мокрая стихия ливней подмыла опоры у обрыва. Часть забора покосило, украсив высоченной крапивой, и лестницей спустило в низину. Зачем было строить дом в таком неуютном, отдаленном и неудобном месте? Или когда-то очень давно, судя по общему виду дома, в этом был какой-то смысл? Маленький заброшенный садик наполнял гомон птиц. Остатки какой-то зелени и одичавшей клубники сумели войти в симбиоз с сорняками. Старые, скрученные, потрескавшиеся яблони. Они уже практически не плодоносят. Ветви полусухие. Внутри двора огромный сруб будто столетнего колодца и новенькие детские качели. В одном из окон всплеснула белым полотном занавеска. Старую, обитую потресканным дермантином дверь не просто отворила, а приподняла чья-то твердая рука. Из низкого прохода высунулась в два раза сложенная фигура. Мощная, плечистая, в мужском рабочем комбинезоне. Женщина?! Торчком на макушке короткий хвост. На богатырской шее лопаются бусы. Широкий, как трещина, рот с тонкими губами подведен вишневой помадой.

Возраста неопределенного. Лицо некрасивое, суровое и бледное, словно из камня выточено. Из булыжника! И формы неопределенной из-за ненормально-подвижной квадратной челюсти. Прямо жвалы страшные! Так и ходят ходуном. Нос плотный, на сливной конец дождевой трубы похож. А глазки застывшие, маленькие, буравчиком, как две плохо-криво пришитые пуговки. Утоплены под гусеницами мохнатых бровей и низко надвинутой соломенно-седой челки. Кожа – лицо, шея, руки – потрескана морщинками. Фигура – широка в плечах и бедрах, прямоугольник – монолит на слоновьих ногах. Руки – длинные, мускулистые, как у мужика. По напряженно-нервному перекату мышц в ее теле чувствуется грубая злобная мощь и то, что она не рада пришлым гостям.

– У-у-у-ух! Все такая же… – присвистнула Катя. – Легко разгонит забияк и сцепившихся собак. Между делом за деньги топит и котят. Страшилище! Ей бы уборщицей не в школе, а в армии – дисциплину и порядок наводить…

– Н-да, груба, тупа, и от неё не скроешься! Помню, и мне в детстве досталось пару раз за прикрепленную жвачку. Не рука, а тяжелый молот! – согласился Вячеслав Глебович. – Помнишь, как эта страхота завуча пугала, когда священнодействовала в темных коридорах и орала басом, оправдываясь: «Не взвивайтесь, Антипова я. Неча свет жечь. Я и так чую, где стервецы замусорили.» Кстати, знаешь, наша Юрьевна уже пару лет не подрабатывает грузчиком на товарной. Взялась за старую практику. Опять и котят, и щенят топит за скромное вознаграждение. «Мешок клиента», у неё так в объявлении написано. А тару, говорит, из под гаденышей с собой забирайте – вот такое правило. К ней прямо тропа проторена. Пару раз штраф накладывали, совестили, а она: «Ну кому-то ж надо. А деньги они сами дают. Разве ж я прошу? Они сами помогают мне инвалиду второй группы на лекарства».

– Гы-гы-гы…, – в качестве приветствия незваным гостям прорычала инвалидиха.

Прострелив всех тяжелым беглым взглядом, бывшая уборщица, а ныне мочилова нежелательного приплода, взгорбила плечи и попятилась в дом, кажется, приглашая нас войти. Дом внутри оказался намного больше, чем виделся снаружи. Обстановка очень скромная, но везде идеальная чистота. Даже уютно. На стенах, за стеклами книжного шкафа и горки с посудой фотографии девочки со шрамом на щеке – маленькой и доросшей до взрослой девушки. Очень симпатичная. Но глубокая борозда легла от виска, прорезая бровь, и кончалась под подбородком. Этот уродливый шрам портил миловидное лицо. Дочь Антиповой? Ее тяжелая рука виновата в этом? Хотя не похоже. Я почему-то почувствовала глубокую материнскую любовь в том, как были расставлены фотографии и детские игрушки. Ученический стол, книжки, тетради, альбомы с рисунками – все бережно сохранено.

– Что-нибудь с Яночкой?! – в нервном ознобе глухо спросила женщина и резко замерла каменной глыбой.

– Нет, нет, Раиса Юрьевна. Мы по другому поводу, – заверил Крынкин. – Хотя, возможно, это связано с вашей родственницей.

Он достал посмертную фотографию убитой и записку с адресом. Застывшая фигура Антиповой словно треснула, по-мужски большие руки вскинулись.

– Светочка! Неужто она, племяшечка моя?! Неужто ее нечистые ироды погубили?!

Известие о страшной гибели Светланы, Светланы Ивановой, так сильно повлияло на бедную женщину, что она упала на пол на колени. Дом содрогнулся вместе с заскрипевшими половицами. Горькие рыдания разжалобили даже Ластика. Он прекратил на неё кидаться и жалобно подскуливал. Я по-прежнему никак не могла понять, когда школьная уборщица могла его так разозлить.

– Да как же это, как же? Я сама ее пригласила. Работу она искала, а у Яночки в клинике вакансия организовалась. Так ведь Светочка там прижилась, работать начала. Два дня назад, говорите, убили? Врете все! Я сегодня с ней разговаривала! Глумиться надо мной вздумали?!

Антипова энергично махнула огромной пятерней в сторону Крынкина. Тот еле успел увернуться и побледнел от испуга. Еще бы, фингал на все лицо был бы ему обеспечен!

– Не могла Светочка сгинуть, Яночка бы переполошилась, точно говорю! Сщас позвоним, чтоб вы убедились…

Стул застонал, расправляя пересохшие деревянные сочленения, когда Антипова рывком встала и пошла за телефоном. Провод змеей потянулся за ней. Трясущийся карандаш тыкал на кнопки по сравнению с ней крохотного аппарата. Даже мизинец богатырской руки уборщицы мог накрыть сразу две или три кнопки. С третьей попытки ей удалось дозвониться. Ответил красивый глубокий женский голос с легкими кокетливыми нотками.

– Мамушка, как себя чувствуешь? Давление утром мерила? – Лицо Раисы Юрьевны растеклось, как праздничный масляный блин.

– Конечно, солнышко, как ты велела. Чувствую себя по погоде, но ничего, терпимо. Таблеточку выпила, сердце улеглось. Доченька, ты вот что скажи. Светочка как там?

– Просто молодчинка! Только после колледжа, а сноровка опытной медсестры. Сегодня три операции. Она все делала четко и аккуратно. Я ею довольна.

Крынкин напрягся и без «разрешите мне» умудрился выдернуть трубку из ручищи осоловевшей мамаши. На его чеканные вопросы на другом конце стационарной связи вначале просквозило неверие, удивление, а потом застыл и затараторил осторожный пониженный тон. Антипова была наслышана об оборотнях-убийцах и, испугавшись за дочь, затряслась так, что ходуном заходил стол, расплескивая воду из вазы с цветами. Телефонный разговор был уже окончен. Раиса Юрьевна неуклюже встала, перегородив дорогу спешащему Крынкину.

– Без паники! – кинул он ей в побледневшее лицо. – Не мешайте работать! – рявкнул на ее возникшее замешательство, но странная мальчишеская улыбка при этом тронула его губы.

Видимо, начальник полиции намеренно наорал на свою школьную страшилку. И на ходу, отдавая распоряжения подчиненным, связался со столичным оперативным отрядом. Они уехали на задержание. Умчались без сирен. Катю, и стало быть, меня с Ластиком, не взяли. А зря!..

Антипова стояла каменной статуей минут пять. Потом громкий чмокающий всхлип, и слезы потекли ручьями:

– Светочка, мне ж родителям твоим теперь не отчитаться… Проклянут! Доченька, доча, этот недотепа приказал «не смейте звонить», что мол погублю тебя, и нечисть-перевертыши скроются. Ох, но что же делать, что делать?! Может, знак тебе какой подасть. Ох, разорвет меня щас горе на части!

Кате пришлось успокаивать напуганную мать и сделать ей чай с поллитровой «капелькой» коньяка. Попутно выяснилось, что Яна работает врачем-гинекологом в небольшой частной клинике в городе.

Светлану взяли на работу к ней в кабинет медсестрой. Квакающим от рыдания голосом Антипова рассказала:

– Яночка порадовалась за Светочку, как же – такой молодой красивый муж и ребеночек, очень славненький!

Славненький – мой, мой ребеночек! И как хватило у негодяев наглости убить молоденькую девушку Светлану и по ее паспорту устроиться на ее же работу?! Нашли лазейку перевертыши. Молодой семье посочувствовали и дали комнату для проживания при клинике. Да уж, втереться в доверие эти гады умели! Нашли базу, чтобы пересидеть облаву. Вот только они не знали, что мы наступили им на пятки. Спасибо Ластику! Мое внимание привлек его крутящийся пропеллером собачий хвост. Щенок сам залез в тяжеленный деревянный сундук, хвост пса-призрака мотылялся через его крышку. Сундук, как деревянный средневековый шкаф, стоял в углу комнаты. Настоящий раритет с кованными железом углами и петлями. Амбарный замок – такой без ключа не откроешь! Только для призрака это не преграда. Что щенок умудрился там найти? Рычит, за хвостом напряженная спина появилась. Вот только не может он вытащить что-то из сундука. И так примеряется, и сяк… А вдруг это важно? Ведь убитую он нашел! Катя прочитала мое написанное в блокноте послание. Карандаш в ее руке постучал по строчкам. Она подошла к Антиповой.

– Раиса Юрьевна, откройте, пожалуйста, сундук, – сказано тихо, но очень убедительно, будто стало известно нечто важное.

Женщина перестала плакать. На покрасневшем лице проявились белые пятна. И оно стало похоже на шляпку мухомора.

– Зачем?! – сипло пробасила она. Удивилась, а потом сразу разозлилась. – Мои личные вещи! – И с ярым гневом: – Вас не касается!

Непонятно, как ему удалось! Через мощные деревянные доски сундука просачивалось нечто неопределенное. Мы-то с Катей знали, что это проделки Ластика, а Антипова об этом даже не догадывалась, откуда ей! Ее ноги вросли в пол, спину скрючило. Перегнувшись вперед, одной рукой упираясь в пол, она пыталась достать другой до выползающего Ластика в детском сарафанчике, голубеньком с белыми цветочками. Не думаю, что она видела щенка-призрака. Но детская вещица, явившаяся на наши глаза из сундука, накрыла ее мистическим ужасом.

– Ведьма воробьевская! – заорала на Катю Юрьевна. – Дрянь! Речная ведьма, не отдам тебе дочь!

Навыки самбо помогли… Катюша успела перекатиться через стол. Тяжеленный материнский кулак возмездия промахнулся и ударил о край стола. Сухой треск. Пополам! Рухнул. Брызнули стекла вазы. Цветы полетели вверх, чашки на пол. Я подхватила одну из них, у меня получилось ее удержать. Жалко, красивая, с речным пейзажем и домиком. Поняв, что сделала, поразилась, значит силы во мне больше стало! А страшилище чашку, висящую в воздухе, тоже заметила:

– А-а-а-уть, а-а-а! Колдовать в моем доме вздумала!! – И на Катю бульдозером пошла.

Не знаю, как бы она, бедная, выкрутилась, только:

– Мама, прекрати! – Звонкий окрик застолбил, спеленал разбушевавшуюся груду мышц.

Антипова резко обмякла.

– Доча, Янушка, свет мой ясный, лапушка! Я с ума от страха сошла за тебя, птенчик ты мой!

Огромные лапищи так нежно прижимали, так легко касались, гладя волосы Яны! Несмотря на шрам, сейчас уже почти незаметный после пластики, красавица дочь и чудовище – мать. Но сколько в этом грубом обличье любви, нежности и преданности материнской! Интересно только, откуда взялся, каким чудом, зельем приворотным, и куда делся Яночкин папа?

– Кажется, обошлось… Вовремя-то как! – пробормотал молодой оперативник на пороге комнаты, держа руку на электрошокере. – Екатерина Андреевна, Яну Петровну я домой доставил и здесь подежурю на всякий случай. Вам велено проехать в гинекологическую клинику. – Он замялся, – то есть в преступное логово перевертышей. Машина на улице. Вас Аркадий отвезет. – Парнишка побледнел, с опаской поглядывая на Антипову.

А та не сводила своих пуговичных глазок с детского сарафанчика, перекочевавшего в Катины руки. Сестренка о чем-то задумалась, внимательно разглядывая детские фотографии Яны.

– Неужели на это никто не обратил внимания? Неужели?! Раиса Юрьевна, Вы вот набожная такая, ведьмой меня обозвали, а вам не пора ли покаяться?

К реакции Антиповой не была готова даже Яна. Грубое лицо ее матери посерело, покрылось матовым отблеском пота. Глаза еще больше впали, в них словно жизнь умерла. Из груди вылетел сдавленный стон. Монолит грозной фигуры стек на пол прямо на стеклянные осколки, один из них пронзил ее ногу. Пошла кровь. Яна заметалась в поисках аптечки.

– Не жалей меня, Януся, – всхлипывала Антипова. – Две матери у тебя, и детство твое я, я украла… – Слезы, невнятное бульканье, гулкий звон от удара кулака в собственную грудь. От звука богатырского удара молодой полицейский опасливо дернулся. Бывшая школьная уборщица рыдала, пытаясь сквозь всхлипы рассказать что-то о своей жизни и «службе в школе», и о том, как потеряла дочь собственную. Мы все напряглись, чувствуя, что сейчас происходит нечто очень важное.

– Не знаю, что уж мой Петруша во мне увидел. Женился. – Ручищи Раисы Юрьевны растирали слезы по лицу. – В семье у нас только я такое чудо-юдо родилось. Он у матери моей выяснил. – И встрепенулась, словно оправдываясь: – Ему сила и выносливость моя по нраву пришлись. Не лентяйка и упорная, на нескольких работах и по хозяйству успевала. Комнату нам в общежитии школьная директорша выхлопотала. Я деньги зарабатывала, мы экономили. Муженек все на машину копил. Мечта – семью на юг, на море вывозить! Дочка Яночка у нас родилась. Свет мой ненаглядный! – Опять слезы и причитания. – Так ладно все было. – Юрьевна горько всхлипнула. – Только недолго! А где вы видели, что мечты сбываются?! – проскулила она жалобно. – Только у тех, кого ангелы оберегают и крылами своими поддерживают. От меня они при рождении отвернулись! Деньги копились долго. Ему ж щас подавай! Пить начал, а это деньгам-то, как весенний дождь сугробу зимнему. Злой стал. Неласковый. Любовь, если она была, в форточку выдуло. На упреки стал грубым. На меня руку поднять боялся, изгалялся только, бранился по-черному. И то ли от водки паленой, то ли… На Яночку, из-за чего уж не знаю, окрысился. При мне толкнул. Ударилась моя бедненькая! Бровь и часть щеки рассадила… В три годика от своего же отца пострадала! У меня чуть душа не вылетела – доча в крови! Муженька след простыл, в чем был сбег. Знал, что прибью. А мы опять ладно зажили, без него. А-а-а после, в день рождения… доченьки… он пришел, с подарком вроде и… оставила я его в доме. Дочу свою не уберегла… Раз… – через рыдания пыталась рассказывать Антипова. – Я на работу, а он, злодей, с ней на Седмицу пошел! Потеряла свою… чужую… нашла… в тот же… день… – интервалы между словами стали растягиваться, и мы увидели, что Раиса Юрьевна теряет сознание.

Конечно, все были в замешательстве, особенно Яна. Но что значит врач и твердый характер! Оказала первую медицинскую помощь, договорилась по сотовому о госпитализации с главврачом больницы. В «Скорой» поехала с ней – с мамой или нет, нежно держа и гладя ее огромную ручищу. Молоденький инспектор отправился с нами, то есть с Катей и приложением из призраков. В машине он спросил:

– Екатерина Андреевна, что это было?

– Думаю, – Катя достала несколько фотографий, – на этих снимках два разных ребенка. Смотрите на шрам. У маленькой Яны, вот две фотографии, шрам меньше. Тоже по левой стороне, но была глубоко рассечена только бровь, и узкий зигзаг шрама доходил лишь до половины щеки. На более поздних снимках, смотрите везде, бровь почти не задета, но более глубокая прямая борозда легла по всей щеке и дошла до подбородка. Это раз. Второе – дети похожи, но они разные! Хотя Антипова пыталась это скрыть одеждой и более длинной прической. Помню говорили, что после гибели мужа, дочку она от себя ни на шаг не отпускала. Не разрешала ни с кем дружить. Понятно, почему эту рухлядь на отшибе купила да еще со стремной репутацией. Чтобы быть подальше от коттеджного посёлка и от настоящих Галочкиных родителей. Обучала ее дома, не в школе. Когда выходила «на службу», с девочкой сидела мать Антиповой. Люди думали, от горя Юрьевна двинулась, что дочку с глаз боится потерять, а дело оказалось гораздо серьезнее. Я хочу сказать, что Яна Петровна – Галина Александровна, и что Антипова похитила ее в трехлетнем возрасте. Ее собственная четырехлетняя дочка, видимо, пропала на Седмице, куда нерадивый папаша привел ребенка поживится сокровищами речных ведьм. Может, решил, что невинную малышку не тронут. Этот детский сарафан из сундука Антиповой точно Галочкин. В нем бедняжка была, когда пропала. Я помню, своими глазами видела. Она в нем мне ночами снилась. Один и тот же кошмар, будто бежит за Ластиком и проваливается в какую-то грязную яму. Тянется наверх, а над ней нависает что-то огромное, страшное, то ли человек, то ли зверь. Неужто так и было? Ее Юрьевна нашла, вместо своей пропавшей в дочери прихватизировала? Подробности скоро прояснятся, раз Антипова уже призналась. А Ластика она, похоже, специально спрятала, заперла, бросила умирать, чтоб бедный щенок никогда не нашелся. Ластик лежал у меня на коленях. Смотрел на нас большими печальными глазами. Понимал ли он, что мы говорили о нем? Я гладила его по голове, думая, почему так жестока и несправедлива бывает судьба!

15. Две Яны, тайна раскрыта!

В клинике нас встретил Вячеслав Глебович. Он отвел Катю в сторону. Они говорили вполголоса. Я подошла ближе, а Ластик умчался обследовать территорию.

– Не успели, Кать. Чуть-чуть! Как просочились через засаду, непонятно. Вот так действительно в ведьмарство и поверишь! А ведь профессионально брали. В начале две оперативницы из московского спецотряда зашли. Маринка узнать их никак не могла. Работали чисто – клиентка с подругой. В регистратуре получили талон на обследование.

Маринка, как медсестра, должна была брать анализы. Наша спец зашла, а в кабинете никого нет. Культурно позвали. За Маричёртиком сходили проведать – облом, уже и след простыл! В отведенной им с Олегом жилой комнате дымился горячий кофе. В ковшике с водой грелась детская бутылочка. Вещи побросали. Можно сказать, по-прямому десантировались в полном зашоре. Мне очень жаль, Кать, ребенка не нашли, они его с собой взяли.

У меня душа онемела от таких слов. Вот и комната, где стоит детская кроватка. Примятые пеленки. Я гладила их рукой, здесь спал мой сына. Его погремушка, он держал ее ручкой. Горькая тоска овладела мной. Я вспомнила слова Антиповой. Меня сейчас тоже разрывало от страха за него!

– Оглядись, может, что полезное заметишь, – подмигнув, Крынкин сказал Кате.

– Да… – Сестренка осеклась, она обращалась ко мне: – Знакомый пеньюарчик, итальянский, – показала рукой на кровать.

Да, мой шикарный кружевной итальянский пеньюар был небрежно брошен на подушку. Под кроватью чемоданчик, где лежали драгоценные воспоминания – банки с землей. Я кивнула на сокровища. Катя объяснила Вячеславу, что там есть указания, где они хоронили своих жертв.

– В точку! – воскликнул Крынкин.

Криминалист, перебирая названия на банках, обратил внимание на одну из них, предпоследнюю, помеченную крестом:

– Из Дашиной могилы стало быть, а последняя с конфетной оберткой на крышке – Светланы!

– Что еще? Давай, впрягайся. Вместе мы сила! – воскликнул Крынкин.

Комнату обследовали до самого вечера.

Перевертыши побросали все, прихватив, видимо, только деньги, ноутбук Олега, «заветную» лопату и моего сына… Ластик, увлеченный всеобщими поисками, носился, выписывая круги по комнате, как охотничья собака. Умненькая псинка! Что бы мы без него делали! Он, именно он потянул следующее звено в цепи, найдя священную кисточку Маричёртика. Незаменимая для уборки вещь отмачивалась в ведерке, задвинутом под ванну. Катя задумалась, пытаясь навскидку определить состав грязи и неприятный запах от воды в ведерке.

– Старая побелка, грязь вместе с подвальной пылью. Видите серые комочки? Этой мерзостью я вся была перепачкана в подвале, откуда вызволяли Верку. И запах плесени, особый, въедливый какой-то. Я бы сказала кислый.

Предположения передали опергруппе. Они тоже напряженно работали, искали перевертышей. Пока ничего. Нам бы сообщили. С тяжелым сердцем пришлось вернуться домой. А там нас ждала Анастасия. Новость, о том, что спустя столько лет нашли Галюшу, Галину Александровну, быстро облетела коттеджный посёлок. Ее родители, настоящие, еще не вернулись из больницы, где Яна-Галина дежурила у палаты Раисы Юрьевны.

– А что с этим ребенком делать, моей доченькой названой? – со вздохом печально спросила матушка Анастасия. – Яночка, иди к нам, – позвала она.

Маленькая девочка, таща за собой большую куклу, вышла на свет из бывшей Маринкиной спальни. Мы с Катей обмерли. Какое сходство по фотографиям и шрам на левой щеке!

– Когда люди детушек своих искали при исходе, Юрьевна к нам не подумала заглянуть! Вот что значит украсть чужое и затаиться ото всех.

Маленькая четырехлетняя Яна серьезно посмотрела на Катю и тихо спросила:

– Это ты моя мама?

– Нет, дружок, к твоей маме мы утром поедем. Только она на вид некрасивая, старая. Не забоишься?

– Я подумаю, – честно ответил ребенок. – Матушка, ты хорошая, может, с тобой останусь?..

Ночью тяжелая тоска по сыну одолела.

Нестерпимо! Душа моя маялась. Нужно было действовать, но без Кати я не могла выйти из дома. Непреодолимая сила, как липкая паутина, не давала выйти дальше чем к калитке ограды. Попытки хвататься за ветви деревьев, растущих за металлической решеткой, ни к чему не привели. Я как муха летела обратно, больно преодолевая стены дома и попавшиеся по дороге предметы. Это из кого хочешь «дух выбьет». А Катя непробудно спала, вымоталась за день. Тихонько тикали настенные часы. Тягуче сплетались тени ночи и мои мысли. Мне казалось, что нужно вернуться на заброшенный стадион. Непременно вернуться! Подтверждение правильности моей догадки пришло совершенно неожиданно. Утром в больнице у палаты Раисы Юрьевны мы встретились с Яной-Галиной и ее настоящими родителями. Особенно жаль было родную мать, потерявшую дочь и считавшую ее умершей. Слезы не просыхали на ее лице. Она уже знала, что произошло в тот роковой день – Антипова призналась. Неизвестно, вырвался ли Ластик или Галюша сама с ним пошла на стадион. Девочка, наступив на люк, провалилась в забитый дождевой сток. Никто не видел, как это произошло. В понедельник спортивных мероприятий не было, а кто хотел, утренней гимнастикой уже отзанимался.

Ударилась бедняжка о сползшую металлическую решетку головой. Памятка – шрам от брови до подбородка. Антипова в тот день все утро у Седмицы проплакала. Только волны речные знали, что с ее мужем и дочкой произошло. Пугающая непостижимая странность ведных дней заключалась еще и в том, что гадающие могли и не видеть друг друга на Седмице. Их словно разные измерения отделяли. А может, так и было на самом деле! Не верилось женщине, не могли ж в самом деле ведьмы невинную малышку наказать! Ждала Юрьевна, что вернут ей ребенка, смилуются. Такое ведь раньше с другими уже было. Решила она, что сходит на «службу» и обратно на берег ждать вернется. Вошла Антипова на стадион, где работала уборщицей в душевых при бассейне. Проходя за живой изгородью кустов, увидела щенка. Он лаял и пытался что-то тащить из образовавшейся ямины. Детская маленькая ручка еще цеплялась за траву вокруг гнилого стока. Ребенок задыхался, его судьбу решали минуты. Силы Юрьевне не занимать, вытащила девочку одним махом и чуть с ума от радости не сошла. Решила, что сжалились над ней речные ведьмы, дочку вернули. Хоть и слышала в шорохе волны: «Не сейчас, не сейчас». То, люди говорят, ведный знак. Пропавшие на Седмице иногда проявлялись в самых неожиданных местах. И шрам у девочки был на левой стороне, как у Яночки. Да только этот кровавый и по форме не такой. Она это с горечью поняла, и грезы исчезли. Прижимала к себе Раиса Юрьевна чужого ребенка, но так похожего на ее дочку. Слишком велико было искушение.

Исстрадалось ее материнское сердце. Украла она ребенка. Без врача сама выходила в маленькой комнатке – дежурке у душевых. Каморка эта была с душем и унитазом, кроватью, столом с электроплиткой, стулом и табуреткой. После того, как названная Яна очнулась, ничего она не помнила. Ее детские воспоминания, самые ранние стали связаны с капающей водой.

– Помню эту непрерывную капель с потолка, – поведала взрослая Яна-Галина. – Вода по подставленному желобу стекала прямо в душевую. Ударяясь о жесть, выводила: «То-ня, то-ня, то-ня». Из шлепающих и звонких звуков складывалась печальная музыка. Песня Тони, как я ее назвала. Помню, запах сырости, от которого все время мокло в носу. Сердитые искры из розетки, когда мама пыталась варить суп. Они вплетались в общий звуковой шум: «Цыц, то-ня, цы-ц». Ох уж этот мамулин суп, первое и второе вместе. Из чего бы он ни готовился, выглядел всегда одинаково. Один мой знакомый сказал: «Судя по его внешнему виду, смотрю, супу поплохело. Но, зажмурив глаза, все же из вежливости попробовал. Ничего вкуснее и в ресторане не подают!» Я вот почему говорю об этом, – Яна-Галина смутилась. – Может, это важно, лжеСветлана как-то спросила у мужа: «Не опасно ли включать проржавевшую электроплитку у Тони, и не обвалится ли капающий потолок». Я случайно услышала кусок их разговора. И еще он, муж ее то есть, посетовал, что из мебели у Тони остался стол и табурет. Кровать, мол, в хлам, непригодна, придется другую каким-то образом протаскивать. Мне вспомнилось про дежурку, когда они тихо переговаривались про «пятизвездочную конуру в тихом безлюдном месте». Мы недолго жили в дежурке. Потом с мамой и бабушкой поселились в маленьком домике на окраине города. Там в саду было просто чудесно! И помню, как лет десять, наверное, мы с мамой приходили на Седмицу в ведные дни. Поплакать, она говорила. Теперь я понимаю по кому, по своей родной дочери… О-хоюшки, я к чему все это, может преступники спрятались на заброшенном стадионе? Там все закрыто, опечатано, но умеючи лазейку можно найти. Плана бывшего кирпичного завода Воробьевых с их складами и подвалами не сохранилось. Мне мамушка рассказывала, когда бассейн строили и подземные спортивные помещения, сталкивались с настоящими лабиринтами. Если убийцы такой нашли, могут годами в нем жить, используя проходящие рядом городские коммуникации. В их поисках полиции могут помочь только старожилы местные. У мамы Раи спросите, она родилась в прямом смысле на бывшем кирпичном.

И еще одну новость сообщила нам Яна-гинеколог:

– Как, вы говорите, ее зовут, Марина? По некоторым подмеченным признакам – тошноте и прочему, как врач, могу с уверенностью сказать, что она беременна. Когда при ней пошутила об этом, она разнервничалась. Начала уверять, что съела что-то не то. И мне показалось, она была напугана и озадачена.

Заведующий кардиологическим отделением разрешил нам поговорить с Раисой Юрьевной. Она охотно отвечала на вопросы Крынкина и вообще перед всеми заискивала.

– Дежурка, щас-щас, направить попробую. Бассейн крытый. Как в главный вход попадете, держитесь правой стороны. Обходите сам бассейн. Вправо лесенка. Спускайтесь вниз, там бабьи душевые. Вот внутри до конца, и попадете до двери с табличкой «Служебное помещение». За этой дверью маленький коридорчик-тамбур и, как Яночка назвала, комната Тони, – Раиса Юрьевна сжалась и жалобно посмотрела на ее настоящих родителей. – А капало там потому, что над нами за бассейном углубились в бок, чтобы буфет сделать, и попали в грунтовые воды. Что-то нарушили. Отводили воду трубами, заделывали, но протечку так убрать и не смогли. Потом и вовсе закрыли недостроенную буфетную, от греха подальше. Но вот если бы меня спросили, где черти спрятались, говорю, в бывшей столовой. Она ведь практически не работала, туда люди боялись ходить. Что вы такие лица сделали? Думаете, кормили плохо?! Эх московские антилегенты, да еще начальник полиции наш – туда же! Зря смеетесь! Там можно было попасть под хулиганство нечисти и вовсе пропасть. Во! Сама видела: в коридоре столовском из стены выплывает монстр-рыба, глазищами вокруг крутит, добычу высматривает. На меня внимания никакого, не по зубам значит. А тут Люська, инструкторша по плаванию миниатюрная наша, хлипкая в аккурат в коридор заходит. Рыбище-акулище как на неё нападать! У Люськи волосы дыбьем. Лицо зеленое, ну точно на плесень хлебную похоже. А вот рыбища ее цап-цап! Так мимо ж, сквозь Люську проплыла и в стене сгинула. И все это время был слышан шелест воды, пение тихое, бормотание еле разборчивое. А в носу у меня от запаха тины щекотало. Люську потом в санчасть понесли, а к вечеру она и уволилась. Во! Власти нашенские чего тут строить-то вздумали? Съекономили, я вам говорю. Использовали старые продовольственные склады воробьевские. Среди них – морозильный. Безо льда, даже в жару летнюю в нем лихо холодно было! А люди говорят, что там ведьмы речные людские души держали, как на привязи. То есть холодом этим. Воробьев-то скумекал и место их сам стал использовать. Правду вам говорю, если где перевертыши и спрятались, то в этой столовой. Когда она еще работала, там и ремонт красивый был: стулья, столы, посуда, плиты газовые, утварь всякая. Когда бассейн закрывали, оттуда никто из местных ничего не скрал – боялись, что их ведьмы речные накажут. Вотчина их там тоже была, правду говорю! Даже в туалете воду не перекрыли, все как есть бросили и ушли. Кстати, в туалете ведьмарство речное сразу проявилось. Помню, при мне мужик в кабинку зашел. Я в это время убиралась, раковины мыла. И ну, из кабинки чмоканье, всхлипы, бульканье. Подумала плохо ему. Дверку с петелек сорвала, а там никого! Только к вечеру страдалец объявился. Из бассейна голый вынырнул. Ох сраму-то! И как полоумный, тряся своим имуществом, бегал и кричал что-то невнятное. Распугал пенсионеров, они там занимались с инструктором. Милицию тогда вызвали. Бабы-бабульки пожалели мужика, просили не забирать, но ему все равно пьянство и хулиганство на пятнадцать суток присудили. А он знамо ни при чем! Я говорила, то ведьмина ворожба была. Но кто мне поверил! На смех пустили. Мол, Антиповой мужик приглянулся – молоденький, в ее вкусе. Срам-то какой, пустобрешье! А почему там такие вещи происходили – понятно, Воробьевы ж меченые. И добро их проклято. Воспользуешься, впрок не пойдет! А про кухню вот еще что скажу, ту – столовскую. Поварихи там долго не задерживались, увольнялись. Многие с травмами из-за беспорядка чертовского! Вот где вам чертей-убийц искать надо. Вы к Севе, сыну Серафима обратитесь. Он, сорвиголова, там вырос и все облазил. К нему, к нему. Только ладана и икон побольше возьмите. А если и батюшка Николай с вами пойдет, тогда все точно удачно будет.

К Севастьяну и отправился Крынкин вместе со своими подчиненными и «ребятами» из столичной опергруппы. А мы с Катей остались в больнице. Пока решался вопрос, что делать родителям Яны-Галины с Раисой Юрьевной, Катя потихоньку разговаривала со мной:

– Серафим – бывший сторож, вся его жизнь была связана с этим местом. Вначале рабочий на кирпичном. Потом, когда его закрыли, работал на стадионе, построенном на месте завода.

Несменяемый сторож! До самого закрытия. Да так там и погиб, в последний день… Вечером на прощание обходил территорию. Гроза, ливень, ветер сильный. Деревом его пришибло, свалилось прямо на него. Только утром его тело нашли сын и жена. Бедная, так и не оправилась после этого.

Итак, в присутствии прокурора и представителя мэра родители настоящей Галины от возбуждения иска к Антиповой отказались. А когда матушка Анастасия с настоящей маленькой Яной вошла, думали с Юрьевной точно опять удар будет. Сорвалась с кровати и в больничном белье с плачем и стонами поползла к ногам своей дочери. Вскинулись и врач с медсестрой, и все присутствующие. Всем стало по-человечески ее жаль. Как бы ни тяжела была вина за украденного ребенка, проявление боли и любви материнской этой обездоленной судьбой женщины было во сто крат сильнее. Яночку ее настоящая мать больше напугала, а вот родители Галины ей понравились. Особенно папа – Александр Константинович. Договорились так, после операции и лечения Антипова будет жить со Стрижиковыми. Взрослая Яна паспорт свой менять отказалась: «Две матери – замечательно! Да еще плюс папа! И маленькая сестренка тоже подойдет». Яну-малышку решено было назвать Галиной и оформить на семью Стрижиковых. Все проблемы урегулировали мировым соглашением. Я не переставала удивляться, насколько местные привыкли к аномальным проявлениям в этом городе, на бывшей территории, где властвовали речные ведьмы. И по-деловому так запустили в делопроизводство свидетельство о рождении ребенка, вернувшегося из многолетнего загадочного небытия! Рутина, ничего необычного для коттеджного посёлка.

Ластик! С ним происходило что-то непонятное. Он все время увивался возле взрослой Яны-Галины, пытался ласкаться. Но она не видела его, понятное дело… Призрак щенка потускнел в самом прямом смысле этого слова. Возможно, он мучился, узнавая и нет повзрослевшую Галюшу. Кто знает? Только кажется, он действительно не мог от неё далеко отойти. Я звала его за собой. Бедняжка было побежит за мной, но, лишившись сил, ложится и начинает скулить. Только у ног своей бывшей хозяйки он чувствовал себя лучше и уверенней. Пришлось оставить его с ней в больнице. Мне не хватало опыта призрака, чтобы разобраться, что с ним происходит.

16. Дед Серафим: «Во! Вот такое вот кино!»

На заброшенный стадион мы с Катей попали только к вечеру. Уже темнело.

– Кать, опять чуть-чуть! – Нас там ждал расстроенный Вячеслав Глебович.

Он пытался приободрить, с юмором рассказывая о напряженном дне.

– Крупномасштабная полицейская операция прошла с охватом всего стадиона и прилегающей местности. Даже с привлечением местных собак, хозяйских, конечно. Это нужно было, чтобы оперативники сошли за граждан, выгуливающих своих псов. – его полуулыбка несколько разгладила серьезную морщину между бровей. – С собаками этими они раньше не были знакомы, поэтому не обошлось без эксцессов – покусанных или измазанных в грязи полицейских и оборванных поводков. Слегка переиграла и группа школьников – подростков, которым на самом деле уже под тридцать. Но, безусловно, на высоте оказался сам начальник московской опергруппы, обратившийся бабулькой с палочкой, мучимой радикулитом.

Местная жительница сразу подала ей-ему стольник на лекарства. За три часа им было собрано семь с половиной тысяч рублей и две здоровенные сумки даров с грядок. Вот кто преуспел так преуспел! Но если серьезно, работа проведена профессионально и тщательно. Очень помогли Севастьян и его друзья диггеры. Они давно занимались обследованием подвальных помещений не только бывшего завода Воробьева и его складов, но и других подземных сооружений. Наш небольшой подмосковный городок под землей не меньше, чем на поверхности, и скрывает много необыкновенных тайн и загадок. Кать, сама знаешь, я здесь родился, но впервые увидел часть города с целыми домами, погребенную под глиной и песком. Старую, расположенную в низине под рекой, поменявшей свое русло. Там есть и карстовые пещеры – уникальные подземные источники минеральной воды. А под современными многоэтажными постройками текут настоящие реки в бетонных сооружениях. Благодаря знаниям энтузиастов, нам удалось найти и место пристанища преступников. Юрьевна почти угадала – Олег с Маричёртиком рассматривали в качестве жилья и дежурку. Там были видны попытки убраться, привести помещение в порядок. Побывали они и в столовой. У стены сложены спортивные маты и какое-то тряпье – импровизированный ночлег. Судя по собранной посуде и прочим вещам, пытались обустроиться. Но что-то их спугнуло раньше, чем полицейская облава! Разбитые недавно об стены стулья, погром на кухне, черепки от посуды, скрученная в дугу большая чугунная сковородка и вдребезги разбитый ноутбук Олега – лишь малая часть глобальных военных разрушений. Вмятины от кулака в стену и осколки старого проигрывателя – тут эксперты просто плечами пожали, назвав это безумием.

Когда Крынкин рассказывал об этом, меня сковал ледяной страх, страх за сына. Неужели Олег совсем спятил и на него накатывают приступы агрессии?! Значит мой ребенок в опасности! Где ты, где ты, мой малыш?! Мне было так плохо, что это отразилось и на Кате. Ей пришлось присесть на скамью старой трибуны.

– Ну что еще добавить, – вздохнул Вячеслав Глебович и потер сбитые во время тренировки костяшки пальцев. – Судя по разбросанным в тоннеле вещам, перевертыши забрались куда-то дальше – там целый неизведанный лабиринт. Оказывается, сам купец Воробьев использовал старые языческие подземные пещеры, выдолбленные человеческими руками. На задании работали с нами и настоящие полицейские собаки-ищейки. Даже напали на след и кружили по ветхим проходам. Но перед глухой стеной – все! След оборвался. Сева с ребятами пытались с другой стороны стену подвала обойти, результата – ноль. На их картах другого прохода не обозначено. Прямо сгинули беглецы! А когда с ищейками возвращались назад, собаки словно взбесились. Сорвавшись, умчались прочь от кинологов. Но по лаю их нашли непосредственно под пустым бассейном, там обветшалые склады купцовы остались. Честно говоря, я слова Антиповой вспомнил, как голый мужик объявился в бассейне. На всякий случай сбегал посмотрел – пустой, ничего…

Не знаю, померещилось мне или нет?! Мы сидели на старых трибунах и будто, буквально рядом на этой же скамье пристроился пожилой мужчина. Появившаяся на черном небе луна высветила его смутную скорбно-сгорбленную фигуру.

– И-ть, и чего не спится? Умудряются при жизнях маяться… – пробурчал старик.

Сколько я ни пыталась его разглядеть, он так и оставался расплывчатым, нереальным. Призрак! Катя заметила мое передвижение в его сторону. Я подошла, тронула его за рукав брезентового плаща – странно, пальцы не почувствовали упругий материал, он был как шелк на ощупь.

– И-ть, ты что, тоже померла? – Я кивнула. Старик оживился, увидев кампанию. – Присядь рядышком, – сказал он. Давай кино смотреть, – и махнул в сторону каменной арки, входа на стадион.

За ней, за узким газоном отливало сталью шоссе. Моросящий мелкий дождик смочил асфальт, и он тускло мерцал в свете фонарей и проезжающих машин. Вначале я недоумевала, что здесь интересного. Но вот резкий всполох от фар промчавшейся машины ворвался в арку, высветив часть стадиона. Мелкая взвесь дождя усилила эффект. Я увидела юношескую футбольную команду. Нечто, похожее на голограмму. В старой форме, они вбегают строем по двое. Впереди высокий парень улыбается, прижимает одной рукой к груди мяч, другой – машет кому-то на трибуне.

– И-ть, Сева, сын. Во какой молодец! – восхищенно причитает незнакомец.

Незнакомец? А может, это Серафим, сторож, погибший здесь в грозу?! Снова всполохи от фар, картинка оживает, зависает в воздухе. Кажется даже, что это солнечный день. Частично проявляются люди на трибуне, и мы оказываемся среди них! Вот на поле выходит судья. Ближайшие ворота занимает вратарь из команды Севастьяна. Катя уже подошла к нам и удивилась не меньше моего. Мы можем наблюдать лишь за частью поля, где передвигаются игроки. Остальное подернуто серой мятущейся рябью. Люди вскакивают с мест: «Гол! Гол!! Г-о-о-ол!!!» – вразнобой кричит толпа.

– Мой мальчик! И-ть, не видать. Он потом еще три в ворота московских чемпионов вкатит, наши выиграют! Мой сын, во!! – Старик знобко нахохлился. – А девка с парнем рядом с тобой тоже померли? Хе-хе-хе, чего, на кладбище день открытых могил? – Он простуженно рассмеялся. – А щас, и-ть, к нам видать еще один присоединится. Знакомец мой старый. Подлюка, но, и-ть, все ж его жаль. Раз здесь во время грозы я его спас, а сам не успел от дерева отвернуть. Гад, алкаш убег, мне не помог, никого на помощь не позвал! А теперь убили его, на моих глазах. Здесь, недалеко закопали душегуб со своей девкой.

Я активно потрясла сестренку. Блокнот. Она подсвечивала мне фонариком.

– Боюсь спросить, что у вас тут? – осторожно спросил Вячеслав Глебович.

Он случайно сел между мной и стариком. Точно вписался и… Свет от фар вереницей проезжающих машин проиграли ему то же кино. Запись по кругу. Шок! А еще Крынкин ошалел, рассматривая нашу призрачную компанию – меня и сторожа.

– И-ть, в разные дни бывает кусками, а то и другое мерещится, – охотно пояснил Вячеславу Серафим, решив, что отвисшая челюсть и нервный тик под глазом у сидящего рядом – это реакция на его кино.

– Батюшки, да мы тут не одни! – ухнул Крынкин, опомнившись.

– Присоединяйсь! Только в обморок не падай! – хохотнула Катька.

Когда призрак узнал, что Крынкин живой человек, да еще и начальник полиции, сразу вскинулся и заспешил.

– И-ть, за мной! Покажу, где убитого изверги закопали!

До этого мы сидели у выхода, ближе к каменной арке. Убийство произошло у противоположной трибуны, ближе к закрытому бассейну.

– И-ть, сам приметил. Вот из этого колодца вылезли грязные черти. Да с ними младенец, во, бомжи непутевые! Девка шипит: «Избавиться от него надо!» А он – мужик: «От сына?! Ни за что! Пока по крайней мере». И-ть, во, нравы! – Серафим сердито показал на металлический люк.

Диск был слегка сдвинут.

– И-ть, Аркашка тут сидел, – кивок на скамью в первом ряду. – Когда я еще живой был, он сюда частенько распивать приходил – от супругиных глаз подальше, чтоб его не пилили. Чекушка водки уже высохла, он бухой был. А тут, бомжи эти значит, в оборот его с расспросами взяли. Да что впустую, и-ть, слова сеять. Давай, покажу лучше! Девах, у тебя фонарик, ну посвети.

Катя включила фонарь и направила его на ту скамью в первом ряду, как и просили. Мы не знали, что будет дальше.

– Щас, и-ть, настроюсь, – Серафим пристально вперился в освещенный пятачок. И там действительно начали формироваться образы, вначале неясные, а потом… На скамейке проявились: незнакомый пьяный мужчина средних лет и Олег с Маринкой. Мой малыш на ее руках! Потом мы явственно услышали разговор. Маринка выпытывала у алкаша, кто он, что из себя представляет. Да ловко как, с подходцем! А тот, дурак, язык по ветру!

– Вот пришел Серафима сторожа помянуть. Седьмая годовщина его героической гибели! Спас он меня. Можно сказать, человеком сделал! Я от жены здесь прятался, значит она, стерва, во всем виновата! Развелись. Ей квартира, мне машина отошла. Живу, сам себе хозяин. Птица во-вольная! На акции воробьевские с его завода домик себе на окраине прикупил. Смотри – достал из кармана фотку, а вместе с ней выгреб да уронил какие-то документы. Маринка помогла поднять.

Я даже ойкнуть не успела, Олег одним движением свернул пьяному шею. Тот, не осознавая, прохрипел начатое слово и затих. Маринка съерничала: «Спи моя радость, усни!» Они закопали его под скамейкой, на которой сидели.

– Да, он сейчас, как лютый загнанный зверь. Будет убивать всех подряд, если выгода есть, чтобы затаиться или сбежать отсюда! – в сердцах сказал Вячеслав. Он был уже готов поверить в увиденное призрачное кино Серафима.

Присев на корточки, Крынкин подкопал рыхлую землю. Тяжело вздохнул. Позвонил, вызвав опергруппу. Я же подумала: вот они, факты, о которых раньше говорила мне Катя. Страшная череда трупов, людей, которых убили эти мошенники Олег и Маринка. Неужели она тоже моя сестра?! Серафим – призрак, оказавшийся свидетелем, знал убитого только по имени – Аркадий. Парочка его обчистила, документы забрала. Город не такой уж маленький, поиски начали с архивов заводов Воробьева. В разные года их, оказывается, было три и ещё несколько отдельных комплектующих цехов. Аркадий мог там работать и жить недалеко от стадиона. Упоминание о разводе, разделе имущества, внешнее описание, каждая зацепка пошла в разработку. По ночным улицам колесили служебные и свойские авто, полиция и дружинники прочесывали город. Убийцы где-то близко, и с ними мой малыш! Семь лучей шоссе выходили из городка, переведенного на осадное положение. Несколько полицейских блокпостов встали на каждом из них.

Время затягивало неопределенностью мое воспаленное сознание. Мне казалось, что-то важное ускользнуло от восприятия, когда Серафим показывал свое кино. Повторить его невозможно, он уже ушел. Ушел неожиданно, не попрощавшись с нами, тогда же перед приездом оперативной группы. В арку входа неожиданно ворвался яркий свет – машина, потеряв управление, врезалась в неё со стороны шоссе. Со скрежетом и стоном перевернулась, кубарем влетела на стадион.

Загорелся бензиновый след. Еще одно кино Серафима?! Крынкин кинулся к авто. Рывком дернул дверь со стороны водительского сиденья. Он успел вытащить пострадавшую, прежде чем машина вспыхнула. Взрыв оглушил и ударил по старым каменным стенам. Они отразили его внутрь стадиона: затрещали старые деревянные скамейки, столб табло накренился и медленно, ржаво воя, упал вдоль прохода трибун. А в стороне я увидела Серафима, помолодевшего. Он упоенно щелкал фотоаппаратом происходящие события. Рядом стояла красивая тридцатилетняя женщина. Прижавшись к нему, она счастливо улыбалась. В отсветах пламени они вышли вместе через полуразрушенную арку. Потом мы узнали у Севастьяна, его мать умерла. Прошел двадцать один день, и ее душа появилась на заброшенном стадионе, увела с собой погибшего мужа. Наконец-то кончилась его семилетняя посмертная вахта сторожа. Он свободен! Но что-то очень важное ушло вместе с ним.

– При жизни папа был заядлым фотолюбителем и домашнее кино делал. Рисовал мультфильмы. Не знаю, что ещё рассказать. Вячеслав Глебович, вы хоть вопросы задавайте, – Севастьян и рад бы помочь, но как? – Обратите внимание, опять крутятся ведьмины числа: семь лет со дня гибели, двадцать один день со дня смерти мамы, – посетовал он. – А в арку врезалась кто?! Дочь общенародно-известной Кетлихи!

– Н-да, – Крынкин был серьезен как никогда. – А знаете, что она сказала, когда очнулась в больнице? Ехала, мол, из гостей. Трезвая! На шоссе вдруг ей причудилось, что на машину обрушились тонны воды. «Се-т-ми-ца», – бурлила вода. Автомобиль не слушался, его резко повело вбок. Когда машина врезалась в каменную арку, Лиде показалось, что она налетела на глыбу Седмицы. Можно принять за бред, но… в ее волосах были речные водоросли, а на ковриках в машине – речной песок.

17. Бред, да и только?!

Всклокоченный Севастьян прилетел к нам на следующее утро. Уже весь коттеджный посёлок знал, что Вячеслав переехал жить к Кате.

– Вы не поверите! Ночью мне не спалось. Достал папины фотоальбомы и вот… В нем появились незнакомые новые фотографии! На некоторых изображения еще полностью не проявились.

– Серафимыч! – Крынкин смотрел на парня скептически.

– Да, ну вот же, сами смотрите!

Новые фотки отличались от старых характером печати. Мутные, словно сняты при плохом освещении или в сильный дождь. Голубоватые, призрачные, а не черно-белые тона. На самой различимой фотографии запечатлен мост через реку. Полицейский блокпост. Вереница проезжающих машин.

– Похоже, мост у Зуба, Кать, гляди, видишь, дальше лесок к речке спускается. За ним ферма, – засуетился Крынкин.

Они внимательно разглядывали изображение. Что со мной?! Фотография стала затягивать меня в себя, я словно попала в ее реальность. Жар от шоссе, от машин на раскаленном солнце. Полицейские осматривают проезжающих. Для этого машины едут по мосту «гусиным шагом». Подозрительных лиц паркуют у перил. Осмотр салона, водителя и пассажиров, документов… От стекол полицейской дежурки резкими яркими всполохами отражается солнечный свет, он пронзает черные крылья огромной птицы. На крышу полицейской будки величественно опускается старый ворон с седыми перьями на голове… И я проваливаюсь в зыбучую темноту, словно через крышу этого маленького строения, а может быть, в омут ведьминой проруби. Очнувшись, я увидела, что Кате тоже было плохо. Очень бледная, хватается за сердце. Рядом хлопочут Севастьян и Вячеслав. Сестренка потом рассказала, что одновременно увидела и почувствовала все, привидевшееся мне. А потом как камнем придавило.

– Организую еще ребят на мосту у Зуба, и охотников с собаками привлечем. Мало ли как будут уходить черти-перевертыши. Уж больно они верткие!

С надеждой и беспокойством мы ждали новостей, но пока с блокпоста ничего не поступало.

Пришедшая в гости матушка Анастасия посоветовала сходить Кате на чердак, где были сложены изменившие изображения картины тети Натальи. После исхода к ним никто не прикасался. «Уж больно страшные, как ночной кошмар!» – так их описала Рита. Именно ей пришлось их отбраковывать и закрывать чем-нибудь «от греха подальше». Матушка поднялась на чердак вместе с Катей. Они нашли эти картины, вот только краски с полотен практически смыло! Речной песок и высохшие водоросли приклеились к изуродованным размытым ляпам. Было уже ничего не разобрать. Бред, да и только! Не могли они так поплавать, как в речке, на сухом добротном чердаке! Заинтригованная женская делегация отправилась к Рите в надежде, что она вспомнит что-нибудь важное. А у неё там – тоже экстренная ситуация. Тяжелые роды у их овчарки Илоны, роды первые. Хорошо, что в гости зашла Яна – гинеколог. Врач как-никак. Совпадений не бывает, судьба цепью закономерностей связывает их. А вот и Ластик! Бедный призрачный щенок, он таял. Как привязанный, маялся у ног своей бывшей маленькой хозяйки. Она, конечно, не замечала его, не видела, не чувствовала. И сейчас была полностью поглощена, помогая разродиться Илоне. Но вот появились на свет шесть чудных щенят, а седьмой, самый маленький родился мертвым. Его завернули в полотенце и положили в обувную коробку. Матушка Анастасия взяла ее и вышла на двор, а я, не зная почему, последовала за ней. Уж больно странное лицо было у старушки… В глазах Анастасии горел желто-зеленый свет, мне не показалось. Я поняла, что она намеренно натянула платок вниз на глаза, чтобы никто не заметил! Анастасия развернула щенка и опустила его в бочку с дождевой водой. Трупик потянуло вниз. Одна минута, две – на поверхности вяло забарахтался меховой комочек.

– Ластик! – требовательно позвала матушка.

Бедный призрак появился сквозь стену на дрожащих лапах. Голова у него уже не держалась на шее. Носом он волочился по грязной от дождя дорожке. Я была удивлена и шокирована. Анастасия не только видела дух Ластика, она смогла взять его на руки и… Вложила его душу в маленького новорожденного щенка. Несколько мгновений из ее рук шло желто-зеленое свечение. Сила, соединившая мертвое тельце и душу Ластика. Щенок ожил и сам пытался плавать на поверхности воды. Матушка завернула малыша в то же полотенце из коробки и понесла хозяйке.

– Яна, смотри, какой хорошенький. Он умер и родился вновь. Возьми его к себе и назови Ластиком. Будь добра и заботлива, а он станет тебе верным другом. Не спорь, не сомневайся! Рита будет не против отдать его, – велено было категорично, без особых объяснений. Мол, ошиблись, что мертвым родился.

Яна подумала и взяла собачьего ребенка с радостью. Я пристально следила за Анастасией, желто-зеленый огонь в ее глазах исчез. Она вела себя как обычно, будто и не произошло ничего. Но я-то видела чудо, чудо странное, под стать силе речных ведьм. Неужели при исходе в Анастасию вселилась речная веда?! А воскрешение щенка не похоже ли на то, как ожил мой сыночек, когда Маринка опустила его в ванночку с водой?!

Странные происшествия и загадки брали в кольцо, не приводя пока к долгожданному покою. Рита вспомнила действительно нечто важное, когда живые пили чай на кухне. Я пристроилась у стола.

– Вот сейчас мне действительно кажется, на картинах были и жертвы перевертышей. Вначале это все вообще несвязанной уродливой жутью казалось, но… Труп медсестры, закопанный в кустах – искаженное болью девичье лицо и рука из колючего кустарника проявились на лесном пейзаже у железнодорожного вокзала. Именно там бедняжку и нашли. Вы знаете, а у Натальи Михайловны был и действующий стадион нарисован. Там потом машина в воротах арки оказалась – уродливая, бесформенная с номером на лобовом стекле.

– Каким?! – гаркнула Катька.

Рита чуть чаем не подавилась.

– Рит, милая, вспомни. Ты же математическая голова, – извиняясь, попросила сестренка.

Девушка в раздумье нерешительно взяла блокнот. На листок легли аккуратно написанные цифры.

– Кажется, так…

– Проверим! – на другом конце связи заверил Вячеслав. – Немедленно!

Неужели реальные подсказки? В это так хотелось верить! Но меня напугали последние слова Риты перед тем, как мы с ней простились.

– Но самая страшная картина была размазана в красных тонах, там на какой-то вонючей шкуре сплелись влюбленные тела. Сарай ли то был, или дом перекошенный, только вместо крыши на нем сидел огромный черный старый ворон. И не поверите, жмуть растекалась на красивом лугу около реки. «Розовенький шедевр» Натальи Михайловны.

А машину действительно нашли, именно с таким номером! Местная, зарегистрирована на Аркадия Павловича Похлебкина. По правам узнали и адрес – частный сектор. Там в основном жили работники с фермы. С фермы недалеко от моста у валуна, именуемого в народе Зуб, или Чертов Зуб. Ах, как медленно тянулось время. Катя нервничала с тряпкой в руке, натирая полы. А мне и это было недоступно. Маялась и маялась, следя, как двигаются стрелки на часах. Вся моя жизнь теперь состояла из ожидания чуда – когда я найду своего сыночка, из новостей о том, как идут его поиски и тех, кого я когда-то считала своей семьей… Вячеслав появился только поздним вечером, понурый:

– У меня такое чувство, что они действительно черти! На квартире Похлебкина точно прожили около суток и смылись без следа. Машины в гараже нет, значит, есть надежда, что на ней попытаются удрать. Раз базар такой с мистикой пошел, ждем, что через мост. Всех, кого мог, привлек. Перекушу и сам туда поеду.

Но толком расслабиться начальнику полиции не удалось. Приехал техник из полицейской лаборатории, помялся у входа на кухню, спросил:

– Екатерина Андреевна, у вас, знаю, аппаратура неплохая, можно воспользоваться? Я уже второй комп сжег.

Вопрос за вопросом, а к нему и странные ответы. Заикаясь, техник поведал:

– На месте Олега я бы тоже мог ноутбук так разгрохать, когда у меня речная ведьма в голове проявилась. Видео не для слабонервных!

И он рассказал, что из поврежденного жесткого диска удалось извлечь только несколько фотографий и часть переписки Олега на сайте брачных знакомств. Нет, фотографии были не Ланы, какой-то другой девушки, но…

– Просматривал эти файлы, и глаза трижды резанули непонятные секундные, очень яркие вспышки. На третьей реально переклинило – показалось, что через экран монитора потекла вода, прямо по столу! Речная, пахнущая тиной. Она, как живая наползала на меня, что-то копошилось в ней мокрое и холодное, а я не мог встать, не мог пошевелиться. И вот я уже внутри водяного кокона! Дышать нечем, чувствую, тону! Вдруг, вначале вкрадчивые звуки, а потом мне в уши полез, как пики осоки, острый шелест. Перед моим лицом из пузырьков воздуха сформировалось лицо красивой девушки. Бледное такое, живое и неживое одновременно. Черты тонкие, точеные, но если спросите, как выглядела, – не вспомню! Только глаза: затягивающие, жаркие, огонь в них! Зелено-желтый взгляд пронзал насквозь. Губы ее раскрылись, как створки страшной раковины: «Не выпущу!» – завыла, как ведьма. «Верни долг. Отдай сына!» – Страшно стало, да так, что слов нет. Сердце отпустило только когда понял, что сына-то у меня пока нет, и что не мне это обращение предназначено, а Олегу! Как дошло до меня это, посмотрела мне ведьма прямо в глаза. Будто очнулась и шепнула: «Не ты…, не ты… Цепь Олегу не порвать! Не вы-пу-щу-щу!» Вода с меня схлынула. Оказалось, она была телом девушки, которая на коленях у меня сидела, обвив водяными руками шею. Оглянулась потом один раз, сверкнув глазами. Утекла в монитор – и все. А я, как мокрый дурак, тупо в него еще с полчаса пялился. Со стула вставать начал – упал. Смотрю, под столом речной песок и свежие водоросли валяются. Я ребят наших позвал, они их сами в руках растирали. Говорят, такие точно только у Седмицы в реке растут. Попытался эти вспышки рядком переписать, два компа сжег. Может, Кать, у тебя получится. Техника у тебя покруче нашей, – с надеждой увлеченно попросил он.

Попробовали, ничего не получилось. Вот только непостижимо-страшным образом изменились фотографии девушки, с которой Олег переписывался. Ее лицо на последней было мертвым. Бровь рассечена. Глубокая рваная рана на голове. Глаза мутно смотрят в даль. Еще одна жертва перевертышей? Но как ее спасти, как это предотвратить?! И вот еще что – когда вытащили принесенный жесткий диск из компьютера, он развалился на кусочки. Оказалось, все это время его связывало неизвестное вещество. На воздухе оно быстро превратилось в дурнопахнущую слизь, а потом и вовсе испарилось без следа. Значит, властью речных ведьм нам было позволено увидеть то, что мы увидели. Но ведь при Исходе они покинули наш мир! Или нет?.. Или не все?!

18. Переполох на мосту у Чертова Зуба

Пока Катя спала, я снова и снова раскладывала пасьянс из имеющихся подсказок. Уже под утро меня осенило – Лидия Кетлих! Почему именно она врезалась в каменную арку стадиона? Почему перед этим ей почудилось, что тонны воды обрушились на машину? Кате разрешили навестить Лиду в больнице. Разговор не клеился. У бедолаги сильно болела голова, и упоминание, что их семья постоянно была связана с речными ведьмами, ее рассердило. Уже уходя, сестренка показала фотографию незнакомки из переписки Олега. Кетлих ее узнала!

– Анжела. Мы с ней на волонтерстве подружились, когда помогали собирать средства на детский интернат. Она в военном городке живет, отсюда в пятидесяти километрах – там гарнизон мотострелков. Приглашала меня как-то на концерт 23 февраля. У неё отец, как я поняла, замначальника, генерала в общем. Девица своеобразная, повернута на пешем туризме и игре на гитаре. После школы поступала в два разных института и уходила на втором курсе. Говорила, себя никак не найдет. На этой неделе только разговаривали, Анжела с упоением хвасталась, что встретила крутого бойфренда, ха, в Интернете! Уже влюбилась по уши и так далее… По Интернету сыграли символическую свадьбу. Она уверяла, что договорились встретиться вживую на романтическом сплаве по реке, только вдвоем, разумеется. До Водоканала, а потом тур на пароходе.

Там их обвенчает капитан, и прочие, прочие розовые сопли. Родители, мол, ее не понимают. Анжелка же хочет жить отдельно и независимо. Тем более, что денег родичи на какого-то жениха, которого они в глаза не видели, давать не хотят. Я ей говорю – умерь пыл, наверняка на мошенника наскочила. А она: «Ты просто завидуешь! У него такие честные мальчишеские глаза, а тело атлета, как у греческих богов. И он тоже любит свободу и простор, так, чтобы рукой до звезды достать!»

Меня передернуло. По фразе «я все могу, даже рукой до звезды достать» стало понятно, о ком идет речь. Олег и в сердце Анжелы успел пустить корни, чтобы, как сорняк, высосать ее, растоптать, уничтожить влюбленную дурочку.

Звонок в часть – Крынкина соединили с полковником, отцом Анжелы. Вячеслав объяснил ситуацию. Мы по громкой связи услышали, как стал ломаться и хрипеть до этого строгий волевой голос военного. Анжелы дома уже не было. Собралась и уехала. До этого в семье произошел разговор на повышенных тонах, девушка психанула и ушла «насовсем» от родителей. Сотовый оставила, чтобы ее никто не смог отговорить от необдуманной связи с незнакомцем. Анжелу Федоровну объявили в розыск. Вячеслав уехал дежурить на Чертов Зуб. У меня, да и у Кати тоже было очень неспокойно на душе. Вокруг нас, словно в середине минного поля, нарастало взрывное напряжение. Крынкин попросил остаться дома, чтобы мы не мешали профессионалам делать свою работу. Пришлось просто ждать новостей, а там!..

Солнце было уже в зените. Жара. Раскаленный асфальт на мосту тяжело дышал гудроном, к нему добавлялся дым от поглотителей бензинового собрата. Накал эмоций в машинах без кондиционера роптал против излишнего рвения полицейской проверки.

Весь мост был занят машинами. Люди в форме и в штатском, с повязками разного цвета на рукавах, обходили каждое авто, всматривались в лица, проверяли документы и багаж. Местные открыто не возмущались. Они знали, что ищут перевертышей – именно так окрестили в народе эту парочку серийных убийц. Их боялись, закрывая окна и двери на ночь, даже, если было нестерпимо душно в такую жару. Их многие искали, чтобы получить обещанное вознаграждение.

Молодой полицейский Антон растирал глубокий шрам над глазом.

– Что? Еще болит? – участливо спросил Крынкин.

– Да так, ничего. Только вот щас чего-то разнылся, сил нет. И голова кружится. Может, от гари и испарений от воды. Чувствуете, чем пахнет, Вячеслав Глебович?

– Н-да, дохлой рыбой! И это не к добру…

– Точно, – зажмурил глаза молодой подчиненный. – Смердит страшно! А вдруг это нам знак подают?!

– Или опять канализацию прорвало…, – угрюмо усмехнулся Крынкин. Сам он начал проверять документы у местных граждан в стареньком «Москвиче».

Шофер, пожилой мужчина с проседью и бугристым одутловатым лицом все время кашлял и сморкался. На заднем сиденье – его дочь.

Молоденькая беременная женщина поддерживала большой живот руками. Одноразовая маска на лице и черные очки. Лицо бледное, испарина на лбу. Пот течет по лицу. Она его уже не вытирает, так намаялась.

– Сейчас постараемся вас пропустить побыстрей, – успокаивает женщину Крынкин. – Вы болеете или от инфекций оберегаетесь? – кивнул он на сморкающегося отца и участливо спросил, – Рожать-то скоро?

Она запинаясь: – Меньше месяца осталось.

Проверяя их паспорта, Вячеслав отметил про себя: «Так, Егор Порфирьевич Пробкин. Техник с молокозавода. Она – его дочь Елизавета. Доярка с местной фермы». Вячеслав слышал от кого-то, что не повезло девчонке, ее гражданский брак с парнем из коттеджного посёлка быстро развалился. Бой-френд успел Елизавету ребеночком наградить и в армию попасть, а там, в другом городе быстренько женился на другой.

– Ой, я, наверное, рожу здесь! – умирающим голосом застенала Елизавета. – Ох! Опять толкается прямо в желудок… Ох-ох-ох-ох-ох, тошнит! Опять тошнит!!

Крынкин хотел было дать отмашку, мол «езжайте»…, но задумался. Паспорта были еще в его руке. Мужчина выжидательно смотрел полицейскому в глаза. Беременная продолжала охать и прижимать платок ко рту. Солнечный блик от стекла открывшейся дверцы соседней машины ослепил Вячеслава, заставив на секунду закрыть глаза. Из его руки настойчиво потянули документы, он инстинктивно зажал их в руке. Еще всполохи от стекол полицейской будки на противоположном конце моста у съезда на шоссе. Там, на крыше блокпоста замаячила какая-то большая черная птица. Растопырила крылья и, наклоняясь, словно кланяясь, протяжно-картаво закричала. Вячеслав вздрогнул. Да еще из автомагнитолы старенького «Москвича», кашляя, захрипело и зашелестело. Потом на полную мощность, дребезжа динамиками, вырвалась совсем другая песня. Женский голос, исполнявший какую-то невзрачную попсу, сменил нагловатый мужской с блатными интонациями:

– Отпустите грехи поскорее,

Проводите меня до двери.

Я пойду за мечтою своею.

Не спускайте собачку с цепи!

Этот всплеск звуковой атаки был таким громким, что многие водители машин вылезли посмотреть, что происходит. И тут Крынкин обалдел, услышав, как у беременной в животе заплакал ребенок. Она побледнела еще больше и с трудом удерживала брыкающийся живот.

– Уа-уа-уа-уа-уа!!! – не унимался младенец.

– Перевертыши?! – громким свистящим шепотом выдавил из себя Вячеслав. Дыхание перехватило. Он был шокирован происходящим.

– Народ, здесь перевертыши!! – в крик подхватил водила из иномарки рядом. Его рабочий палец с разбитым ногтем указывал на старенький «Москвич».

– Хватай перевертышей! Не уйдете, дорогие вы наши! – с денежным азартом взвопила бывалая бабка, проезжавшая на велосипеде через мост.

Суета. Неразбериха. Крынкин рванул к шоферу в «Москвич». У лже Елизаветы посинело лицо от испуга, она вытащила из под платья младенца и трясла его, как куклу, заставляя молчать. Одним ударом, казалось бы, пожилой мужчина, шофер «Москвича», сбил Крынкина с ног. Одним махом выбросил из салона машины. Конечно, это был Олег, но его бы и родная мать не узнала в таком виде. Он сорвал с себя маску. Хорошая маскировка, как потом оказалось, из теста, искусно наложенного на лицо. Маричёртик на славу постаралась! Старенький синий «Москвич», рявкнув мотором, дал задний ход. И так на полной скорости пролетел по мосту, чиркая по металлической ограде. Вышиб две полицейские машины, преградившие ему дорогу. Два громких хлопка от выстрелов. Две шины лопнули. Машина вильнула. Но на ободах потрепанное чертово авто понеслось обратно в посёлок по объездной грунтовой дороге. Пыль стелилась за ним вдоль реки к строительным складам. А на другом конце моста, куда так стремились перевертыши, опускали катеры с вооруженными полицейскими автоматчиками. На мосту возникла заминка. Желающие помочь на несколько минут перегородили проезд и задержали полицейскую погоню. Крынкин негодовал, поливая бранью недотеп. Несколько машин с полицейскими сиренами прорвались через беспорядочно шарахающиеся машины гражданских. Погоня!! Но они видели только шлейф пыли от удирающих душегубов. Узкая дорога. С одной стороны обрыв с бурьяном и река, с другой, не прерываясь, забор и складские постройки. Временами с громким квохтаньем из-под колес выметались куры, теряя перья. По дороге чуть не сбили хозяйскую козу. Оседая, поднятое облако пыли наконец-то открыло обзор впереди – а там никого нет! Старый синенький «Москвич» как сквозь землю провалился! Взвыла сирена над одной из машин. Погоня остановилась. Полицейские выходили, тупо озираясь по сторонам. Красоты сельской местности, и больше ничего!!

– Кать, я не представляю, куда они могли деться! В этом месте даже лаза для блохастой дворняги не нашли. Мы все овраги облазили, – потом на кухне понуро извинялся Вячеслав. – С ребятами всю дорогу исходили, тыкались во все щели. Просто головоломка какая-то! Сквозь землю, что ли, провалились?! Черти, одним словом!! А Олег профи, ой профи! Мы-то какую машину высматривали в основном? Аркадия Похлебкина! А беглецы пытались из посёлка уехать на машине его соседа по дому, Пробкина. Мы, когда в дом Егора Пробкина зашли, обнаружили и его, и дочь Елизавету. Бедная беременная женщина!

– Убили? – с горечью тихо спросила Катя.

– К счастью, нет. Опоили чем-то, усыпили. Елизавете больше досталось. Маринка прихватила из гинекологической клиники кое-какие препараты. Егор Порфирьевич уже пришел в себя, а дочь его в больницу, в реанимацию увезли. Сейчас состояние средней тяжести. Будем надеяться, что и ребеночек не пострадает. А еще, Кать, я вот о чем думаю, если бы не та взрывная песня из автомагнитолы… Я был готов их уже отпустить!

19. Наваждение

Напряженный жаркий день сменил хмурый вечер. Перекаленное солнце тонуло в тяжелых сизых тучах. И когда ночь раздавила последние остатки света, кровавой краснотой разлившиеся за горизонтом, пошел сильный ливень. Набрав мощь, он победно, гулко зашумел. Разбиваясь, его струи бормотали, складываясь в тарабарщину слов. Я прислушивалась к этим звукам, постоянно спрашивая про себя: как удалось уйти Олегу и Маричёртику? Где они могли скрыться?! Прошло почти двое суток. В шуме воды я пыталась найти ответ, цепляясь за возможную подсказку речных вед. А дождь, как река стекал по окну. Давил, прогибая уличный жестяной подоконник. Каскад воды выбивал из него звуки «SOS». Хрустела черепица на крыше, временами казалось, что кто-то цокает, пробегая по ней. Визгливо скрипел ветряк над окном. Его рвали порывы ветра, а мою мятущуюся душу – страх за сына и тоска по нему. Я узница собственной беспомощности. Скована беспокойными мыслями и воспоминаниями. До меня долетели приглушенные звуки спора – Катя и Вячеслав. Они обсуждали происшествие у Чертова Зуба. Их спальня была в бывшей Маринкиной, ведь мы теперь привязаны друг к другу. Мои апартаменты остались в бывшей… нашей с Олегом. Бывшей… На столе за баночками с лаком для ногтей я нашла невинный милый подарок – веточку сирени. Ее сорвал для меня, целуя, муж. Бывший муж… Счастливое и горькое воспоминание о моей весне, любви и надеждах. Сухие цветки уже поблекли, но еще сохранили оттенок живого запаха. Надо же, а ведь могу его чувствовать. Чувствовать… Я легла на свою половину застеленной кровати. С тоской посмотрела на пустующую его. Неужели это было когда-то? И он, такой ласковый, внимательный, любящий… Расфантазировалась и почти физически ощутила присутствие Олега. Словно в гипнозе сознание баюкали, втекали звуки шлепающей, чмокающей, шуршащей, барабанящей слезливой стихии, и я неожиданно провалилась в липкую затягивающую пустоту. Черная, колкая и бархатная одновременно, она сверкала радужными искрами. Ведьмина прорубь! Ее ни с чем не спутаешь. А в ней из глубины, обдав холодной волной, на меня вылетел синий потрепанный автомобиль! «Москвич», кажется. Он зацепил, протащил по грязному земляному тоннелю. Вода на полу. Вода, капающая откуда-то сверху, стекающая с глиняных стен. Резкая боль, как от удара. Я упала и увязла в чем-то лихорадочно-горячем. Стало тоскливо и очень страшно! Сознание потерять не могла, я же призрак. Оглянулась по сторонам.

– Смотри, очнулась. Не раненько? – проскрипел знакомый голос. Маринкин!

– Мариш, я недоволен. Опять ты ошибаешься с дозировкой. Нашему малышу дала слишком много сегодня. И ему сейчас плохо! Чтобы этого больше не повторилось!

– Да ладно, Олежа. Он нам только помеха.

Сердце сжалось от таких слов. Я увидела, как к Маринке рывком подскочил Олег. Он схватил ее за плечи.

– Чтобы больше ошибок не было! Поняла?! – Грубо тряхнул и рявкнул еще раз: – Поняла?!! Отвечаешь за сына передо мной! Если что, спуску не дам!!

Маринка заплакала. Испугалась! Олег покраснел, сжал налившиеся кулаки. Нервной пружинистой походкой молча заходил взад-вперед по темному заброшенному сараю. Через выбитые стекла маленьких окошек мигал, проникая, мутный лунный свет. Он проявлялся из разрывов в дождевых тучах. Дождь барабанил на полу у обветшавших стен. Громил старую черепицу. Брызгал через трещины и дыры полуразрушенного здания. На покосившейся табуретке неярко светил фонарик.

– Ладно, все… – услышала я хриплый голос Олега. – Надо переждать хотя бы еще сутки в этих трущобах. К утру переберемся. Я что-нибудь придумаю. Котенок, не горюй. У нас есть военный козырь! – Он кивнул Маринке на меня.

На меня?! Я вспомнила рассказы Кати, как речные ведьмы могли ненадолго вселяться в тела живых людей. Неужели это значит… Я в Анжеле?!

– Олежа! – продолжала плакать Маринка. – У нас чемодан денег. А на ужин плохо прожаренная собачатина. И наша мечта – вилла с морским пляжем – испаряется, как вонючий дым от этого! – Она в сердцах пнула колышек, поддерживающий вертел с сомнительными кусками мяса. – Меня тошнит. Тошнит от этого!! И не говори, что я должна быть стойким бойцом, и что на войне ты и человечиной не брезговал! Я – не ты!!

Олег пытался ее успокоить, приласкать, но она топнула ногой и забилась в дальний угол, куда не доходил свет фонаря.

– Мариш, иди сюда! Иди ко мне. – Он сел на подобие кровати. Рядком сложенные мешки, набитые чем-то неприятно пахнущим и накрытые старым одеялом. – Ну, лапуля, ты мне нужна! – заканючил он, растягивая слова. – И тебе и мне не мешает расслабиться. Ты должна вдохновить меня на новый стратегический план…

– Не в настроении. Не интересует! – отрезала та. – Развлекайся со своей новой куколкой!

Я умудрилась подняться на ноги. Тело плохо слушалось, будто чужое. Но я была так зла, так зла!! Как хотелось пнуть негодяя! Да со всей силы!! А еще совсем близко в деревянном ящике приметила детское одеялко. Мой сын спит там? Посмотреть бы на него хотя бы секундочку…

– Ты куда?! – злобно зарычал Олег. Заметил, гад, мое передвижение. – Хочешь опять пару оплеух получить?! Хотя… – и он сгреб меня и швырнул на мешки. – Давай пропустим церемонии, и пока смерть не разлучит, перейдем сразу к делу. Ведь ты этого так хотела! Столько кошачьих нежностей обещала в переписке!

Одежда слетала, как шелуха с лука. Но плакать я не собиралась! Он думал, что сейчас будет развлекаться с молоденькой девчонкой… Дурак! Я уже была его женой, его куколкой, сейчас разъяренной куколкой!

– Может, руки развяжешь, или боишься? – Мой уверенный и кокетливый тон его немного озадачил. Но он был так уверен в своей мужской силе! Снял веревки…

Вначале я намеревалась его придушить. Как-нибудь извернуться и сделать то же, что он сотворил со мной. Но потом… не знаю, что на меня нашло… Столько страданий. Так было обидно, горько, и вот он. Был зол, но не повел себя, как скотина, начал ласкать. Душой неожиданно опять завладел нетерпеливый трепет в его сильных и страстных, нежных объятиях. Сейчас я тонула в них, и как же я по ним соскучилась! Разум упал на дно нестерпимого желания. Всепоглощающий любовный огонь охватил все мое существо. Хотелось закричать: «Возьми меня, мой муж, мой любимый!» Все равно, если потом он опять раздавит и погубит… Чужое юное и сильное тело слушалось идеально. Мне будет очень стыдно, что я делаю с тобой! Потом… Потом!! Прости, Анжела! Я более опытна, чем ты. Сейчас я королева положения, а ты, Олежа, раб и будешь делать все, что захочу! Моя страсть и грубость удивила и завела его еще больше. Он загорелся, как факел… Весь отдался любви со мной.

– Ну ты даешь, Дашуня, куколка моя! – в истоме простонал Олег, когда уже без сил лег рядышком.

Дашуня! Как он узнал? Но я ликовала!

– Дашуня?!! И что это было?! – Маринка выросла из темноты. Зависла над ним. Ее трясло. Бледное кукольное личико и вовсе все больше зеленело от ярости. Глаза горели проедающей желтизной.

Какая она жалкая! Волосы непонятного цвета, грязные, с прилипшей паутиной и мусором. Ох уж эта затасканная шерстяная кофта! Плачевное зрелище. Она кусает от злости ее за воротник, как голодная моль. А губешки сине-сизые. Вот что значит неумело и рано начать пользоваться косметикой. Я накинула на себя первое, что попалось, его рубашку. Как обычно, впрочем, когда Маринка раньше заставала нас врасплох с Олегом. А она заметила, узнала мой жест и взвилась в крике:

– Это Дашка! Ведьма!! Изводит нас с тобой, Олежа! Мстит! Сгинь, нежить!! А эту девку, – кривой палец, наведясь, задрожал, – удави немедленно!

Олег очнулся. Как был голый, отпрыгнул с мешков подальше от меня, то есть от Анжелы. Его лицо перекосил ужас. Надо же, что-то новенькое! А как же его знаменитая храбрость и «страха нет, там где…». И оправдываться стал, как баба:

– Мариш, ты сама видишь, она теперь речная ведьма! Заморочила. Воспользовалась мной. Из-за неё мы из этого городишки выбраться не можем! Ей-ей, из-за неё!

Заплакал ребенок. Я подскочила к деревянному ящику. Он там, мой сын, мой ненаглядный малыш! Нежно прижала его к себе – сразу успокоился, улыбается!

– Дашка?! – замычал Олег, выпучив напуганные пустые глаза. Пустые!

И вдруг я почувствовала себя свободной от его памяти. Моя страсть к нему сгорела на этих вонючих мешках, вернув покой. Теперь все, что я хотела, – остаться с сыном. Любить, растить его, заботиться. Быть рядом, когда он возмужает, понянчить внуков…

– Мариш? Что делать? – заблеял Олег.

А та заслонила его собой. Зашипела свистящим громким шепотом:

– Уходи, нежить! Не ты сильна, а я-у. Олежа мой!

Я не выдержала и невольно рассмеялась, смотря на эту потасканную драную кошку:

– Забирай его, Маричёртик. Он весь твой! А вот сына и эту девушку не троньте! – Сейчас мне было горько и стыдно, что я воспользовалась ее телом. – Негодяи! Верните моего малыша в дом к Кате, иначе ответите передо мной! – И, вспоминая слова Олега, закричала на них: – Замучаю, умрете гадкой смертью!!

Я постаралась выкрикнуть это дурным голосом, чтобы было более впечатляюще, а у самой все сжалось. Почувствовала, что Анжела просыпается, вытесняя мое сознание. Последние секунды. Успела положить сына обратно в его ящик-кровать. На глаза навернулись слезы. Мои слезы. Ведьмина прорубь раздавила тоннами воды и материнского горя. Скомкала, утащила обратно. Пригвоздила к кровати в Катином доме. К нашей бывшей кровати с Олегом. С моим навсегда бывшим мужем… Хорошо, что призраку не надо дышать, у меня даже на это не было сил. Не сразу вернулись и чувства. Первое – услышала возню в коридоре, встревоженные голоса. Потом увидела, как в комнату, шатаясь, с трудом держась на ногах вошла Катя.

– Я даже представить себе не могла, что мы на это способны! – переведя дыхание, плюхаясь в кресло, сказала сестренка. – С Анжелой ты, конечно, напроказничала. Думаю, ей не надо знать, что произошло в заброшенном цехе. Но ты умница, я успела разглядеть место, где прячутся паразиты. Ты еще не пришла в себя, когда Вячеславу позвонили. Оказывается, все это время с происшествия у моста московская опергруппа прочесывала местность. И конечно, они сразу отреагировали на звонок из нашего полицейского отделения. Переполох поднял правнук Федосея Ложечкина, сторожа бывшей скотобойни. Это дальше от моста, почти у молокозавода. Дед Федосей еще до войны в кожевенном цехе работал. В войну Великую Отечественную там для фронта дубленки шили. Он хорошим мастером был, умный мужик, живчик. Со своей работой так и не смог расстаться. Бойню давно снесли, обувную фабрику тоже закрыли, а постепенно и все цеха. Только в одном здании, в старом административном корпусе сейчас склад. При нем сторожка, где жил Федосей. Территория – бывшая промзона большая. Дед бомжей и хулиганов гонял. У него был дробовик охотничий, и надо сказать, что несмотря на почти столетний возраст Федосея, его боялись. Знали, что он не из пугливых и характера твердого. Правнук Вадим забеспокоился, когда несколько раз до своего родственника дозвониться не смог. Слышал о перевертышах, позвонил в полицию, чтобы проверили, все ли в порядке. Сам молодой человек живет в соседней области, далеко. А внук, то есть отец парня, в Америке. Знаешь, Вячеслав, как об Америке упомянули, скинул Вадиму фотографию Ланы – интуиция сработала! Тот сразу узнал ее. Оказывается, Лана с матерью какое-то время жила с их родственниками в одном городе. Недавно переехала обратно в Россию, хотела свой бизнес открыть. Хвасталась, что у неё и деловой партнер появился с солидным капиталом. Видный мужик, качок, настоящий красавец. Даш, ты о том же подумала? Вот-вот, опять об Олеге все! Да, Вадим говорит, что Лана манерная дамочка, звонила только по делам. О ней он уже с неделю не слышал. В общем, выехали ударной группой – московские и наши. Бывшая промзона место безлюдное. Наши боялись, что передвижение людей, да еще поздно вечером может переполошить душегубов. Нет, конечно, вначале под видом пьяного оперативник заглянул в сторожку. И… надо же, Олег – каков гад и наглец! Деда мертвого на его привычный стул посадил. Через стекло видно только, будто он как всегда спит. Сторожит ночью, значит. Днем, видимо, он его на пол сваливал – в это время Федосей обход до вечера делал. Сторожку и склад душегубы подчистили, кое-что забрали из вещей и продуктов, что у деда нашли. База для них явно временная, они же должны понимать, что сторожа рано или поздно хватятся. Ты как переместилась в тело Анжелы, мое сознание за собой увлекла. Вячеслав испугался вначале, когда я впала в транс. От меня он услышал, что Олег и Маричёртик скрываются в развалинах кожевенного цеха. Я местность знаю, по юности шебутная была, лазила куда не надо. Удивляться и перепроверять Вячеслав не стал. Поверил, Даш! Скрестим пальцы, сестренка. Наши сейчас их брать будут. Только бы все удачно получилось! Я очень за твоего сынишку переживаю. Анжелу тоже жалко, как бы ее Олег не придушил, как тебя…

Мое наваждение оказалось явью. Неведенье много часов подряд, когда даже до полицейского участка нельзя дозвониться, – ужасное испытание. Днем уже следующего дня вернулся Вячеслав, но его рассказ был настоящим шоком для нас с Катей.

– Пришлось свою профессиональную репутацию поставить на то, что гады окопались в кожевенном. Я сказал, что информация из самого надежного источника. – Вячеслав устало потер лоб. – Пояснять больше ничего не стал. Столичные сейчас меньше усмехаются, въехали в особенность нашей чертовщины с Седмицей. Так, так, не торопите и не психуйте, по порядку надо рассказывать, – посмотрел он на Катю и на меня, в сторону неопределенную. – Олег видно почуял, когда стали окружать сарай. Опытный, у него была своя система сигнализации: где доска на растяжке – чтоб, упав, загремела, где осколок зеркала – чтоб отблеск фонарика уловить. Да и много еще чего. В общем по-первому на доске и загремели. А еще и Генка– москвич на грязи проехался, чуть через дыру в сарай не влетел. На него Олег как выскочит! Представляете, совсем голый с тяжеленной кожаной сумкой наперевес. Огрел он Геннадия конкретно! Тот, как сноп, в лужу упал. И пошло-поехало! Наши – брать извращенца, а он в прямом смысле скользкий, весь в грязи. Думаю, приемчик такой, намеренно вывозился. Были слышны только стоны и удары его кулаков. Они, как молоты, разили направо и налево, да и сумка мельницей вращалась. Он сразу пол-отряда московского спецназа покрошил. Наш Антон отличился, в гущу не полез, огородом, и смотрю, чешет за кем-то. А потом мы и плач ребеночка услышали. Он, как сирена, улепетывающую Маринку сопровождал. Мы ее чуть-чуть не поймали. Ей-богу, чуть-чуть! У малыша крик оборвался, и сама Маричёртик конкретно сгинула! На открытом месте! Ведьма! Вот уж кто точно ведьмарка!! Олег тоже умудрился смыться в неизвестном направлении. Не готовы мы оказались к его яростному отпору. Силища, я вам доложу! А еще не думали, что он будет перед нашими как есть голым бегать, но при деньгах… Уверен, они в той тяжеленной сумке были. Кать, Даш, но ушли перевертыши, как есть. Олег даже лопату свою – фетиш воинский в сарае оставил. Вот так! Но хвосты им все равно пообщипали!

Потом Вячеслав долго нас успокаивал.

– Девчата, не могла Маринка сынишке Дашиному худого сделать. Боится она Олега и не зря боится. Ему человека убить, что муху прихлопнуть. В раж войдет и все! Да, Анжела живая. Убить ее он не успел. Вот только изнасиловал ее душегуб. Она в его рубашке оказалась и без нижнего. Шок, конечно, ничего не помнит. Кроме, пожалуй, следующего. Вот, вот записал, чтоб слово в слово: «У «КамАЗа» вес большой. Лишние даже двести килограмм на весах ерунда. Может выкатить!»

Так Анжела сказала о дальнейших планах парочки, при ней обсуждали. Вариант «Б», если с ее похищением не выйдет уговорить отца– полковника вывезти их из города.

– Так, девчата, соображайте, что это может быть. – В раздумье у Вячеслава на лбу залегли глубокие складки.

20. Смертельный бой за армейский оберег

Возможная подсказка оказалась без продолжения. Шли часы, дни, мы ломали головы, ждали чего-то. Озарения? Но оно не приходило. Вячеслав дневал и ночевал на работе. Мы тоже пытались прорабатывать свои версии. Результата – ноль. К тому же оказалось, что, перевалив за четырнадцатый день после обряда соединения, с нами стали происходить не очень приятные вещи. Я буквально раскисала. Меня все больше манило кресло, где ломало в первый день после смерти. Катя стала быстро уставать. Временами теряла сознание. Вячеслав запретил ей выходить из дома. Приставил к ней матушку Анастасию приглядывать. Кстати, она как-то невзначай сказала:

– Внимайте, ласточки мои, а ведомо вам, что Лана правнучка Агаши? Той самой, что куклу господскую взяла. А у матери Ланы по отцовской линии великокняжеские корни. Дочь внебрачная, та, что в обедневшую дворянскую семью княгиня отдала, сына в браке родила. По той ветви одни сыновья рождались. А по Агашиной – дочери.

Вот так поворот! И тут связь по кругу идет.

– А еще вот, гляньте, – с заговорческим видом Анастасия достала явно заранее припасенную фотографию. – Во, по людям выспрашивала, любуйтесь – вот дочь Агаши, Дарья. Вылитая ты, Дашенька. А вот муж дочки Агашиной – Семен. Узнаешь, Дашенька, суженого, ведьмами назначенного?

Как не узнать! В моем сознании стало проясняться, что означали сказанные слова:

«Нарезают судьбу человека и в пазлы складывают». Мы все оказались связанными и уже давно находились во власти речных ведьм! Для них не только время, но и пространство, нас разделяющее, – не помеха. Мы лишь песчинки в их ведьминой проруби. Но самое странное и, казалось бы, невозможное то, что наши души живут одновременно в прошлом, настоящем и будущем. В разных вариациях, направляемые волей речных вед. Эта мистическая сила заключила нас в определенную цепь событий. Они ушли из нашего мира, но непонятное течение наших судеб продолжается. Знать бы когда замкнется этот круг!

– Матвей правильно определил, – посетовала матушка. – Все крутится с того времени, как ласточки, доченьки мои, с Ковалем связались. Есть и третья пострадавшая от него сторона. Он ведь и Агашу чуть не погубил. От него она дочку Дашеньку родила, уже после смерти моих ласточек. С ним в Тулу сбежала. А он не обвенчался и потом бросил ее. Вот так-то! Бедная Агаша в родной дом вернулась, но мать девушку не приняла. Верховная жрица приютила, по ее наставлению и Агаша речной жрицей стала. После неё эта служба дальше по роду пошла. А Семен – истинно суженый с Агашей в церкви обвенчался. С дочерью незаконной принял.

Мы с Катей остались в непроходящем шоке после услышанного от матушки Анастасии. Крутой получается ведьмин клубок! Тем более, что по другим двум фотографиям: стародавней – Агаши и фотографии Маричёртика из захваченного альбома в чемоданчике, – это одно лицо! Очень, очень похоже. Почти. Я не догадалась до этого потому, что у Агаши лицо живое, а не кукольное. И глаза у Агаши хорошие, добрые, голубые, как небушко.

А вот и новости! Они ворвались к нам вместе с помятым и небритым Вячеславом.

– Ох, девчата! – прямо при Анастасии громко возвестил он. – Мы, дурни, недооценили Олега! Ох, недооценили!! Вернулся наш сотрудник из командировки, привез запись своего разговора с бывшим командиром Олега. Ну и что вы думаете?! Воронов не просто в спецназе контрактником служил, а за свои неординарные способности в элитной группе состоял. Круче краповых беретов! Был разведчиком и замыкающим. Поле боя все сразу видел. Без команды понимал, как действовать.

Засады нутром чуял. По незнакомой местности, как призрак незримо и бесшумно передвигался. Его, кстати, и окрестили Призраком. Бандюганы и местные жители его боялись, еще бы – легенда и супермастер по рукопашному бою. Снайпер, и не просто «горячая голова», намного серьезней – «холодная». И при этом нагло-бесстрашная, командир так его отрекомендовал. Вот запись, послушайте. Щелчок и убедительный голос с хрипотцой: – На войне он незаменим, сколько наших бойцов спас – без счета. Молодых опекал, чтоб не подстрелили. Мог собой друга прикрыть не колеблясь. Но на гражданке нет того адреналина, да и таких денег не всегда бывшие вояки зарабатывают. Я не хотел его отпускать: медали, заслуженные, конечно, повышение в чине, увеличение оплаты – все, что мог. Боялся, чувствовал, что не на войне для достижения желаемого дров наломает. В миру по трупам пойдет, не задумываясь, без всякой жалости! Помню, в отряде предатель завелся. Местный клан пообещал большие деньги за указание на Призрака. За то, что местную девицу – красотку соблазнил. Представляете, она на себя сама руки наложила, чтоб любовника не выдать. Надо сказать, бабник Олег был еще тот! К нему женщины разного возраста, как мухи, липли. В общем, того бойца, что продавал сведения, после обстрела нашей позиции нашли мертвым. С переломленной, сдавленной шеей. Думаю, смерть моментальная. У парня улыбка на лице осталась, и та смертельная шутка была отпущена ему человеком, которого он знал. Расследование по этому делу не вели. Сразу тогда подтвердился факт предательства убитого. Вскоре и Воронов отбыл. Сказал мне, что не может остаться – ему письмо от его девушки пришло. Ее родители сильно девчонку притесняли. Олег прямо так и сказал: «Образумить их придется.»

Вячеслав выключил запись, сделал многозначительную паузу и продолжил:

– А теперь о главном. У нас боевая подруга Олега – его фетиш, армейская лопатка. Без шуток! С ней он не расставался на войне, берег и на гражданке. Ее отточенный как бритва металл позволял ему моментально окапываться и прятаться. За секунды. Буквально. Сноровка, конечно! Враг мог по нему пройти и не заметить. В этом Воронову равных в отряде не было. И, конечно, эта лопата в его руках была смертельным оружием. Командир припомнил, как при переправе через реку их неожиданно обстреляли. Олег первым вырвался из воды на берег, отвлек огонь на себя. Метнув лопату, убил сразу двух автоматчиков. Первому почти голову снесло, второму шею распороло. Он уже при смерти, истекая кровью, вытащил лопату за древко. Олег подскочил и еще троих убил, рассекая по кругу мельницей. Силища и сноровка убийственные! И пули его не брали. Говорят, он их чувствовал, как горячих пчел, и уворачивался. «По звуку», – усмехался, когда спрашивали его об этом. Так что ждем героя-душегуба в гости. Намерены устроить ему горячий прием! Он без своей лопаты уйти не может. Она очень много для него значит, уверен. Это только вопрос времени, Кать. Сейчас переоденусь в чистое и в участок. Наши там в полной боевой готовности. И к нам еще спецы прибыли. Теперь справимся!

Телефонный звонок из сброшенного на стул пиджака пробулькал будто из воды. Катя не успела, Крынкин нервно бросился, перехватывая телефон.

– Что?! – заорал он в трубку – Как?!! – и изможденно сполз на стул.

Из динамика еще кто-то бубнил, но у Вячеслава был вид, словно его плитой придавило. Ясно. Все плохо. Но насколько? Только поздно вечером мы узнали, что произошло.

– Когда долго чего-то ждешь, бдительность притупляется, – горько посетовал Крынкин. Как начальник отделения он винил себя, что его не было во время инцидента. Подгадал ли это Олег, следил ли, кто знает. Вячеслав потер лоб. – Представляете, внаглую сам вошел в участок, никто не догадался. И я понимаю… Мне все и в красках, и отчетом расписали. Представьте, обращается в дежурку старичок. Дряхлый. Сморщенный. Кожа бледно-желтая, нездорового такого цвета. Мешки под глазами. Прям так их и выдавливают, такие большие, надутые. Длинные седые космы, немытые, торчком стоят. Кожа на голове вся в бляшках. Перхотища слоем на одежде лежит. Сгорбленный. Острые плечики вперед. Трясущиеся руки на скрипучую палку опираются. Нестриженные серо-черные от грибка ногти в рукоятку вцепились. Одну ногу он, как протез, вперед выбрасывал. Она в коленке ходуном и звук такой сухой, неприятный выдает: «шик-дык». Костюм поношенный висел на нем, как на вешалке. Но рубашка, даже вроде отглаженная, но серая совсем. И галстук, честь по чести. Интеллигент! Потертый грязный. И вонь от старого ссыкуна – тошнотворная. Ему газету постелили, чтоб стул не напачкал. А еще у него зубы гнилые и смрад изо рта, как от компостной ямы. И притом манера наклоняться к человеку и брызгать в лицо своей поганой слюной! Пришел заявление оставить, что его в магазине ограбили. Позарились на кошелек с аж 350 рублями. Пока протокол составляли, он вначале водички попросил, а потом и в туалет по малой нужде. Зажал свое добро спереди и поскрипел. Антон его проводил, как положено. А потом отошел, не стал из кабинки звуки природы слушать. Буквально на две минуты, говорит. Вернулся, постучал в дверь. «Как там дела?» – у старика спрашивает. Тот газует, извиняется: «Ох живот как прихватило. Я сам, сам все уберу.» Под дверь наружу и то говно подтекало. Антон в больнице мне уже потом оправдывался: «Впечатление было такое, что старый козел с неделю только капустой и горохом питался. Я сбегал за средствами уборки, стучу опять. Может, доктора, типа. А старик: щас, щас, ох, ох, уже скоро!» В общем, говорит, там охи пятнадцать минут продолжались. А потом затишье. Антон на батарею залез, чтоб окошко проветрить, да заодно в кабинку сверху заглянул, а там никого нет. У толчка стояли ботинки стариковские, в штаны заправленные. Антон шум поднял. Дверь выбили, а там подарочек: на штанах пакет с говном выливается и открытая банка с аммиаком. К двери изнутри была прикреплена переделанная игрушка, реагирующая на стук и шум. Вместо птичьей трели она диктофонную запись выдавала со всеми необходимыми звуковыми спецэффектами. Опять над нами Олег поглумился. Наверное, они с Маричёртиком долго ржали над своим проектом. Да, при оборотне был паспорт местного инвалида. Он под него и подделался. Профессионально! И актер Олег, конечно, классный. Потом выяснили, Маринка под видом соцработника задурила старика. Документ и деньги у него украла. Он спохватился только, когда к нему домой полиция приехала. Как всегда – у Воронова подготовка на высоте, все заранее продумывает… И идеи дерзкие, очень дерзкие…

– Только давай не будем этого гада восхвалять! – рассердилась Катя.

– То-то, то-то! – вскочила с места матушка Анастасия. После воцарившегося молчания она подошла и тихонько погладила Вячеслава по спине. – А дальше, дальше, что было, сынок?

– Ну что… – устало согласился тот продолжить рассказ. – Целая вооруженная толпа побежала ко мне в кабинет. Я там Олегову лопату спрятал. И точно, Воронов как из туалета сдернул, сразу «языка» взял. Попался ему молоденький сотрудник, только из академии на работу приняли. Сразу проговорился, не выдержал неинтеллигентного напора душегуба. Когда наши ворвались в кабинет, Олег уже добрался до своего оберега. Ухмыляясь, уверенно, быком попер на вооруженных людей. У нас был приказ, если что, стрелять без переговоров. Ухтомский – молодец, сообразил, в негодяя пачку бумаги веером бросил. Листы, как белые птицы, в лицо ему полетели, отвлекли. Началась стрельба. И одна пуля, как Олег не крутился, все ж плечо зацепила – на той руке, что лопату держала. Олег свой оберег выронил, а Антон его схватил и наутек. Воронов аж озверел. Враз из сгорбленного старика в монстра превратился. Глаза горят, аж искрятся. Зарычал на парня. В открытую, под пулями вдогонку бросился. Ерзает на бегу. Пули с него соскальзывают. Как, не спрашивайте! Тогда сразу пятеро на него навалились. Разметал, как нечего делать. Кулаком Антона с ног сшиб. Но парень наш ему лопату не отдал. Нет! Мертвой хваткой вцепился и закатился под стол. Потом сказал, это со страху прыть такая взялась. Да еще Олегу его же лопатой ногу зашиб, успел! Олег Антону деда его напомнил. Тот, как напьется, бешеным становился. Так что не получил вражина то, за чем пришел. Наши, все, кто подоспел, в Олега на поражение стали стрелять. Воронов моим компьютером, моим новым компьютером, – тяжко вздохнул Вячеслав, – окно вместе с решеткой выбил. С кирпичами выворотил и на улицу сиганул. Вот силища! Там за ним тоже погоня и стрельба началась. Раненый, по следам явно кровью истекал, а бежал, как скаковая лошадь. Пока палили и преследовали…

– В общем, он опять ушел… – мрачно добавила Катя.

– Бесследно, – Вячеслав нахмурился и отвернулся. – Как провалился! В переулке, на пустом месте. За аркой между домами – видимо, по заранее запланированному отходу. Тяжело раненный. Тут лужа крови, а дальше никаких следов. Собаки служебные покрутились вокруг и все… Скорей всего его поджидала машина. Теперь, если выживет, точно будет мстить всем, кому ни попадя. Опережая ваш вопрос, блокаду на шоссе поставили. Олега так и не нашли. Да…

Да уж! Новость очень нехорошая, и четырнадцать человек из спецназа и местных полицейских в больнице. Двое в реанимации. Один из них вряд ли выживет.

– А наши ведь и меры приняли. Все были в амуниции с жесткими шейными щитками. Знали о приемчиках Олега. Иначе пострадавших было бы намного больше… – вздыхал Крынкин. – В больнице, в ветеринарке, в поликлиниках, даже в стоматологических, в аптеках и аптечных пунктах охранников усилили полицейскими. Налажена мобильная связь. Если Воронов сунется, мы готовы его взять. И все-таки, все-таки, все-таки, раз Олег такой профессионал, уже давно бы из города сбежал. Это приходится признать. Что же его здесь держит? Неужели проделки речных ведьм? Но они ушли или нет?..

Вопрос Вячеслава повис в воздухе. Но рядом сидела та, у кого на это был ответ…

21. У всех на виду

К шестнадцатому дню моей маяты в этом мире дело пошло совсем плохо. Мало того что я томилась мыслями о сыне, проклятое кресло намертво приковало к себе. Да и Катя теперь жила в моей спальне – не могла далеко отойти от меня, падала и впадала в забытье. Хорошо, что в комнате были туалет и душ. Кормила сестренку и неотступно ухаживала за нами матушка Анастасия. Так, словно мы действительно были ее родными детьми.

Трепетала при каждом нашем вздохе, переживала. Вокруг меня зажигала церковные свечи. Я уже не спрашивала, как она видит меня. Тепло от свечей действительно помогало, придавало силы. И меня уже не так лихорадило.

– Что же вы наделали, ласточки мои! – плакала матушка. – Не зная брода, да прямо в ведьмину стремнину бросились! Друг за дружку теперь пропадете…

Я очень переживала, видя, что сейчас уже явно тащу Катю в свою могилу. Судя по состоянию бедняги, смерть дышала ей в лицо. Но она продолжала живо интересоваться происходящим. Не сдавалась! Нашим связным стала Рита. Она собирала все местные слухи и сплетни и приносила их нам, как утреннюю газету. Факты излагал Вячеслав, добросовестно и с надеждой, что у нас могут возникнуть дельные идеи. Полиция, дружинники и местные охотники буквально обходили все бесхозные постройки, пустыри и все возможные «крысятники», куда могли забиться перевертыши. Проверялась группа риска – квартиры одиноких пожилых людей, алкоголиков, наркоманов и безработных. Судьба Олега повисла вопросом. В больницу он не обращался. Жив ли?

– Ищем, девчата, ищем, – успокаивал нас Вячеслав. – Город на осадном положении. В связи с особой ситуацией воинские части окружили его по периметру. Муха без идентификации не прошмыгнет, даже если только на «ж-жи-жи» разговаривает! – пытался шутить он. – А диггеры перекрыли входы в подземные сооружения и местные пещеры, им наши полицейские помогают.

Но обнадеживающих вестей нет. Ничего!

Ничего!! Я попросила развернуть мое кресло к окну, там хоть что-то менялось. В одно и то же время, рано утром, днем и вечером мимо нашего дома проходила Юрьевна. Выгуливала Ластика. Как курица-наседка воспитывала и обласкивала щеночка своей Яночки. Да и родная ее дочь, названная Галиной, тоже частенько ходила с ними. Забота о щенке перекинула мост между матерью и потерянной на Седмице дочерью.

– Юрьевну не узнать! – подтвердила Рита. – Утопительное живодерное хобби забросила. С Ластиком сюсюкает. Как мать-овчарка его вылизывает, кормит, моет, играет. И вы не представляете, в миленьких платьях, а не в мужских комбинезонах стала ходить. Но при этом так стесняется, будто неопытная балерина в пачке на сцену перед людьми выходит. Смех! Кстати, платья нашей монументальной пошили в новом магазине-ателье. Недавно в центре города открылся. В бывшем особняке купца Ломового еще ремонт идет. Хозяйка ателье все здание купила вместе с остатками знаменитого садика. Сад обещала не трогать и пополнить его утраченными редкими деревьями. Подписала с мэром договор. Все затраты по восстановлению и ремонту исторического здания взяла на себя. И это здорово! Дом красивый, как игрушка. Мне так нравятся его башенки и подвесные балконы. Единственное, что ей разрешили, это на первом этаже сделать большую застекленную витрину. Дамочка, говорят, и кафе у себя скоро откроет. В нем будет проходить показ моделей. Сама шьет, да шустро! При клиенте, пока тот горячий шоколад за счет заведения смакует. Сразу выкройки делает, сшивает и а-ля первая примерка. А любезная какая, ласковая со всеми! «Шоколадный бутик» – так и магазин-ателье, и кафе будет называться. В саду среди деревьев и цветов уже установили летние столики с огромными зонтиками. А зимой там хозяйка хочет устроить рождественский городок. С размахом свою шоколадную конфетку шлифует! – восхищалась Рита. – Лишь бы денег ей на все хватило.

Деньги! Почему-то вспомнилось, что Лана думала, что здесь нашла богатого компаньона. Не она ли случайно хозяйка «Шоколадного бутика»?

– А что, логично, – согласилась Катя. – Ее тоже могут тащить ведовские звенья в наш круг.

– Да вроде не похожа по описанию и зовут не так – Мишель Муардье. Муардье по мужу. В разводе. Приехала из Франции, хотя по паспорту она была в Америке. И отслеживаются местные корни, родственники у нас живут. На всякий случай организуем за мадам и магазином слежку. Новая хозяйка, кстати, перемещается по делам бизнеса и за пределы города. Мы начеку, не волнуйтесь! – откликнулся Крынкин.

Сидя на кровати, Катя и Вячеслав обсуждали не только беглецов. Как, впрочем, и меня, его очень беспокоило болезненное состояние Кати. Я взяла слово с сестренки, что при возможности она должна оборвать связь со мной. Странно, буквально каждый день к нам зачастил Семен, мой ведьмами суженый. С девушкой, с которой встречался после возвращения в мир живых, он расстался. «Не могу обманывать человечка. Дашенька из головы не идет. И кажется, будто наяву ее вижу. Даже сейчас, словно вон в том кресле сидит», – сказал как-то при мне. Я чуть не подпрыгнула от таких слов. Неужто вправду, не глазами, а любящим сердцем видит?! Семен высказал и интересное наблюдение по поводу нового бутика.

– При двери швейцар стоял с десяти утра до десяти вечера, практически неотлучно. Лысый детина с заячьей губой. В сильных очках. Туповатый, но вежливый. В перерывах, когда не было посетителей, разучивал, что надо говорить клиентам, по бумажке, написанной мадам. Я видел это, потому что мимо на работу хожу. Так вот, накануне мужик больным не казался, а именно в тот день, когда Олега подстрелили в участке, швейцар занемог. На месте его уже не было. И сейчас сама хозяйка клиентов встречает. Не могу сказать, что швейцар сильно на Олега похож, но, учитывая его театральные навыки, все возможно.

Риту тоже стали пытать по поводу ателье, она там частенько крутилась. Местной сенсацией стало открытие этого необычного заведения.

– Новость! – взахлеб рассказывала она. – Помните, говорила про витрину ателье? Там установили громадные часы. Каждые два часа они бьют, из открывающихся дверец появляется манекенщица, демонстрирует нижнее белье! Порой очень откровенное. Потом начинает прилюдно примерять платья, блузки, юбки, брючные костюмы, пальто и шубки – все, что рекламирует хозяйка. У неё диапазон: женские штучки от нижнего белья до повседневных и вечерних нарядов. А подает эти вещи атлетически сложенный парень в полупрозрачной одежде. Помогает одеваться и при этом флиртует с ней. Около магазина теперь толпы людей тусуют. Пожилые бранятся, но приходят посмотреть. Молодые охотно внутрь заходят.

Полгорода теперь обшивается в новом ателье. Тем более, что за пошив не так дорого берут. Лариска, моя новая знакомая из ателье, шепнула: «У мадам швеи иногородние. За регистрацию и жилье рады и небольшой зарплате. Хозяйка пообещала, что верных ей потом, как раскрутится, вознаградит хорошими деньгами. Мы ей верим. Она и сама за десятерых работает. На «камазенке» ездит за город на «блошиный рынок» – бабульки свое, еще советское продают. Тогда ткани натуральные были. Сейчас это ценится! Мишель наша из этих тряпок может такую конфетку сделать, закачаешься! И поставщиков новой мануфактуры, благодаря своему обаянию задешево находит».

В общем, за бутик взялись вплотную, но аккуратно. Тем более, что одна из манекенщиц Людмила Штучкина уж больно на Маричёртика была похожа. Первым делом, как сообщил Вячеслав, наведались к детине-швейцару. Он жил в неотремонтированной части здания. Не местный. В регистрационной карточке числился воинский билет – из армии недавно уволился. Группа спецназа в штатском окружила дом. Двое оперативников вежливо постучали в дверь. Папочку вперед, представились из отдела контроля за коммуникациями. Вопрос за вопросом с осмотром ржавых труб и… Накинулись на парня, в наручники его, и грубо осуществили полный тактильный осмотр:

– Мужики! Если вы извращенцы, то я и сам не против. Только не бейте! – запросил детина. – Меня Борисом зовут, а вас…?

Ранений на парне не оказалось. Ни царапины. Поэтому «мужики» представились. Извинились. Взяли письменное заверение о неразглашении в целях следствия. Дальше – манекенщица. Она действительно была ну очень похожа на Маринку: рост, черты лица под тонной косметики и беременна. Срок небольшой, как и у Маричёртика. Осторожно взяли анализ ДНК. Пока ждали результат, установили за ней круглосуточную слежку, чтобы выйти на Олега.

– Чувствую, он где-то рядом крутится, – согласилась с Вячеславом Катя. – Главный оберег для него – это деньги. Вот с ними он ни за что не расстанется.

Всех иногородних, въезжающих и покидающих город, тщательно проверяли. Вывезти чемодан денег было проблематично. Во всех банках установили централизованное видеонаблюдение. Данные шли сразу в штаб по розыску перевертышей.

В хостеле за чертой города жили наемные иногородние рабочие. Если не половину, то точно четверть из них составляли полицейские под прикрытием. Катя не без основания полагала, что среди приезжающих в поисках работы Олегу проще раствориться. Да и чужой личностью, убив, он может завладеть. Под видом обязательных прививок все гости хостела прошли медицинский осмотр. Олега не выявили. Он скрывался где-то, как диверсант-паразит. На девятнадцатый день моего посмертного календаря пришел результат анализа ДНК подозреваемой манекенщицы. Отрицательный! Не Маричёртик… Это повергло многих в уныние. Версия, казалось, вывела на преступницу, и вот – все с начала… Пришедшая в гости Рита заявила:

– Зря вы Люду подозревали. Она хоть и глупая, как коза, но безобидная. Как просили, я почти со всеми в ателье познакомилась. Люда только школу с трудом закончила, залетела от школьного дворника. Парень де такой красавчик, не удержалась. Тихий бугай, скромник, в ее вкусе. А я, граждане, с детства людей с метлой и лопатой боюсь. Среди них маньяки попадаются. Вы вот лучше к дворнику, мадам, присмотритесь. Угрюмый, небритая морда ящиком, дерганый. Специально кепку надевает, надвигая ее на глаза. Временами скрючивается непонятно почему, будто от боли! Но это еще ладно… С лопатой уж больно шустро управляется. Движения на Олеговы похожи. Я, как зачарованная, тогда при исходе за ним наблюдала. И еще он у одной постройки, где раньше купальня купца Ломового была, все цветочки обихаживает. По сотню раз в день к этому месту возвращается. Может, это Олег? И там Маричёртик с Дашенькиным ребеночком? Нет, я, конечно, понимаю, Олег – мачо, а этот урод, типа инвалид, по документам после автоаварии. Но знаете, в нем сила чувствуется, пришибленный, но качок.

Был уже поздний вечер – семь минут двенадцатого. Вячеслав сорвался, позвонил, версия Риты его зацепила. «Почему бы нет, надо проверить!» – сказал он. Отзвонился из полицейского участка. Дворник, работающий при магазине-ателье, оказался местным – Коржунов Вениамин Константинович. После аварии получил травму позвоночника. Одно плечо намного ниже другого. Ранее трижды привлекался за мелкие хулиганства и домогательства к женщинам. Но судим не был. Жена его выгнала. Он был вынужден устроиться дворником, чтобы жить в служебном помещении при магазине. Венец карьеры с двумя высшими образованиями – от ведущего специалиста на заводе до работника с метлой. Подходит под группу риска.

– Что ж, вот будет дело, если он закопан в клумбе с цветочками! – заключила Катя.

Рита была умна и очень наблюдательна. Ее мнение мы восприняли серьезно. Неужели опять появился свет, в котором замаячили перевертыши?!

Утро двадцатого дня началось с суматохи. Мишель, мешая русские и французские слова, пыталась оправдаться. Она не знала, что пригрела у себя преступника. Действительно, именно под клумбой с розами нашли настоящего Вениамина Константиновича. Он был убит, задушен, вероятно в ту же ночь, когда Воронов с Маринкой удрали от преследования из старого кожевенного цеха. В купальне за замаскированной дверью оказалось небольшое обжитое помещение. В нем стояли кровать и стол. На столе детская присыпка и чистый неиспользованный подгузник. Были и другие признаки присутствия женщины и малыша, живших, как кроты, в этой темной без освещения, затхлой комнатенке. Среди брошенных вещей нашли чеки из супермаркета, находящегося у шоссе за пределами города. Значит, Олег или Маричёртик проходили через полицейские кордоны неузнанными! Значит, по крайней мере один из них мог бесследно сбежать отсюда! Душегубы опять молниеносно скрылись, как тараканы от тени надвигающегося шлепанца.

– Госпожа Мишель, вы сообщали кому-нибудь конденфициальную информацию о проводимом полицейском расследовании? Помните, вы дали подписку!

– О, конечно, конечно и полное сотрудничество, – зашлась в доброжелательной готовности помочь мадам. – Ни одной живой душе! И разве можно было заподозрить в тщедушном мужичке-деграданте бандита-богатыря?! Не так давно, не скрою, в Веничке я заметила некоторую перемену. Он перестал провожать красивых женщин глазами. Духовный кризис – я так подумала.

Мы с Катей и Ритой примерно час прослушивали запись беседы с Мишель в полицейском участке. Вячеславу было интересно наше мнение.

– А какая она внешне? – спросила Катя.

Крынкин достал фотографию:

– Очень живая, я бы сказал, стремительная женщина. Высокая, стройная, красавица. Умная. Располагает к себе. С ходу легко входит в контакт с собеседником. Вся какая-то феерическая.

Рита подхватила:

– Одежда на ней изысканно-стильная. Глубокое декольте, дорогие украшения. Мишель любит свободные развевающиеся модели: длинные платья, платья-брюки. Из шелка и других легких тканей. Не ходит, а плавно струится в них. Движения, как у балерины или танцовщицы. Изящные руки.

Катя долго разглядывала фотографию. У нас на столе в прозрачной коробке сидела кукла Лана. Сестренка ахнула и ткнула пальцем в украшение. И на мадам, и на кукле оно было абсолютно одинаковое с виду. На шее красовался серебряный круг, его замыкали две перекрещенные янтарные капли, по форме песочных часов. Они были вставлены в оправы, инкрустированные мелкими изумрудами. И казалось, в янтаре, как в песочных часах перетекали солнечные блики. Даже на фотографии были видны эти искорки. Именно такую окаменевшую смолу находили у Седмицы. Светло-желтую, прозрачную, с играющим светом внутри. Конечно, это не совпадение!

– Это Ялы, – в раздумье сказала Катя. – Основное украшение жриц речных вед. Про него много легенд у нас ходило. Говорят, они обладают необыкновенной силой. Жрица получала его в подарок при особом обряде. Избранная заплывала в реку к Седмице, в саму ведьмину прорубь в ведный день Седмицы-молчуньи, а всплывала уже в этом украшении, то есть становилась жрицей. Подарок речных ведьм, наделенный их знаниями. Вот только я не помню, у куклы Ланы она была сразу, как нам ее отдала Агаша, или появилась потом?

У меня в памяти зажегся фонарик. Видимо, сработало контрольное слово – Ялы. Кажется, когда Ластик потянул меня в свою могилу, я пролетела через черную мглу. В ней были всполохи чего-то очень яркого и жаркого. Вначале, я не поняла, что это, но потом, присмотревшись, увидела костер. Вокруг него танцевали молодые красивые женщины в длинных нарядах. Они пели какую-то обрядовую песню с повтором одного и того же имени. Как ни вслушивалась, разобрать его не смогла. Вдруг одна из женщин обернулась и словно заметила меня. Она показала в мою сторону другим и закричала:

– От Заряны возьми Ялы. Ты одна из семи. Они по праву твои! – и сорвала с себя это украшение. Оно уже полетело вдогонку мне, так как смертельная сила тянула меня в черную пропасть.

– А деду Матвею мадам Мишель показывали? – меж тем поинтересовалась Рита.

– Конечно, – отозвался Вячеслав. – Он долго крутил фотографию. «И похоже и нет, эт-само». – сказал. И пояснил: «Глаза другие, губы больно пухлые, эт-само. Нос немного другой формы. У моей Ланочки, эт-само, вершок одного уха был больше, чем у другого. А на фотке – ровненькие.» А вот украшение вспомнил – в точку. Он его признал. Фамильная реликвия жены. Передавали по материнской линии. Говорят, мать Ланы изучала ведовство и гадание речных ведьм. Утверждала, что в роду их жрицы были. Отсюда и шейное кольцо с янтарями – песочные часы. В них-де заключены речные песчинки из ведьминой стремнины – проруби.

– Слав, а ты не мог бы Мишель к нам домой пригласить. Как-нибудь выкрутись, чтобы она это украшение надела. Очень хочется на него взглянуть, – попросила сестренка.

А у меня все подпрыгнуло внутри. Может, это знак, и оно поможет нам в нашем плачевном состоянии.

Конец вечера дня двадцатого по моему смертному календарю тревожно затрезвонил телефонным звонком. Слежка потеряла госпожу Мишель. Она отправилась на своем «Камазенке» закупать бижутерию, нитки и всякую мелочь для ателье. «Камазенок» вместе с ней пропал бесследно.

– Потеряли, проворонили! – сердился Крынкин. – Как такое могло произойти?! – вопрос, на который опять не было ответа: «как?!»

– «Камазенок»?? – запоздало спохватились и Катя, и я!

22. Двадцать первый день

Он уже наступил, когда в три часа ночи Крынкину отрапортовали: нашлась мадам живая и здоровая. Машина сломалась, и она завернула в шиномонтаж на окраине города. Там глухие переулки. Не уследишь, если не дышать машине в бампер. Кстати, «симпатичному офицеру» Мишель позвонила сама, когда убедилась, что его черное авто не маячит поблизости. Для контакта круглосуточно Вячеслав дал ей номер сотового оперативника. «А почему так назвали – «камазенок»? – спросили мы Крынкина.

– Странный гибрид грузовичка и жилого дома на колесах. Она на нем из Франции прикатила. Перед машины чем-то похож на «КамАЗ». Рабочие, что ремонт в ее «бутике» делают, так прозвали это чудо, а мадам понравилось – вот так и пошло. Проверяли мы его, проверяли. Пустой номер.

После трех в доме уже никто не спал.

– Как посветает, надо Катюше на речку к Седмице сходить. Славик, ты хоть на руках ласточку мою туда снеси. Чую, что-то очень важное надвигается.

Да ведь куда она, туда и я. Двадцать первый день цикла и мое перерождение в живое тело на сутки. Вроде бы так… Всего лишь на сутки, а может, и того меньше… В душе росли смятение и страх от того, что на Катю неожиданно навалились немощь и мертвецкий сон. И как же теперь быть? Она ведь должна рулить процессом!

– Пусть поспит часик, лапушка моя, делать-то что ж, пусть, – махнула рукой Анастасия, накрывая беднягу одеялом. – Славик, после снеси ее сонную к реке. Я с вами пойду. На месте будем думать, что делать.

Мне стало горько от осознания, что отнимаю Катины силы. Но вдруг я почувствовала неудержимое желание встать и пойти на странный ритмичный звук. Отчетливый, навязчивый. Показалось, сама река зовет меня к себе. Встала с кресла – прогресс. Оттолкнулась, сделала шаг. Потом другой. Шатаясь, как пьяная, вышла из комнаты. Было еще темно. Неяркий призрачный свет, как от болотных головешек, паутиной освещал дом. Я поняла, нельзя пересекать его. Пару раз хватило! Этот свет – когтистые живые плети, цепляют, колются и тащат обратно. Избегая соприкосновения с ним, где-то даже через стены, так было проще, я продвигалась прочь из дома. На горизонте просыпалась заря. Как же двигаться тяжело, как на отвесную гору на лыжах. Но потом! Сколько мути и боли, и желания вернуться причинял каждый метр вплоть до металлической решетки сада! Но звук, так манящий меня, стал отчетливей. Как песня боевых барабанов, он поддерживал во мне силы. И вдруг озарение – матушка Анастасия сказала: «Иди на стук его сердечка, не мешкая!» Значит, я услышала биение сердца своего малыша! Эта мысль не просто придала силы, я буквально летела через дорогу к каменному кресту. Солнце перед глазами неожиданно схлопнулось, погрузив меня в метущуюся черную пыль – это были путы смертного рока. Остановилась, не зная куда идти дальше. Через непроглядную муть вначале слабо, затем все ярче разгоралось оранжево-красное пламя. Когда оно приобрело очертание креста, вспомнилось настояние матушки Анастасии похоронить мои сожженные останки обратно под каменным крестом. Я, не раздумывая, слетела от него вниз прямо к реке. Туда, где молотом стучало продолжение моей жизни. Солнечный свет снова окружал меня. Я сразу увидела их, хотя узнать перевертышей в таком виде было нелегко. В тени куста, у самой воды спрятались Олег и Маринка. Она держала на руках моего сына. Моего ребеночка! Олег был разряжен в толстую деревенскую бабу. Цветастая косынка ужасно нелепо смотрелась на его голове. Из под неё локоны – конская грива. Может и вправду с лошади, сымпровизировали! На носу родинку – бородавку наляпали, ну прямо под ведьму косит. А губешки-то, губешки в помаде! Тени. Ресницы накладные, длиннющие, как у коровы! Щеки – того и гляди лопнут. По яблоку что-ли запихнул? Юбка длинная, нелепая кофта с фальшивым бюстом. С размерчиком буферов перестарался!

Расфантазировался по мужской привычке. А Маричёртик и вовсе усохла до девочки лет десяти. Надо же, как прическа с бантиками и платье с рюшками ее омолодили. Олег отдавал Маринке последние распоряжения. Да, это был его голос. Приглушенный, вороватый – его.

– Так, Мариш, беги к дорожному кафе «Притормози». Там меня жди. Я ребенка где-нибудь здесь оставлю. Дашка, ведьма, нас уже наверняка видит. Добилась своего… В тайнике чтоб ни звука. Поняла?! Я серьезно говорю. Расставим все точки над «и» сейчас. Как выберемся, свою часть денег получишь и сама по себе.

Маринка подняла на Олега глаза, полные горячих слез.

– Значит ты вправду решил меня бросить?! Я думала…

– Сама виновата! – резко оборвал он. С тех пор, как Дашку под каменным крестом похоронили, все пошло не так. И утопить ее тоже поспешили. Ты меня подначила, а зря! Потом сразу надо было из этого городишки валить. Тебе же заболеть вздумалось! Как в гостинице не запалили?! Тогда обошлось, а потом ты меня тянула, стала обузой. Я бы уже давно за морем с баблом на пляже отдыхал. Так, так, давай без истерик. Некогда! После рождения сына я каждый год тебе буду деньги пересылать, на наш абонентский ящик. Если будет дочь, считай ты ее для себя родила.

– Не надо, – тихо, упавшим тоном сказала она.

– Что не надо? Не спорь, некогда.

Я видела, как ее всю трясло. Кукольное личико окаменело. Желтый свет в глазах Маринки погас, а с ним, казалось, и ее жизнь. Слезы текли сами по горящим раскрасневшимся щекам.

– Когда тебя раненого в машину втаскивала, у меня внизу живота резануло. Надорвалась я. Нет больше нашего ребеночка.

Олег насупился.

– Ну что ж, это к лучшему. Значит, встретимся через три года в мой день рождения в шесть утра на нашем месте. Захочешь, приезжай. С собой тебя заберу. Женой сделать не обещаю, если к тому времени пущу основательные корни за границей, – рисковать уже не буду. Может, губернатором стану. Но хорошая прислуга в доме всегда нужна. Не обижу.

– А как же «железно» и «звездочка моя единственная»? ЗАГС и наши дети?! – гневно в сердцах возмутилась Маринка.

– Марина, тут уже ничего не поделаешь. У нас как в рекламе «до и после», только наоборот. Тяжелая пауза. Ты на меня посмотри, такого унижения я еще никогда не испытывал!

– Значит, для тебя я одна из твоих куколок?! – в запале, чуть не крича бросила она ему в лицо.

– Все бабы куклы непутевые! Не надо было нам до интима сближаться. Когда были напарниками – вот это была сила! А сейчас беги. Не увижу на условленном месте, искать не буду. Без тебя уеду.

Он решительно развернулся и пошел с ребенком к иве, росшей у воды. Ее корни выступали из песка, как изголовье кровати. Между ними Олег и положил малыша. Я постояла рядом, не веря счастью, что вновь увидела своего ребеночка. Потом легла около него. Погладила рукой по покрывальцу. Он, он проснулся! Повернулся в кульке в мою сторону. Его глаза чистые, ясные, изумрудно-зеленые смотрели прямо на меня. Улыбается! Улыбается мне!! И вдруг я услышала голоса. Вячеслав спускался к реке с Катей на руках, матушка Анастасия семенила следом. Олег вздрогнул, заметя их. Дал отмашку Маринке и гуляющим шагом стал ретироваться прочь, вдоль кромки воды. Прибавляя шаг, попытался скрыться за зеленью кустов. Мой малыш серьезно посмотрел ему вслед. Недетская складочка легла на его лобике. Он закричал, казалось бы не в плаче. Это было больше похоже на призыв о помощи. И ему ответил звонкий собачий лай. С той стороны, куда направился Олег, продираясь сквозь траву, выкатился живой меховой мячик. Ластик! Зычный голос Юрьевны сопровождал щенка:

– Ластичка, ты куда? Ох, непоседушка ты мой!

А Олегу хоть в воду прыгай. Тропинка у воды узкая. Монументальная фигура Антиповой полностью перекрыла ему отход. Да и щенок вокруг вьется, чуть с ног не сбил. Принюхивается, сердится, рычит. И вдруг как прыгнет, да и вцепился в подол юбки. Олег его ударом отбросил. Но Ластик из зубов полу не выпустил, с куском юбки на песок плюхнулся. Весь перед от пояса сорвал.

– Ластичка! Лапуля!! – Лопата– рука Юрьевны нежно поставила его на лапки. Огладила, проверила, цело ли ее дитятко. Затем с высоты богатырского роста глаза Раисы Юрьевны воткнулись в обидчицу. Монументальное лицо исказила угрожающая гримаса, и на руках налились бицепсы. Всего два ее шага разделяло их.

– Га-а-а?! – турбинно вылетел из груди Антиповой грубый простой смешок. Она с издевкой полосовала незнакомку взглядом. И мы отлично поняли почему. Запалили! Занавес-то упал, спектаклю конец!

Толстая деревенская баба нерешительно переминалась в женских сандалетах сорок пятого размера. А у него-то сорок шестой. Жали, наверное. Но большего размера видно не нашлось. Волосатые ноги. Неужели Маринка на них колготки не догадалась надеть? Обтягивающие голубенькие плавки с гульфиком так эффектно выделили, мне ли не знать, добротно-большое мужское достоинство.

– Перевертыши! – крякнул Вячеслав и храбро пошел на Олега. Оружие было при нем. Он не снимал его и дома, на всякий случай. И вот он!

Олег на Маринку даже не взглянул. Она не побежала, так и приросла к месту. А мой душегуб прыгнул и поднял сына. Я схватила Олега за руки, бросилась отнимать своего малыша. А негодяй заюлил, почувствовал. С силой отпрянул, словно ужаленный. Рявкнул, сотрясая воздух:

– Прочь, ведьма! Все прочь!! – Как дельфин нырнул в воду. – Попытаетесь остановить, утоплю мальца!

– Да ет-дрить! Дите не трогай!! – Юрьевна была взбешена не на шутку.

Я в воду. Мать должна быть рядом. Может, река даст мне силы! Что-то тяжелое и мощное рядом раздвинуло волны. Раиса быстро догнала Олега, раздался гадкий хруст. Она сломала ему руку, державшую ребенка.

– А ну-ка подсобите! – рычала отважная женщина. К ней подплыл Семен, а с ним и дед Матвей. Они забрали малыша. Спасен!!

– Вячеслав, ты чертовку бери! С этим я сама справлюсь! – забасила Антипова и взяла Олега в тиски.

Одна рука у него была сломана, вторая крепко прижата. Не шелохнуться в гневных женских объятиях.

– Ну что?! Не по зубам куколка?! Ты почто, ирод, мою племяшку загубил?! Что она тебе сделала, чем провинилась?? Молчишь?!

Он застонал от боли и отчаяния. Еще бы, какой позор! Вояку баба скрутила!

– То-то, а как я тебя щас удавлю?! Она ж молоденькая, племяшечка моя, совсем девочка была… – хрипела от усилий Юрьевна, зажимая душегуба еще сильней. Благодаря высокому росту она уже касалась ногами дна и уверенно волокла добычу к берегу. Олег пытался отбиваться. Баламутил воду. Вокруг вздымались волны. Их количество росло. Объемные, похожие на человеческие головы всплески речной воды не опадали. Антипова заметила это первой.

– Матушки, племяшечка! Ты ли это? Смотри, ирод, душа ее за тобой пришла!

И верно, я увидела. В натуральную величину плечи, шея, девичья голова. И лицо бледное, но вполне узнаваемое. Кажется, губы шевелятся, будто она что-то сказать хочет. Я бы испугалась, если бы сама призраком не была! А вот еще водяные приведения. Олег их узнал! Невинно загубленные им жизни! Узнал!! Даже сопротивляться перестал, от ужаса чуть сам не утонул. Юрьевна брезгливо его за ворот удерживала. А накладные буфера оказались сшитыми из ваты – вывалились и, пуская пузыри, опустились на дно.

– С удовольствием утопила бы гада! Но нельзя, – посетовала Антипова. – У меня две доченьки теперь – семья…

В полуобморочном состоянии Олега потащили на берег, с двух сторон – Вячеслав и дед Матвей. Только вода не отпускала душегуба. Они как в колее застряли. Рябь от водяных голов сплеталась в цепь, тугую, серебром различимую в воде. Как кнут она взметнулась и затянулась на шее убийцы. Олег захрипел. Вячеслав не испугался, ухватил, оттаскивая водяной жгут.

– Славик, не встревай, эт-само! – одернул его Матвей. – Его не спасти уже. Сам, эт-само, пострадать можешь. Пусти. Седмица на душегуба печать, эт-само, ставит. Я только раз такое видел, когда матушка, эт-само, осерчала.

Печать?! Вода пилой проходила сквозь горло. Олег захлебывался изнутри. Ужас застыл в его тускнеющих глазах. Все кончено? Он бьется в судорогах. Серебряные капли, сочась сквозь кожу, падают в речную рябь, а вокруг шеи проявляется след – малиновая петля.

– Я же говорю, эт-само, смертная печать. Жуткое наказание, эт-само, но вполне заслуженное. Ему теперь от Седмицы не отлучится и убить, эт-само, он уже никого не сможет. Ни человека, ни живность какую. Петля оживет и придушит, эт-само. И он об этом знает!

Когда все вышли на берег, Катя была уже на ногах.

– Даша, ты здесь? – не таясь, хрипло спросила она. – Маринка отдала, – и показала украшение с янтарными песочными часами. Вот что нам нужно!

– Ласточки мои, а пользоваться ключом жрицы умеете? – тихо и каким-то странным голосом спросила матушка Анастасия. И опять я увидела в ее глазах желто-зеленое свечение. Она надела украшение на себя.

– За руки возьмите меня, детоньки. Негоже вам по незнанию столько безвинно мучиться.

Не помню, как с Катей оказалась у Седмицы. Мы зависли, погруженные в толще воды. Река в моем сознании превратилась в бескрайний океан.

Солнечный свет, проникая сверху, густел, опутывая все невероятно красивым сиянием. Показалось ли мне, но я слышала, как Анастасия поет нежным мелодичным голосом, словно русалка в воде. Слов не разобрать, но они проникали в душу покоем и умиротворением. Захотелось поплакать. И кажется, я плакала, а Катя улыбалась. Теперь все будет хорошо, это читалось в ее глазах. Что ж, значит, мои слезы живые?! Я больше не призрак?! Я смогу обнять своего сына!!

– Вы свободны, мои ласточки. – Слова Анастасии шуршали, как речной песок, плескались, как речная вода. – Теперь ведные циклы вам не страшны. Живи, Дашенька, да деток расти, а первенца своего назови Виктором. Он настоящий победитель! Смог смертную дурноту скинуть и закричать, обратив внимание на извергов у Чертова Зуба на мосту. Да и тебя, мать свою, не покинул, родившись второй раз, там в роддоме. Душе его чистой было ведомо, что ты в беду попадешь. И хоть мал он, но крепок, как воин силой духа. От двух матерей у него сила такая – от тебя и от меня. В больнице я его из жизненного потока вытащила, отдав часть себя. То, что в свое время ты в ведьмину прорубь попала спасло и тебя и ребеночка. Он в ней до срока созрел.

– Так значит вы, матушка, веда речная?!

– Да, Дарьюшка, пришлось остаться из-за вас, чтобы вековую цепь вероломства разорвать. Вам помочь из беды выплыть. По разрешению Анастасии живу и не живу в ее теле до конца дней ее. Она заслужила вырастить и приемных детей, и их правнуков. Да за вами нужно следить, непутевые вы мои. Вот пришлось открыться. После не беспокойте Анастасию расспросами обо мне. Не сможет она на них ответить.

– Живешь и не живешь? – удивилась Катя.

– Не больше получаса через каждый цикл в двадцать один день. Остальное время в жизненном потоке. Вы, люди, его ведьминой прорубью прозвали. Неведенье и страх мешают вам увидеть совершенство мироздания, созданное Великим Творцом. Мы ведь тоже его дети и только учимся постигать законы течения жизни. Развиваясь, продолжая свой род в разных мирах, мы приобщали опыт местных жителей. На этой планете слишком увлеклись помощью людям. Человеческое вероломство погубило нас. Коваль, с него все началось. Он же вернул Черду, но как! Все превратил в хаос. Раньше наш народ мог передвигать события назад. Мы пытались все исправить. Но дважды в людскую реку нам войти было не суждено. Металлические предметы, на которых гадана судьба, – вехи-буйки в цепочке событий, которые приводили к максимально благоприятному исходу. По крайней мере для большинства ваших местных жителей. Вероломство, воровство, жадность, алчность человеческая и глупость нарушили гармонию! Как можно ради своего благополучия растоптать счастье других?! После смерти Анастасии я приму рождение наших детей из кокона в Чертовом Зубе. – Матушка вздохнула. – Я должна оградить их от общения с людьми. Ни мы, ни вы к этому пока не готовы. Как только они окрепнут, я стану их Чердой и уведу к родным звездам. Нам пора возвращаться, – в голосе, всплесках матушки веды мы почувствовали сильное волнение. – Катя, круг не замкнулся! Ты должна спасти Лану…

В глаза брызнули радужные всполохи. Это вода, перемешанная со струями разноцветного света, понесла нас в вихревых потоках. Когда очнулась, мне показалось, что я падаю в воду. Но на самом деле кто-то выдернул меня из воды. И Катю. И Анастасию. Дед Матвей!

– Эт-само, Дашенька! Живая, да поди, эт-само?! Точно живая! Радость-то какая, эт-само!!

С берега, войдя по колено в воду, меня встретил Семен. Он протягивал сыночку.

– Виктор, родненький мой, – не сдержавшись заплакала я, прижимая своего мальчика к груди.

А малышенька разулыбался, «ма-н-ма» причмокнули его губки!

– У нас просто вундеркинд, Дашенька. Выходи за меня замуж. Если не можешь ответить сейчас, я подожду сколько захочешь. Только не гони! Позволь быть с вами рядом. – На меня смотрели любящие глаза. В них было столько тепла и заботы. В душе что-то защемило, словно она расправляла крылья. И я ответила, не думая. «Да!» Будто вспомнила его. Словно был он в какой-то другой жизни самым родным для меня человеком.

– Вот это здорово! – За спиной возникла сестренка. – Значит, одновременно две свадьбы справим. Вы и мы с Вячеславом. Вот только Лану надо найти! Мой Олега уже потряс, но молчит гаденыш. Завис в гордой позе: «Когда найдете, уже холодная будет». Вот дрянь! Маринка божится, что не знает. Но у нас со Славиком появилась идея. Глубже в пень проблемы смотреть надо. Пойдем в дом, нам нужна карта, составленная папой Сережей.

Олега и Маринку с усиленной охраной увезли в полицейский участок. Вячеслав предупредил, что пока Олега нельзя вывозить за пределы города. Столичные пожали плечами, но приняли, как есть. Им уже рассказали про силу ведьминой печати, что она сработает за пределами ведьминой зоны.

– Да, Слав, вот эта карта, – Катя ткнула пальцем. – Давай отметим все точки, где скрывались или, как известно, видели перевертышей.

По мере того, как росли флажки-кнопки на карте, все действительно становилось очевидным.

Максимальная зона влияния речных вед им соответствовала и расчертила эллипс в двадцать один километр, захватив часть реки, коттеджный посёлок и полгорода с окрестностями. Перевертыши были замечены в местах, где на эллипсе от Седмицы пересекались лучи, разделяющие царство речных вед по секторам. Их было семь – по силе влияния. В самом загадочном, где появлялись речные ведьмы в телах своих должников, – пробел, там и люди пропадали. В той точке пересечения сейчас могильник – бывшая свалка. Законсервирована. Рядом нет жилых домов, только кооперативные гаражи в Цепном переулке. Когда-то там кузня была – ковали цепи, подковы, чугунные решетки. Вот туда в спешном порядке и отправились сразу несколько патрульных машин и «Скорая». Катя и дед Матвей поехали с полицией. Я, конечно, осталась дома с моим малышом и Семеном. Позвонила Яна. Через час все необходимое для ребеночка было доставлено: кроватка и детская коляска, одежда, игрушки, питание – все. Самой бы походить по магазинам, да сил не было – от счастья! Сема опекал меня с сыном, помогал разбирать вещи. Прибежала дочь деда Василия, и он сам вскоре появился. Они были так рады вновь увидеть меня! Хлопотали с уборкой и приготовлением застолья. Новость о моем воскрешении быстро облетела весь коттеджный посёлок. Друзья решительно настроились отметить мой второй день рождения. Я не переставала удивляться, как спокойно и серьезно местный народ принимает ведовские чудеса. Иркнайдигусь заверил мэра, полиция это тоже подтвердит, что под каменным крестом были найдены останки неизвестной. Серийные убийцы-перевертыши намеренно ввели следствие в заблуждение и насильно удерживали в плену Воронову Дарью Андреевну, то есть меня. Нотариус, улыбаясь, сообщил, что мой паспорт восстановят буквально через сутки. И развод с убийцей уже дело законно решенное. Мне привезли временную справку и свидетельство о рождении Виктора Семеновича Вафелькина. Все решили за меня, даже с отчеством сыночки, и новую фамилию уже до свадьбы присвоили. Мол, не менять же паспорт второй раз. Я не протестовала. Просто была необыкновенно счастлива! Боялась, что все окажется сном – наваждением и не выпускала из рук малыша. Моего солнышка, моего ласкового счастья!

Примерно через три часа приехали Катя с Вячеславом. Наконец-то довольные! И рассказали просто невероятную историю.

– Представляешь, Даш, как трудно проверить четыреста гаражей? Быстро соорганизовали обзвон хозяев. Всех найти не удалось, а кто-то просто отказался приехать. В общем, судья штамповал ордера на вскрытия и… Конечно, как приехали, сразу к сторожу. Не видел ли чего, не знает ли чего, а он – «я только сменился». Из отпуска. Час, как заступил. Где предыдущий, спрашиваем. «Да постирушкой занимается в подсобке», – ответил. Мы со Славкой туда.

– Погоди, погоди, – заговорил Славик. – Кать, ну уж за себя давай я сам. Так вот, присмотрелся, знакомое лицо. Спрашиваю документы: Петр Петрович Абажурчиков. Соображаю, где мог его видеть. Когда дела участка принимал, знакомился и с картотекой пропавших без вести. Спрашиваю:

«Случайно, гражданин, вы не пропадали в ведный день?» А он чуть ли не в слезы. Рассказал, что очнулся на свалке в старой ржавой машине и совсем без одежды – голый. Именно в день исхода. Помнил только имя свое – Петр. Нашел он потрепанный абажур от лампы. На себя надел, чтоб срам прикрыть, и к людям вышел. У гаражей мужики шашлыки жарили. Ржач за ржач, но пострадальцу помогли.

Сторож, тот, что из отпуска вышел, обменял ему абажур на штаны.

– Нет, вы представляете, – со смехом перебила Катя. – От раритетной лампы оказалась занавесочка! Сторож похвастался – украшена полудрагоценными камнями. Он-то приметил, другие не распознали из-за налипшей грязи. И, Даш, Даш, этот наглец мне сказал: «Екатерина, с вашими воробьевскими вензелями вещичка. Но я вам ее не верну. Честно за штаны выменял».

– Катя, ты не сказала о главном, – затеребил Вячеслав. – Петр видел Олега поздно вечером с тяжелым тюком на плечах. На вопрос: «Что несем и откуда, не из гаража ли чье-нибудь добро?» – Душегуб вежливо ответил: «Ковер в химчистку на машине с утра надо отвезти». Вот только он с ним из гаража не выехал. Петр это запомнил, он с утра тоже дежурил, показал нужный бокс, там Лану и нашли. Она чуть не задохнулась! Ну уже совсем чуть-чуть! Замотанная в пыльный палас лежала на дне ямы под машиной с кляпом во рту. Олег хотел забрать ее с собой. Чтобы она все деньги с их общего компаньонского счета сняла. Да если удастся, и деньги за продажу «бутика» себе присвоить. Лана – наша Мишель! Да, получается выходил Олег за пределы города. Недосмотрели! Проворонили! Профессионал во всем, он и побег хорошо спланировал. Нашли шофера «КамАЗа», который за большие бабки их за город отрядился вывезти. У нас на заводе производят бетонные конструкции. Они и по другим областям на стройки перевозятся. Тайник в машине умно был сделан, в самом арматурном блоке. Не подкопаешься! Да, Петр-то наш Антиповым оказался. Я как до этого допер, сразу позвонил Раисе Юрьевне. Ее привезли. И…

– Ой, вы не представляете, что было! – ахнула Катька. – Он, как Раису увидел, в ноги ей бухнулся. «Как ты похорошела, красавица моя!» – сказал. Ноги ей целовал и причитал: «Провинился перед тобой. Удави, но разреши хоть раз прикоснуться». В общем, как они встретились, что-то в его голове повернулось и все вспомнилось. В Седмице, я сама видела, Петр был призраком без тела. Истонченным. Испарялся. Как дымка стал. И вот! Когда Седмица всех должников отпустила, Петр не ушел. В миру задержался. Ему так хотелось повиниться перед женой! Он ждал, что она, как и другие коттеджные, на берег придет. Ан, нет… И когда его стало затягивать в иной мир, из последних сил зацепился за каменный крест. Молился, крест этот целовал, чтоб Бог дал шанс с женой проститься, и дочь свою в последний раз увидеть. Он не знал! Играющая на берегу Яночка за ним, своим отцом пошла и на Седмице в пучине сгинула. Как он плакал, когда Раиса ему рассказала! Даш, ты бы видела! А еще представляешь, оказалось, что после свадьбы на Юрьевне, его тяготила мысль – не достоин он такой женщины. Завидовал ее силе. Отец Петра мог лошадь на плечи взвалить. У них все мужики богатырями были. Он же хилый из-за спины с рождения. Мешок картошки и то не мог унести. В Раису влюбился из-за ее силы и выносливости. Любое дело у неё горело в руках. Все успевала и на работе, и дома, и его обласкать. На людях Петр снисходительно смотрел на жену, вот мол, облагодетельствовал. А на деле ревновал ко всем, кто на неё заглядывался. Себя честил, но на людях на свою жену бранился, хотел важней показаться. Идея с покупкой машины из этого и выплыла. Мечта – увидеть восхищение в глазах Раисы. Но накопить не удавалось. Приметил он как-то в воде речную ведьму, у которой в теле было изумрудное кольцо и куча старинных золотых монет. Начал на неё охоту. Долго выслеживал и в ведный день попытался поймать. А дальше ты знаешь…

– Ну и вот еще! Когда Юрьевна сообщила, что у них теперь две дочери, тот не разобрался и на радостях упал в обморок, – хохотнул Крынкин. – Раиса вздохнула, посмотрела на него, посмотрела и… На руки взяла, через плечо закинула, домой к себе увезла. Вот это женщина! Может, у них все еще срастется?!

Удивительно, что любовь с людьми делает! Когда Семен спросил меня о дате свадьбы, я подумала, теперь уже подумала, – и согласилась. Конечно, мой Вафелькин не богатырского телосложения, но он мой и домашний, и родной. Любящий мужчина! После того, что я испытала да победовала, мне показалось это достаточным.

Достаточным, чтобы начать жить и любить заново… Рита по секрету рассказала – вначале Воронов, мой бывший, заартачился бумаги на развод подписывать. Тогда Вячеслав его в машину посадил. И как из города увозить начали, он сам вырвал документ и за секунду подмахнул. Испугался ведьминой печати. Потом полчаса дрожал, как осиновый лист, и все шею тер.

Свадьбы наши с Катей сыграли в один день. ЗАГС и на этот раз венчание в церкви! Большой воробьевский дом с трудом вмещал приглашенных и неприглашенных гостей. Посаженым отцом для нас был сам мэр Вершинин. Без преувеличения гулял весь коттеджный посёлок: застолье, поцелуи любви под «горько», а вечером темное небо взрывали фонтаны фейерверков. Шумно, весело. Хороводили с песнями и танцами от души. Матушка Анастасия была для нас посаженой матерью. Свадебные платья сшила Лана – Мишель. Она с трудом отходила от своих ужасных приключений. Как и многие-многие «куколки» попалась в смертельный мешок, вероломно подставленный Олегом. У всех на виду Маринка заменила Лану и стала хозяйкой «Шоколадного бутика». До этого она устроилась к мадам швеей, и надо сказать, у неё очень хорошо получалось. Мишель хотела сделать Маринку своей правой рукой, замом, доверенным лицом. Маричёртик по науськиванию дражайшего Олежки перенимала ее манеры, речь, чтобы потом заменить, преобразиться в неё. Мадам Мишель заточили в купальню и заставили ухаживать за малышом. Вдвоем они жили в темноте и сырости маленькой комнатенки. Вот только «дражайшим» Олег для Маринки уже не был. Она устала от восхождения по трупам к вилле у моря. В «Шоколадном бутике» ей понравилось шить для клиентов, видеть их радость. Она вдруг почувствовала, что в этом ее призвание. Дело, с которым она легко справлялась, принесло долгожданный покой и мир ее «белому и черному котенку». Она стала спать по ночам, не вздрагивала, не всматривалась в темноту, которая раньше держала в плену ее душу. Олег почуял это. Душегубу это не понравилось! Даже оскорбило его. Поэтому он не посвятил ее, где спрятал Мишель после бегства из дома «Бутика». Как ни странно, мне было жаль Маринку. Беременной, ей приходилось ходить на ходульках. Только так можно было сравниться по росту с красавицей Ланой-Мишель. Макияж, контактные линзы, прическа – это было доступно для юной пройдохи, но манеры и французский стали настоящей головной болью. Она выучила язык по Интернету, за три дня, овладев им в совершенстве. Жаль, что такая трудолюбивая девчонка, очень способная кончит свои дни в тюрьме. Она охотно сотрудничает с полицией. На карте растут все новые кресты – скрытые могилы с жертвами, невинно убиенными душегубом Олегом Ивановичем Вороновым. Он тоже присмирел. Ему объяснили, да и сам понял, чем грозит ведовская метка. Раскаялся ли? Есть ли место совести и состраданию в его черной лживой душе? А есть ли у него душа вообще?!

Хотя по ночам, Вячеслав обмолвился, из камеры Олега раздаются стоны и крики. Бесстрашный Воронов трясется от страха и, женские имена выкрикивая, спрашивает:»Что тебе от меня нужно?!» Может, это все та же метка так действует… И кстати о черной душе. Вокруг полицейского участка, где содержат Олега и Марину, опять промышляет большая черная кошка. Наглый и злобный зверь! Ночью шляется по карнизу окна Маринкиной камеры. Местный дворник уверяет, что кошара отгоняет мутный сгусток света, пытающийся просочиться через прутья решетки, а утром вгрызается острыми когтищами в бетонный проем окна. Пытается взломать его и выпустить арестантку. Полицейские каждый день проверяют окно, заделывая глубокие борозды вдоль решетки. Но от самой страшной кошачьей деятельности пострадали служебные собаки в вольерах. Их пришлось убрать внутрь помещения. Пугала овчарок черная пантера, задрать нагло угрожала. Раз удалось ей под решетку прокопать и пролезть. Такое было! На лай и вой вовремя успели. Кошка черной тенью металась, и ей зубы собачьи хоть бы что. На служебных псах рваные раны. Клубок только холодная вода из брандспойта разняла. Кинолог кошару ловить, а она пулей прошмыгнула по нему и деру. Следы от когтей он потом долго зеленкой прижигал.

Дед Матвей утверждает, что черная кошка – это ведьминская душа, вселившаяся в Маринку, она так и будет ее сопровождать да толкать на преступные дела. Самого деда Матвея стало не узнать: почти не пьет и помолодел лет на тридцать. Прилично одевается, теперь даже при обуви. Помогает Лане-Мишель с устройством кафе. Он там и повар, и уборщик. Оказалось, что Матвей очень хорошо и кофе варит, и горячий шоколад освоил, а пироженные его выпечки достойны лучших похвал. Дед Матвей не рассказывал, но до армии он работал на прогулочном лайнере коком. Лана растаяла и зовет его «па-па» с ударением на второе «па».

Я же бесконечно счастлива. Вдыхаю с радостью каждый новый день. Теперь у меня настоящая любящая и любимая семья. Муж, сыночка, сестра, о которой я мечтала с детских лет. Она подарила нам и еще одну радость. Катюша беременная! В общем, все складывается как нельзя лучше. Вот только… Почему-то я начала волноваться. Прошло девятнадцать дней с моего перерождения. В душу маятной тенью начала заползать необъяснимая тревога. Я поделилась этим с матушкой Анастасией. Она не успокоила, наоборот, сама повинилась:

– Верно. Как о вас с Катей думаю, все валится из рук. Чую, что-то рядом с вами нехорошее хороводит. Катюше пока не говори, не беспокой. Я Славика за ней присмотреть попросила.

И это кое-что произошло неожиданно, сразу после разговора с матушкой. Я гуляла с малышом в саду за нашим домом. Был теплый денек, ясный, солнечный. Вдруг смотрю, по земле между клумбами что-то большое серое ползет. Ко мне приближается. Человеческая фигура! Я ребенка на руки, да бежать домой. От страха ног не чуя, неслась как угорелая. А сзади: «Стой, стой!» Дед Василий из садовнической, чуть ли не кубарем, лестницу кинул и ко мне: «Милая, что случилось?! На тебе лица нет!» Стоя на крыльце, я попросила его посмотреть, что происходит в саду. Он возвращается, пожимает плечами, мол, нет никого. А эта страсть у него за спиной на ноги пытается встать. Скрюченная рука за полу халата дедова уцепилась. Видимо таким образом это невесть что добралось из сада к дому. Я в крик. Катя к нам из дома прибежала – и ахнула! А Василий крутится, не видит ничего! От нашего вида креститься начал. И тут мы поняли с Катюшей, что к нам призрак привязался. Заговорил он с нами. Только я слышу, сестренка – нет. Но ее речь слышит призрак, а мой голос – нет. Выяснили, зовут бедолагу Владимиром Пономаревым. Он погиб на стройке в городе семь месяцев назад при строительстве дома. Упал с седьмого этажа – леса были плохо закреплены. На месте его гибели клумбу разбили. Прорастающие сквозь него цветы щекотят и покоя парню не дают. Но главное, он не сказал жене, куда деньги положил. Они скопили их на покупку квартиры в этом доме. Призрак сказал, где их найти. Клятву жуткую заставил дать, чтобы его жене лично в руки накопления передали. Вячеслав нахмурился, когда мы поведали о своих новых неприятностях. Честно говоря, ни я, ни Катя после пережитого уже не хотели для себя подобных приключений. Но делать нечего. Хорошо, что жена Пономарева – Инга не выбросила старую хоккейную форму мужа – для сына как память оставила. Во вратарских латах и нашли потерянные для семьи деньги. Мы выполнили свое обещание, не сказав, что узнали о них от призрака. Сочинили свою сказку по этому поводу. Батюшку пригласили – он землю, клумбу освятил, молитву прочитал. Вот только в центре ее среди цветов мы опять увидели Владимира, он смотрел на окна квартиры на седьмом этаже, где жили его жена и сын. Родители, его и супруги, сложились и выкупили для них именно ту, где с внешней стены сорвался Владимир. Зачем?! Может, поэтому бедняга и не может уйти? «Так я чувствую, что муж рядом. Очень тоскую по нему». – Объяснила эту дикую идею Инга. Нам пришлось рассказать ей правду. Она долго плакала, и опять за свое: «Зато мы навсегда останемся вместе! Я не хочу жить без него!!» Что делает любовь с людьми! Горько, но может, так и правильно. Не оглядываясь, поспешили уйти. На душе остался нехороший осадок – мы и помогли, и нет.

Когда о случившимся узнала матушка Анастасия, всплеснув руками, заплакала:

– А то-то мне сон тяжкий снился. Видела я, в ведьминой проруби матушка-веда снимала заклятие с вас, ласточки мои. Из одной половинки песочных часов песок на Катюшину голову лег, из другой на Дашенькину. Как тело твое, Дашенька, проявилось из этого песка, проклятое янтарное сердце на искры взорвалось на шее у Катюши. Кровавая тень, как полотно, в воде поплыла. Горюшко! Дашенька, ты случайно её коснулась, веда не успела тебя остановить. Знаю, это плохо. Во сне в шуршании воды пригрезились вещие слова: «Тот, кто коснется мертвого света, факелом засияет для неуспокоенных душ. Они на этот свет из своей смертной темноты выйти смогут». Что делать, а ну как это взаправду, ласточки мои?! И еще ведушка предупредила: «Молитвы отчитаны, но если каждый цикл с девятнадцатого по двадцать первый день это будет происходить, остерегайтесь двадцать первого дня. В этот день ведомый свет станет ключом, отпирающим дверь в потусторонний мир. Мир за гранью вашей действительности. Никто не сможет научить, как пользоваться ключом. Засмотритесь в черное зеркало и испугаетесь, во тьме и останетесь. Будете источать из души свет добра, в зеркале он чистым светом вам путь к разумению откроет».

И опять мы с Катей оказались связанными через смерть. Близился двадцать первый день! Ох и бедовые мы! Ох и бедовые!!

23. Месть призрака подвенечного платья

С самого утра мы договорились с Катей не выходить из дома, на всякий случай. Но пришел Славик и нарушил наши планы:

– Сударыни мои, хы-хы, требуется ваша неординарная помощь. Так сказать, во благо следствия. Воронов обещал пойти на полное добровольное сотрудничество, если вы ему поможете избавиться от… беспокойного призрака…

– Только не это!! – в один голос взвыли мы.

Столкнувшись с моей призрачной жизнью, у нас не было сомнений – когда речь о беспокойном, это очень вредно для здоровья души и тела. В самом прямом смысле этого слова.

– Появилась возможность найти всех его жертв. Их близкие, прошедшие через горе и несбывшиеся надежды, имеют право знать правду и оплакать своих родных, – тихо возразил Вячеслав. – Мы пригласили батюшку и Анастасию, и деда Матвея в помощь вам, так сказать.

Проспорив полчаса, пришлось согласиться. Тем более, что пошатнувшееся душевное состояние Олега требовало скорейшего вмешательства. Он уверял, призрак не испаряется с первыми лучами солнца. Уже нет. И Воронов умолял нас помочь ему. Умолял! Мне стало любопытно на это посмотреть.

Когда открылась дверь его камеры, я не узнала человека, скорчившегося на кровати. Стало тягостно и неприятно видеть бывшего мужа в таком состоянии. Выглядел, как старик с глазами в черных впадинах. От былой силы и привлекательности ни следа. Волосы стоят колючим ёжиком. Видны раны на голове, будто сам вырывал клоки из некогда буйной шевелюры. Поседевшей… Увидев нас, он резко повернулся и заполошно-хриплым, истеричным голосом выдавил из себя:

– Даша, – поперхнулся, в лихорадочных глазах застыли слезы. – Даша Андреевна! Вот. – Дрожащая рука указывала на скомканное в ногах одеяло.

– Во, опять на нем беспокойная медуза копошится! – сдавлено воскликнул один из охранников.

Присутствующие удивленно и испуганно рассматривали непонятное явление. Но мы обе, судя по напрягшейся Кате, видели силуэт женщины, сидящей на кровати. Она была в белом подвенечном платье. Почему-то ее красивое кружевное одеяние казалось, если так можно выразиться, более реальным, чем расплывчатое лицо и руки, удерживающие ноги Олега. Что призрак делал? Пытался стащить его на пол? Или утащить?

– Кто ты и что хочешь? – срывающимся голосом спросила Катя.

А та отпустила ноги Олега и показала на свое горло. Я подумала, конечно, это одна из задушенных жертв. Она не может говорить. И тут мне стало не по себе! Кажется, сестренка тоже чувствовала неладное. Интуитивно. Возможно благодаря общению с речными ведами. Перед нами был самый необычный призрак, которого можно себе представить.

Подвенечное платье, замерцав мутным светом, взмыло в воздух и попыталось надеться на меня. Матушка Анастасия кинулась ему наперерез, заслонив меня собой. Чудно, наткнувшись на неё, привидение-платье отскочило, как от преграды. В ореоле разноцветных искр оно стало видимым для всех, собравшихся в камере. Проявилось – разозлилось! Зашуршало угрожающе. Батюшка – молодец, ох и отчаянно смелый, бывалый! Подтянулся со святой водой, серебряным крестом и молитвами. Видно не впервой со злыми духами общаться. Присмирело призрачное платье, скомканной тряпкой упало на Олега и словно придавило его. Он застонал и взмолился о помощи. Как безумный, выкрикивал обещания покаяться, исправиться, сделать все, что ему скажут. Мы с Катей, да и все, охрана и сам Вячеслав ретировались поближе к выходу. Стремная ситуация, опасная и непонятная!

– Даш! – Катька нервно хихикнула. – Олег своим куколкам– невестам посмертно переходное платье к свадьбе дарил. И на тебе! Сдается мне, свадебное платье с мертвой женщины теперь его в оборот взяло – мстит, гнобит, мучает. Все же есть на свете справедливость!

– Так, так, поделом! Не убий, не кощунствуй! – горячилась матушка Анастасия. – Я сама бы двери темные открыла. Пригласила бы души всех, тобой, Коваль, невинно убиенных!

Может, именно от ее слов призрак расправил складки материала, встрепенулся и стащил Олега на пол. Волоча его по полу, направился к нам.

– Все молимся. Господи, спаси и сохрани, и убереги нас… – забасил батюшка, отгоняя нечистое платье святой водой.

Я, читая молитву вместе со всеми, попыталась успокоиться и подумать. А между тем, окружающее разноголосье из-за того, что не каждый успевал за отцом Николаем, стало напоминать всплески воды. Они вытесняли страх из моего сердца.

– Ну, ключница моя, что будем делать? – тихо спросила подошедшая ко мне вплотную Катя. – Тебе не кажется, что мы все-таки сможем утихомирить это нечто, если объединим свои усилия? Вспомни слова матушки-веды: «Будете источать из души свет добра, в зеркале он чистым светом вам путь к разумению откроет». – напомнила сестренка.

Я продолжала молиться, но мысли в голове текли сами по себе. Видимо ассоциация с подвенечным платьем напомнила о моем первом замужестве, о втором… Что было всегда важным для меня – любовь. Это сильное и чистое чувство согревало и сердце, и душу… Вдруг в платье, уже сидящем на ногах Олега, я увидела проявившийся образ женщины. Вполне реальный, но в черной окантовке из мятущейся дымки. Это беспокойное марево отбросило на стену тень. Под ней на шероховатой поверхности появилась водяная испарина. Затвердев с шипящим потрескиванием, это место превратилось в рябое зеркало. Из него нас поедала глазами другая призрачная личность.

Женщина, это она показывала рукой на своё горло – на бусы из крупного жемчуга.

– Что там, Даш?! – Заинтригованная моим видом, Катя коснулась моего плеча.

Я как могла объяснила увиденное.

– Щас, щас! – заверила призрачное нечто сестренка и осторожно подошла к Олегу. С головы, подальше от стремного объекта.

– Жемчужные бусы, вспомни, на ком они были?

Но Олег только нечленораздельно мычал.

Хорошая пощечина несколько привела его в чувство.

– Жем-чуг? М-м-ожет, у кого из жен… Да-да в-в-роде нет… Мо-мо-жет, из могилы со старого к-к-ладбища… – заикаясь, произнес он. – У Маринки спросите. Если что, я откапывал, а взяла она.

Охранник сбегал, спросили. С надутым видом Маричёртик призналась в увеселительных прогулках по закрытому кладбищу. Пока старый сторож отлучался за пивом, они с Олегом мародерствовали по заинтересовавшим могилам. В одной из них тридцать пять лет назад была похоронена молодая женщина Зоя Выйдулья. Фамилия странная – запомнилась. В гробу оказалась высохшая мумия в подвенечном белом платье, жемчужных бусах и с одной сережкой, другую найти не удалось. Жемчуг речной крупный. Сережка в красивой серебряной оправе. Старинные украшения – взяли, конечно. Дорогие вещицы. Олег их Маринке подарил, а потом перед бегством на хранение забрал. Но она все равно свое богатство стащила и перепрятала в бутике Ланы. Пока послали за ним, дед Матвей рассказал нам «эт-само» про печальную историю. Зоя была очень красивой девушкой. Жених под стать – эффектная пара. Матвей на их свадьбе был. Три дня гуляли. Зажили молодые дружно, очень любили друг друга. Вот только беда задушила их счастье. Через год Геннадий Выйдулья пропал без вести. К тому времени он закончил институт. На завод инженером пошел. Умный, талантливый, несколько патентов уже имел. С первой получки вечером, продавщицы из магазина подтвердили, жене на годовщину свадьбы подарок купил. Вот только дома она его не дождалась. Искала, металась, надеялась. Бедная женщина, беременная, раньше срока с нервов девочку родила. И так от горя и не оправилась. Замкнулась в себе. Частенько по вечерам, когда дочка засыпала, надевала она свое свадебное платье и жемчуг, подаренный мужем. Рассматривала фотографии, где они вместе были, и плакала. Сестра Зоина рассказывала: «Вот в один из таких вечеров опять оделась невестой и вдруг говорит мне:

– Смотри, Геночка пришел. За мной!

А я ей:

– Что ты, что ты, пригрезилось.

А бедняжка мне:

– Да вон же, на стуле сидит и говорит: «Засыпай, солнышко мое, иди ко мне».

Слезы сразу высохли, заснула».

Сестра Светлана, просидев час возле кровати, удостоверилась, что та просто спит. И ушла в свою комнату. А наутро нашла Зою мертвой. Сиротке двухлетней повезло, тетя Светлана к себе ее взяла. У них с мужем, главным инженером кирпичного, на котором и Геннадий начинал работать, свои дети уже были. Наденька ладно в их семью вписалась. А вот с могилой Зои Выйдулья не все хорошо было – Матвею дед Василий передавал байки от кладбищенского сторожа. Каждый год в день, когда Геннадий сгинул, по вечерам сразу после заката, когда солнце почти гасло за горизонтом, по кладбищу женский силуэт разгуливал. Дымка призрачная – платье подвенечное, нет лица, руки, как кисти кружевные. Страшнее не бывает! Раз оно к самому сторожу липнуть пыталось. Тот пьяный, а протрезвел враз и бегом в сторожку, заперся. Иконами и лампадкой зажженной от бестии отгородился. Нашли Олег с Маринкой, чью могилу раскопать да ограбить! Привыкли, что им все с рук сходило! Да только не в этот раз!!

Когда бусы жемчужные в тюремную камеру внесли, призрачное платье затрепетало, как от сильного ветра. И в помещении тоже очень холодно и как-то душно стало.

– Возьми… – с опаской протягивая платью бусы, сказала я. – И сережку возьми, она только одна была. – А оно в воздухе зависло, рукавом зовет за собой. Нервно так, дергано. А как понять, что оно от тебя хочет?!

И тут с дверью в камеру что-то странное происходить начало. Серая стальная дверь темнела на глазах. Поверхность бархатной стала. Из коридора с той стороны через металл, свет начал как через сито просачиваться. Необычный такой, яркий, лучистый. Запах талой воды имел. На противоположной стене свет большой треугольник высветил. Шершавый бетон в нем превратился в прозрачную слюду. За ней смутно виднелись какие-то постройки, деревья и, кажется, дорога… Призрак платья резко подхватил меня рукавами под руки и, пихая сзади, потащил в эту странную реальность. Помешать пытались батюшка, Матвей, Вячеслав – тщетно, куда там! Катя испугалась и мертвой хваткой вцепилась в меня. Борьба. Зловещее шелестение кружева, треск разрываемой сгнившей ткани. Вещевое нечто обрело неимоверную силу! Катя бесстрашно провела захват и бросок, использовала вектор натиска самого платья. Вражин подол зацепился за прутья оконной решетки.

Платье-призрак скисло, обмякло, безвольно повисло, хлопая себя рукавами. В голову пришла шальная мысль, – я поняла, что надо делать. Немедленно! Подбежала к слюдяному треугольнику. А треугольник ли это? Ни мало ни много зияющая пропасть в другой мир. Человек глазами видит лишь его ограниченное изображение, оно задрожало, когда я приблизилась. Протянула руку и почувствовала, что могу открыть мнимый треугольник, как дверь. Возникло ощущение чего-то хрупкого, трепетного – «крыло бабочки», подумала я. Тонкая грань, которую раскачивает невидимый, но сильный ветер. Став непрозрачно-черной от моего прикосновения, она покрылась перламутровой рябью и потянулась за моей рукой. Кожу закололо иголками, и дурманил сильный запах озона. А там, за этой дверью я увидела знакомую дорогу и постройки складов, мимо которых мы проходили в первый день, когда призраком мне удалось выйти из дома. Старые склады купца Воробьева. Белая стена. Только не такая старая, и помещения не заброшены. Там, где я горевала по ромашкам, стояла молодая красивая пара. Женщина махала мне рукой, пытаясь указать на что-то за моей спиной. Вовремя! Злое платье опять набросилось с новой силой. Я кинула в него бусы и сережку. Рукава подхватили их. Сильный порыв вдувом пылесоса засосал подвенечный наряд в тот мир. Удивительно, молодая женщина оказалась одета в это белое кружевное платье. Только новое и белоснежное. Она погладила рукой бусы на шее.

– Эт-само, Зойка и Генка Выйдулья! – крякнул дед Матвей.

Словно услышав его, парень несколько раз показал рукой под стену двухэтажного сарая, самого высокого из всех построек. Уточнить, что он имел в виду, не было никакой возможности. Да и тот призрачный вход испарялся в буквальном смысле на глазах. Свет другого мира тлел и гас. Более материальной вновь становилась бетонная стена. Слюдяной треугольник проходил сквозь неё, инеем, льдинками, задерживаясь на щербатой поверхности. Они быстро таяли. Слезы талой воды кое-где стекали на пол тюремной камеры. Олег затравленно-осторожно озирался по сторонам. Хриплым каркающим голосом он попытался выдавить из себя:

– Спа-бо, Даш, – прокашлялся. – Спасибо, Даш, Катя. Не держите зла, если сможете. Я все это время, пока Оно удерживало, был внутри чужой могилы… – И, обращаясь к Вячеславу: – Начальник, пожалуйста, разреши в душ и поесть чего-нибудь.

Вячеслав кивнул:

– Надеюсь, Воронов, ты не забыл про свое обещание!

– Нет, – Олег опустил голову, а потом посмотрел на всех диким лихорадочным взглядом. – Мне и самому надо все рассказать! – Он громко сглотнул. – Чтобы опять тьма под землю не утащила!

А она вернулась! Нам показалось, что в помещении грохнула лампочка, хотя хлопок можно было принять и за чей-то окрик. На месте пропавшего слюдяного треугольника треснула толстенная стена. На кровать Олега метнулось что-то черное. Он спрыгнул и закатился в угол, зажав голову руками. Мы тоже все испугались, кажется…

– Смотрите, кошелек, эт-само, мужской, кожаный, эт-само…, – невозмутимо отреагировал дед Матвей. – У меня, эт-само, тоже такой был. Мы с Генкой в одном магазине, эт-само, покупали.

– Господи! Что это все значит?! – крестясь, пробасил батюшка.

Загадка, да еще какая! Вячеслав забрал кошелек как улику на тщательное обследование.

– Эй, Коваль, описать могилу, где тебя удерживали, сможешь? – вмешалась Анастасия.

Олег похлопал на нас глазами. Задумался.

– Яма у стены. На сгнивших листьях чей-то труп. Кости человеческие. Сверху песком присыпаны и армированной плитой придавлены. Я будто там на этих костях лежал. Очнуться от кошмара пытаюсь, а на зубах песок хрустит! – Он нервно сжался, закачался взад-вперед, как болванчик, обхватив голову руками. И начал сам вырывать волосы из шевелюры.

– Неча волосья драть! – прикрикнула на него матушка Анастасия. – Лучше толком скажи, чей труп – мужчины или женщины? И может еще чего путного вспомнишь? Ну же, отвечай!

Суровый окрик прояснил сознание арестанта.

– Судя по одежде, труп мужской. А еще там дорога близко, я шум машин слышал.

– Так, Дарьюшка, а тебе на ум ничего не приходит? Раз тебе это место открылось, узнать ты его должна, – заверила матушка.

Я высказала свое предположение. А она:

– Славушка, бери сыскарей и туда. До заката вам непременно могилку эту найти надо!

Почему до заката? Пояснений не последовало… Анастасия отвела батюшку в сторону и тихонько с ним о чем-то договаривалась.

24. Шальные деньги

Нашли… спрятанное захоронение у потрескавшейся стены старого склада. Форма трещины была точно такой же, как у лопнувшей стенки в камере Олега. В яме, размытой дождевыми водами, лежали останки мужчины. Как и рассказал Олег, сверху присыпаны песком и придавлены бетонной плитой. С одной стороны она не полностью закрывала яму. Туда бросали окурки сигарет тусовавшиеся там компании подростков. Постамент, массивная плита тайной могилы, служил местом для посиделок. Разбросанные пивные банки. И как насмешка, на шероховатой серой поверхности в сердечке, криво обведенном губной помадой, алела надпись: «Полюбили до гроба Г+З». Что это, фамилии или имена, так похожие на героев любовной драмы Геннадия и Зои? Гадать, чей труп, долго не пришлось. По заводскому пропуску – Геннадий Игнатьевич Выйдулья. Спустя столько лет он нашелся самым печальным образом. Предварительное заключение: вмятина в черепе от удара тупым предметом повлекла за собой смерть, об этом по телефону нам доложился Вячеслав. И о том, что смогли идентифицировать отпечатки пальцев на кожаном кошельке. Их сверили по базе, оказалось они принадлежат бывшему карманному воришке Вовк Максиму Илларионовичу. Недавно он умер в возрасте семидесяти пяти лет. От карманника дорос до успешного бизнесмена.

А у нашего крыльца в это время металась встревоженная матушка Анастасия. Мы приглашали ее к нам на чай. Она упорно отказывалась и махала на нас рукой:

– Позже, позже, не до вас пока… – В нетерпении маячила, высматривая – «сама знаю кого…».

Что за тайны?! Уже и дед Матвей приходил, что-то ей рассказывал, взяв перед ней чуть ли не «под козырек». Мы разобрали только многочисленные «эт-само» и кусок фразы «как велела, она открылась, слезы-слезами, но обещалась прибыть».

– Даш, а ты представляешь, с кем сейчас засекретничала Анастасия?! – Взбудораженная Катя показала во двор.

Мы приникли к окну.

– Так, сильнодействующее на всех лицо! Кетлиха, ей-ей, собственной персоной! Жмется, испуганная какая-то. Даш, а матушка наша, ну прямо генерал, распоряжения ей отдает.

Только калитка закрылась за Кетлихой, пришпорившей по дороге, словно озабоченный страус, как Вячеслав вышел из подъехавшей служебной машины. Матушка тут же его перехватила и опять с заговорческим видом на пониженных тонах стала о чем-то уговаривать. Вячеслав вначале слушал ее спокойно. Первые несколько секунд. А потом всплеснул руками и сгреб с головы форменную фуражку.

– Матушка, да здоровы ли вы?! Кто ж такое разрешит?!

Она на него цыкнула:

– Не ори, не на трибуне поди! Тон поубавь, со старшими разговариваешь! – И показав на нас, прилипших к окну, заставила его понизить голос.

Но отдельные слова прорывались: «Что тебе дороже, работа или собственная жена? Она сынка твово носит!» Что беременная знали, но что мальчик – нет! Срок же был небольшой, Катя на УЗИ еще не ходила. А дальше прозвучало сказанное Анастасией резче, с горечью в голосе: «Надеюсь, удастся концы с концами связать. Ласточки наши до сих пор противовес на лезвии смерти. Негоже так!» Холодок прошел по спине, и не только у меня – Катя тоже посерьезнела. А тут и мой сыночка расплакался. Я подошла к кроватке, а он ручки ко мне тянет. Взяла. Прижался так нежно. Взгляд у него, как у взрослого, – сочувствующий, понимающий, встревоженный и затягивающий в себя. И вдруг мое сознание увязло в нем. Видимо, речная веда, передав ему, как она сказала, часть себя, наделила моего ребенка необыкновенными способностями.

Я увидела страшный образ– предупреждение. Что-то большое, черное, вылетев из ниоткуда, пытается меня убить. Жутко. Стало очень страшно!

Катя, стоящая рядом со мной, смешно замахала руками:

– Что это было?! – испуганно спросила она.

– Ты тоже видела?! А я знаю! Опять чертовщина какая-то!

– Анастасия такое нагородила, нарочно не придумаешь… Ах ты, не велено говорить! – входящий в комнату Вячеслав думал, что я обращаюсь к нему. – Так, лапы мои, только без паники. Кажется, через час отправляемся на похороны, если их, конечно, разрешат. Мне позвонить надо…

Он ушел, спустился на первый этаж, чтоб нам не слышно было. Пока мы производили бесшумный подслушивающий маневр, кое-что удалось разобрать. Славик говорил с начальником Московской следственной группы, которому сейчас непосредственно подчинялся. Столичные следователи еще работали здесь на месте. Через пятнадцать минут сурового московского полковника, кажется, все же убедили в сердцах сказанные слова: «Уж кто-кто, но вы сами с нашим местным колоритом столкнулись. Поверьте на слово, так надо! От этого жизнь и счастье близких мне людей зависят…»

Мы вышли из дома. С сыночкой охотно остался Семен. На дорогу к старому кладбищу уже подтягивались люди. Они расступились, пропуская траурный кортеж. Полицейский фургон медленно ехал, виляя задом на колдобинах. За ним шел батюшка Николай в облачении, неся как флаг почти двухметровый деревянный крест. Церковные певчие хором вступали в произносимую им молитву.

Шествие замыкала бригада с лопатами, на плечах у них был темно-коричневый лакированный гроб.

– Что за спешка, если покойника даже в гроб положить не успели? – с нескрываемым любопытством обсуждали местные граждане.

– Надо полагать, будут хоронить Геннадия Выйдулья? – спросила у мужа Катя.

– Да, у Зоиной могилы. Он в этот день пропал, то есть сегодня, и она спустя два года умерла. На Седмицу-Молчунью…

Видимо, чтобы не отвечать на наши расспросы Слава повернулся к нотариусу. Они с женой тоже направились на кладбище.

– Атмосфера какая-то странная вокруг. Не нравится мне все это…, – тихо заметила Мария.

– Ладно, будет. Раз отец Николай согласился помочь, значит, нет в этом бесовщины. Не переживай, – возразил Вольдемар Анатольевич.

Нам с Катей показалось, что практически все в курсе происходящего, кроме нас.

– Не задерживайтесь, не задерживайтесь! Поторопиться надо!! – прорвался голос Анастасии. Она, как пастух, подгоняла стекающийся к кладбищу народ. – Милушка моя, банкиршу нашла? – обратилась матушка к кому-то в толпе. – Уговорила ее моими доводами?!

– Да, матушка! Как велено, сделала. Она и сама рада помочь. Их семья настрадалась, избавления просит… – Голос резкий, подвывающий.

Кетлиха! Ее худющая долговязая фигура нервно переминалась в отдалении. Она показывала Анастасии на подъезжающую перламутрово-фиолетовую иномарку. Когда та плавно проплыла мимо, через стекло я увидела холеную богатую мадам брезгливо-печального образа, которую вёз личный шофер. А секретарь-мужчина что-то подобострастно, с приклеенной улыбочкой, докладывал ей, сверяясь с записью в ноутбуке. Я задумалась, в это время с нами поравнялась молодая женщина с двумя малолетними детьми. У меня аж ноги подкосились, когда я увидела ее лицо. Катя, повернувшаяся ко мне, тоже застыла, не договорив фразы. То была проявившаяся в платье-призраке незнакомка.

– Наденька, доченька… – всхлипывала седая женщина в черном. Она прихрамывала и семенила сзади. – Ты маленькая была, меня сразу мамой признала. Мы ж ведь с Зоей похожи были – сестры.

– Мамочка, ну что ты, не плачь. Одна родила, другая, не менее родная, воспитала!

Значит, не призрака, а живую Надю – дочь Зои и Геннадия Выйдулья мы с Катей видели в призрачном платье. Конечно, их семью должны были пригласить на похороны. Но при чем тут банкирша?

Ситуация стала еще интересней, когда мы пришли на место. За те десять-пятнадцать минут, что мы шли, опередившая нас бригада с лопатами расстаралась и уже вырыла могилу. Рядком с гранитной плитой Зои Выйдулья водрузили надгробный памятник с именем Геннадия. А вот и сам гроб на постаменте, накрытый красным бархатным покрывалом с черной траурной полосой. Гроб, видимо, уже обрел своего мертвого хозяина. Венки. Цветы. Чувствительные женские всхлипы. Дежурные носовые платки. Горячий шепот сочувствия: «Как несправедлива судьба… Жаль, они так любили друг друга… Ее убила любовь… Сглазили их… Такая красивая пара… А я бы вначале нашла убийцу и отравила бы его, а потом себя…» Но вот батюшка передал крест начальнику почты и встал на край вырытой могилы. Скорбное молчание. Запах мокрой потревоженной земли. Серьезные лица или заплаканные глаза. Напряженная тишина… Ее дерзко разорвал резкий голосок с капризно-нетерпеливыми нотками. Начавший было молиться отец Николай пробасил:

– Ну что за безобразие, дочь моя!

– Мне все равно, что меня здесь ждет! – нервно вопила дамочка. – Надежда Геннадьевна! – дав петуха, крикнула она в толпу. – Мне надо с вами срочно переговорить!!

Но тут пыл нарушительницы похоронного обряда резко обмяк. Секретарь поддержал босс-мадам, повесив её рыдать на свое крепкое мужское плечо. После неожиданной истерики все пошло как-то не так. Знатокам похорон не понравилось явно скомканное действо. Озираясь по сторонам, батюшка от всех присутствующих буквально в нескольких фразах выразил скорбь о безвременной кончине хорошего человека и семьянина. Пропел кусок молитвы. За ним подтянули и церковные певчие, напряженно посматривая на заходящее солнце. Они тоже явно спешили. Несколько раз сбивались и фальшивили. Затем гроб чуть не уронили в яму. Бригада «Ух!» закапывала, утрамбовывала землю на предельной скорости, будто от этого зависели её премиальные.

– Ой, нехорошо все, неправильно, некрасиво, – услышала я горячий шепот жены нотариуса. – Да еще поздно вечером!..

А зачем отец Николай принес с собой большой деревянный крест, если каменное надгробье для Геннадия Выйдулья уже стояло в изголовье могилы? И что делала матушка Анастасия? Она буквально свела вместе Надежду Геннадьевну и заплаканную мадам. Дорогая косметика была размазана по ее лицу. Всхлипы и дыхание, как у водолаза-подводника, комкали слова.

– Наденька, это дочь Вовк Максима Илларионовича. Она должна тебе что-то сказать, – для ускорения процесса пояснила Анастасия.

Но дамочка только нервно икала, лишившись дара речи. Матушка осерчала не на шутку! Грозно прикрикнула на неё:

– Ты сама должна повиниться! Сейчас же!!

Народ вокруг притих, подтянулся поближе. С красным дерганым лицом в гробовой тишине женщина, давясь, произнесла:

– Надежда Геннадьевна… я Софья. Мой отец убил Вашего. Перед смертью открылся в этом. Слово взял, что разыщу и отдам Вам долг. Он не хотел. Случайно получилось! При ограблении… Вот, пожалуйста, возьмите, – будто то, что было у неё в дамской сумочке, запылало огнем. Софья Максимовна, сорвав застежку, раздирала дорогую сумочку руками, доставая содержимое. – Вот, вот!

Конверт и футляр она пыталась буквально впихнуть в руки Надежды. А та была настолько потрясена, что только шарахалась, отступая назад от мадам.

– Доченька, Надюша, ты представляешь, кто это?! – Пожилая женщина в черном затряслась и заплакала. – Смотри, кто на коленки перед нами бухается! Сама директриса, хозяйка кредитного банка, где ты займ на жилье брала. Ее банк проценты поднял. Ее жадность нам выселением грозит! Это она коллекторов послала, когда ты попросила отсрочки в связи с потерей работы! А сейчас, что?!

Банкирша из красной стала мертвенно-бледной:

– Считайте, кредит погашен полностью! – Мадам, цепляясь за секретаря, закатила глаза. – Прощен! Эдик, быстро составляй договор. И вот деньги, и вот! – пытаясь впихнуть Надежде пачки денег, она затем открыла футляр.

В нем была золотая цепочка с янтарным кулоном в виде слезы и одна старинная сережка с жемчугом в серебряной оправе. Пара той, что Олег и Маринка похитили из могилы Зои Выйдулья.

– На неё глупая девочка гадала, – скорбно молвила матушка Анастасия. – Максим Вовк сережку ту вероломно украл у вед речных и заранее погубил счастье семьи Выйдулья. Потом и самого Геннадия убил, когда тот с подарком к своей молодой жене – красавице спешил. Вот с этим, – матушка вложила золотую цепочку с янтарем в ладонь Наде. – А янтарь-то нашенский, в реке у Седмицы такой находят. Когда Максим из кошелька убитого деньги украл, они вдруг прибыль стали ему приносить. От нечистого поступка деньги. Вначале в карты выигрыши. Потом одалживать с процентами начал. Ведь так, что молчишь, Софья?!

– Я и мама не знали! Он только при смерти признался. Простите, простите! – запричитала Вовк. – Деньги эти шальные счастья не принесли. Отец сильно изменился, мать заживо сгнобил! Старые грехи отца и сейчас нашу семью камнем в пропасть тянут. С одной моей дочкой проблемы, а при исходе Седмицы и младший сын в беду попал. Все плохо! Все трещит по швам! Компаньон предателем оказался и убийцей! Воронов ваш!! – Рыдающая дама бухнулась перед Надеждой Выйдулья на колени. – Возьми все, но прости!!

Я, не удержавшись, сказала вслух:

– Олег?! А с ней он когда успел?!

Катя пожала плечами:

– Энергичный, сволочь, оказался. На два дома при тебе работал. Ему все денег не хватало!

А матушка Анастасия обняла Надю:

– Возьми, возьми, дочка. Тебе своих деток поднимать надо. У тебя душа добрая. Отпусти Софью с миром. Это важно и для тебя. – Повернув строгое лицо к Вовк, Анастасия приказала, – И на работу ее возьмешь, с хорошей зарплатой. Поняла?!

Софья утвердительно затрясла головой.

– Как странно все и стремно! – Я обращалась к Кате.

Но рядом оказался батюшка, а сестренка разговаривала с обеспокоенным Вячеславом:

– Кать, прости, недоглядели. Словно испарилась, из закрытой камеры ушла.

Я хотела подойти и спросить, что случилось, но отец Николай остановил меня и позвал Катю.

– Дети мои, вам сейчас друг от друга отлучаться не нужно. Со мной останьтесь. Для вас есть важное поручение, – пробасил он и добавил: – Неужели Марина и вправду ведьма? И была ли ведьмой в этой истории только она одна?

25. Это конец истории?

Со странной решимостью, провожая взглядом заходящее солнце, отец Николай провозгласил народу:

– Всем расходиться по домам!

Молодой парень с озорными глазами съязвил вполголоса:

– Посещение кладбищенского хостела закончено. Гости – вон! А то, когда погаснет свет, живые лягут к мертвым.

Священник не отреагировал на шутку.

– Итак? – Он обращался к своим помощникам.

Одна из певчих, озираясь по сторонам, взмолилась:

– Батюшка, а может, я пойду? Муж уже домой с работы пришел. Дети наверняка уроки не выучили…

– Ступай, Алевтина, иди, не неволю.

Последнее слово отче не успело догнать Алевтину, проложившую среди односельчан коридор к выходу.

Рослый начальник почты, приставленный к деревянному кресту, перехватил его поудобнее на плече:

– Я с вами. Положим конец проискам Кривошеевых.

Двое пожарных из местной 101-й гвардии сейчас, конечно, не в форме, подтащили поближе на героическую линию построения церковный чан с водой. Неужели со святой? Да, надо полагать, так. Певчие, их осталось двое, переминаясь с ноги на ногу, подошли вплотную к нам с Катей. Батюшка дал отмашку рукой и… Два мужественных женских голоса затянули незнакомую молитву. Хором, почти. С хорошо скрываемой нервной дрожью. Практически без хрипоты и петушиных нот, вцепясь в молитвенник, как в спасительный якорь. Но постепенно их голоса окрепли, возвысились. Это было красиво! Они пели на латыни? С удивлением наблюдая за происходящим, Катя шепнула мне:

– Представляешь, Маринка сбежала из своей камеры. Ее перевели в ту, что без окон. Подальше от опекающей ее черной кошачьей стервы. Как Маричёртик улизнула, непонятно. Но охранник видел какую-то неясную черную тень, метнувшуюся от ее двери. Старуха какая-то, маленькая, сгорбленная, вся в черном. Хотя он не уверен, может, и показалось. А знаешь, ранее, когда Маринку про кошку спрашивали, она заявила, что в детстве та только ночью ей снилась. Здесь же, в особняке Воробьева, наяву объявилась – рядом с домом в ту же ночь, как вы сюда приехали. Олег это подтвердил. У тебя есть мысли по этому поводу?

– Кать, никаких. А Олег?

– Сидит и поет, как соловей, про свои злодеяния…

И тут меня осенили крестом и миром помазали, потом Катю…

– Мужайтесь, дочери мои. Помогите пройти крестовым ходом до старой часовни. Успокоим души умерших, чтоб не колобродили и живых не пугали.

Мы ошарашенно смотрели на батюшку, а тот, с трудом скрывая тревогу, на нас. Будто ждал он чего-то. Ситуация! Сзади, но придвигаясь поближе, волоча тяжеленный крест, подкрадывался начальник почты.

На изготовку, подняв серебряный чан со святой водой, тужились пожарники. Мы с Катей оказались в дружеских тисках истово отчитывающих молитву женщин. И все пружинисто напряжены, и всё внимание приковано к нам. На розыгрыш похоже не было. Возникло тягостное предчувствие расставляемой ловушки. Но за что и зачем?

– Батюшка, что здесь происходит? – серьезно спросила Мария.

Ее муж – нотариус кашлянул и тоже за нас заступился:

– И я хотел бы знать. Анастасия куда-то спешно удалилась, попросив нас остаться с Дашей и Катей. Чувствую, все это ее затея. – Вольдемар Анатольевич обнял нас, и на душе сразу стало спокойней.

– Сам пока не знаю, что может произойти, – неопределенно, отведя глаза в сторону, удивительно непохожим сдавленным голосом произнес отец Николай. – Но что-то должно случиться, наверное… Темное, с минуты на минуту… Как от чертей ни отмахивайся, каждому по жизни с ними сталкиваться приходится…

Заходящее солнце золотило верхушки деревьев, росших между могилами. Мне стало как-то зябко.

– Давай и мы домой сдернем? – тихо спросила я Катю.

Она кивнула, взбудораженная непонятным интересом к нам людей, которых мы знали и с которыми не были во враждебных отношениях.

– Пойдемте, девоньки, поздним вечером в таком месте делать нечего! – поддержала Мария.

Тем более, что кладбище опустело. Последними, галопом, затравленно озираясь по сторонам, протопала бригада с лопатами. С холма, на котором мы стояли, было видно, в коттеджном посёлке зажигались огни. В домах, где обсуждались похороны Геннадия Выйдулья. Люди наверняка строили догадки, с чего бы это семья меченых, Вовк, вернула долг дочери покойного? Я приметила, как кладбищенский сторож, крестясь, ретировался в свою служебку. Чаевничать после работы собрался, до отключки. Еще на похоронах дед Матвей ему две бутылки водки передал, говоря: «По особому случаю». Вот сторож и заперся, накрепко! Зажег лампады. В довершение, на его окнах лязгнули металлические жалюзи. А сумерки сползали все ниже. От земли к ним потянулись смутные тени, кривые, косматые. Они то вскакивали, вытягиваясь, как на ходулях, то покорно стелились по земле. Подул холодный ветер. «Тыр-тра-та-та!» – восторженно забубнили язычки искусственных цветов в венках на могильных крестах. Солнечный свет тлел, и в темноте рождалось все больше непонятных и пугающих звуков! Ноги сами заторопились к выходу. Потихонечку, при поддержке нотариуса и его жены, мы начали отходной маневр. Притихший хор и батюшка с подручными неотступно и напряженно следовали за нами. Можно сказать, преследовали! Чета Иркнайдигусь обескураженно переглянулась. Да, ситуация! Сердце учащенно, тяжело, молотом забилось в груди. Бежать? Куда? Я напряженно всматривалась в лабиринт близко устроенных могил. Казалось, памятники придвигаются ближе, не давая пройти. Путаясь в черных подвижных тенях, заострились ограды. На скамеечках внутри них оседали сухие шуршащие звуки. Они лениво перебирали сгнившую листву на забытых неухоженных могилах. С размытых фотографий за нами враждебно следили их обитатели. Угасающие солнечные лучи еще кое-где, вскользь, топорщились уже не выше кустов и верхушек надгробных памятников. Перекрестили нас светом перед надвигающейся темнотой. Когда… когда мы поняли, что заблудились! Узкие проходы между оградами начали петлять и уводить невесть куда. И вот тупик… Развернулись, но наткнулись в непроглядной тьме на корявое ветвистое дерево и колючие кусты в западне высокой металлической решетки. Она заросла какими-то вьющимися растениями. Притихшие женщины-певчие вразнобой, срывающимися от страха голосами, запричитали самую простую молитву:

– Господи, помилуй. Господи, прости и сохрани…, – повторяя эти священные слова снова и снова.

Батюшка свистящим шепотом провозгласил:

– Кажется, пришли куда нужно. – И, обращаясь к нотариусу, спросил: – Ты фонарь и карту взял?

Фонарь нашелся походный, яркий. Стало ясно, мы оказались в каком-то закутке. Старые могильные плиты без крестов. Но вот несколько – под аркой с иконами. И маленькая старая обветшавшая часовня. Посмотрев на неё, сверившись с картой, батюшка утвердительно сказал:

– Правильно, дочери мои. Вывели, куда нужно. Значит, сюда привел божий промысел. Признаюсь, я в этой части кладбища никогда не бывал.

– Отчужденные! – ахнула Мария, перекрестясь. – Надо же, куда вывел!

– Нашел ты время для крестного хода к неуспокоенным! – угрюмо заметил Вольдемар Анатольевич. – Бабоньки, спокойно, не бледнеть, в обморок не падать и без криков. Ведем себя по-тихому, на всякий случай. Чумных и чокнутых мертвецов будить не будем. Мне прабабушка рассказывала, здесь где-то калитка есть. Вот там…

Пожарники отреагировали первыми, спешно протопали с тяжелым чаном, завернув за арку. Опасно размахивая крестом, туда же скрылся начальник почты. Видимо я замешкалась, пропуская других вперед. Мое внимание привлек переливающийся голубоватый свет. Там, за вертикально стоящей, очень старой, покосившейся черной каменной плитой. Что подвигло меня посмотреть туда одним глазком? Несомненно, дурость человеческая! Сердце сжалось. Душа оцепенела… Рядом басил голос отца Николая:

– Вернитесь, дети мои, не оставляйте меня одного! Выполним свой долг. Вернитесь, я кому сказал, а то плохо будет!

А там что-то копошилось. Маленького роста. Сгорбленное. В черном длинном платье, черной длинной шерстяной кофте и черном платке на голове. Старушенция выкапывала, разгребая крючковатыми руками землю сбоку надгробья. Узелок… Засунув туда лицо, бестия удовлетворенно хихикнула и переложила находку в карман. И тут она заметила меня! Ее длинный нос напряженно втягивал воздух. Глаза горели желтым ржавым огнем. Хищный полубеззубый рот оскалился в противной гримаске отвращения и злости. Ей помешали! Я узнала, я узнала ее! Эта ведьма уже появлялась, тогда в доме, проникнув за чемоданчиком Маринки, и потом… Перед глазами промелькнуло что-то черное. Не знаю, как это произошло. Прыгнуло с другой стороны, перелетев через могильное надгробие, вцепилось острыми когтями в горло. Смотря прямо в глаза, придвигая ко мне свое гадкое уродливое лицо, старуха тихо забормотала:

– Сама пришла, да? Добралась я до тебя! Ох-ох-ох, добралась! – Гадкий смешок, казалось, стекал с могильной плиты, у которой она меня душила. В глазах темнело, но позвать на помощь я не могла. И вдруг целый поток воды обрушился откуда-то сверху. Острые пальцы расцепились. Горбатая ведьма куда-то делась. Рядом с собой я увидела черный плащ, под ним что-то было. Он странно комкался, собираясь в кучку. Тяжелая мокрая ткань обрастала шерстью в самом прямом смысле этого слова. И вот на чем-то розовом уже корчится большая черная кошка. Бешеный взгляд желтых злющих глаз, угрожающее шипение. Она готовится напасть! Как с трамплина пружинится с… Маринки! Она лежит без сознания, кажется. Вот и Катя подошла и… Начальник почты со всей дури с выдохом гиппопотама от напряжения, вонзил в землю деревянный крест. Он оказался между мной и Катей. Прыгнувшая на нас кошка была отброшена крестом на надгробие. Сухой шмяк. Лежит бездыханная. А каменная плита от удара зазвенела, как колокол, и раскололась пополам. Один кусок стал заваливаться на меня, другой на Катю.

Одновременно! Одновременно нам пришлось придержать половины, чтобы не попасть под их тяжесть. И вдруг словно пропасть открылась между каменными гробовыми осколками. В темноте иссиня засияло нечто со вспышками перламутра, вроде ведьминой проруби. С моей руки, той, что Катя назвала ключом, начало сползать зеленоватое свечение. Оно вилкой нанизало неподвижное кошачье тело. Сила непонятная и необъяснимая подняла всклокоченную кошку в воздух и затянула в черный перламутровый клин. Страшный получеловеческий крик, полузвериный вой лавиной прокатился по кладбищу. Ведьминская бестия, ожив, пыталась вырваться, но тщетно – могила ее засосала. Как только это произошло, две половины надгробия схлопнулись. Деревянный крест из осины оказался замурованным внутри. Дерево выступало из камня так, будто изначально было вставлено в него.

– Чудо Господне! – пробасил батюшка и начал отчитывать молитву.

Рядом стояли удовлетворенные пожарники – это они вылили на меня святую воду из серебряного чана.

– Надо было предупредить девочек! – в сердцах воскликнула Мария.

– Тогда ничего бы не получилось… – хором ответили певчие. – Ведьма спрятала свою могилу от глаз людских!

Вольдемар Анатольевич поднял с земли Марину. Она была жива, вменяема, но абсолютно не понимала, как здесь очутилась. Рядом с ней из тряпичного узелка вывалились деньги, драгоценности и непонятные ведьминские ритуальные штуки.

Нотариус посветил на надгробие, чтобы получше его рассмотреть. На камне застыло отпрянувшее от креста уродливое старушечье лицо. Внизу дерево перечеркнуло имя, но фамилию можно было разобрать – Кривошеева и дату. Старушка умерла пятьдесят лет назад.

– Мария, помнишь, Матрена рассказывала историю о Верфавии «Кривошеевой»? – спросил нотариус.

– Ой, не надо сейчас об этом, – испуганно замахала руками она.

– Ну почему же, теперь нечего бояться! – возразила одна из певчих. – Кривошеихи жили в этой местности испокон веков. Ворожбой и гаданием занимались, лекарством. Им особый почет был, до того, как появились речные веды. Теперь и к ним народ за предвиденьем хаживал. Можно сказать, конкурировать стали Кривошеихи с речными духами. А вот, когда люди речных вед по-настоящему увидели да грабить начали, особенно меченые к Кривошеевым зачастили. За помощью. Верфавия – самая способная тогда в семье была. Чтобы больше силы обрести, да с речными ведами тягаться, обратилась она в чернокнижье. В настоящее запрещенное ведьмарство. С этого все и пошло у них. Стремная семейка стала. Вот только мужики у них не задерживались, мерли. А девки Кривошеевы – красавицы все, как на подбор. Тянуло к ним все новых и новых страдальцев. У матери Верфавии было еще три родных сестры. Так их семьи снялись враз с обжитых мест и делись куда-то. Верфавия настоящей злодейкой стала, не по душе им. Да и боялись они ее. Люди говорили, была та писаной красавицей, а душа черная. Глазищи большие лунные, желтые, так в себя и втягивала. На мужика посмотрит страстно, и он ее становится. Она из них жизненную силу высасывала, так люди говорят. Во грехе жила! Детей у неё много родилось. Ведовство по женской линии передавалось, а достойной ученицы все не было. Либо гордыня не позволяла признать ей способную родственницу. Годы шли, не дождалась, умерла. Да только из семьи не ушла. Душа Верфавии вселялась в понравившуюся живую родственницу и использовала её. Хочешь, не хочешь, а передавалось это проклятие по наследству вместе с опытом и силой ведьмарской. Так ведь и Божье терпение когда-нибудь кончается. Прервал он нечистые происки – все меньше девочек рождалось в семье, а мальчики умирали во младенчестве. И вот настал день, когда единственная объявленная наследница – внучка уехала от дряхлеющей бабушки, не захотела принимать ведовство. Бабка с душой Верфавии рвала и метала. Да только сгинула непокорная девчонка невесть куда, тайно сбежала. Ведьма знала, что речные веды помогли той скрыться. Ворожбы черные и то в поисках не помогли. Матушка Анастасия открылась батюшке, что беглянка Анита осела в Туле. Замуж вышла, дочку родила – будущую маму Маринки Броховцевой. Так что неспроста в Маринку, последнюю живую наследницу своего рода, вселился дух ведьмы… Как-то, но нашел ее призрак Верфавии. Счастье, что вам удалось загнать злую душу в преисподнюю! Многие здесь спокойно вздохнут. Призрак зловредной Верфавии нет-нет, а колобродил иногда по ночам. Домой она ходила, проверить, не вернулась ли внучка. Домик ее старый освящать не получалось – он вроде сам как живой был. Если во дворах дети пропадали, родители первым делом искали их в ведьминском логове. Девочек дом сказками заманивал, мальчиков на порог не пускал, пугал. Подходит, скажем, девочка к калитке – она сама и распахнется. И будто из шорохов и ветра голос вкрадчивый в дом предлагает зайти. А там и стул к ней подвигается. Сиди и слушай. И текут сказки о ворожеях, о зверях разных, о силе трав и цветов. Дом ей остаться предлагает. Многих родители со скандалом оттуда вытаскивали. Да грабить его мало кто осмеливался. Ведьминский дом умел за себя постоять. Предметами кидался, мог и до смерти напугать. Были случаи. Его снести пытались несколько раз, но с рабочими или техникой происходили несчастные случаи. Каждый раз! Так его и оставили. Люди говорили, те, что у вед речных спрашивали – нужно кого-нибудь поселить в него. Если дом примет, значит все успокоится. Ну раз речные веды так советовали, дом выставили с доплатой тому, кто его возьмет! Верилось с трудом, но хозяйка нашлась! Местная, Антипова Раиса Юрьевна, с матерью и маленькой дочкой. Дом их принял и ведь успокоился. Стало понятно, почему Антипова такое место выбрала, когда узнали, что она у другой матери ребенка украла. Спряталась от чужих глаз. Местные туда не хаживали, боялись. Прямо, как чулок вязаный, все петли сошлись!

За бабьим разговором мы не заметили, куда и когда делись начальник почты и пожарные.

Говорливая, общительная певчая – Елена свернула к своим воротам. Кстати, она мне понравилась, славная, милая женщина. Другую перехватил муж на мотоцикле. Через хлопки и тарахтенье подъехавшей таратайки прорывались стенания доведенного до крайности мужчины:

– Саша, ну где тебя носит?! Мало того, что я перенервничал, где ты, эта дрянь… Во, полюбуйся! – Он показал на лоб. – Шишка! Здоровенная и саднит! Молоко не дала. Копытом лягнула. Ведро всмяток! Забодать пыталась! Еле из сарая ноги унес! Садись, скорей, а то она щас огород разносит…

– Бодливая бестия, с характером! Черная, как смоль. Только одно белое пятнышко с пятачок на боку. Но молоко – сливки, вкуснее не пил, – просмаковал батюшка Николай. Он тоже попрощался с нами. Его у крыльца с нетерпением ждала жена. Лицо обеспокоенное, серьезное.

– Ну, все гладко, ладно? – обнимая, спросила она.

– Думаю, да, – подумав, нерешительно ответил тот.

А мы с Катей спокойно возвращались в компании четы Иркнайдигусь. Благо что они наши соседи. Вот мы и пришли…

– Хорошо то, что хорошо кончается, – сказал Вольдемар Анатольевич и замер на месте.

Мы проследили за его взглядом. Вот каменный крест у воробьевского особняка. Нахально скособочившись, на кресте, сидит большая птица. Фонарь у ворот высвечивает взлохмаченные, словно лакированные черные перья. Убедившись, что мы на неё смотрим, она несколько раз присела, расправляя крылья:

– К-к-к-ре-рест, – раздался ее картавый крик.

Ворон. Старый, судя по тому, что на голове у него было несколько белых перьев.

– Два-двад-цать пер-пер-вый день, – почти по-человечьи докаркал он.

– Что за цирк? – взмолилась Катя.

– К сожалению, это уже не цирк, – угрюмо сказал Вольдемар Анатольевич и, как боксер в стойке, стал осматриваться по сторонам…

До нас долетело неясное бормотание, словно пьяного. Там, внизу, на спуске к реке:

– Солнышко мое, я к тебе! Все равно без тебя жизни нет…

– Никак Ятя опять топиться пошел! – в сердцах воскликнула Мария. – Его уже несколько раз у Седмицы вытаскивали. Ему бы Бога поблагодарить за терпение и одуматься, так нет. Опять решился.

Быстро спустившись вниз, мы увидели его уже у самого берега. Действительно, читая стихи Пушкина, «Я помню чудное мгновенье…», бедолага зашел по колено в воду.

– Это он о вечерах с покойной женой. Федор с рынка, ну, из бакалеи, сам видел, как Наталья первый раз в дом свой ввалила. Выволочку муженьку хотела устроить, а в доме, глянь, ее иконостас. Фотки их совместные увеличенные все стены украшают. Соседка потом говорила (она из любопытства дежурила под оконным карнизом), что каждую ночь Ятя для своей ненаглядной Натальи ужин со свечами закатывал. Это ничего, что она только на стуле притихшая сидела. Муженек был счастлив даже ее мертвому присутствию, – торопливо поведала Мария, пока мы пытались отвадить несчастного от самоутопления.

Уговоры не помогали. Изрядно выпивший мужчина дрался, по-женски отпихиваясь руками и царапаясь:

– Пустите, пустите меня к ней! Она только по ночам свободная! – истерично орал он, тыкая куда-то рукой.

– Даша, смотри! – Катя показывала в ту же сторону. И мы увидели, что на поверхности речной глади, совсем недалеко от берега зияет пропасть ведьминой проруби. Ошибиться было невозможно. Тот, кто хоть раз ее видел, уже ни с чем не перепутает. За потусторонней дверью кто-то пытался прогнуть ее резиново-тугую пленку. Чтобы вырваться!

– Не лезьте! – прикрикнул на нас Вольдемар Анатольевич.

Отличный пловец, он в два маха оказался на краю потревоженной ведьминой бездны. По локоть храбро залез туда рукой. Видно было, что тащит чего-то. Сорвалось! В свете полной луны в его ладони оказалась заколка с большими вишнями.

– Натальюшка, солнышко! – дико заорал Ятя и, как дельфин в прыжке ринулся туда же.

Никто не успел бы его остановить. Бедолага попал в перламутрово искрящую трясину и начал медленно тонуть со счастливой улыбкой на умиротворенном лице. Меня затрясло. Катя невольно взяла мою руку, чтобы успокоить и… вскрикнула. Желто-зеленое свечение обручем сковало наши руки.

– Опустите их в воду, – неестественным голосом медиума произнес нотариус.

Он не решился заплыть в саму ведьмину прорубь. Знал по сыну, чем это может кончится. Странным немигающим взглядом Вольдемар Анатольевич смотрел на светящиеся лучики, паутиной сползающие с наших рук в реку. Там они переплетались в отливающую перламутром цепь.

– А может, не надо…? – Мария шлепала по воде к нам.

Эти шлепающие булькающие звуки, как язык речных вед, повторяли:

– Будите смерть щас.

Если щас ваш час.

За жизнь боритесь сейчас.

В веды час.

И, не зная, на счастье или на беду, мы с Катей опустили скрепленные силой речных ведьм руки в воду. То, что виделось там, как цепь, светящейся змеей, стрелой долетело до квадрата ведьминой проруби. Зацепило и потащило его к нам, как лодку плавно и достаточно быстро. По мере приближения ведьминого чуда мы с Катей все больше жалели, что решились на это. Пробивая уши свистящим бормотанием и завываниями, к берегу причалило канализационное зловоние. Чугунно-тяжело черный квадрат ведьминой проруби врезался в песок. В нем копошились обрезанные торсы мужчины и призрака, оплывающего слизью. Они… они страстно обнимались и… целовались. Как не оторопеть от такого зрелища!

– Надо же, что любовь с людьми делает! – тихо ахнула я.

Тем более, что на наших глазах умершая полупрозрачная женщина обретала живое человеческое тело. Из ведьминой проруби вылетали неясные тени, закрывающие ее фигуру, словно куски одежды. Буквально через пять минут она уже поднялась и вышла к нам, как русалка из песка. Счастливый и смущенный муж закрыл ее наготу, сняв с себя рубашку. Так они и пошли вверх от реки по тропинке вместе, обнимаясь и целуясь. Не обращая на нас, ошалевших, никакого внимания!

– Цирк? Цирк! – вздохнул Вольдемар Анатольевич. – А мне показалось, что «ключ» слетел, когда ты заперла Кривошеиху в могиле.

Я пожала плечами. Может быть, «ключ» и слетел, да только таинственная сила, скрепившая меня с Катей, видимо, осталась. Как она будет проявляться дальше? Ни я, ни она не знали. На обратном пути у витиеватых воробьевских ворот Мария в раздумье вспомнила:

– Тогда, семь лет назад, Емельяновна на повышение мужа гадать ходила. Попросить вед речных, чтоб ему старшего библиотекаря дали. Его ушлая заведующая эту ставку себе к зарплате распределила. А было их всего двое в библиотеке клуба. Я думала, Наталья из-за денег старалась, а ведь за мужа ее обида гнобила. Теперь это понятно. А заведующая эта потом в город уехала. Его директором поставили и над библиотекой, и над клубом. Ему же только жена и нужна была – любил! Он словно умер, когда она пропала. Вот до чего глупость бабья доводит!

Мария посмотрела на мужа, тот звонил по телефону Крынкину в полицейский участок и Шкафчикову – главврачу, чтобы освидетельствовали новоприбывшую из царства мертвых. Только ушли Мария и Вольдемар Анатольевич, проводив нас до нашего крыльца, как ворон, опять напугав, дал о себе знать. Он летел к дому. Вопреки всем техническим правилам автоматом зажигались фонари, освещая его. Не шел, а летел! Сев на верхушку башенки, возмутитель спокойствия громко закаркал свое:

– К-к-ре-рест! Два-двад-цать пер-пер-вый день!!

И ведь накаркала гадкая птица! Но более немыслимо, совершенно непостижимо то, что он напророчил буквально на следующее утро. Нагло устроившись на подоконнике спальни (не той, прежней, – мы с Семеном заняли бывшую гостевую). Хорошо, что муж этого не слышал, внизу с Вячеславом разговаривал. Мы с Катей секретничали по поводу ее беременности, а этот пучок перьев нагло перебил и заявил:

– При-ри-ривет! Ка-ар. Бе-ре-ре-ре-мен-на Да-ша-ша, – он что-то хотел еще продолжить, но поперхнулся. Посидел, раскачиваясь на одном месте, и выдал опять. – Не Ан-же-л-ла Кар-ри-ри-ну дочь р-ро-ро-дит. Да-ша-ша. Сюр-р-приз!

Выдав тронную речь и похлопав крыльями, ворон улетел на старый дуб. Он там, седая морда, с молодой воронихой гнездо вил. И нажа жизнь на удивление протекала спокойно и гладко в счастливых семейных заботах. Все шло своим чередом. Тень Седмицы отступила.

Кстати о пророчествах. Анастасия оказалась права – спустя положенное время у Катеньки родился сынок. Богатырь! Серьезный такой и на лицо вылитый Вячеслав – взгляд такой же прямой, открытый, чуть строгий. А вот со мной ворон слегка ошибся – у меня две девочки родились. Мама говорила, у неё в роду по женской линии были двойняшки. Можно ли моих так назвать, не знаю – родились с интервалом в месяц. Случай редкий, гинеколог сказала, но не единственный в ее практике. Одну девочку, подумав, Кариной назвали. Удивительно, она уж больно на Коваля – Воронова похожа. Другая, Ирина – на Семена. С Анжелой, про которую ворон говорил, – вообще сказочно-загадочно получилось. Катя тогда сразу у Вячеслава спросила, мол, что с бедолагой стало. А он: «Ничего, отделалась испугом и трагическим опытом. Хорошо, что негодяй не успел над ней надругаться. В девицах осталась». Это как?! Бабы болтали, до похищения Анжела успела пожить в гражданском браке с тремя мужчинами. Свою половинку искала. А еще, слухи дошли, она возмутилась, когда гинеколог ее с девственностью поздравил. Посоветовала ему на стоматолога переучиться и в другое место женщинам свои инструменты вставлять. Тогда этот доктор – заведующий гинекологическим отделением Анжелину истерику на нервный стресс списал. Но я-то знала, что бесспорно виновата! Моя душа в ее теле любовью с бывшим мужем занималась. Но забеременела не она, а я! И ведовство речное ее опять девственницей сделало! Катя уговорила тест на отцовство сделать. Для себя проверить, так сказать, по-тихому, в тайне. Выяснили с точностью 99 %, Карина – дочь Олега, Ирина – Семена. Вначале хотела утаить от супруга правду, но потом призналась. Рассказала все как есть. А он: «Я счастливый отец троих детей, Олег, как кошмар, уже испарился из твоей жизни. Дашенька, люблю тебя и детей всей душой, всем сердцем!»

«И я тебя, муж мой родной!!» – ответила искренне, с благодарностью и мой голос не дрогнул. Вот какой у меня муженька, такой заботливый и ласковый! Чтобы все время со мной и детьми дома быть, помогать, устроился писать компьютерные программы на удаленном доступе. У него это здорово получается. Я, получив деньги тети Натальи ни в чем не нуждаюсь, но Семушка сказал: «Настоящий мужчина должен полностью обеспечивать свою семью». И обеспечивает, очень хорошо зарабатывает. Талант у него открылся! «Из-за речных вед мне теперь понятен процесс программирования и передачи информации, работа сетей. Пока находился у них, прочувствовал это все на себе. Те же принципы заложены в их «жизненных потоках» и взаимодействии членов семьи этого инопланетного вида.» – прямо так и сказал.

26. Страшное явление ведьмы – все дело в кукле!

Жизнь шла «по-нашему, помаленьку», как говорит муженька. Семейные заботы, дети подрастают – счастье мое! И никаких тревожных происшествий, только радостные! Приближался знаменательный день, праздник, на который мы с Катей и мужьями были приглашены. В первую июньскую субботу в городе предстояло открытие ресторана у Мишель. Ей удалось полностью отреставрировать особняк купца Ломового. Здание историческое, удивительной архитектуры. Сказочный мини-замок: деревянные резные кружева на окнах, будто висящие в воздухе балкончики. Башенки, флюгера и мини-статуи на крышах. Входную дверь теперь открывал большой танцующий деревянный медведь. Сложное механическое устройство воссоздано полностью, с современной автоматикой и камерами, конечно. Сам ресторан занял танцевальную залу и столовую для приемов бывшего хозяина Ломового. Эти стены опять запестрели живописью – сценами из легенды о речных ведах и Седмице. И пол сделали, как встарь. На дубовые доски был насыпан белый речной песок, взятый у самой скалы. Сверху его залили тонким слоем прозрачного стекла. Да и сам ресторан Мишель назвала «Седмица». Не всем понравилось название. Но оно интриговало, порождая у местных нескрываемое любопытство. Столики заказывались заранее. Внутри самого ресторана – зона для VIP-персон. На круговой веранде, примыкающей к дому, на улице в саду под зонтиками-ромашками все места были уже тоже распределены. Мишель дали слово на местном радио и ТВ. Она выступила с рекламой и таинственно заверила всех, кто не сможет получить сидячие места: «Скучно не будет никому. Приходите на вечернее шоу. После заката развернется театрализованное представление под старину, с преданьями. Всем, кто будет костюмирован, – бесплатное угощение! Наряды можно пошить в моем ателье».

Кстати, нам с Катей Мишель пообещала посетить наше родовое гнездо. Она хотела сделать нам подобающие действу особенные платья. А еще попросила непременно показать ей куклу – госпожу Лану с игрушечным янтарным украшением – песочными часами. Надо сказать, что мы стали дружны с Мишель. Она большая молодчина и работяга! Ее ателье-магазин теперь известен на всю область. Из Москвы приезжают крутые бизнес-леди шить у «француженки» эксклюзивные наряды. Само ателье-кафе и показы мод стали неотъемлемой городской изюминкой. Экскурсионные автобусы обязательно останавливаются у ее сказочно красивого особнячка. Рядом мэр даже старую панельную пятиэтажку снес, чтобы построить парковку для машин. Незаменимым помощником и шеф-поваром в ресторане стал, «эт-само», конечно наш Матвей. Он очень изменился! Совсем не пьет, солидно выглядит, одет с иголочки. У него, бывшего босяка, теперь фетиш – дорогая и удобная обувь. И «эт-само» теперь от него редко услышишь. Только когда нервничает. Он удивил всех тем, что умеет прекрасно готовить. Вкусно, быстро. У него свои рецепты, свой стиль, свои приправы. Местные травы и некоторые речные водоросли – настоящий эксклюзив! Матвей Михайлович, его теперь так величают, оказывается, потомственный повар. Дед и отец Матвея на флоте служили коками. А прадед его, Варфоломей Морошкин, служил поваром у самого купца Ломового. Так что все вернулось на круги своя, ведь старинные морошкинские рецепты передавались из поколения в поколение. Мы теперь нашего Матвея Михайловича нечасто видим. Оно и понятно, у него дел невпроворот, особенно перед открытием ресторана своей дочери.

А тут чуть свет неожиданно сам пришел и несказанно нас огорошил:

– Даша, Катя, только чего не подумайте. Я к вам со всей душой! Но не ходите на прием в ресторан. Лучше дома отсидеться. У вас детки малые. Да мужей не пускайте! К Седмице тоже ни ногой! Эт-само, поверьте на слово. Я Миш… Ланочку просил, упрашивал, хоть не на двадцать первый ведовской день назначай. А она на своем настояла. В Молчунью! Вот-те! У Седмицы опять ведьмина прорубь появилась. Сам видел! На воде больше суток плавает, не тает. Главное! Эт-само, Мишель моя и, не могу сказать кто, что-то готовят. Что-то стремное вокруг происходит. Доча же таится от меня, эт-само. Говорит, потом все узнаешь. Аж сердце болит, неспокойно оно… Вот и толково предупредить не могу. Начеку будьте, эт-само!

Сказал. Печально посмотрел виноватым взглядом. Без всякого «до-свидания» сорвался.

Неуклюже ретировался, будто страх гнал его прочь. А дальше – больше…

Позвонила Раиса Юрьевна. Спросила Вячеслава. Он как раз на обед домой пришел. Антипова настаивала на «тет-а-тет», не по громкой связи. Мы, присутствующие на кухне, напрягли слух. Вначале Славик неохотно отвечал. Недоуменно. Голодный, поглядывал на накрытый к обеду стол и, видимо, с трудом понимал, что басит, срывая голос, Антипова. Потом пожал плечами, серьезно посмотрел на меня с Катей и, перед тем как дать отбой, коротко сказал в трубку:

– Выезжаем. Ждите и больше ничего не предпринимайте.

У Вячеслава был очень странный вид. Таким мы его еще не видели. Раздумывая, он теребил кусок хлеба на столе. Никто из нас не решился отвлечь его от тяжелых мыслей.

– Нет, вы мне скажите, это когда-нибудь кончится?! – надломленным голосом спросил он.

– Что случилось? – подсев к нему, спросила Катя.

Вячеслав медлил, не отвечая. Было видно, он что-то не решается нам открыть.

– Ну же! Вместе мы сила! – Катина рука легла на плечо мужа.

– Помнишь, старуху ту страшную, что проникла в дом за чемоданчиком Маринки? Мы-то думали в неё Маричёртик превращается. А Антипова сейчас уверяет, что они с Петром обнаружили ее в колодце у своего старого домишки. Петр его хотел почистить, чтоб опять вода пошла, огород поливать. Он перед Юрьевной все выслуживается, за все дела по хозяйству хватается. Полез, опустился на дно – а там сухо. Видать старый колодец даже раньше никогда водой не заполнялся. И в нем она! То ли живая, то ли труп-мумия. Это все, что я понял… Опять чертовня какая-то. А ведь их дом бывшая ведьминская вотчина Кривошеевых.

У Кати загорелись глаза:

– Поехали, посмотрим. Ты как, Даш?

– Женщины-бабы, вы остаетесь дома!! – резко отрезал Крынкин.

– Но…, – сестренка не успела возразить.

Славка рассердился и накричал:

– Ваше дело за детьми смотреть и по дому. Семен, проследи, чтоб они из дома ни ногой. Да за Анастасией пошлите, попросите ее к нам.

Он вышел, не оглядываясь на обиженную жену, разговаривая с кем-то по телефону.

– Не горюй, Катенька, – посочувствовала матушка. Ей дочь Василия уже все рассказала и к нам ее привела. – Муж о тебе беспокоится, вот и накричал. Они, мужики-то, завсегда так, когда не знают, что делать, или когда сами оплошают, а вину принять не могут. Доверься Славику. Чует он опасное, нехорошее! Вам велено не выходить – и не надо. Людей подымем, все первыми узнаем. А теперь слушайте, что мне Авдотья Пяточкина рассказала. Ей же – ее бабка. В общем сказка – не сказка… Только говорят, мать Верфавии заживо похоронили.

Опустили в их родовой колодец, по ее же настоянию. И вроде не больная, а такую гадкую смерть приняла. Ведьминский обряд совершали Верфавия и сестры материны. Говорят, самообреченную в смертные пелены облачили, чтоб тело сохранить. Чтоб было оно ни живо, ни мертво. Спит в нем душа ведьминская. А как проснется, ей нужно вздохнуть – тогда мертвое тело оживет. Что такое смертные пелены и что-как, люди толком не знают. Кто знал, явно не с миром упокоился. Кривошеихи умели свои тайны нечестивые хранить. Вот кто Петра в колодце напугал! Я так думаю. И согласна со Славиком, вам там неча делать!

Мы похлопали глазами на матушку и позвонили Антиповой. Она оказалась занята, помогала полицейским и экспертам в колодец «загружаться». Но трубку перехватил тот, кто нам и был нужен, – Петр, первоочевидец событий. Он начал охотно делиться с нами своей историей. Мы слушали по громкой связи, не перебивая, затаив дыхание.

– Раечка меня потихоньку спускала. Боязно же в болоте колодезном стопнуть. Жутко было, но я крепился, ведь сам вызвался. Поворотить нельзя было. Что ж я, не мужик?! Негоже лапушке моей ведрами воду от реки таскать. Так воте, вишу, фонарями обвешанный, что ёлка новогодняя… Моя умница обо мне позаботилась. Чтоб опять не сгинул, накрепко их ко мне ремнями навязала. Хорошо, что вздохнуть перед тем успел… Так воте, гляжу – дивлюсь. Стены вокруг неосклизлые, гладкие да сухие. Кладка старая. Из валунов речных. Каждый, что с мою голову. Ровненькие, одинаковые. Хорошо сработано. Только дюже старые – где потрескались, где корешки из них торчат. Чудно, что винтом, воронкой они до низу выложены. Глянь, а в которых медные круглые бляхи утоплены, вроде рисунок выписывают. Свет фонарный скользит, катится по ним до самого узкого донышка. Я тогда подумал, а ну-ка, как продать эти кругляши медные – хорошо заработать можно. Видать, они старинные. Так воте, ни грязи, ни воды забродившей. Сухо до низа самого. А внизу, там, чур меня, сидит кто-то в нише! Чуть вглубь, вбок утопленной. У меня волосья кепку от страха приподняли, вот лопату я и выронил. И ведро большое, что Раечка беречь велела. Оно, как металлякнет. Гулко! Тарарам от стен отрекошетил, снарядом разорвался. Горлица моя сверху кричит: «Да чо там, ит-дрить?!» А звуки ее голоса ангельского по колодезной кладке падают, громом нарастают. Видать, одновременно посерединке встретились с низу гул и сверху. Голова, что в колокол церковный попала. И бьет, бьет по ушам. И воте же, что от удара сделалось, веревка резинкой меня вверх дернула. И того, кто внизу таился тоже всколыхнуло! Вспорхнуло оно молью. Рядом зависло. Парим, что птицы в потоке, на одном месте. Гляжу – баба. Старуха, то есть. Вся в черном. Лицо сморщенное, мертвое вроде. Волосья от полета дыбом. Платок встал кокошником. В оскаленном рту зубов не хватает. Вонь оттудова, что из ямы выгребной, на меня так и пыхает. А глаза-то вроде открыты, вперились! Тут я дернулся и кепку потерял. А голова-то у бабульки вдруг затряслась. Зубы заклацали. Клац-клац-клац! И льнет ко мне, льнет, вражина! То с одного бока. То с другого. У шеи – клац, клац. Подбирается! Не помню, что я кричал. Только кисонька моя вмиг наружу вытащила. Воте она какая! Жена моя, красавица. И умница, не зря фонарями-то обвесила. Все видела и спасла – любит! Испугалась, говорит. Вроде мертвая старушонка, как вобла сухая, а вроде хватать меня ручонками пыталась. Хорошо, что с перепугу я почти без сознания был. Или показалось ей, переволновалась за мужа свово, – голос Петра дрогнул и запнулся.

Он явно пытался подавить слезы счастья. И вдруг рядом громкие голоса. Но не разобрать. А Петр: «Да не можа быть!» – и короткие гудки. Отбой!

Катя позвонила Вячеславу, а он коротко:

– Старуху не нашли, ни живую, ни мертвую. Но странности есть. Следы. Служебную собаку привезут, может, что и прояснится. Позвоню позже, – и опять отбой.

Мы ждали, не перезвонил. Беспокоить не хотели. Значит, занят. Наше напряженное состояние смягчила Мишель. Она выкроила пару часиков. Пришла сама, без звонка, сшить нам платья на открытие своего ресторана. Мы обсуждали с ней последние новости. Странно, они ее не сильно удивили. Она лишь пару раз многозначительно переглянулась с матушкой. А потом была слишком сосредоточена: снимала с нас мерки, кроила, шила. Как было не залюбоваться ее работой! Выкройки сразу по материалу. Ее руки порхали, как бабочки. Одухотворенный взгляд художника. Феерическая, просто феерическая женщина! Казалось, вокруг неё даже воздух наэлектризован. Необыкновенный, светлый человек! Платья получились шикарными, из легкого голубого шелка, стилизованы под старину. С богатой вышивкой в желто-зеленых тонах, машинной, конечно. Спереди на груди, по капюшону, подолу и длинным широким рукавам сложный орнамент. На мой взгляд, рукава были слишком длинными, полностью скрывали руки. Да и подол придется придерживать, чтоб по земле не волочился. Мы с Катей крутились перед зеркалом. Радовались, примеряя наряды. Смеялись, что теперь на речных жриц похожи…

– Вот то-то и оно! – вдруг недовольно пробурчала матушка Анастасия.

До окончательного создания платьев она была оживлена и помогала Мишель. Но постепенно становилась неразговорчивой и все серьезней наблюдала, как машинная вышивка ложится на ткань:

– Что ж, и ты меня под сюрприз подводишь, как я тебя с гостинцем? – ища глаза Мишель, спросила матушка.

А та нарочно опустила голову:

– Что вы, Анастасия. Никаких шаблонов. Элементы вышивки – собирательный художественный образ по мотивам местных легенд. А пойдемте, вы покажете мне госпожу Лану. Вы говорили, что она очень похожа на меня. Как и имя мое первое – Лана. Очень любопытно! Пойдемте скорее! Скорее!! – и она первой сорвалась со стула. Вспорхнула. Нам пришлось следовать за ней, не переодеваясь, в новых нарядах.

Я была удивлена, перехватив взгляд матушки. Зелено-желтое свечение, как две лучины затеплились в ее глазах. В печальных встревоженных глазах. Она и к нам уже явилась на взводе. А когда пришла Мишель, с полчаса секретничала с ней, уединившись на кухне.

Стеклянный футляр с куклой хранился в гостиной на первом этаже. Мы спустились туда. В первый момент меня насторожил непонятно откуда взявшийся запах жженой шерсти. Запах горелого, очень неприятный. А потом мы увидели ее… Сгорбленную худющую фигурку в черном. Ведьма! Страсть до икоты! Хваленая автоматическая навороченная сигнализация дома на неё не сработала. Ух, живая нежить! Петр описал ее точь-в-точь. Ведьма шарила у нас по-хозяйски, заодно проверяя, что хранится в шкафчиках. И вот сухие ручонки с длинными кривыми ногтями потянули футляр с полки.

– Сгинь! – закричала на неё матушка.

Злобное желтое личико повернулось к Анастасии. Словно кукольное, с желто-ржавыми горящими глазами, пыхающими ненавистью. Кривая ухмылка расщерила рот. Старуха угрожающе зашипела, как змея, через частокол гнилых зубов. От вони из ее пасти у меня перехватило дыхание. Неужели это все-таки Верфавия?! Глазищи такие же. Она вернулась?! Или это ее мать? Где Семен, где дети??! Кажется, уходили гулять в сад. Не столкнулись ли они с этой ведьмой?!

Все закрутилось так быстро, что мы с Катей с трудом понимали, что происходит.

– Называю имя твое, Ефирта! Ефирта – дочь ветра! – серебром зазвенел голос Мишель.

Старуха вздрогнула и замерла, но только на секунду:

– И что ты мне сделаешь, речная тварь? Водой зальешь или песком засыплешь? – ехидно, хрипло закаркала ведьма. И почти сразу, странно зыркнув на Мишель, стала пристально ее рассматривать.

Заминка. Мишель нерешительно сделала шаг назад. Дымок! Он слетел с подоконника, из-за шторы! Отважный меховой клубок прыгнул со стола и всеми четырьмя лапами выбил стеклянную колбу из костлявых рук. Она упала и разбилась рядом со мной. И вот кукла в моих руках. Ведьма завопила так, что все оборвалось внутри. Анастасия встала преградой перед ней:

– Нет! Нежити не жити! – Непонятно откуда взявшееся у неё металлическое блюдо буквально отбросило ведьму в сторону. А ведь та была на расстоянии не меньше метра от матушки.

Бесконтактный удар!

– Тул?! Отдай! – застонала, собирая с пола свои кости, старуха.

– Отдам, да только той, кому хозяйка велела передать! – отрезала матушка и подбросила его в воздух.

Мимо нас словно звезда пронеслась – предмет сам перекочевал к Мишель. И в полете при этом прогудел: «Дан Ярече».

– Ярече? Яреча?! – Ведьма икнула и, дико вытаращив глаза, вперилась в Мишель.

– Скорей, скорей! – очнувшись, пропела та и сама дернула меня и Катю друг к другу.

Как в какой-то детской игре девушка соединила наши руки крест-накрест. Между ними зажала куклу и… удовлетворенно отошла. Мы с сестренкой было дернулись, но матушка Анастасия, отпихиваясь от ведьмы стулом, прокричала:

– Стойте, не двигайтесь, что бы ни случилось! Будет сильно страшно, закройте глаза!

А мы уже и пошевелиться не могли. Мишель пела на странном мелодичном языке. Заклинания? Молитвы? Эти звуки еще сильней притягивали нас друг к другу, магнитом накрепко соединяя руки. От них трепетал и металл бронзового блюда. Мишель-Лана со сноровкой жонглера удерживала его на ладони вытянутой руки. Оно стояло на ребре. Пело вместе с ней, отражая звуки ее голоса. Какая необычайно красивая магия! Бронза начала светиться голубым светом. Вначале спираль в кругу, в центре, а затем несколько значков в круговых дорожках, которыми было украшено все блюдо.

– Не может быть! – крякнула ведьма. – Яреча, дочка! Вот почему ты так похожа на Верфавию. Нет, не может быть! – бормотала старуха. – Ну-ка, покажи, покажи, тогда поверю.

А под ногами ведьмы заскрипел речной песок. Он устилал пол гостиной. И пахло водой и речными водорослями. Так, как они пахнут в теплой воде под солнцем у самого берега. Подолы у нас намокли по пояс. Мне чудились всплески и бормотание волн. Они несколько заглушили скрежетание зубов, пыхтение и злобное посвистывание ведьмы:

– Неумеха! Где настоящая вода? Где потоп?! Не научили? Ведьмы речные, а в душе речной не разбираются!

Просила потоп – получила. Целый каскад воды на иссушенную злобой головку. Сбил с ног, посадил в лужу. Старуха обиженно и беспомощно сжалась. Даже жалко стало. Но затем она резко выгнула спину. Лицо задрано к потолку. Вся вода, пролившаяся на неё, стала ее слезами. Сжатыми от безысходного горя.

Они разорвались и повисли вокруг нас тяжелым непроглядным густым и колючим туманом.

Материализация сильных чувств и эмоций? Трудно найти научное объяснение. Магия? Мы растерялись, а по спинам взаправду пробирался холодный ветер. Ледяные ручонки шарили по нам с Катей.

Примерялись, как лучше растащить нас и отобрать куклу. Кривые когти тыкались в лицо. «Выцарапаю глаза, порву!» – шипела ведьма. Цыкала. Корчила страшные рожи, с угрозой вывихнуть собственную челюсть. Запугивала, как могла. Никак! Хотела плюнуть на меня – не получилось! Видно, во рту уже все давно пересохло. Последняя отчаянная попытка. Нежить взвизгнула, как закипевший чайник. Одной рукой зацепила меня за платье, другой Катю. Шаркая ногами и буксуя от усилий, потянула нас в разные стороны. Но когтистые ручонки соскальзывали по капюшонам, по длинным рукавам, по длинному балахону наших нарядов. Обессиленная нежить плюхнулась на пол. Значит, вышивка Мишель – не просто нитки по ткани. Магические символы– обереги ожили под звуки непонятной молитвы, которую она пела. Они не давали причинить нам вреда. И все чаще зазвучало имя – Ефирта. Ведьма слабела на глазах, все больше иссушалось ее тело. Нет, она, конечно, противостояла. Что-то с выражением бубнила. Но сегодня был явно не ее день. Мишель – Лана или Яреча, как мы услышали, была сильней и уверенней. От старухи зловонно запахло падалью. Она попыталась встать:

– Яречка, ты же дочкой моей была. Отдай куклу, реченька моя. Вы не понимаете! Мне просто нужна кукла, – умоляюще шептала она надрывным свистящим шепотом.

– Да, да, понимаем. Ты Верфавию-злодейку возродить хочешь! Нежити не жити! – за всех ответила матушка.

– Сами вы ведьмы! Видать, у каждого своя правда. Только боль моя вам не ведома. – В каком-то отчаянном порыве Ефирта распахнула шерстяную кофту.

Запарилась?! Квохтанье из груди. Глаза закатились. Судорожно снятая кофта полетела на пол. С хрипами астматика старухе удалось вздохнуть, заглатывая воздух. Прямо на платье у неё была надета черная безрукавка. Латана-заплатана. Сквозь прорехи в ткани показалось огненное свечение. Как в поленьях костра изнутри ведьмы тлел огонь! Как же он ее раскочегарил! Она резко рванула на выход. С такой скоростью, что мы замерли от неожиданности! Даже Мишель осеклась, запнулась. А страшная старушонка, казалось бы уже скрывшаяся прочь, появилась в доме опять. Неожиданно! Вывернула с другой стороны, впорхнула в открытое окно. С налету плюхнулась на нас с Катей и сбила с ног. Я все еще продолжала держать госпожу Лану.

– Отдай! – завопила ведьма, прыгнув на меня.

Она выкручивала куклу, но отобрать ее не могла. Может, показалось, но в злобных глазах промелькнули горькое удивление и досада. А тут Ялы на шее игрушки загорелись зеленым свечением и обожгли сухие бабкины ручонки. Вопль боли и ужаса потряс стены гостиной. Нежить бросила попытки отобрать куклу и застыла, туго соображая, что ей предпринять. Вдруг ведьмина шея повернулась, как у совы, почти на 360 градусов. Изогнулась, скривилась – вот, значит, откуда Кривошеевы. Цепкий взгляд просек, что Дымок подбирается к ее шерстяной вещи.

– Не смей, дрянь! – Старуха, задрав платье, прыгнула к нему.

Котяня успел первым! Ухватил кофту зубами. Пулей метнулся к лестнице, к входной двери. Тул в руках Мишель издал прерывистый протяжный гул. Черная шерстяная вещь цеплялась за ступеньки. Как живая, трепетно тянула рукав к своей хозяйке. Стонала! А ведьма корчилась от боли, будто ее голова пересчитывала эти ступени. Да кот по дороге умудрялся драть когтями бабкину собственность. Распущенные шерстяные нити извивались, как длинные червяки. У ведьмы на лице, на руках появлялись рваные шрамы. Ох и вопила она!

– Припомнил-таки мне когти Мряны! – с досады рычала страхолюдина.

От ее диких криков сердце замирало в груди. В посудной горке захрустели бокалы. Зазвенев, взорвалась старая хрустальная ваза на столе, забрызгав нас тысячами мелких осколков. И теперь они засияли повсюду маленькими льдинками. Ах!! Входная дверь! Она открылась! На пороге Семен с детьми… Мимо него снарядом пролетел кот с развевающимся копошащимся флагом из ведьминой кофты. А потом и сама ведьма торпеданула, угрожающе скрежеща зубами. У мужа отменная реакция: детей на руки – и в сторону!

– Ее чего, чаем не напоили? – испуганно спросил мой Семушка. – И чего я пропустил? – добавил он, отслеживая погром в гостиной. – Кстати, отлично выглядишь, Дашенька, в этом наряде.

– Нас посетила Ефирта, мать ведьмы Верфавии. – В разговор спокойно вступила Мишель. – Значит, легенды не врут. Ей так отчаянно нужна кукла! Почему?

Матушка Анастасия разгневанно напала на неё:

– Ты подвергла моих ласточек опасности!

– У вас короткая память, матушка – это мои песочные часы оживили Дарью. Они принадлежали мне, а вы взяли их, не спросив. Конечно, я очень рада, что с Дарьей все в порядке. Считаю ее своей подругой. Сегодня тоже, если бы не успела вовремя, Даша и Катя снова могли пострадать. То, что ведьма появилась в доме, было уже предопределено. Упавшее звено – вам ли не знать, – парировала Мишель. – Я всегда говорю – правильно подобранная одежда поможет решить любую проблему. Особенно важно это для нас – женщин! – Она весело и задорно улыбнулась, показав на наши платья. Затем серьезно понизила тон: – Даша, Заряна предупредила, мне нельзя касаться куклы без твоего присутствия. Ты буквально должна держать ее в собственных руках. Кукла заговоренная, с черной магией. Ялы, перемещавшиеся в том же жизненном потоке, что и ты, якорем зацепились на игрушке. Возможно не случайно. Мне песочные часы самой не снять. А ты можешь. Помоги… Я должна стать седьмой речной жрицей – главной. Замкнуть круг. Поставить точку во вражде речных вед и ведьм Кривошеевых. И так уже много людей пострадало от этого. Сколько разбитых надежд и судеб! Если я не успею, все будет плохо!

Помочь? Ну разве можно обруч с куклы надеть на шею взрослой женщины? Я вспомнила перемещение в ведьминой проруби. Костер. Жриц. Крик Заряны. Ялы, летящие вслед за мной. Я думала, они предназначались мне, а оказывается, Лане-Мишель…

– Лана, ты хорошо подумала? Ты действительно хочешь взвалить на свои плечи тяжкую и непростую ношу? – Голос Анастасии дрожал.

– Другого выхода нет, матушка-веда. Ведь так? – просто ответила Мишель. – В детстве я уже перемещалась в вашем жизненном потоке. Летят звенья событий, их не остановить. Иначе они раздавят хороших и дорогих мне людей. Даша? – Мишель показала на куклу.

Все произошло само собой. Я сняла Ялы с госпожи Ланы и отдала их Лане настоящей. В ее руках они стали большими, а затем очень красиво засияли на шее.

– Даша, пусть кукла все время будет при тебе, не выпускай ее из рук. Ты теперь ее сторож. Ты почувствовала, – именно у тебя Ефирта не может куклу Лану отнять! Хотела бы я знать, почему она так важна для ведьмы… И непременно приходите с Катей на открытие и праздник. Думаю, все решится именно тогда. Все будет хорошо, бояться нечего, – Мишель показала на горящие зеленым огнем песочные часы. – Теперь нечего!

27. Для паники нет причин!

– Ланочка, я же тебя предупреждал! И вот те на, эт-само!! – В гостиную, пыхтя, влетел Матвей. За ним появился обеспокоенный Вячеслав. Матвей переводил дух и произносил слова с расстановкой. – Я… эт-само, за прорубью… наблюдал. А тут! Смотрю, что-то с холма по тропинке к реке несется. Глянь, эт-само, впереди Дымок с чем-то копошащемся в зубах. Чуть ли не клубком катится. Глаза испуганные вытаращил, но пасть сжата и треплет, треплет тряпку какую-то. А за ним, эт-само, ведьма! Воет, свистит. Взгляд желтым огнем пыхает. Из груди, эт-само, пламя прорывается, по-черному коптит. Кот в прыжке в воду сиганул, а прорубь-то ведьмина к нему подлетела по воде. Будто, эт-само, именно его, кота дожидалась. Сгинул он в ней вместе с тряпкой. Ведьма застыла на ходу. Завыла волком. Руками замахала. Ногами затопала. Завоняла паленой шерстью. Вокруг неё ветер закрутился волчком. Растворилась она в нем, пропала. Только облачко дыма, вонь эту, и оставила. Что ж теперь будет-то?! Опять неспокой!

Вячеслав посмотрел на всех нас обреченным взглядом и молча, тяжело рухнул на стул. Он поймал глазами Семена. Кивнул ему, заценив его боевую готовность. Мой Семушка был обвешан детьми. В рюкзачке спереди – девочки, сзади – Виктор.

Сереженька, сын Кати и Славы – на руках. В бесформенно-широких брюках по карманам разложены подгузники, пеленки, бутылочки со смесью и водой, соски, детские игрушки. Походный вариант на все случаи жизни!

– Раз ситуация непредсказуема, всегда готов! Не зря же я прошел школу выживания у речных вед, – улыбнулся муженька.

Какой же он все-таки замечательный! Пять минут, и он действительно ко всему готов! И сыночка, наш маленький помощник Семену и мне, он просто умница! Развит и смышлен не по годам. За сестренками приглядывает, защищает, помогает им.

– Дамы, ну что же мы стоим? С работы пришел уставший мужчина. Его надо срочно накормить. Папа, помогите мне. Исполните ваш новый рецепт, пожалуйста, – пропела Мишель. Она буквально сгребла Вячеслава за плечи и под руку повела на кухню.

– А вдруг опять ведьма вернется? Может, за отцом Николаем послать? – спросил, помрачнев, Матвей.

– Для паники нет причин. Моя мертвая прабабка уползла зашиваться. И не скоро придет в себя. О-ля-ля, Дымок! Самый отважный из котэ! Тул подсказал ему, что нужно делать. Теперь отсрочка гарантирована! – многозначительно заверила на ходу Лана-Мишель.

Прабабка – что она имела в виду?!

– Василий и Анна будут скучать по Дымку, – Катя печально теребила в руках кошачью игрушку, поднятую с пола.

– О-о-о, недолго! Сестры позаботятся о нем, – Мишель уже скрылась за дверью на кухне.

– На том свете? – вздохнула сестренка. Мы вместе с ней и Семеном, захватившим многофункциональную кроватку-манеж, сели за стол.

– Пусята, глаз с вас не спущу. Злую тетку прогоню, – заверил муженька деточек, рассовывая их в кровать. Он у меня самый верный, заботливый. Самая умелая нянька на свете!

– А матушка Анастасия? – спросила я.

– Уже ушла, – ответила Мишель, ловко орудуя кухонной утварью.

Катя посмотрела на меня, я взглянула на неё и пожала плечами. Мы не заметили, как и куда она скрылась. Обед или, точнее, ужин был подан. Очень вкусно! Но временами я почти не чувствовала, что жую. Настолько интригующим был разговор за столом! Мишель открыла нам тайну. Матушка Анастасия действительно ходила по дворам.

Расспрашивала про старину. «Собирала у старожилов и сплетни, и были», – как она сказала. Привели они ее к Пелагее Ягодкиной, жене лесничего, на хутор в лесу. Пелагея открылась, что ее пра-прабабка Травия была ворожеей и родной сестрой Ефирты. Травия – дочь леса ушла с семьей глубоко в лесную чащу. Запечатала дорожки, ведущие к ее дому, – боялась злодейку Верфавию. Та вроде как сама стала лунным злом и непредсказуемо себя вела.

– Как же Тул попал к Анастасии? Так ты знала, что ведьма сегодня проберется в наш дом? Почему ты сказала, что Ефирта твоя прабабка? Как это может быть, ведь ты из рода речных жриц? – вопросы посыпались на Мишель от каждого сидящего за столом.

– Подождите, – взмолилась Мишель. – Попробую по порядку, только договор – не перебивать… Думаю, вы уже знаете, что через человеческое тело Анастасии проходит жизненный поток создания другого мира. Оно называет себя матушкой ведой – старшая из сестер, уже нас покинувших. Я имею в виду нашу планету.

– Проходит через?.. – Вячеслав поднял голову и удивленно посмотрел на Мишель.

– О-ха-ха-ха, когда я сказала, что в Анастасии есть присутствие матушки веды, никто не удивился. Все уже знали, не правда ли? И вы полагали, что некий червяк паразитирует в ее человеческом теле? О, распространенные невежественные страхи!

Попробую объяснить так, как она о себе сказала, и как я это поняла. Некая энергетическая сущность – практически волна определенной частоты – через определенный период проходит через тело Анастасии и превращается в полуматериальный объект. Чтобы не убить человека, сами понимаете, оно не может в нем долго задерживаться. Теперь Тул… – слегка покраснев от наших заинтересованных взглядов, Мишель сделала эффектную паузу. – Вот он, – она показала на широкий бронзовый браслет, украшавший ее руку.

– Тул! Так он же…

– Да, Даша, был похож на большую металлическую тарелку. Сама не знаю, как это работает, не пытайте. Он вроде и как приемник-антенна, и телевизор, если в него особую по составу воду налить, и как жесткий диск с информацией. Он у меня только сегодня появился – рано утром принесла Анастасия. От Ягодкиной. Бабка – матери передала, от неё к Пелагее наказ сошел: «Тул отдать той, что произнесет имя Ланы». Сказано было, что Лана будет перерожденной Яречей Кривошеевой. Был назван день, сегодня то есть, когда дочь, получается я, должна напомнить Ефирте – матери, что она добрая ворожея.

– Ланочка, да как же это, эт-само! Ты же не ведьма! Выбрось из головы, все это происки нечисти! – не выдержав, в сердцах возмутился Матвей.

– Папа, о, конечно, я не считаю себя ведьмой. Может, чуть-чуть, когда сержусь на недобросовестную работу помощников. Вы, папа, не знаете… Когда мама увезла меня в двенадцать лет, тогда у меня проявилась некоторая аномалия.

Мишель повернула голову практически на 360 градусов. Шея искривилась, сдвинулась. Выглядело это жутковато!

– Ну вот, кажется, я теряю друзей в ваших глазах… – печально вздохнула она. – Но я действительно потомственная речная жрица. В душе точно! Я на стороне светлых сил… – покраснев еще больше, Мишель потянулась к Матвею, – папа?

– Ланочка, эт-само, доченька, ну я завсегда с тобой! – Бедный даже расплакался.

– И между прочим, – уверенней сказала она, – если бы я не была потомком Кривошеевых, Тул бы мне не открылся. Вначале он меня укусил. Вот, – она показала на крохотный прокол на запястье. – Потом больно сдавливал руку минут десять, а вот уже затем развернулся в блюдо. С ним у нас больше преимуществ перед темными силами. Кстати, непонятно, как Анастасия могла его брать. Он другим людям в руки не дается. Это какой-то живой металл, умный, очень много знает. Абсолютно все, что делала семья Травии. Их секреты и то, что было с родственниками до неё. История рода. Но мне пока мало что понятно. Я не знаю языка на котором поет Тул, лишь повторяю за ним. Тогда мне открывается смысл произнесенного.

– А мы слышали, молитву пела ты. Он только повторял! – Как и Катя, мы были удивлены.

– Так только кажется, – обронила Мишель. – Человеческое ухо воспринимает вибрацию Тула с запозданием. В разных средах частота звука от него удивительно разнится. Итак, я узнала, что являюсь перерожденной дочерью Ефирты. Она назвала меня Яреча – дочь реки, не случайно. Я с детства чувствовала душу реки. Вода сама по себе необычная, живая материя. Населенная другими, она вбирает их мысли и чувства. Образуется одна душа, общая. Это уже живая сила, одухотворенное живое создание. Я всегда любила слушать плеск волн. В нем я могла разобрать где стайка рыб проплыла, а где, скажем, кому-то нужна помощь. Папа, помнишь, я помогла тебе, когда ты чуть не утонул?

– Да, Ланочка, эт-само, конечно помню. Я тогда с твоей мамой рассорился. Сам виноват во всем! Все из-за моей пьянки, эт-само. Пошел на берег, на валуне пристроился, заснул и булькнулся в воду. Да в водорослях и брошенной сети запутался. Всю жизнь на реке прожил, тогда же страху натерпелся! Дыхание задержал насколько смог… Если бы ты дядю Сережу Воробьева не привела – все!

– Папа, ты еще кое-что должен знать. Мама не из-за тебя уехала в Америку – она меня отсюда подальше увезла. У неё были Ялы, по наследству передавались в семье, вместе с преданиями. Ей стали сниться вещие сны: виделось, Верфавия хочет завладеть моей душой. Доказательства правильности маминого поступка потом проявились в моих способностях. Когда-то в старину Ефирта Кривошеева отдала одну из близняшек – Яречу в бездетную семью потомственной речной жрицы. Вот откуда у меня способности Кривошеевых. Матери – Ефирте пришлось это сделать, потому что была в Верфавии очень плохая черта – гордыни червоточина. Она хотела во всем быть «самой» – самой сильной ворожеей, самой красивой, самой способной и любимой. Ефирта, когда гадала на Туле, увидела, что Верфавия замыслит погубить Яречу, чтоб остаться единственной дочкой. Не хотела делиться вниманием и любовью материнской. Мне продолжать? Или вы забросаете меня, как ведьму, остатками ужина и прикажите удалиться, забыв ваши номера телефонов? – Мишель обвела нас смущенным взглядом.

– Ужин наивкуснейший, я сам доем, кто не хочет, – пошутил Семушка. – Мы тут к чертям привыкшие, главное, чтобы ты была на нашей стороне.

– В точку, рад знакомству, – улыбнулся Вячеслав, и мы с Катей утвердительно кивнули.

– Дальше, дальше рассказывай, – Катя подлила Мишель вина.

– Так вот, про Тул, – отпив, продолжила она. – Я так понимаю, раньше он был единым. Когда семьи ворожей разделились, то и он тоже. У меня – часть Травии. В ней информация о местных растениях, животных, как помогать им и лечить. Дымку Тул по-кошачьи команду дал стащить ведьмину кофту. Подсказал куда нужно спрятать, чтоб не достала. Кстати, это один из смертных покровов, без него она будет слабеть. При особом обряде Ефирта на себя буквально сто одежек нацепила. Они, как луковые шкурки берегут ее тело и душу. У неё их мало осталось, растратила при перемещениях. Каждое возрождение из смерти практически сжигает одно из смертных покровов. Ефирта пыталась удержать Верфавию, чтобы та не скатилась окончательно на сторону зла, но в своих попытках она сама погрязла во зле. Верфавия была ее ученицей и наследницей. Злодейкой у доброй ворожеи – это огромный позор для семьи! Плохо, конечно, что Тул придется интуитивно исследовать. Мать Пелагеи Ягодкиной (Ягодкина по мужу), да и сама Пелагея от ворожбы отказались. Научить некому, а к Ефирте по понятным причинам не обратишься… Мне известно лишь, что если в Тул налить какой-то особой воды, он начнет изъясняться образами. Только где ее взять?

– Не в колодце ли у старого дома Верфавии? Мы там сегодня целый день пробыли. Ведьму искали. Не знал я, что она сама к нам в гости заявится, – усмехнулся Вячеслав. – Сам колодец сухой. Очень странный какой-то. На дне в нише табуреточка деревянная – дубовая, наверное. Старая, резная, кем-то отшлифованная за годы сидения на ней. Служебная собака от неё сразу след взяла. Там за нишей узкий лаз-проход. Мы Антона камерой снарядили. Первого его туда с собакой запустили. Ему не привыкать, гибкий, даже в форточку пролезет. Ждали-ждали. Напугал он нас. Сотовый часа два не брал. Потом ответил. Он в пещеру попал. Похожа она на карстовую. Столбы солевые высоченные! Мы потом на видео рассмотрели. В середине большой каменный шар, расколот почти пополам. Из камня торчит медная тонкая проволока. Одна из половин съехала, чуть ли не падает, но держится непостижимым образом. Камень гладкий, обработанный, отшлифованный, явно не природного происхождения. В половине, что на земле стоит, – углубление. В нем накапливается или время от времени появляется непонятная жидкость. Антон почему там завяз – он, дурачина, ее попробовал. Как киви зеленая, говорит, такая и пахла очень приятно. А на вкус горькая-прегорькая гадость. Бедолага после этого сразу упал. Отказали и ноги, и руки. Язык набух. Дышал с трудом, чуть не задохнулся. Оттаял, насилу обратно приполз. Ада, наша служебная собака дожидаться его не стала, почти сразу чем-то заинтересовалась и сорвалась в неизвестном направлении. Надо полагать, там еще есть проходы. На съемках видно, пещера освещена приглушенным светом. На стенах какие-то рисунки, вроде на первобытную наскальную живопись похожи. А еще наилюбопытнейший момент запечатлен – с одного из рисунков сползло зеленоватое свечение. На последнем кадре оно стало в зеленую женщину превращаться. По-крайней мере это так выглядело…

– Поехали сейчас же и все посмотрим, – оживилась Мишель.

– На ночь глядя?! Нет уж! Если что, только завтра. И без возражений! – перехватив ее взгляд, полный азарта, поставил точку Вячеслав. – У нас переночуете с Матвеем, а завтра можно хоть с рассветом выехать. Я Антипову предупрежу, чтоб тоже, как хозяйка, дома была. И надо бы Севастьяна – диггера пригласить и отца Риты. Он, кажется, в свое время написал научную работу по рисункам в наших пещерах.

– А им можно доверять? Лучше бы люди не болтали о нас, – волнуясь, спросила Мишель.

– Можно, я за них ручаюсь.

28. Двое. Осталось двое…

Меня конечно не взяли. Оставили куклу сторожить. К моей персоне спозаранку приставили матушку Анастасию. Катя провозилась, складывая техническое оборудование. Собирала камеру папы Сережи – полный комплект для ночной, подводной и съёмки в режиме движения с квадракоптера. Конструкция не очень сложная, но задержали воспоминания… Выйдя из дома, она застала всю кампанию «сталкеров» в сборе в полицейском «газике». Я села к компьютеру. По нашей договоренности, чтобы мне не было обидно, сестренка начала съемку. Онлайн я присутствовала вместе с ними. По дороге Севастьян показывал составленную им карту подземных пещер.

– Они от реки до города тянутся, целые лабиринты. В древности у нас было большое поселение. Люди под землей жили.

– Да, да первоначально ушли в пещеры, опасаясь, что вернется каменный бог. Вот истоки нашей чертовщины! Это произошло в глубокой древности, а не сто с копейками лет, как полагают в местном краеведческом музее. Потом народ остался жить под землей в основном из-за набегов пришлого племени. Те кочевали по большой территории. Занимались скотоводством и охотой, а также не гнушались разбоем. Убивали, жгли и грабили. До поры до времени… Вообще местные легенды можно разделить на глубокие предания, подтвержденные наскальной живописью, и более поздний народный фольклор, отличающийся от первоисточника, – увлеченно пояснял Владимир Ефимович. – Вячеслав, я вам чрезвычайно благодарен. Вы показали мне потрясающий материал, снятый вашим коллегой. Он приоткрывает некоторые тайны и о еще большем заставляет задуматься. Жаль, нечетко. Но уже потрясающе! Я с нетерпением жду встречи с этой пещерой. Более последовательной древней истории в рисунках я еще не видел! Теперь мне понятен расшифрованный текст с глиняных табличек, найденных в подвале разрушенного монастыря.

– Я знаю легенду о колдунье на каменной птице, речных духах и Седмице. Но древние предания?! Не томите, объясните хотя бы в двух словах, – попросила Мишель.

– Да, пожалуйста, только в двух словах… – с плохо скрытой каверзой обронила Катюша.

Владимир Ефимович кашлянул и демонстративно отвернулся от Кати. И, обращаясь к нашей мадам:

– Моя дорогая, конечно расскажу. Очень рад встретить заинтересованного человечка. Итак, – глубокий вдох, – это произошло в древние времена, в конце первобытно– общинного, в год «Великого камнепада». Странная вещь! Я изучал разные источники, но фактически в них говорится, что вначале над нашей рекой зависли каменные облака. Это была свита каменного повелителя. Они вроде бы пришли с миром, но когда с небес раздался его громоподобный голос, земля застонала и задрожала. Целые скалы вылезали из земного покрова. Огромные булыжники катились к реке, они стремились быть поближе к своему повелителю. Хотели поприветствовать его появление. Потом небеса взорвались. Река забурлила от падающих камней, вышла из берегов. Затопила ближайшие леса и поля. Люди метались, ища укрытие. Их дома были разбиты, посевы уничтожены. Оставшиеся в живых спрятались в пещерах. Душа реки разгневалась от беспредела каменного бога. Она метнула в него тяжелые волны. Они разбивались о каменные облака, зависая облаками водяными. От их столкновений стоял страшный грохот. Как стая волков зимой, выл ветер, заставляя леденеть от страха. Буря – битва завязалась между рекой и каменным войском. Летали стрелы молний. Одна из них попала в мать каменного повелителя, восседавшую на каменной птице. Та спешила остановить сына. Было ей предзнаменование, хотела она предостеречь его от непоправимого несчастья. Но ее птица устала, летя из неведомого предалекого мира. Опоздала! Разбившись в реке, душа матери соединилась с душой реки и поведала той, что каменный повелитель – ее родной брат. Он прекратил бой, узнав правду. Много дней и ночей слышались его стоны скорби, от которых тряслись скалы и дрожали своды пещер, где спрятались люди. Чувствуете, произошло что-то глобальное! Еще интересней та часть легенды, которая поведала об яйце каменной птицы, спасенном людьми. Это лучше по рисункам внутри пещеры рассказать и показать. Но…, – Владимир Ефимович недовольно крякнул, его перебили.

– Ланочка, эт-само! Что ж это такое?! К купальне твоего дома прямиком подходит каменный туннель, – Матвей был удивлен. Он рассматривал карту Севастьяна. – Всю жизнь здесь прожил, а этого не знал. Как бы и у нас ведьма не объявилась!

– Туннель пробили по указанию купца Ломового. Он соединил купальни и подземную пещеру с минеральным источником. – Сева смотрел на мадам влажными глазами. (Как мой Семушка на меня, подумала я. И голос у парня иногда давал хрипотцу, от волнения.) – Вода, э-э-э-э, фонтанировала с большой глубины. Из-за примесей солей металлов пить ее – не пили, а вот ванны очень тонизировали. Мне дед рассказывал, купец придумал систему труб с механикой. В купальне поворачивали рычаг, и вода сама наполняла бассейн.

– Да, твой прапрадед Ломовой был талантливым человеком, трудягой и изобретателем. Они с низов с Воробьевым поднялись, эт-само. Он баржи по реке сплавлял, товары привозил. От реки их на подводах Ломовой подхватывал. Разошлись они после трагедии с дочерьми Воробьева. Тот речных духов возненавидел. Ломовой же сына своего на верховной речной жрице хотел женить. Только свадьба, говорят, разладилась. И молва идет, из-за Верфавии, эт-само, – Матвей запнулся, заметив направленный на него удивленный, даже шокированный взгляд дочери.

– Севастьян! – воскликнула она. – Надеюсь вы не будете оспаривать приобретенный мной дом? Я слишком много вложила в него и в бизнес!

– Что вы, Мишель, конечно нет! – заверил он. Его лицо покрылось краснотой. Неравномерно, полосами и пятнами. Сейчас Сева выглядел немного комично, но в глазах Мишель – мило, я это сразу поняла. Женское чутье.

– Севастьян! – О, голос у мадам зазвучал кокетливо… – Не могли бы вы помочь мне разобраться с трубами в купальне?

– Конечно, не вопрос… – уже равномерно покраснел он.

Правильно, быка за рога. Севастьян молодой красивый парень. Блондин с копной курчавых волос. Высокий, худой, но физически очень развит.

Энергичный, веселый. Я слышала, про него говорят – смелый и надежный. Работает спасателем, не женатый. Мишель– Лана, кажется, постарше, но она просто феерическая. Очень привлекательная женщина! Вдвоем они смотрятся гармонично – пара, похожи в чем-то даже внешне.

В машине возникла многозначительная пауза. Катя стала снимать пейзаж за окном. Вячеслав уткнулся в телефон. Матвей вытирал платком глаза, мол пыль из форточки попала. Воспользовавшись тишиной, Владимир Ефимович поспешил заполнить ее продолжением своего рассказа.

– Мишель, так вам интересно…?

– О, да! – сказала мадам, не сводя глаз с Севастьяна.

А он – с неё. Неужели любовь с первого взгляда? Жаркая трепетная волна соединила двух до этого незнакомых людей – мужчину и женщину…

У отца Риты была другая любовь – археология и история. Обласканный «о, да!», он поспешил поведать продолжение той таинственной легенды. Если бы тогда его внимательно слушали… Хотя… никогда не знаешь, где «соломки подстелить», и матрасик подложить! Стирая с очков птичий помет, непостижимым образом влетевший в открытое окно машины, Владимир Ефимович процедил:

– Так вот о каменной птице, разбившейся в реке. В ней оказалось каменное яйцо. Люди нашли его и прикатили в одну из пещер. Внутри яйца теплилась жизнь, оно подрагивало. После бури стало так холодно! Лето, а шел сильный снег. Люди пожалели птенца. Он мог погибнуть без матери. Разложили рядом с яйцом костер. Согревали его два солнца и две луны. Двое суток по-нашему. И вот яйцо треснуло. Из него вылетела птичка. Желто-зеленым огнем пылало ее развевающееся оперение. Ничего более красивого люди не видели. Перед тем, как покинуть пещеру, села птица у ног жены вождя. Подарок оставила, что с куриное яичко. Взяла та его, съела и забеременела. Радость была, чудо для стареющей бездетной четы! Так, год за годом, родились четыре дочки. Вождь пещерных людей тужил лишь о том, что небесная птица сына им не подарила. Для девочек птица оставила большое металлическое яйцо. Живое! Наказала им ведать ему о своих тайнах, опыте и чувствах, как учителю и другу верному. Дочки вождя росли красавицами и обладали необычными способностями. Могли раны руками лечить, слышали и понимали язык зверья, деревьев, травы, камней. С духами речными, лесными и пещерными договориться могли. У вождя кочевого племени, враждовавшего с пещерными людьми, тогда другая беда была. У него от разных жен только одни девочки рождались – удар по власти и престижу! По закону его племени – гибель на поединке от более молодого и сильного соперника. Ему наследник нужен был! А годы шли… Вот как-то сидел он, придавленный печалью, и взывал к огню костра о чуде. Чудо прилетело, огненным оперением высветив ночь. Та птица дивная из каменного яйца. Явилась к костру кочевого повелителя и спросила его, чем он может пожертвовать ради наследника. Выставила свое условие: если за полгода четверо его жен выносят мальчиков, за год они возмужают до взрослых юношей, должен будет он оставить гордыню свою. Надобно ему будет задобрить дарами и посвататься к дочерям пещерного вождя. Слово было дано. Птица приказала привести всех жен кочевника. Сама выбрала четырех из них – самых красивых и сильных. Уединились они с вождем в шатре. Этой ночью птица, превратившись в прекрасную девушку, лежала с ним на супружеском ложе. Утром она снова стала птицей и на гнезде из меха отложила четыре яйца. Подсказала вождю, что надо делать, чтобы перенести яйца в лоно своим женщинам. Еще четыре дня и четыре ночи в облике зеленой огненно-холодной девы присматривала птица за понесшими бремя женами вождя. Убедившись, что все хорошо, она их покинула. Исчезла на утренней заре. Все получилось! Ровно через полгода родились четверо сыновей. Росли они чудо как быстро – за один месяц больше, чем за год. Сильные, красивые, в поединках и на охоте им равных не было. Прилетела мать-птица на них посмотреть. Обняла каждого крыльями и сказала, что теперь они как обычные люди будут жить. О слове, данном ей вождем, напомнила. И вот договорились отцы о четырех свадьбах. Породнились, вражда прекратилась. Пещерные люди вышли наружу.

Вместе с кочевниками они большое поселение с домами построили. Земли стали запахивать. Сеять. Скот пасти. Вместе занимались охотой и рыболовством. А потом и вовсе перемешались…

Интересно… Особенно кем или чем была та птица дивная? И я не сводила глаз с Севастьяна и Мишель. Невидимая для них, могла беспрепятственно подглядывать. Между ними несомненно начиналась своя любовная история. Сидели они уже вместе, парень ей что-то по карте показывал. Чуть коснутся рукой ли, плечами друг друга из-за кочки по ухабистой дороге – теперь она краснеет, он смущается. Так-так, дело нежное, чувственное, подумала я.

Дорога кончилась. Отряд прибыл на место.

– Ит-дрить! Вы бы еще «Беларусь» пригнали! В аккурат на весь огород. Креста на вас нет! И опять невинное животное ей на съеденье! – громко возмущалась Раиса Юрьевна.

Так громко, что запись дребезжала у меня в динамиках. Мощная машина, растопырив опоры на грядках Юрьевны, опускала в колодец лебедку с лифтом. В нем находились кинолог со служебной собакой. Пес завернул уши назад и скулил. Когда лифт вернулся, в жерло ведьминого колодца начали спуск Катя с Вячеславом. Я прилипла к экрану монитора – сестренка снимала по кругу. Это нечто! Большие металлические диски в стенах не отражали подсветку камеры, а направляли ее вниз. Свет стекал и задерживался на самом дне, где несколько спиральных витков, медные желоба прогоняли его по кругу вновь и вновь. Он затухал, конечно, но с очень большой задержкой. Странный эффект. А звуки? С ними происходило нечто совсем непонятное. Там, внутри колодца, надо было вести себя тише мыши, чтобы не оглохнуть от искривленного эха. Шуршание лебедки превращалось в шипение ползучих гадов. Игра теней, и казалось, по стенам ползут змеи! Вячеслав и тот постоянно крутил головой. У Кати, судя по дрожанию изображения, тряслись руки. Но вот мои отважные герои сошли с платформы. Лифт, производя звуки «ч-щерт дык-дык оп-пять» уехал вверх за остальной частью поискового отряда. Я вижу нишу. Она глубокая, вырублена в камне. В полусогнутом состоянии там с десяток человек поместится. У входа высокая табуреточка. По бокам к ней приделаны металлические ручки, а ножки – в виде мощных лап животного. Мишель, она с Севастьяном спустилась раньше, пытается приподнять табуретку. С трудом. Неужели такая тяжелая? Сева подходит, хочет показать «класс» своей даме. Берется за металлические ручки и замирает с перепуганным лицом:

– У-у-ума вы-вы-жил, с-с-с ума вы-жи-и-и-и-л… – протяжный, берущий за душу крик, скорее даже вой, взлетал по стенкам вверх. А оттуда из солнечного круга спустилось гремящее эхо:

– И-т-ты-дрить-ть пре-дуб-упреж-дала в-в-с-сех со-ж-ш-с-рали…

Вскинувшись, но затем более ровно, камера в Катиных руках осветила подземелье. А я получила круговое изображение. Оторопелое лицо Мишель, в неестественном ракурсе, с большим носом, шепотом спросило. Звонким шепотом, иначе ее голос не звучал.

– А где мужчина с собакой?

Колодец, наполнившись бульканьем и звоном разбитого стекла, переспросил:

– Е-е-е, где муж-ш с ба-ба-кой?

На мой экран выплыла огромная рука… Батюшки, Катина. Она показывает куда-то выше табуретки. Расщелина в виде большой запятой. Оттуда торчат ноги в армейских ботинках 47-го размера. Сейчас они барахтаются и брыкаются, чтобы привлечь внимание. Молча! И как народ их сразу не заметил? Видимо, собака пролезла в это ломаное отверстие, а кинолог – за ней и застрял по пояс.

– У-у-у-да-ви-ли-и-и-и… – Ну вот, из-за стены опять. Собачий вой, наверное.

Кинолог рывком дернулся и… искры, разряд. Их выдал полицейский шокер, висящий у бедолаги на ремне. Случайно нажал… По колодцу пронеслась очередь из отрывистых хлопков: «Шер-тык-дык-ту-ту-к-дыть». «Щас-з-з-мы-не-ла-па-ть-ть» – свистел падающий в ускоренном режиме лифт. Первым с шумом боевого робота из него появился Матвей с монтировкой в руке:

– Ланочка, эт-само, я здесь! – закричал он.

Не знал, что вот кричать «здесь» точно нельзя! Его Ланочка, умная женщина, с силой затащила Катьку и Севу в нишу, а Матвей с Вячеславом воспарили вверх. Лифт с историком и тремя полицейскими был тяжелее. Он опасно болтался, как мячик на резинке, с угрозой разбиться о стенки колодца. Я смотрела на это, прижав руку к сердцу. Опасная стремная ситуация! И тут, ох уж эта собака! Возможно выражение лица бездыханного хозяина так разбередило ее собачье сердце:

– У-у-у-у-а-а-а-а-а!! – выдала она отрывисто-надрывно.

В парках с аттракционами обычно есть зал кривых зеркал. Здесь мои друзья столкнулись с колодцем искривленных звуков. Да и подсветка от разнонаправленных фонариков произвела очень необычный эффект. Те металлические желоба на дне, собиравшие свет, стали отстреливать целую стаю лохматых парящих сгустков – световых приведений. Они тоже издавали звуки, носясь в воздухе. Возможно, запись исказила их. Но, кажется, я слышала: «Двое, ос-ос-та-лось двое». Мне вспомнился дом Воробьевых – подсветка винтовой лестницы. Есть что-то общее, кажется… Не знаю, как долго продолжалась бы эта кутерьма в колодце с моими друзьями, но положение спасла Мишель. Она показала на проход – в том месте все время была такая черная тень, что его и не разглядеть! Низенькая каменная арка не давала пройти в полный рост, но, согнувшись, весь отряд уже без приключений смог попасть внутрь. Пещера. Ах, какая красота! Своды, как дольки апельсина. Ветиеватые соляные столбы от каменного пола до потолка, пиками неровно уходящего вверх. И все искрится! Замерзшее царство. Мутный голубой свет от расколотого круглого камня в центре пещеры. Яйцо каменной птицы? Катя подошла поближе, снимает. Внутри непохоже на скорлупу. Камень, возможно гранит. Небольшое углубление только в одной из половин на полу заполнено светящейся ярко-зеленой водой.

– Смотрите, смотрите! – удивленный возглас принадлежит Мишель. – Пар, видите, от воды дыханием поднимается вверх!

От чаши зеленым испарением, но потом…

– Слав, смотри, зеленый газ быстро разлагается на воздухе. Остается голубой свет и белый осадок. Смотри, все засыпано мелким песком. Как у Седмицы белым речным песком… – заметила Катя.

А я поняла, что звуковые спецэффекты колодца в пещере не проявляются.

– Да, так-так, загадочно-интересно! – согласился Владимир Ефимович.

Я воспользовалась своим правом на голос:

– А где кинолог с собакой? – Вот же, про него все забыли!

Верный пес продолжал оказывать пострадавшему первую помощь. Вылизывал ему лицо и руки, и это помогло – он уже вполне пришел в себя. Парня вытащили в пещеру объединенными усилиями. Нежно и бережно. К счастью, он серьезно не пострадал.

– Севас-тьян, – как-то особенно жарко выдохнула Мишель. – Какое чудо! Живые светлячки повсюду… На стенах…

Голубой туман зажигал в кристалликах камня свет.

– Руда, содержащая металл. Все стены пещеры… Одно время хотели добывать, но сложно, нерентабельно. Не та концентрация в породе. В итоге отказались от проекта, – Сева взял Мишель за руку. – Держись меня, мало ли что…

Она прильнула к нему. Вместе они смотрели на воду в каменной чаше. Завороженно, не отрывая глаз.

– Ты видишь? – Они перешли на «ты», подумала я. Мишель тронула медные нити, тонкой паутиной торчащие из каменного края самой чаши. – Что это?

На ощупь ища, откуда тянется проволока, она, не раздумывая, бесстрашно погрузила руку в воду…

– Какая мягкая, теплая. Словно нежный мех трется о кожу.

– Да, очень приятно! – подтвердил Сева.

Наверное, они уже держались за руки, там, в этой мерцающей зеленой жидкости. Их головы склонялись друг к другу, все ближе и ближе на линию поцелуя. Призывный, томный взгляд Мишель притягивал парня. И он смотрел на неё страстно и нежно. Они начали целоваться так, как будто были в этой пещере одни.

– Эт-само, – где-то рядом тихо вздохнул Матвей. Он маячил неподалеку, украдкой наблюдая за дочерью.

И кажется, не он один… Зеленое нечто, бесформенная косматая фигура спряталась за соляной столб и тоже отслеживала влюбленную парочку. Она появилась, вытекая буквально из камня, с одного из рисунков на стене. Бледно-зеленое свечение. Попав на воздух, оно брезгливо ежилось.

– Катя, солевой столб справа, – сдавленно воскликнула я.

Свет камеры обогнул столб – никого и ничего. Наверное, померещилось…

Катя отвернула камеру от Севы и Мишель. Их роман только начинается, неудобно подглядывать. Перед моими глазами поплыли наскальные рисунки. Сестренка занялась их изучением. Я услышала восторженные причитания Владимира Ефимовича:

– Тебе это ничего не напоминает?

Вячеслав оценивал странный шедевр. Высечен чем-то острым. Изображение обведено какой-то ржавой краской.

– Похоже на схему корабля. По сравнению с местностью – вот это Чертов гребень. Получается, двигатели на платформе? Завихрения от него напоминают длинные перья – такой жар или энергетическое поле…

– Так, так, – воодушевившись поддакивал отец Риты. – Крылья птицы, голова ее переходит в голову колдуньи… Да, Седмица никак! Те острые скалы вокруг Седмицы – разбитые крылья. Тело дальше от головы? Ну, Крынкин, на что похоже?

– Чертов Зуб? Ох, кажется, наша теория притянута за уши. А что тогда в виде хвоста птицы?

– Три больших каменных шара, объединенные энергией, нарисованной желто-зеленой краской.

Слушай, Слав, а если это действительно части инопланетного корабля? Может быть, они искусственно обросли камнем? Маскировка, так сказать. Разделился или раскололся на несколько частей, а? Вот тебе и легенда о каменной птице и колдунье, разбившихся в реке.

Катя дошла до изображения, которое ее удивило. Она досконально его засняла.

– Даш, я даже боюсь признаться, что оно мне напоминает.

– Какая-то схема?

– Можно и так сказать. Рисуночек из учебника по биологии… Надо Шкафчикова приобщить к расшифровке. Обернувшись к влюбленной парочке, она позвала: – Мишель?..

Камера снимала, я видела то же, что и Катя. Мишель и Севастьян вздрогнули и резко обернулись. Их шеи развернулись коронным номером на 360 градусов. Это что, заразно? Жалко, попал парень!

– Я думала, одна такая, – оправдываясь, лепетала мадам.

– Значит, не одна. Ты тоже получила травму? Я с дерева упал. Мне двенадцать было. Рентген потом показал, что у меня вырос еще один позвонок, какой-то подвижный хрящ. Вот шея так и крутится. Я и корсет носил, не помогло.

– Что происходит, эт-само? – подскочил Матвей, почувствовав волнение дочери.

– Папа, кажется, мы одинаковые, – только и смогла сказать она.

То, что произошло, видели, конечно видели Вячеслав, Матвей и Катя. Но они свои. Историк к этому времени ушел в глубь пещеры – он замыкал отряд ищущих. Полицейские с кинологом и его верным псом отправились искать ведьму, сбежавшую служебную собаку Аду и приключения на свою голову. Они забыли взять карту у Севастьяна. А мое кино неожиданно кончилось. Последнее, что я услышала, был голос Мишель.

– Смотрите, зеленая вода в чаше изменилась – теперь это вязкий густой кисель. Оно стянуло с моей руки Тул. Он развернулся в блюдо. Смотрите, да он экраном стал! Медная проволока подает на него разряды, какие-то рябые образы появились. Катя, выключи камеру! Ты Тул пугаешь…

29. Никогда не верьте ведьмам!

Я с полчаса напряженно вглядывалась в экран. Мой «доступ онлайн» не возвращался. Еще час. Связи нет. Им хорошо, они знают, что происходит. Я – нет. Почему надо заставлять нервничать за них?! Набрать им или нет? Посмотрела на черный экран мобильного. Потом в окно. Семен гулял с детьми, его пригляд был усилен дедом Василием и Анной. Семушка говорит: «Умение ждать многие дела решает». Ждать?.. Матушка Анастасия чаевничала на кухне с отцом Николаем. Тихо и размерено тикали часы. Внизу Варвара долдонила вслух один и тот же отрывок – готовилась к театральной постановке в клубе. Гудела пчела. Она то садилась на подоконник, то вылетала опять на улицу. Вдруг я почувствовала, она гудит – бормочет у самого уха, и… меня сморило прямо за столом. Откуда-то такая тяжесть и безволие накатили! А сон – не сон… Кошмар наяву! Вроде рядом со мной ведьма Ефирта появилась. Сорвала со своего платья пояс, на меня накинула! Тащит за собой по полу, будто пушинку. Смотрит лихорадочно на большой оттопыренный карман, который мне Мишель к халату пришила – а там кукла. Мне ее сторожить, да только сторожа вместе с госпожой Ланой украли! Перед глазами пестрота мелькает. Как тут сказки не вспомнить? Ведьма меня тащит через воздух, как сквозь воду несется. Огонь у неё из платья пыхает, как поленья в паровозе. Как хвост зеленый сзади деревья мелькают. Ведьма тормозить начала, меня – тошнить. Мочи нет!

– А-та-та-та-та, – злобно затарахтела она. Потому что на неё попало. – Поделом!

Да как же это? Над головой звездное небо. Неужели так в глазах потемнело? Или впрямь ночь на дворе? Точно, и причем на дворе Юрьевны! Ведьма меня к их колодцу притащила. А в доме свет, голоса. Я дернулась, вырвалась…

– На, грибочков нюхни, силы свои вычихни! – гадко пробормотала Ефирта, сыпанув мне в лицо какую-то гадость.

В носу засвербило. Прочихалась три раза, да так, что в голове звон и заболело в груди. Ослабла как-то сразу. Ноги подкосились. Вот ведьма проклятая! Подхватила она меня и в колодец прыгнула. На лету крича: «Да-ра-да». Воспарили мы. Пока воздушный поток медленно на дно колодца опускал, ведьма в меня мертвой хваткой вцепилась. Руки у неё, что крючья – жесткие, острые, холодные. Злобный торжествующий взгляд в ледяные тиски страха заковал. Смотрю, в нише у табуреточки есть кто-то… Олег?! Надо проснуться, думаю. Скорее! Да только не сон мне тяжкий снился. Ко мне он направляется уверенно. И не похож совсем на дрожащее загнанное существо из тюремной камеры.

Вспомнилось, как он меня убивал. Поганая ведьмина ручонка рот зажала. На помощь не позвать! Расклеилась. Нервная дрожь пробила. Предательская оторопь напала, немощь. Тело не слушается.

Представила, что его руки сейчас на шее сомкнутся – горло заломило, дышать нечем… В глазах потемнело… Чувствую, на руки поднял… Тащит жертву в укромный уголок? Рассердилась на себя, что слабая такая. Рассердилась, что помню силу его, и страсть, и нежность. Рассердилась, что слез сдержать не могу. Расплакалась…

– Даш, ты как? – Голос Воронова. И в нем неужели беспокойство за меня? И держит бережно, ласково… С чего бы это?!

А мы в пещере, что Катя утром снимала. И все точно наяву!

– Н-ды, – проскрипел сзади старушечий голос. Из-под своей фуфайки Ефирта пламя вытащила. Горело оно в ее сморщенной ладони, как яркая свечка. Перенесла его ведьма к основанию чаши, в которой дымилась зеленая жидкость. Разгорелось трескуче. Пламя вытянулось, склонилось к каменному полу, и огонь размножился. Не меньше ста свечей по кругу пылали. Лизали, нагревая бока каменной чаши. Очарование голубой светящейся дымки исчезло. Красно-желтый свет колыхался, борясь с темнотой. Красной медью сверкали кристаллики в каменных сводах пещеры.

– Ну что, парень, теперь ты свое слово в кармане не прячь. Отыми куклу у своей девки! – шипела Ефирта.

– Ты обещала время дать, поговорить. Вот и не мешай! – рыкнул Воронов.

– Ладно, ладно. Сухо как! Пойду водички попью.

Ведьма приникла к зеленой жидкости. Чавкала. Смаковала.

– Иди, иди сушняк свой лечи, – сказал ей Олег.

Он поседел, глубокие морщины скорби залегли на лице. Но глаза не загнанные, смотрят открыто и печально.

– Даш, не бойся! – говорит приглушенно, чтобы ведьма не слышала. – Я тебя отсюда вытащу, домой доставлю. Поговорить надо. Тебе Крынкин сообщил, что меня завтра вечером в Москву увозят? Здесь мои дела кончились, там в понедельник будет надо мной закрытый суд. Но ты знаешь, мне ж не доехать, – он показал на горло, где малиново блестела петля речных вед. Крынкин обещал спросить, хочешь ли ты встретиться, проститься. Так как?

– Я не знала, – пролепетала, дрожа всем телом.

Олег кивнул:

– Его можно понять, он о тебе заботится. А я повиниться перед тобой должен. Прости, прости! Это все, что меня сейчас гложет. Смерти я не боюсь. Обидел я тебя, счастье наше растоптал! И судьбу, жизнь свою! Было время подумать… С тобой остаться хотел бы, заново все начать… Любил я тебя, слышишь? Ты сына мне родила! – Видя, что меня трясет, уже не от страха, а от негодования, простонал, – знаю, вот Семен настоящий мужик! Он тебя любит, бережет… Счастья вам! Заслужил, что права ни на что не имею, даже на собственного сына. И Маринка, хоть и ведьмина душа в неё вселилась, не виновата. Это я в душегуба и нелюдь превратился. Деньги, нажива, легкая жизнь разум затмили. С каждой погубленной жизнью душа моя слепла, злом обрастала! Прости!! В камере, когда у меня неожиданно ведьма объявилась, я решил воспользоваться ее помощью. Но только для того, чтоб с тобой попрощаться. Она все равно тебя сюда своим поясом перекинула бы, как меня. Так хоть сейчас защитить смогу. Не бойся, я ее секрет знаю. Сама проболталась…

– Это что здесь такое, а, соколик?! Куклу отдайте!! А то вам плохо будет! Ежели обманул, ух приголублю, парниша…

Олег усмехнулся:

– Смотри, до чего дошел! Столько прекрасных женщин растерял по жизни. Со мной теперь только старые ведьмы флиртуют. Заслужил! Ну иди ко мне, лапушка, уж страстно раздевать я еще умею! – И он придвинулся к ней, раскрыв объятья.

Ефирта словно на «КамАЗ» налетела, желтое личико землистым стало.

– Ты что, ты что! – закудахтала, пятясь, отступая.

А Олег сказал горько в мою сторону:

– Я не лучше этой нечисти. Сколько любящих меня сердец растоптал, погубил. Тебя предал! Твою боль ни с чем не сравнишь! Не знаю, простишь ли ты меня, Дашенька, когда-нибудь?! Я себя простить не смогу. Понял, что потерял…

Рядом что-то забулькало и захныкало. Ефирта плакала зелеными слезами:

– Я вот обеих дочерей потеряла, близняшек. Верфавию, охи-вздохушки… Сердце мое сразу к ней прикипело, когда ее новорожденную мне показали. Ангел мой глазки открыла, словно в душу посмотрела. И любовь материнскую, и нежность сразу во мне разожгла. Яреча – ручеек мой ласковый… Когда шесть годиков ей было, чужой матери на воспитание пришлось отдать… Верховной жрице речных ведьм! – При этих тяжких для неё словах Ефирта шумно выдохнула пепел из своей груди. – А что было делать, если только она могла защитить мою девочку. Птицы мне в саду рассказали. Верфавия вслух с Мряной советовалась, какие бы пакости сотворить, чтоб Яречу передо мной очернить, подставить.

Потешиться над сестрой, да гадко, и чтобы я в этом ее не заподозрила. Ревнивая. Глупая! Характер горячий! Даже если между обычными детьми такое происходит – беда! А между детьми ворожей, может статься, смертельная опасность!! Мне нужно было время, чтобы образумить негодницу. Думала, повзрослеет – сама к сестре потянется. Поймет, что не права. Конечно, все это очень расстраивало.

Соперничество пошло у них с малолетства. Верфавия – дочь огня. Правильно ее назвали. Сильная, упрямая, напролом шла, чтобы своего добиться. У неё сильная ворожба сразу проявилась. Взглядом могла огонь разжечь. Зверя или человека на ходу незримыми путами связать и внушить свою волю кому угодно. А Яреча больше нежными чувствами брала. Она сродни речке была, душой ее. Тонкое волшебство, красивое. У Верфавии на воде ворожить не получалось, вот она и завидовала. Попусту я надеялась, с сестрой она не примирилась. Ее гордыня сильней была. А когда уже в девичестве через око Тула увидела, что Яреча счастливее её будет, черная зависть последнюю совесть усыпила. Верфавия жениха у неё отбила – по-черному приворожила. От него двойняшек родила. Девочка оказалась без способностей, мальчик – до годика умер. Наказали ее, сердцем чую, за вероломство. И потом дети у Верфавии без способностей рождались. Лишь несли ее кровь. И надо было ждать, проявится ли у их детей наша ворожба. А мужик, которого она у Яречи отбила, пропал, делся куда-то. После этого Яречка, реченька моя, и меня знать не захотела. Отреклась… Сказала, мол ты, матушка, свой выбор к Верфавии сделала, во всем ей потакала, а теперь я своей дорогой пойду. Ты эту злодейку остановить даже не попыталась. Не обессудь, знать тебя больше не желаю – вот как, охушки-вздохушки. Без ведьм речных не обошлось! Это они все крутили. Судьбы наши и местных жителей, как хотели били, да своей поганой тиной клеили! Пойдем, что покажу, Даша. Небось интересно, что с куклой связано. Я ведь тоже не все понимаю, а вместе мы можем доподлинно узнать. Дарья!! – Ведьма криком закричала, напугала, на колени перед нами бухнулась. – Помоги посмотреть, как получилось, что столько огня в мои смертные покровы переложили. За это на любой вопрос твой отвечу, любое желание выполню. А отдавать ли мне куклу, сама решишь. Пойдем…

Потянув за халат, Ефирта привела меня к каменной чаше. Ткнула в неё кривым пальцем.

– Не всегда со звуком, но видения четкие. Да не боись за Дашку свою, – кивнула она Олегу. – Объявляю перемирие. Как у вас сейчас говорят – «бряк в тайм омут». Когда Юрьевна в моем доме спорт смотрит, я в ее телевизоре каналы переключаю. Она матерится! Но так здесь, в пещере, хоть на что-то интересное погляжу, развеюсь. Единственная отрада! – И скомандовала: – Так, девка, руку в эту зелень опусти. Да не эту мочи, а другую. Так. Я сейчас на твою свою ладонь положу. Не побрезгуй. Вода эта не простая. Она и всяку заразу убивает. Короче, стерильно будет…

Но я все-таки дернулась от ненавистного ведьминского прикосновения. Она прикрикнула на меня, зашипела:

– Не дергай! Видишь, проволока медная набухла. Сейчас из неё кровь пойдет… А-та-та-та-та, да что ты, девка, дите малое? Не человеческой кровью, а зеленью этой матка птичья наполняется.

Олег угрожающе придвинулся к ведьме:

– Не балуй, а то на части порву!

– Так тебе ж нельзя женщинам вред причинять, – ехидно заквакала Ефирта, кивая на печать речных вед.

– Живым – нет, так ты ж мертвая! – усмехнулся он.

– Да ладно, ладно. Раз вы нервные такие, заранее оповещать буду, что деется, – согласилась Ефирта. – Дергать нельзя, когда жидкость прибывает, – молния может покусать. Я вам маленькую Верфавию показать хочу. Она такая хорошенькая была, маленький ангел! Чтоб получилось, Даш, ты произнеси ее имя. Согрей мое сердце материнское. Смилуйся, и над тобой милость судьбы пребудет, когда понадобится…

Я посмотрела на Олега. Он пожал плечами.

– А сама, что, не можешь своего ангелочка увидеть? Помощь нужна? Ты же ведьма! В вотчине своей лучше разбираешься. Может, замыслила чего? Если что… за Дашу… мне терять нечего! Поняла? – пригрозил Олег Ефирте.

– А-та-та-та-та! – затарахтела ведьма. – Как у алкаша от вина, у меня от жара сознание нетрезвое, мутное. Иногда вижу только, Верфавию вспоминая, что твари осклизлые меня облепили. Душу сосут! А Дарья тоже ворожея. Свои способности имеет. Ее рука дверь загробную открыть может, а мне это и надобно. Дарьюшка, твоего разумения свет способен вытащить события прошлые. Как, если не с твоей помощью? Помоги, смилуйся! Покажи мне правду. Что пошло не так? Мне Верфавия над Тулом слово дала. Пока я в смертном плену побуду, обещала себе преемницу, ученицу найти. Выйдя из сна, я должна была девочку белой магии учить. Она – только основам лунной, к которой у неё большие способности проявились. И чтоб все под моим контролем, чтоб перекоса к темным духам избежать. Доча, ну помоги, не ломайся! Во, гляди, сколько ни стараюсь, кроме кулачного боя, который щас у Юрьевны по кабельному, ничего из Гулы не удится.

– Гулы? – переспросила я.

– Ну да, из этого яйца каменного.

Мы с Олегом отвлеклись – последний раунд на звание чемпиона. Боксеры-тяжеловесы. Какой бой! Какие мужчины, все силачи! Стать… Бицепсы… Мощь…

– Переоценила я умственные способности девки этой, – не замечая, что бубнит вслух, тихо проскрипела Ефирта. Потом тихонько наступила своим кожаным сапожком на мою ногу в домашнем тапочке. – Молви имя моей огницы, ну! – И вздохнув: – Ну же, четко и громко!

– Верфавия, – рискнув, произнесла я.

Поверхность зеленой жидкости натянулась вокруг запястья. Густой кисель окружил руку. От моей руки по нему пошла рябь, и неясные образы начали всплывать откуда-то снизу.

– Ну и впрямь жидкокристаллический! – охнул Олег.

– Прогреется, уже получше будет, – отозвалась ведьма, посмотрев, как огонь нагревает бока каменной чаши. – Гулы и будущее показывают. Прошлое – только если оно личное. – И вздохнула: – Без Тула – кусками. Верфавия наш Тул спрятала от меня сразу, как в пелены смертные облачили. Дом родной в круг забвения заключила – так, чтоб я войти в него не смогла… Чьи козни ее так поступить заставили?! Она меня любила, знаю точно. К Ярече ревновала, делиться с ней моей нежностью материнской не хотела… Смотрите, вглядитесь, мои воспоминания Гулы настроили. Ты, Дарьюшка, по ним плыви. Они тебя к правде выведут. К моей Верфавии…

Последние слова Ефирты я не услышала. Отвлеклась, а зря… Таким 3D эффектом ни один телевизор не обладает – полное присутствие с запахами и тактильными ощущениями. Мы стояли внутри объемного изображения – Гулы превратились в него. Солнечный день. Лето. Сад. Яблони молодые, а не коряво-рассохшиеся. Все до забора, не деревянного, – каменного, в цветах. Из цветов торчит земляника, овощи и какая-то съестная зелень. Все единой поляной. Сладкий медовый дух вокруг. Птицы поют так красиво, весело. Гнезда в ветвях каждого дерева. Колодец, над ним навес – красивая башенка. А дом все равно на гриб похож, только не обветшалый. Дверь у него резная, дубовая. В саду у крыльца играет маленькая девочка. Веселая, приветливая. С птицами, цветами здоровается. Доброго дня им желает. На Лану девочка очень похожа, только глаза желтые. Я бы сказала, дикие, горяще-желтые… Рядом с ней котенок увивается. Весь черный, неуклюжий, на длинных лапах, и хвост-метелочка длиннющая за все цепляется, его на ходу останавливает.

– Мряна, – проскрипела Ефирта. – Верная и точно единственная подруга Верфавии.

– До конца жизни и смерти с ней прошла, – вдруг заголосил, задышал сам дом.

Дверь дубовая открылась, занавески кружевные скатались в стороны. Окна мутно заслезились, а потом пошли радужными разводами. Большой веник, прибитый гвоздем к стене у входа, замаячил, привлекая наше внимание. Ефирта сжала мою руку, по-прежнему погруженную в каменную чашу. «Вот это иллюзия», – почувствовав ее прикосновение, подумала я.

– Говори, говори… – стонала старуха.

Олег застыл, не зная, спасать меня или нет.

– Все в порядке, – шепнула я ему.

– Мряна все свои кошачьи жизни и душу свою Верфавии отдала, – опять загудел дом. – По черному обряду душа Мряны сгорала, продлевая кошке жизнь. А все для чего – чтоб после смерти очередной родственницы на время душу хозяйки в себя впускать. Чтоб Верфавия могла себя оживлять в своих потомках. Ей не нужна была ученица. Она себя считала самой сильной ворожеей рода и знаниями своими делиться ни с кем не хотела. Мряна на Маринку вышла. Во сне кошки могут путешествовать очень-очень далеко и узнают то, что от человека таится.

– Да как же это?! Я помню их невинными созданиями – мою маленькую Верфавию и Мряну! – запричитала Ефирта. – После того, как меня в смертные пелена заключили, моя память ослепла. Смотрите, Мряна неуклюжая слабенькая кошечка. Ее Верфавия пожалела, когда кошка-мать отказалась от неё. Роды у кошки были трудные, Мряна, самая крупная, первой пошла. Видать, ее придавило. Соска у кошки она найти не смогла. Их шесть всего было. Более шустрые котята их сразу заняли. Наша Мряна – седьмая, оказалась лишней. Мне тогда Верфавия сказала: «Буду ее мамкою». И ведь выходила. Та везде за ней бегала: «Мря, да мря», – пищала. Вот Мряной ее и назвали.

Под скрипучий голос Ефирты я подумала: никогда не знаешь, что вырастет из невинного создания… Из этого милого пушистика такая лютая пантера получилась! Посмотрела я на Ефирту. У ведьмы на лице тоска горькая. Что-то шепчет она в Гулы. Вроде как по маленькой Верфавии убивается. Мы бормотанию ее значение не придали, а зря! Просто жалко стало старуху. Да только вдруг у неё глаза огнем вспыхнули. Она меня под локоть – толк:

– Дарья, еще раз имя Верфавии произнеси, я главное покажу. – И глаза у неё еще пуще загорелись. – Я вспомнила… – И трясется вся от нетерпения и волнения.

В нерешительности посмотрела на Олега. Тот обеспокоенно пожал плечами. Подошел вплотную, для поддержки, на всякий случай.

– Ну, ладно, Верфавия.

– А-та-та-та-та, – затакала ведьма. – Говорила же – имя громко и четко, ну…

– Верфавия.

Сработало. Мы оказались внутри дома. Стол. На нем всякое разложено: травы сухие, грибы да ягоды, и блюдо. Большое. Намного больше, чем к Мишель попало. Донышко утоплено, а вокруг спирали с орнаментом идут – Тул. Похож на вдавленную ракушку.

– Правда, красавец? Такой был до того, как его на четыре части разделили. А изначально из яйца диковинного, подарка небесной женщины вылупился, – перехватив мой взгляд, сказала Ефирта. – Гляди, гляди, что он мог…

В дом входит мужик с небольшим мешком за плечами. Кланяется, слезно просит помочь – на его земле выродилась пшеница. Ефирта – мы увидели ее молодой. Статная, а не сгорбленная и высохшая. Красивая женщина. Черты лица точеные, губы полные, что рябина наливная. Косы длинные меди красной. Глаза миндалевидные, карие с желтым отблеском, но не злобные, а немного печальные. На лавке за столом маленькая Верфавия.

– Шесть годиков ей сейчас. Вот поворотный момент! Подловила она меня, – вздохнула Ефирта.

А мы видим, как ворожба начинается. Ефирта зажгла рядом с Тулом двенадцать больших белых свечей. Двенадцать – по числу месяцев в году. Пламя тугое, ровное, лисьими хвостами вверх. Над ними Ефирта сухие травы жгла. Заговоры накладывала, обращаясь к стихиям, силам природы, к каждому растению по имени, что на поле у мужика росли. Просила сорняки пшеницу не давить.

– Матушка, давай помогу, – говорит Верфавия. – Меня огонь слушается!

– Ну пробуй, – отвечает мать. – Знаешь, что дальше-то делать надо?

Верфавия аж светится – важное дело ей доверили. Подносит руку к свечке, а огонь, как мотылек, ей в ладонь перепархивает. Ефирта же его к себе одной рукой в другую снимает. Удивляется, что у дочери ловчее получается. Над Тулом они через пальцы с огнем пшеницу стали сыпать. В пламени свечей каждая горсть сгорала, превращаясь в черную жирную землю. Двенадцать огненных лисьих хвостов в руках ворожей полмешка пшеницы сожгли. Огромное блюдо Тула землей заполнилось. Что-то пели ворожеи и Тул звенел им в такт, когда они в землю оставшуюся пшеницу сажали. Как я сразу не заметила? На скамейке и другая близняшка сидела – Яреча. Тихая, словно мышка несмелая.

– Яреча, а ну-ка воды нам полей, – попросила мать.

Девочка подошла. Из кармана вытащила белый речной песок. На ладони он у неё слоем лежал. Шептала она, словно вода в ручейке зажурчала. И начала стекать вначале по каплям, а потом и струйками чистая, с запахом талого снега, чистая– пречистая вода. Из земли на глазах из Тула зелень взошла, колосьями налилась. Тул звенел, золотые колосья тучнели. Тяжелые зерна сыпались из них в открытый мешок, что держали дрожащие руки крестьянина. Наполнился его мешок доверху. А Ефирта говорит:

– Возьми и эту землю. В центре поля ее рассыплешь. Сеять начнешь только на следующий день. Ветер должен ее по полю разметать. В мешке будет столько зерен, чтобы засеять всю твою землю, не сомневайся. От каждого урожая в течение трех лет по мешку пшеницы оставляй. Пусть хранятся они у тебя четыре года, потом и их засеешь. Так пшеница у тебя больше не выродится. – За ворожбу мужик отдал Ефирте крынку молока, кусок сыра и вышитое полотенце. Она поклонилась ему, поблагодарила. Не успел уйти крестьянин, а улыбку с губ матери сорвал взгляд Верфавии. В нем горела жгучая зависть.

– А ты огненных мотыльков снимать не умеешь! – крикнула она Ярече. – Правда, мамочка?

Верфавия ухватила тяжелый Тул со стола. Двумя руками. Но он был слишком тяжел для девочки. Ефирта поспешила на помощь дочери, взяв блюдо с другой стороны.

– Ты будешь меня учить? – мило, невинно спросила чертовка.

– Конечно, Верфавия, если не будешь баловаться.

Сказала и осеклась. Тул наполнялся зеленой жидкостью. Ефирта, извиняясь, посмотрела на Яречу. Та не поняла почему. А мать, глядя в зеленую рябь на поверхности Тула, состарилась и поседела.

– До сих пор не знаю, случайно так получилось или нет. Но на Туле я дала слово обучать только Верфавию, у Яречи не осталось шансов стать моей ученицей. Зная нрав Верфавии, я поняла, что подставила Яречу под удар. Вот почему пришлось отдать бедненькую на воспитание в другую семью. Тул предупредил, не было другого выхода. Увиденное так напугало меня, что я потеряла молодость. Это случается с ворожеями от безысходности. Последнее видение в Оке Тула было туманным. Мне велели состричь прядь волос с Верфавии, пока она спала. Спрятать их в надежном месте. А когда Верфавия «случайно» найдет, сказать, что это с Яречи – на память. Тул, не объясняя, пропел, что так спасу я невинность души моей маленькой Верфавии. И верну украденное счастье Ярече.

Ефирта замолчала, а потом что-то забубнила, запричитала, глядя в Гулы. Гундосо – слов не разобрать. Это меня насторожило, но будто пелена в голове появилась, на своем беспокойстве сосредоточиться не дала. Ведьмины проделки!

Ветер ворвался в дом через печную трубу. Вихрем заметался по комнате. Завыл:

– Великосветная княгиня на Седмицу гадать приехала, от неё дохлу рыбу получила. К Кривошеевым привела ее молва. Матери не было, дочь княгиню приняла.

Дрогнула поверхность зеленой ряби каменной чаши, и мы видим… Девочка, лет десяти – подросшая Верфавия. Встречает у дома богатую карету. На козлах кучер, в карете еще какой-то мужчина. Манерная светская дама, узнав, что старших нет, велит кучеру трогать. Но поднятый хлыст замирает над лошадьми. Девочка уверенно говорит:

– Ведомо, зачем приехали, ваша светлость. Знаю, как дочку вашу вылечить и как устроить, чтоб молва людская о ней навсегда уснула.

Дама объяснить ничего не успела, а Верфавия все знала заранее.

– Охушки-вздохушки, она частенько Тул без спроса брала. Сама без меня ворожила, – завздыхала Ефирта.

А ветер кружит над нами, дальше рассказывает:

– Велела портрет с себя списать девочка-ворожея. Куклу смастерить с лица похожую. Только глаза вставить карие из дорогих каменьев. Прядь волос, что дала, вплести кукле в волосы. Платье сшить из атласа, на котором голова больной трое суток почивала. В назначенный час велела куклу доставить непременно лично матерью. Чтоб обряд совершить безотлагательно. Да отца девочки с собой привезть.

Дальше Гулы показали ворожбу Верфавии. На черных свечах! У Ефирты рот не закрывался от негодующих причитаний. Глаза она вытаращила, сама такой ворожбе не была обучена. Лунной, темной!

– Да как же дочь моя теней не убоялась вызывать! – А нам объяснила. – В ночи, особенно в полнолуние, набирают силу и выползают из всяких смрадных мест духи-тени темные. Это и души неуспокоенные убийц, и самоубийц, мертвое лютое зверье, страхи и грехи людские, обрядшие силу, притянутые нечистой землей.

Мы видели, как Верфавия достала из шкатулки длинную медную иглу. Сантиметров пятнадцать, не меньше. Вот только ушка у неё не было. Не для шитья она предназначалась. Набалдашник был каменный, на вытянутое яйцо похожий.

– Что за диковина? – охнула Ефирта. – Не помню такой.

Верфавия поднесла ладонь к одной из черных свечей. Речь ее словно каркала в произносимом заклинании. Огонь горел сквозь ее ладонь, удерживая над ней вертикально зависшую иглу. К столу, на котором проходила ворожба, из всех углов потянулись темные тени. Живые, корявые! Дама и ее спутник сидели на лавке у стола с перепуганными лицами, а дальше их вовсе страх забрал. Тень изогнутой ручищей взяла у Верфавии иглу. С размаха вколола ее вначале в плечо княгини, а потом и мужчине. Они двинуться не могли. Замерзли на месте от ужаса. Через медь иглы была видна кровь их алая. Как юла крутилась игла над принесенной куклой. Все громче и яростней чеканила юная ворожея свои заклинания, и глаза у неё горели беспокойным лунным огнем.

– Надо ж как! Вот когда она волосом почернела. А мне сказала, что покрасилась гнилушками болотными. Раньше у неё косы были соломенные, как у Яричи. Охушки-вздохушки! Видно с рождения в Верфавии была душа пращура, с которого род пошел – вождя кочевого племени. Они огню поклонялись и душам умерших самых сильных воинов и животных. Порчу, она порчу на куклу навела! Вложила в неё болезнь умирающей девочки, – застонала Ефирта. – Я недостойная мать и наставница. Недоглядела, упустила!

А погубить Верфавия хотела не только Яречу, думая, что ей прядь волос принадлежит, но и дочерей Воробьева. Куклу купцу велела подарить. А больной дочери княгини наказала съесть шарик, который Верфавия вытащила из каменного яйца иглы.

– Яречу – понятно. Но почему дочери Воробьева под раздачу попали? – удивился Олег.

– Только чистые помыслы ясное Око Тула открывают. Зависть черная в черное зеркало смотрится – неправду, болезненный бред показывает. Не разобралась, что не дочки воробьевские, а вы, Дарья, с Катькой ее изведете. Вы и на лицо с ними одинаковые… Это все специально ведьмы речные сделали. Их происки! Она ведь вечно собиралась жить. Вот только кукла пропала… Невесть куда. И невесть откуда ты, Дарья, ее вытащила. Видно действительно судьба, как Тул и предсказывал. А теперь через Гулы частицу души моей маленькой Верфавии и мои воспоминания ты в куклу Ланы вложила. А-та-та-та-та, и не надо проклинать меня, – силой удерживая мою руку в чаше, затараторила ведьма. – Неужели твое сердце материнское не поймет? Помнишь, как сына своего хотела вернуть? То-то! А ты?! – Она зашипела на Олега, который угрожающе к ней придвинулся. – Кто сына у матери отнял? То-то! Если бы мне удалось вызвать Куа – небесный дух женщины, может, она смилостивилась бы и заново возродила мою Верфавию. Дала бы нам еще один шанс! Не верю, не верю, что доченька моя могла превратиться в черное зло! Все это наговоры! Если что и было, в основном моя вина, недоглядела… Из-за гордыни глупая оступилась. И сестрицы мои постарались, очернили! Их дочери в подметки не годятся Верфавии. Зависть! Даша, назови еще раз имя Верфавии. Дай посмотреть, как получилось, что она обрекла мое тело и душу гореть в черном лунном огне. Не могла она с матерью такое сотворить. Видно, Травия при обряде ошиблась. С ней такое бывало… После этого никого из вас больше не побеспокою. Зла никому больше не причиню. Уйду навсегда…

Трудный выбор – пойти на поводу у ведьмы, которая уже обманула или отказаться. Но судя по упертому взгляду, всю жизнь она будет преследовать меня и дорогих мне людей! Олег нахмурился и покачал головой. Зажмурив глаза, я произнесла:

– Верфавия! – в третий раз.

Никогда не верьте ведьмам! Обманут!!

Старушка-мать не предупредила, что моя несчастливая рука отворит дверь темницы, куда нам с Катей и отцом Николаем с таким трудом удалось загнать черную душу настоящей ведьмы – злодейки Верфавии.

30. Черное зеркало

Зеленая жидкость в чаше стала бледнеть, сереть, чернеть. Мы с Ефиртой уже даже при большом желании не могли вытащить из неё руки. А желание было панически сильным! Ефирта – все равно нежить. Я задыхалась от зловонного испарения. Мерцающие искры пробивали поверхность похожей на нефть субстанции.

– Адова кровь! – верещала Ефирта.

Словно иголки втыкались в мою руку.

Электрический тремор пробивал до плеча. Олег пытался выдернуть меня из Гулы – не получалось. Ефирта что-то испуганно бубнила. Занесенный над ней кулак Олега заставил ее пролепетать:

– Да не-не. Я пытаюсь нас отсюдова вызволить… – Сбившись, она вновь забубнила свою ворожбу. И вдруг… осеклась и дернулась!

Ее руку ухватила чья-то другая рука. Она появилась из Гулы. Несомненно женская, изящная, с удлиненными музыкальными пальцами. Мы с Ефиртой поспешили освободиться, отпрянув от чаши. А эта рука крепко уцепилась за каменный край. На свет выплыла необыкновенно красивая девушка. Чем-то похожа на Мишель, только намного эффектней и волосы черные.

– Ты звала, матушка? Как же я по тебе соскучилась!

Верфавия?! Молодая, высокая, стройная, сильная и абсолютно нагая. Увидев Олега, все свое внимание она направила на него. Замерла на пару минут, томно рассматривая его большими выразительными затягивающими желто-лунными глазами. Дикими из-за горяще-желтого цвета, с веселыми чертенятами во взгляде. Она дала возможность мужчине насладиться ее наготой.

Наглая особа! Потом перекинула длиннющие волосы на грудь. Пышные, шелковистые они полностью прикрыли ее спереди. До пола!

– Олег, я помню тебя. Можем продолжить наши отношения. Мое тело более красиво, чем у Маринки. И я опытная женщина, тебе понравится. Кроме того, ты у меня в долгу: Маринка должна была родить меня. Из-за тебя она потеряла ребенка. – Верфавия так стремительно приблизилась к Олегу, что он не успел отреагировать. Томный поцелуй слегка коснулся его губ, а рука чертовки провела по его шее. Печать речных вед, малиновая петля, сияя серебром, перетекла в ее ладонь. Она брезгливо отряхнула руку. Жидкой ртутью на каменном полу растеклась «печать» небольшой лужицей.

– Теперь, когда ты свободен, подумай над моим предложением.

Меня удивила реакция Олега. Конечно, глубокий шумный вдох, когда Верфавия убрала петлю, понятен. Но он с такой брезгливостью, даже с отвращением посмотрел на голую красотку! Спешно вытер губы рукавом рубашки.

– Х-хы, может, последствия удушья?.. – пробормотала та и гордо вскинула голову. – Ничего, потом разберемся… А вот и ты, ведьма воробьевская! – Крик переходил на визгливые ноты истерики. – И как тебе удалось так хорошо сохраниться?! – Коряво изогнувшись, она поперла на меня. – Я выпытаю у тебя твои секреты!

– Доченька, Верфавия, что ты?! Иди ко мне, дай обнять тебя, родненькая, – всхлипывала Ефирта.

Но на неё «доченька» даже не взглянула, нанизывая взглядом мою перепуганную персону.

– Мря, – закопошилось нечто бесформенное из Гулы.

С трудом подтягиваясь на лапах, вылезала большая черная кошка… Мертвая кошка! Шкура обвисла, кое-где прорвана. Через неё видны кости ребер. Глаза уже не желтые, просто мутные и пустые. В незакрывающейся нижней челюсти не хватает зубов. Одновременно очень жуткое и жалкое зрелище. Мряна, что же сделала с тобой твоя подруга и хозяйка?!

– Мряна! Задай этой ведьме!! – повелительно приказала Верфавия.

Куда там! Падаль еле держалась на ногах. Ее качало, лапы подламливались. Мряна попыталась хотя бы зашипеть. Но воздух выходил через прорехи в шкуре. Она печально с трудом выдала – «мря» и рухнула на пол, подложив передние лапы под голову.

– Ничего, мы тебя подлатаем, – заверила Верфавия и все свое кипящее зло направила на меня.

Ее руки уже тянулись к моей шее. «Опять придушат?!» – пронеслось в голове. И я вспомнила свой смертный страх! А Олег ничем не мог помочь. Лежал, словно связанный по рукам и ногам на каменном полу.

– Верфавия, дочь моя, не смей! Да как же это?! Ведьма?! Мертвая?! – возопил скрипучий сдавленный голос Ефирты.

– Она моя! Спасибо, что привела ее сюда. Тебе не помешать! – Победный гадкий вой. – Я, Верфавия, сильней и умней тебя, мамочка! – «Мамочка» было сказано пониженным тоном с явной издевкой и пренебрежением. Какая-то возня рядом. Кто-то больно удерживает за плечи, чтобы не упало мое обмякшее тело. И я ничего не вижу, кроме огромных горящих глаз Верфавии напротив моего лица. Они, как две луны, прожигают мою душу. Чувствую, еще чуть-чуть и я сгорю в этом огненном злобном взгляде. Страх, давящая темнота окутывает, пеленает, стягивает. Открытую кожу касается что-то липкое, смрадное. Уже нет сил просто вздохнуть. Ужас сжимает сердце.

– Силы добра, откройте Дарье глаза!! – Эта фраза была громче другого бормотания Ефирты, кажется… – Я разбила путы, Олег, вставай! – закричала старуха. – Соберись, ведь ты любишь ее до сих пор! Ее смерть – это страх! В глаза Верфавии не смотри и не убоись ее страшную. Сейчас она не сможет отвлечься на тебя.

– Страха нет, там где ворон птица бессмертная! – Знакомый слоган, с трудом подумалось мне.

Мысли стали неуклюжими и ленивыми в моей голове.

– Дашенька, я знаю, тебе тяжело, но открой глаза. Посмотри на меня! Поверни голову на мой голос!! Не дай ведьме завладеть твоим телом. Дома тебя ждет твой Семен, дети, ты нужна им! Посмотри мне в глаза!

Семен, дети… Открыть глаза? Но на веки словно камни накатили… Я с таким трудом разлепила их. Мой взгляд сразу поймал Олег. Он смотрел на меня нежно, любяще, страстно. И словно солнышко засветило надо мной, а две злобные луны скатились с моей души. Олег одним ударом отшвырнул от меня злодейку. Он поцеловал меня в губы и…

– Прости, знаю, что не должен, не удержался.

И я была смущена… А в дальнем углу тряслась жуткая жмуть – Верфавия. Не знаю, как она могла показаться красавицей. Кости обтянуты звериными шкурками вместо плоти, лицо – жабьей кожей. Волосы, да, до пола, но седые, нечесаные, спутанные. Только глаза, вернее взгляд из провалов глазниц был живым, гадким и злобным. Но пожар его потух. Видно вымоталась. И она, ведьма, с трудом собирая себя с пола, опять пыталась на меня наброситься. А Ефирта куда-то задевалась. Сдернула от стремной доченьки? Ах, нет, с табуреточкой своей притащилась. Рядышком ее с каменной чашей пристроила. И вдруг дерг с себя пояс с платья. Как лассо его на скелетину Верфавию набросила.

Затянулся пояс туго, но длинный конец оставил. Ефирта вздернула его вверх, а вместе с ним и «доченьку». Ух закрутило ее! Словно пояс был живым вихрем.

– Пока ее мотает, поговорить надо, – проскрипела Ефирта, утирая зеленые слезы с лица. – Такого поворота я не ждала… Не верила, что мой ангел черной ведьмой станет… Сколько ж она душ ворожей сожгла! Это чтобы ей не перечили… В скольких родственниц без способностей подселялась! Сколько судеб покалечила, растоптала. За что мне такое?! Как же получилось, что я, светлая ворожея, родила дочь с душой темной, лунной?! Вспомнила, как последнее время, услышав ее зов, просыпалась в своих смертных пеленах. Голос Верфавии заставлял снова биться материнское сердце: «Мамочка, любимая, помоги, спаси мою душу. Ты должна…» И я выбиралась из колодца, следовала ее поручению. А она использовала, волю свою навязывала, думаю, и в меня подселялась, в полумертвую. Не брезговала. Заставляла злодействовать! Как такой обман простить можно?! Как же Верфавия посмела глумиться над собственной матерью?! Вот ведь вспомнила, как услышала ее мысли, когда она позвала в первый раз: «Ну раз жива еще, так службу сослужи…» – И, отвернувшись от нас, неутешная мать неожиданно замяукала – Мя-мря-мяу-мя-нмя…

Мы с Олегом переглянулись, – мол, с последним рассудком старушка рассталась. А оказывается, она с Мряной разговаривала. Та поднялась на лапы, слушала и, раскачиваясь, задумалась.

– Мря-на-на-мя-на-ми-мя, – ответила кошка.

О чем они договорились, Ефирта нам не сказала.

– Даша, окажи последнюю милость, поспособствуй Верфавию обратно загнать. Она уже давно не моя дочь и много зла натворить может. Не хочу это себе на душу брать. Помочь нам может печать речных вед, но лишь тебе она в руки дастся. Собери ее с камня и будь наготове.

Я с недоверием посмотрела на Ефирту. Она уже обманывала, и это привело к ужасным последствиям. Но с другой стороны… Я поняла ее боль, и сердце сжалось, сочувствуя несчастной. Она сама сказала, что Верфавия с детства умела навязывать свою волю. Один взгляд новорожденной, и мать полюбила ее до беспамятства. Ворожея сама оказалась околдованной младенцем, а в результате потеряла и вторую дочь – Яречу. Я высказала эти мысли вслух, добавила, мне жаль, что так сложилась ее судьба.

– Все так! – хрипло простонала старуха-мать. – Когда я увидела, как Верфавия взглядом выжигает твою душу, чтобы телом завладеть, пелена спала с моих глаз. В голове просветлилось. Стайкой перепуганных птиц вернулись воспоминания – те, что подавлялись лунной магией моей злодейки. Теперь я знаю, что она добавила в мои смертные покровы еще пятьдесят огней с больших черных свечей. И для верности облепила темными тенями, сосущими мою душу. Чтоб сама не смогла я с Ремина встать – жест в сторону табуреточки. – Чтоб не помешала ей злодействовать безнаказанно. Вот только не учла ведьмина душа, как сильна может быть любовь материнская. Именно она поднимала меня с Ремина – мостка между жизнью и смертью. Пора Верфавии на него присесть. Самой испытать, насколько это тяжко! Собери-ка, собери печать вед, пора уже. Пока дверь Увана – мира загробного не захлопнулась.

Поспешить? Только как собрать ртутную лужицу? Потянулась я, а она от руки откатывает. В центр ее нацелилась, подумала, может, хоть малость ухвачу. Да только одну каплю удалось зачерпнуть. Но к ней и другие липнуть бусами начали – «печать» накрутилась мотком на мою руку.

– Мря, – одобрительно проскрипела Мряна. Клубки – кошкина слабость.

И тут я чуть не сплоховала. Засмотрелась, как пояс Ефирты вихрем крутил Верфавию. Потрепало нечисть! Волосы ведьмины ее же руки к телу прижали, связали. Шкурки жабьи от черепа отрываться начали и трепыхались от ветра, как живые. Словно спрыгнуть решились с ведьмы. Дернула Ефирта пояс, и он злодейку на Ремин раскрутил. Мряна собрала последние силы, на колени своей хозяйке прыгнула. Напружинилась и передние лапы о каменный край Гулы зацепила.

– Кидай печать на Верфавию! – закричала мне Ефирта.

А как кидать, если она на руку намоталась! Попыталась, да неудачно – сдернула я ее в сторону Олега. Печать обратно на шею ему полетела. Стоит он, как вкопанный, шелохнуться не может! Вот-вот смертная петля вновь ему шею прорежет…

– Так не сон это был! – охнула Ефирта. – Олег, хватай свой конец петли! Не убоись!!

Видно на автомате – схватил. Получилось!

– Заводите над головой Верфавии, – руководила Ефирта. – Поспешай, Дарья! Вот так… По команде «давай» отпускайте разом свои концы… Давай!!

Печать вед речных резинкой стянула их. В полете обмоталась вокруг головы злодейки.

Запеленала ей глаза. В них уже разгорелся жгучий лунный огонь. Да только жар его не смог пробиться сквозь «печать» и стал выжигать тело самой ведьмы. Она вспыхнула, как смрадный факел. Задние лапы Мряны тоже попали под огонь: «Мря-на-мя», – повернув голову, прощаясь, прохрипела кошка.

Из последних сил она подтянулась передними и прыгнула в черную топь Гулы. Мряна и Верфавия были соединены особой магией, поэтому кошка потащила за собой и Ремен, и сгорающую в пепел хозяйку.

– Правильно говорят, нет ничего жгучей, чем черная злоба. Сама себя спалила… Своей же лунной магией, – плакала Ефирта. Вот только слезы ее уже не были зелеными. Горькие, человеческие, они оставляли мокрые потеки на несчастном старушечьем лице. – Прожила свою жизнь, не прожив ее. И ради кого! Пора и мне в Уван, – Ефирта задумчиво смотрела на черную зыбучую топь Гулы. – Мряне и то надоело злодействовать… Уходя в Уван, просила ее простить. А вам поспешать надо на праздник и свадьбу к Ярече. Вы передайте ей, мне очень-очень жаль…

– На свадьбу к Мишель? – встрепенулась я.

– Да, теперь Яреча себя так называет. В ведный день речных духов они с Севастьяном свадьбу сыграли, и счастье их теперь Верфавии не разбить. То, что должно было сбыться, – сбылось… Даже то, что сейчас здесь у Гулы произошло…

– Двадцать первый? Не может быть! Открытие ресторана?

– И это тоже. Поспешайте, а то самые вкусные яства гости без вас съедят. Да, Аде обратно в собаку пора. Когда ваши глаза взглядом встретятся, она и обернется.

– Что?! – переспросил Олег.

– Ну как же, я Дашу похитила. Трое суток почти над домом ее крутила. Знала, что иначе Яреча меня опередить может, ведь ей Тул помогал. А так ты вроде дом и не покидала – Ада в твоем обличье место твое заняла. Нет, не подумай чего, я строго наказала, чтобы она к мужу твоему не приставала и его ласки не принимала, мол, не здоровится, и все.

– Что?! – возмутилась я.

– Не серчай, Дарьюшка, – взмолилась Ефирта. – Мне приходилось и тебя крутить, и за ней приглядывать. Девка только один раз сорвалась, но не под мужа твоего, нет! Во время прогулки с Семеном и детьми приглянулся ей кобель молоденький. Из дворовых, но ладный такой, рослый. А у неё, как на грех, течка началась. Вот ночью она одежу скинула и прямо через забор перескочила. К нему на свидание помчалась. Уж как-то, но сговорились они на пустыре встретиться. Чуть все не запалила. Пьяный какой-то увидел, как голая девица к вам в сад обратно скакнула. Ему потом собутыльники не поверили, перебрал, мол. А еще Ада на вашу с Семеном супружескую постель блох от кобелька притащила. Хи-хи-хи, охушки-вздохушки, – вспомнив, развеселилась Ефирта. – Ужом крутился, не понял, что собачьи блохи его одолели.

У меня не было слов от возмущения! Я ей помогала, пожалела, чуть не погибла от нечестивого колдовства!

– Знаю, виновата перед тобой, – опередила Ефирта. – Позволь на вопрос твой незаданный ответить. Знаю, Дашенька, что это не раз тебя печалило. Не сбудется пророчество речных вед – детки твои не помрут. Живехоньки будут! Вам с мужем в радость. И внуков вы своих понянчите, и правнуков увидите. Не обманываю, верь. Обмануть могла ведьма, в которую меня дочь превратила, а теперь мои глаза свободны, видят ясно. Торопитесь, Яреча ждет. Даша, надо куклу бросить в прорубь речных духов. В ней часть души, той, моей еще невинной Верфавии. Когда жрицы начнут ворожить на празднике у Яречи, они навсегда ее упокоют. И еще проследи: как я утону, ты должна закрыть Гулы. Внутрь руку-ключ не опускай, даже близко не подноси! Вдруг еще кто прицепится. Дотронься до второй каменной половины и мысленно представь, что ею как крышкой Гулы закрываешь. Как представишь яйцо каменное целым, так дверь в Уван захлопнется. Прощайте…

Ефирта шумно вздохнула. Обернулась посмотреть на пещеру, где столько лет сидела в заточении. Затем решилась и взялась за край каменного яйца…

– Ты желание обещала исполнить, – спонтанно вырвалось у меня. – Избавь от наложенной способности руки-ключа!

– Ох, девонька, – задумчиво ответила Ефирта. – У тебя очень сильная ворожба получается. Мне не по зубам. Тем более, что тебя специально ею наградили. Не спрашивай кто – сила высшая, вне моего разумения. Не я на тебя наложила способность твою, не мне и снимать. Но вот что посоветовать могу. Раз в воде это произошло, так и обратись к матушке реке. Так и скажи: «Матушка река, возьми, что дала. Не хочу я дверь смерти сторожить, у ворот ее тужить». Можешь и сама текст придумать, только обязательно простой. И говори с рекой уважительно. Да, вот еще что. Выходите в колодец. Ты, Дашенька, крикни: «Да-ра-да». Он больше женщин слушается. Как ветер вас поднимет, сразу вылезайте. Не балуйтесь! Птицами не летайте. А то силы его кончатся и долго на дне придется сидеть. Колодец ведь силы свои от земли черпает. Пока зарядится… Поняли? Ну все, не поминайте лихом…

В этот момент боковым зрением я заметила странное мельтешение – всполохи зеленого света. Они сочились прямо из стены, из большого резко очерченного рисунка. Ефирта проследила за моим взглядом, вздрогнула. Пребывая в сильном волнении, с трудом подошла поближе к зеленому явлению. Бухнувшись на колени и заламывая руки, сдавленно закричала:

– Куа!! Приди! Освети своим сиянием мою судьбу.

Из зеленой дымки начала формироваться полуженская фигура…

31. Небесная женщина и земная свадьба

Фигура казалась полуженской из-за полуптичьего лица, да на руках виднелись длинные всполохи перьев, а сзади – пышный развевающийся хвост. Она была и человеком и птицей, материальной, но при этом какой-то непонятной энергией.

– Куа? Куа?! – призывала, молила ее Ефирта. – Смилуйся, перенеси меня хоть на денек в Гулы. Туда, когда счастлива была с доченьками моими, маленькими близняшками. Неужели не выстрадала я?! Неужели не сможет душа моя хоть на время покой обрести?

– Не проси меня, проси ее… – словно колокольчики бархатно зазвенели в пещере.

Дух небесной женщины Куа посмотрела на меня. Потом на куклу Лану, торчащую из кармана моего халата.

В голове, как воспоминания, всплыли слова матушки веды: «Если в двадцать первый ведный день засмотришься в черное зеркало, то в нем и останешься. Но если найдешь в себе свет добра, то он тебе путь к разумению откроет». Сбылось пророчество? Темное зеркало – душа Верфавии, это точно! Я чуть не погибла. А теперь мой долг отдать куклу той, кому она и предназначалась? Неужели это и значит замкнуть круг? Значит, потом у нас все будет хорошо…

– Просто разит новой ведьминской уловкой. Седьмым чувством чую! – перехватив мои намерения, всполошился Олег.

Но я уже протягивала куклу Ефирте.

– Возьми то, что так тебе дорого. Только слово дай, что не будешь ее обучать. Можно ее маленькой навсегда оставить? – спросила я Куа.

– Не могу перечить твоей воле, – ответила она.

А я испугалась! У небесной незнакомки был такой же затягивающий взгляд, как у Верфавии. Колокольчики голоса Куа извинились:

– Я задыхаюсь… Нет времени объяснять. Ты будешь помнить, что тебе можно знать. Но слово твое для меня закон, я вынуждена его исполнить.

Во взгляде Куа сквозила непонятная печаль и усталость. Но вдруг она расправила свои развевающиеся перья и пропела, по-другому это не назвать:

– Так и должно быть! Ты освободишь меня!

На меня смотрели умоляющие глаза Ефирты. Они наполнились слезами. Ее чувства материнские были близки моему сердцу. Мне показалось, что от меня сейчас ждут нечто очень важное, и давящее ожидание повисло в воздухе. Не выдержав, Куа опять запела:

– Даруй мне свободу. В Гулы куклу передай. Протяни с ней руку. В бездну ее опускай. – Голос небесной женщины стал дребезжать. Я подумала, от волнения, наверное. И вздрогнула от ее резкого всхлипа. – Разбей ее душу! – неблагозвучно закричала Куа. – Спрячь. Чтобы злодейка не восстала опять!

Слова «разбей ее душу» осмыслить я не успела, моя рука с куклой Ланой уже зависла над каменной чашей. Олег схватил меня в последний момент и застонал от боли и отчаяния. Он не смог удержать! Его отбросила неимоверная сила. Стремительно, неумолимо и коварно черная топь засосала меня с куклой внутрь. Крик Ефирты летел вдогонку:

– Нет, Куа, только не так! Я не желаю никому смерти! Если Верфавия – главная ошибка, лучше накажи мать, что ее родила!

Я зажмурила глаза. Хотя и так было темно и очень пусто. Может, это смерть? Падение в невесомости. Потом, кажется, в воде. Но когда руки уперлись во что-то твердое, меня словно электрическим током ударило. Я вся сжалась. А пространство вокруг, еще темное и непонятное, пришло в движение. И неожиданно на меня нахлынуло сразу множество чувств. Разнообразные запахи, в основном цветочные. Прикосновения чего-то мокрого, колкого, мягкого, приятного и пугающего одновременно. На губах привкус росы и клубники… «Мря», – запищало у самого уха. И, кажется, я открыла глаза. Нагнувшись, надо мной стояла маленькая девочка. Она приводила меня в чувство, проводя спелой клубникой по губам. Черный неуклюжий котенок терся, ласкался о мое плечо.

– Мряна?! – не выдержала я.

– Да, тетушка, – несомненно, это была маленькая Верфавия. Глаза желтые. – А ты не знаешь, где наша мама? – спросила она.

Из высоких цветов нерешительно показалась и другая близняшка – Яреча:

– Дом сказал, что матушка не вернется, если мы не помиримся, – смущенно пролепетала она.

– Мы помирились, – поспешила заверить Верфавия.

– Точно? – переспросила я, как строгая учительница.

– Да! – хором ответили малышки-близняшки.

А дом вздохнул, выпустив вкусный пар из трубы.

– Да-ра-да, – прогудело в колодце. – За Ефиртой иди…

Я огляделась по сторонам. Все было, как в видении, которое показали Гулы. Только сестры стояли вместе, держась за руки.

– Не плачь, мама найдется. Не бойся, я рядом. Никогда тебя не брошу, – умильно-серьезно утешала Яречу Верфавия.

И вдруг у меня закружилась голова. Зелень травы и деревьев превратилась в карусель. Казалось, ветви яблонь подхватили и подкинули меня в воздух. В небо… зеленое… И оно светится, переливается, как северное сияние, только желто-зеленое. А на самом деле руками-крыльями меня поддерживала, всплывая со мной из Гулы та странная небесная женщина.

– У тебя получилось! – звонко звенел ее голос. – Я награжу тебя!

– Ох, пора сваливать отсюда! – заключил Олег, помогая вылезти из зеленой бездны каменной чаши.

Удивительная иллюзия: казалось бы, визуально глубина – по пояс, а на самом деле Гулы – настоящий океан. И под толщей этой зеленой жидкости теперь есть целый мир – дом Ефирты, ее сад, колодец… И возможно, там есть только одно время – настоящее…

– Скорее, бегите! – раздался бархатный голос. Перед нами молодая, красивая женщина. И счастливая! Фигура практически узнаваема – это Ефирта. Она накинула на нас с Олегом свой пояс – вихрь:

– Закрути, унеси на свадьбу моей Яречи! – закричала ворожея. – Будьте благословенны… – услышали мы сквозь шум ветра, оказавшись в центре крутящейся воздушной воронки.

Последнее, что я увидела, покидая пещеру, – Ефирта легко прыгнула в Гулы. Куа, погружаясь вместе с ней, закрыла каменное яйцо второй половиной. Из неё вверх отошел круглый конусный диск. Он стал быстро вращаться и, блеснув яркой вспышкой, пропал. Зазор между двумя половинами каменного яйца исчез. Когда оно стало одним целым, своды пещеры затряслись, застонали и завыли. Камни пришли в движение. С грохотом откуда-то из земли поднимались целые глыбы, заполняя пещеру. Несший нас вихрь еле успевал уворачиваться от оживших каменных существ.

– Жизненный ритм каменной породы ускорился в тысячи раз. На это страшно смотреть! Сейчас это происходит под воздействием энергии этого существа – Куа. Ее так зовут, как у нас Света или Аня. Она сама сказала… Предупредила, что бежать из пещеры надо очень быстро, – скороговоркой поведал Олег.

– Да-ра-да! – сам загудел колодец, выкидывая вихрь наверх.

Еле успели! Валуны колодца водопадом осыпались вниз, заполнив собой его шахту. Пещера запечатана навсегда.

– Ит-дрить! И куда все делось?! – поднялся к небу испуганный голос Юрьевны. Она вцепилась в диван, пытаясь сохранить хотя бы душевное равновесие в шуме грохота и сильных качков землетрясения.

А дом вместе с фундаментом и все, что его окружало, действительно переместился в другой мир. Включая и старую мебель Кривошеевых. И даже новые грядки – гордость Юрьевны – исчезли. На голой земле покоился весь скарб, нажитый семьей Антиповых. Чья-то хозяйственная сила аккуратно сложила его и завязала в узелки. Все это освещала чудом сохранившаяся электрическая проводка. И телевизор моргал, но показывал ее любимый спортивный канал. Мы как раз пролетали над головой обездоленной, когда она беспокойным окриком отправила Петра проверить, на месте ли раскраски и школьные тетради ее Яночки.

– Смотри, Юрьевна для мужа чудный пенюарчик надела, – хохотнул Олег. – А постельное белье – шелковое, дорогое. И все из-за того, что эту гренадершу Петр красавицей называет.

Жаль, не все ты понял про жизнь, Воронов, подумалось мне. Женщина красавицей становится, когда мужчина ее любит, сильно, искренне, нежно. И наша «гренадерша» единственная женщина, которая обломала тебя, Воронов, физически.

В вихре Ефирты нас тащило над деревьями, пустырем, оврагами, вдоль реки, которую по-настоящему штормило. Вот и Седмица, наш дом, коттеджный посёлок, городские окраины… Вихрь стал замедляться, снижаться, цеплять по дороге всякий мусор. Мы так и влетели с ним в зал столовой. В дом Мишель, на свадьбу! Наше счастье – и окно, и решетка были распахнуты. В центре зала протянулся длинный, изысканно накрытый стол. Сколько гостей – коттеджные и городские! Наше с Олегом эффектное появление прервало тост мэра. Важное лицо так и застыло с бокалом в руке. Все недоуменно – кто с нарастающим страхом, кто с пьяным удивлением – взирали на нас, запачканных пылью и мусором. Перестала звенеть о хрусталь ложечка из вазы с черной икрой. Смолкло характерное бульканье разливаемых под тосты напитков. Олег снял с моей головы рубрику происшествий. Кусок местной газеты был липким и очень гадко приклеился к волосам.

– Прибыл для исполнения вами моего последнего желания, – со смешком отрапортовал «под козырек» Олег, когда Крынкин выскочил из-за стола и с оружием бросился к нам.

Его реакция стала «стартовым выстрелом». Воронова знали практически все присутствующие, как безжалостного маньяка. И вот убийца на свободе! Матвей галопом несся из кухни с чугунной сковородкой на длинной ручке и здоровенным половником в другой руке. Шум, вскрики, грохот отодвигаемых стульев, звон разбившейся посуды. Оставив жен, к начальнику спешили его подчиненные в их самых лучших штатских костюмах. Оружия при них не было. Поэтому со столов срывали бутылки, ножи, вилки… Антон схватил поросенка за задние ноги. Он умудрился первым наброситься на Олега, занеся жаркое над его головой. А тот не испугался. Даже не двинулся сопротивляться, просто съязвил:

– Это мне, пахнет обалденно! Прежде чем вы нашпигуете меня пулями и вилками, позвольте передать сообщение. Оно от их матери молодоженам.

Я увидела, как Мишель вскочила со стула. Как же хороша наша невеста в феерически прекрасном белом свадебном платье! Она словно подлетела к нам по воздуху в шуршании развевающегося шелка. Ее обеспокоенные глаза бесстрашно встретились со взглядом Олега. Глаза – в глаза… Изящные пальцы слегка подрагивали, когда она сжала металл браслета на своем запястье. Тул молчал. Секунда, другая… Затем он тихо жалобно заплакал печальной скрипкой. Словно дирижёр, Мишель резко подняла руку вверх:

– Прошу тишины! – обратилась она к присутствующим.

Севастьян возник рядом с женой. Она сделала ему еле уловимый знак – он понял. Взяв под локоть Вячеслава, что-то сказал ему и отвел в сторону. Олег, под прицелом взглядов, вышел на свободное пространство.

– В общем, ха-ха, это не звуковой, а видеофайл. Танец, блин кошачий. Одна очень особенная женщина вложила его в мою память. Поверьте, отказаться было невозможно. Да уж, последний раз я так позорился в шестом классе… И попрошу не ржать! А то могу выйти из образа. Мадам мне пожизненную мигрень обещала, если плохо станцую. Итак – Латура, – словно название громко продекларировал Олег.

Тул сразу надрывно запел очень необычную мелодию. И все пооткрывали рты… Никто и представить себе не мог: убийца-маньяк, как профессиональный балерун, танцевал перед публикой крутое Лебединое озеро с элементами У-Шу. Изящные повороты. Подскоки. Перевороты через голову в полный рост. Вертикальные шпагаты с касанием головой ноги. Руки у Олега то плыли уточками с красивым утонченным изгибом, то заламывались за спиной. Движения лучника сопровождались падениями на колени и перекатом по полу. Лебедь затих через пятнадцать минут с начала исполнения. Никто за это время не смеялся, и еще пять минут после в зале стояла тишина. В течении этих пяти минут Олег, словно еще в образе, медленно поднимался с пола. Напряженный взгляд его был прикован к открытому окну. Упреждая побег, Вячеслав двинулся к нему… Тут со свистом снаряда в окно влетел канализационный люк! Олег в прыжке с большим трудом принял его. Он выбил из его груди сдавленный выдох: «хе-да». Тул закричал словно младенец, услышав эти звуки. А Воронов хрипло выдавил:

– Вот свадебный подарочек от мамы… Мадам настаивала, чтобы я непременно его поймал и проследил, чтоб никого не пришибло. – Кривая улыбка Олега была обращена к Крынкину.

Страсть! Вячеславу этой металлягой чуть голову не снесло! Если бы не Олег… А диск при ближайшем рассмотрении оказался похож на полусферу, отделившуюся от каменного яйца в пещере, и на панцирь большой черепахи. Расчерчен на сегменты с загадочными символами.

– Госпожа, Мишель, эта шкатулка открывается с помощью, ха-ха, толуола, – схохмил Воронов. – Вы знаете, о чем я. Но на вашем месте я бы не открывал. Зарыл бы в недоступном для детей уголке. – Улыбка у Олега при этом была не издевательская, а серьезная, предупреждающая.

– Да, есть подарки, за которые не стоит благодарить. Я отправлю тебя обратно в камеру. Будешь смирным – получишь ужин со свадебного стола, – тихо, практически прошептала Мишель.

Воронов кивнул ей, а мне, бросив печальный взгляд, сказал:

– Прощай, уже навсегда…

Когда Олег сказал эти слова, я заметила какую-то странную реакцию в глазах Мишель. Почувствовав это, она отвернулась. Потом опять резко взмахнула рукой, и в ней непостижимым образом оказался пояс Ефирты. Тул загудел, когда живой вихрь опоясал арестанта. Все быстрей закручивался воздух вокруг него. «У-у-у-вал», – завыл ветер, оторвав Олега от пола. И унес его в то же открытое окно.

– Ну что, с выбором окна вроде не ошиблись, – это была шутка.

Подошедший к невесте жених – Севастьян страстно ее обнял:

– А теперь надо бы успокоить гостей… И сама не переживай, вместе мы со всем справимся! Даже с этим приданым.

Мишель поправила локон, зацепившийся за живой цветок на кружевной фате. Улыбнулась мужу и пропела своим звонким голосом:

– Гости дорогие, и как вам мое представление? Волнительно?! О-ля-ля, шоу только начинается!! А пока прошу всех за стол…

Гости загудели, как потревоженный рой, обсуждая случившееся. Всклокоченный Вячеслав, озираясь по сторонам, убирал оружие в кобуру. Мишель обратилась к нему:

– Вячеслав, я не была уверена и не могла предупредить заранее. Но все равно, извините, мне жаль за причиненное беспокойство. Воронов в своей камере. Вы, конечно же сейчас это проверите. У меня есть просьба, разрешите передать ему ужин со стола. Я обещала…

И он позвонил, и ему уже ответили, когда рядом со мной выросла растерянная Катя. Славик утвердительно кивнул Мишель на ее просьбу, а Кате пальцем показал на меня и на край свадебного стола. Там сидел Семушка и… Ее чавканье было слышно даже оттуда. Вроде как я, в сшитом Мишель балахоне, уплетала еду со своей и соседской тарелки. Усиленно не смотря в мою сторону. Торопясь и вздрагивая. Внаглую, отбросив все правила приличия, глотала не жуя все подряд, вылизывая остатки длинным языком.

Я была до крайности возмущена и крикнула нахалке:

– Ада!

Рефлекс сработал. Наши глаза встретились. Обалдевший мужчина, тот, с вылизанной тарелкой, совсем ошалел, когда у его нахалки-соседки начало изменяться личико. Ада, извиняясь, попыталась ему улыбнуться. Зря! Собачий оскал выглядит достаточно устрашающе! Бедолага посинел и закатил глаза. Одному из гостей спешно пришлось оказать пострадавшему помощь. Он, врач со «Скорой», успешно провел реанимацию водкой. А виновница в это время спряталась под стол. Ее тело еще не полностью превратилось в собачье. Бегая на четвереньках, она несколько раз боднула стол головой. Люди вскакивали, падали стулья. Это напугало Аду еще больше. Она выскочила из своего ненадежного укрытия. На морде белая пена из взбитых сливок – мазанулась, огибая торт. «Бешеная!» – нечеловеческим от паники голосом взвыл кто-то из гостей. «Не гавда», – отлаялась ему Ада. Когда собачьи лапы стали практически одной длины, она рванула к выходу. Мой балахон спутал ее и провез по полу. Кувырнул через голову. Тугой пучок из светлых волос – парик – зацепился за сваленный стул, да так и остался на нем, как разворошенное птичье гнездо. Сосредоточившись, овчарка напряглась и выпрыгнула из платья. На глазах удивленной публики ее голубая кожа начала обрастать шерстью.

Ненавистная человеческая одежда! Ада металась, скидывая на пол комбинацию, лифчик, пояс, порванные чулки. Трусики остались в руках кинолога-полицейского, пытавшегося поймать свою собачью напарницу. Мое дорогое интимное кружевное белье с вставками из пушистого меха было затоптано на полу! Как Ада посмела его надеть?! Собака такая!! С трудом хозяину удалось утихомирить беспутную немецкую овчарку – она ведь и алкоголя выпила немерено! Аду заперли в подсобке. Там, объевшаяся и счастливая, она мирно уснула на куске картона.

А вот успокоить гостей было непросто.

Удивительно, как быстро обрастает корнями паника. Уже половина присутствующих была убеждена – их отравили и скоро все превратятся в собак. Особенно почему-то негодовал директор мясомолочного комбината:

– Выплюнь, я сказал! Зачем ты тайком колбасу со стола съела?! Она же с ночной смены! – орал он на свою беременную жену.

– Ни за что, меня не тошнит! Я хочу! Мне все равно, хоть икры и крабов наемся! – энергично загребая столовой ложкой последнюю черную икру из вазы, мычала женщина…

И тут погас свет! Охи, шуршание и шлепки в темноте. Две рыдающие женщины заполняли тишину. Когда опять вспыхнули люстры, погром и пустые бутылки убирали официантки в театральных костюмах. Они изображали практически все видимые стадии превращения Ады из человека в собаку.

– Поаплодируем артистам цирка «Феерия». Они приоткрыли вам главную интригу нашего шоу. Кстати, Олега сыграл каскадер Иван Куницын, – сама первой начав хлопать, объявила Мишель.

Вышедший на поклон парень действительно был очень похож на Воронова. Где же успели такого подобрать?! Хозяйку поддержали вначале жидкие, но потом и более стройные аплодисменты гостей. А я стояла рядом и слышала, как она сказала Севастьяну: «Надеюсь, больше чудес от Ефирты не ожидается…»

– Кажется, народ засиделся, – опять огласила невеста.

В зал под народные инструменты вплыли ряженые. Все, как встарь! Дамы в длинных платьях, важные господа в котелках. Девушки – сарафаны, косы с лентами, платочки, кокошники. Щегольские парни – мастеровые и купцы. Люд из разного сословия. Были и рыбаки, и крестьяне. Реликтовые рыбы – сомы ходили на двух ногах. Речные духи – девочки гимнастки со старшей ведой, их тренершей. В актерах легко узнавались соседи из коттеджного посёлка. Кто-то приятельски здоровался с коллегами из бетонного завода, с фермы. Узнали и переодетого завклуба – ему отвели роль Верфавии. Учителя из городской школы играли сестер Кривошеевых. После небольшого вступления началась потрясающая сказка. По сценарию Дарья, то есть я, должна была передать молодоженам подарок от старшей речной веды и послание. Оно открывало тайну рождения Мишель – потомственной речной жрицы. Мама рожала ее в реке (кстати, это истинная правда). Веда вдохнула в младенца душу реки и поэтому считала себя духовной наставницей – матушкой. А подарок – металлический диск был очень непростым. Хранился в нем секрет вечной молодости. Им, конечно, захотела завладеть Верфавия. Ефирта – мертвая страшная мумия, ее мать, помогала ей в этом. Они похитили Дарью, но волшебного гостинца при ней не нашли. Выпытать, где он захоронен, должен был злодей Олег. Темные силы освободили его из камеры. В общем, в потрясающую сказку с песнями, танцами и цирковыми номерами плавно вплелись и наше с Олегом появление в вихре, и подарочек, и балетное соло Воронова. Как Мишель смогла так быстро это сорганизовать, обеспечить костюмами стольких людей?! Фантастика! И народные актеры играли с удовольствием, раскованно – все просто молодцы! Резюме – даже Олег перешел на сторону добра. Ефирта – раскаялась. Верфавия – наказана и навсегда заперта в небытие. Конец. Все ряженые – участники спектакля приветствуют молодоженов, поют свадебную застольную. Звучат тосты и «горько». Официанты и официантки развозят напитки и еду. Но это еще не все! Праздничные гуляния – масштабные, веселые и бесшабашные – продолжаются. В зал входят ярмарочные скоморохи и…

– А вот и медведь с гармошкой – как без него! Да не пугайтесь, гости дорогие, это наш начальник пожарной части – Аркадий Перцов. Прошу любить и жаловать нашего героя: два дня назад он вынес из пылающего дома двух маленьких детей и их мать в бессознательном состоянии. Несмотря на ранение, он пришел к нам на праздник! – зааплодировал Севастьян. – Для меня и Мишель большая честь, что сегодня вы, наши друзья, вместе с нами! И вместе с нами все веселитесь от души!!

И начались песни и хороводы. Отказаться было невозможно. Правда, некоторые гости с сожалением оторвали себя от праздничного стола – все было просто потрясающе вкусно! Для них хозяйка ресторана сказала:

– Не волнуйтесь, мои дорогие, эксклюзивные лучшие угощения, представляющие меню ресторана «Седмица», ждут вас впереди. У нас в гостях и кулинарные критики – профессиональные эксперты из Москвы. Поприветствуем – Червячкова Галина Эдуардовна. – Свой стул покинула худощавая бледная мадам неопределенного возраста. – И мэтр Резувье-Нетушкин Христиан Артурович. – Полный и добрейший во всех отношениях мужчина ловко отплясывал с медведем – начальником пожарной части.

А меня нежно обнял Семен. Отвел в сторонку.

– Как же я переживал! Сразу понял, что-то не то. Вначале подумал, тебя околдовали, а потом и вовсе не узнавал. Позвонил всем, и Мишель в том числе. Надеялся, что ее Тул подскажет, что происходит, а он все пел, что ты дома. Тут, Виктор книжечку порвал – и к тебе со скотчем. А ты, брезгливо: «Скотч достаточно липкое существо. От шерсти не оторвешь! Иди к папе». – скороговоркой рассказывал Семушка. – Или ещё случай. С Вячеславом коллеги в дом зашли. Ты как кинолога, потерявшего Аду, увидела, сразу к нему подбежала и лизнула его в щеку! А еще… Я так боялся тебя потерять!

Мы стояли обнявшись, и нам было все равно, что творится вокруг.

– Э-э-э, хватит тут целоваться, граждане, – застыдила нас Катя. – Я тоже рада, что ты вернулась, сестренка. Надеюсь, блох больше таскать в дом не будешь? – Она засмеялась. – Все мы ждем от тебя подробного отчета. Хорошо, что мы с Мишель Тул Верфавии нашли. С ним предугадали ваше с Олегом эффектное появление. Про Аду буквально перед свадьбой объединенный Тул напел. Пришлось импровизировать, чтоб у граждан не было взрыва мозга. Спасибо девочкам-швеям и манекенщицам, и вообще всем…

– Вы нашли Тул Верфавии, как?!

– Нашли, Даш. Яна, ну Галина настоящая, подсказала. Юрьевна ей не верила, думала детские фантазии. А с ней действительно дом разговаривал. И Тул не Верфавия, а Дерема – дочь болот спрятала, сестра Ефирты. Можно сказать, крылья злодейке подрезала. Без своего Тула Верфавия не могла на полную злодействовать и перестала слышать язык всего живого. Как тебе подсказочка?

– Дочь потерянная из вотчины Верфавии

Знает, как Тул ее найти.

Он веник пригвоздил,

Гостей непрошенных,

Сметающий с пути.

За ленточку тихонько потяни.

И тайны распустятся узлы.

И распадется прутьев преграда-чехарда.

Тогда и Тул пусть Яречи

Возьмет рука…

– куплет, который завывал Яне-Галине ветер в дымоходе. Юрьевна еще вспомнила, что уж больно необычный гвоздь вбит у входа в дом. Медный, с большой шляпкой – на ней рисунок выбит. На гвозде висит веник. Но даже она, с ее силой, с гвоздя его снять не могла. В полнолуние, когда свет луны касался крыльца, ей казалось, веник лентой украшен. Ночью, за день до свадьбы, конечно, с разрешения Антиповой мы подъехали к ее дому. И луна на небе была полная, огромная. Хочешь верь, хочешь нет, сами видели, лунный свет на веник бант навязал. Мишель потихоньку за конец взялась, лунную ленту потянула. Она словно золотой атлас горела. Развязала. Прутья веника рассыпались, развалился он. Мишель без труда гвоздь из стены вытащила. Он размером с ее ладонь был. Когда она его держала, гвоздь сильно нагрелся. Выпал из рук, воткнулся в землю и превратился в браслет. Ты же обратила внимание, что у Мишель на руке он стал в два раза шире? Получается, Тул спрятала Дерема и от Верфавии, и от Ефирты, что на поводу у неё шла. И от всех потомков, которыми могла завладеть Верфавия. И – как хитро! – использовала лунную магию. Верфавия-злодейка кичилась, что кроме неё лунную магию использовать никто из родичей не может. Ей было невдомек, что есть ворожеи посильнее ее. Не увидела свой Тул под собственным носом! Кстати, дом Дерему пустил потому, что построен из дубовых мореных бревен. Она сама их в болоте выдерживала и собственно, она дом Кривошеевых выстроила. Эта дочь болот, Тул говорит, до сих пор жива. Ее дом в топи на особых сваях стоит, как на курьих ножках. У нас здесь есть болота непроходимые, видимо там она до сих пор ото всех прячется…

Мы бы еще долго с Катей проболтали. Только я хотела поделиться с ней своими опасениями по поводу Тула Верфавии, как… В зал смущенно зашла «Она» в красивом закрытом темно-фиолетовом вечернем платье. «Он» – в первоклассном, с иголочки костюме. Антипова с мужем. Мишель и их успела приодеть!

Семушка узнал у Вячеслава и поспешил пересказать нам:

– Как только узнали, что Антиповы реально-сказочно без крыши над головой остались, Мишель к ним свой «камазенок» с рабочими послала.

Погрузились быстро, вещей немного было, – и сюда… – поведал муженька.

– А почему Раиса с Петром не с начала свадьбы среди гостей? Не пригласили? – удивилась я.

– Приглашали, – Катя посмотрела на Юрьевну. – Наша стеснительная отказалась. Да тут еще Дмитрий, жених Яны виноват. Подшучивает над внешностью своей будущей свекрови. Открыто, при ней, внаглую! Она вдвойне расстраивается. Во-первых – характер сдерживает, а во-вторых, не хочет, чтоб из-за неё у ее Яночки личная жизнь разладилась. Не нравится мне этот Дмитрий – гнилой тип, но при мордашке. Он даже Ластика сумел к себе привадить, чтоб к ним Раиса реже хаживала.

Антиповы так и топтались у входа. Лицо Юрьевны налилось краснотой. В шуршании шелка, утянув за собой Севастьяна, невеста вспорхнула к ним. Обняла Раису. Севастьян за руку поздоровался с Петром. Они о чем-то разговаривали.

– Так, так, могу перевести. Я, Даш, научилась для сыскной работы по губам читать. Мишель предлагает Петру работу садовника и дворника. Раису прочит в коменданты по хозяйственной части и начальницей над уборщицами. Жить предлагает в своем доме. Для них после потери их маленькой усадьбы был бы наилучший вариант!

Антиповы думали недолго – согласились.

Молодожены провели их за стол. Матвей сам вызвался обслуживать. Свадьба и веселье продолжались…

32. Со свадебки, да на кладбище душ…

После выпитого и съеденного в таком количестве дегустация шедевров нового ресторана прошла на «ура». Даже приглашенным критикам не к чему было придраться. Червячкова Галина Эдуардовна не могла вымолвить и слова, слишком сильно заморив червячка, да и еще с местной первоклассной наливочкой. За неё и за себя сказал мэтр Резувье-Нетушкин:

– Я даже сейчас еще немного голоден! И все потому, что идеально подобрана перемена блюд и закусок. Полностью продумана сочетаемость компонентов, продуктов и подаваемых напитков. Мадам Мишель! Вы прекрасны и фееричны так же, как и ваш ресторан. Высшая оценка ляжет во все московские ресторанные каталоги. А такой свадьбе позавидовал бы и Голливуд! Живите сто лет с вашим суженым. Вместе молодейте и живите еще столько же!

Мишель поблагодарила мэтра и пригласила его и всех присутствующих на небольшую экскурсию и факельное шествие к реке через подземную пещеру. Вячеслав с подчиненными и добровольная трезвая дружина раздали маленькие приемники с наушниками. К ним прилагалась инструкция. В ней предупреждающе-красно был обведен пункт – на экскурсии не шуметь! Молодожены объяснили, что они будут наговаривать в микрофоны. Мы же – слушать через наушники с принимающим устройством. И отдельно всех предупредили – тех, кто потеряется, могут и с собаками не найти.

Когда мы вышли из дома, прохладным плащом нас окутала глубокая ночь. У крыльца пожарная бригада выдавала зажженные факелы. Только речные веды не участвовали в огненном шоу – девочек-гимнасток родители увезли по домам. Сотни горящих факелов затмили звезды. Темнота трепыхалась между ними, как крылья ночных мотыльков. Гости шли колонной по два человека. Впереди, показывая путь, двигались молодожены. А вели они нас к купальне купца Ломового. Она была уже отреставрирована. Чета Ломовых обещала открыть друзьям семейную тайну. Люди были приятно обеспокоены – какой сюрприз им приготовили сейчас?

– Француженка классно зажигает! – услышала я в толпе.

– Да какая француженка? Она местная, нашенская.

– Это точно. Наш человечек!

Вот двери под аркой распахнуты. На ней барельеф с людьми: на одной стороне мужчина, на другой женщина. Указательный палец прижат к губам, призывая к молчанию. В арку медленно вползает горящая гусеница колонны.

– Интересно, где мы там разместимся? Видел я старое помещение, – засомневался муженька.

– Мой прапрадед Ломовой купил у тогдашнего городового большой участок земли, примыкающий к дому, – услышали мы в наушниках голос Севастьяна. – При рытье колодца нашли большую пещеру. О ней никто не знал, потому что она стала семейной тайной, о которой нельзя было рассказывать никому. Так решил купец. Ломовой был помешан на теории о черной людской зависти и порче, поэтому спрятал от соседей свое настоящее богатство, скрыл реальные размеры подземного царства. Оно было продолжением подземной купальни, отгороженной от неё двойной ложной стеной со входом, открывающимся механическим кодовым замком. Но… извините, я забегаю вперед. Сейчас мы спускаемся по вот этой красивой каменной лестнице со статуями героев легенды о Седмице. Мраморные ступени лестницы были совершенно затерты и спускаться по ним было опасно. Статуи давно уже разрушены, предметы интерьера разворованы или уничтожены. Нам все пришлось здесь заново воссоздавать. Мы поднимали архивы, старые рисунки усадьбы, художественные портреты, воспоминания старожилов. Итак, открываем тяжелую дверь, она приведет нас в предбанник купальни. На чердаке дома мы нашли обгоревшую часть двери с рисунками. Вот видите, изображение полностью восстановлено на нашей богатырско-дубовой.

Огромная русская печь из предбанника выходит и в купальню, это стенка. Облицована керамической жаропрочной расписной плиткой. Настоящий шедевр. Воссоздано с нуля. В лежанке использованы двадцать пять старых кирпичей. Это все, что от неё осталось, найдено в подвале дома. Мы очень вам благодарны, Савелий Михайлович! Если среди гостей нашлась пара человек, которые не знают о нашем мастере-умельце, говорю, Корнеев Савелий Михайлович – лучший специалист по русским печам и каминам. Он вам на даче даже мартеновскую печь сложит!.. В этой комнате пришлось разбирать безобразие душевых кабин и гладильни, оставшихся после фабрики, устроенной в доме Ломового. Вот закуток, где скрывались известные вам перевертыши. А при купце это была большая горница, освещенная факелами. Купец первый, кто провел в городе электрическое освещение в дом и сюда. Мы сделали все, как было при нем: резная деревянная мебель, столы, лавки. За ширмой высокие дубовые кровати под балдахинами для отдыха после купания. Вот у этой стены камин – пасть рыбы-монстра в натуральную величину. В нем жарили шашлыки и куропаток. Рядом со столами на постаменте три дубовые бочки с вином. Что вы говорите? Музей? Да, наш мэр Вершинин готовит проект о присвоении усадьбе Ломовых статуса национально-исторического комплекса. Мы готовы проводить в нем экскурсии для желающих. Нет, друзья. Права собственности Мишель не лишат, с городом у нас договор. Наоборот, выделят бюджетные деньги для дальнейшей реставрации. Итак, открываем еще одну дверь – врата в Седмицу-купальню. Купец пользовался в светском обществе большим авторитетом. Он был очень гостеприимным. Его отличная кухня и сама купальня привлекали всю местную знать и московских дворян. Гостила у купца и Великосветская княжна. В центре залы не рукотворный, а природный бассейн правильной овальной формы. Его глубина 4,5 метра. Дно – местный серый полупрозрачный камень с серебряными блестками. Кстати, стены Ломовой расширял путем добычи этого камня. Он использовался, как поделочный для шкатулок, брошей и бус. Вы, наверное, заметили, что все статуи в комнатах и на лестнице выполнены из него. Нет, мы не добывали здесь ничего! Есть карьер около реки, недалеко от Седмицы. Он был заброшен и порос травой. Вскрыв пласты земли, нам удалось добыть немного камня. Вернемся к купальне. В бортиках высечена в рисунках легенда о большой каменной птице и колдунье, восседающей на ней. В центре бассейна каменная голова колдуньи – Седмица. Она работает как фонтан. Внутри неё спрятан подогреваемый резервуар. Здесь вода обычная, поступает по трубам из дома – кстати, до сих пор из глубокой скважины, пробуренной Ломовым. Сама поднимается из-за большого давления в подземных слоях. А вот и ведьмина прорубь, как же без неё. Мини-бассейн, каменная чаша на пьедестале из трех ступенек, наполняется особой водой. Не питьевой из-за солей металлов, но о ее оздоравливающей силе знал весь город.

Я с опаской рассматривала «прорубь» – на Гулы похожа, и вода – зеленая, мерцающая. На шесть человек ванночка. Засмотревшись в ее переливающуюся глубину, мне вдруг так захотелось оказаться дома! Увидеть детей. Я так соскучилась.

– Сем, а может, уйдем потихоньку?

– Сам хотел тебе предложить, – отозвался муженька. – Ты устала, натерпелась и перепила чуток. Конечно, домой пора… – Он взял меня под руку.

Мы с ним доложились Кате, что уходим, потихоньку отошли в сторону и… наткнулись на Мишель.

– Даша, не уходи! Ты бледная, понимаю, почему, – из необъятного, как потом оказалось, кармашка она достала фляжку. – Отпей два глотка, в голове прояснится, появятся силы.

Семен за меня отказался. Но с Мишель трудно спорить. Отпила – полегчало, и усталость словно рукой сняло.

– Не уходи! – опять попросила Мишель серьезно и печально. – Кать, – позвала она. – Расскажи Даше про наш секрет, про колос.

Сестренка протиснулась к нам. Шуршание шелка, и с характерной для Мишель стремительностью, она уже возглавляла экскурсию.

– Я тебе в общем выдам. Когда Сева к Мишель переехал, она вещи ему помогала разбирать. В шкатулке с семейными артефактами ее внимание привлекла старинная фотография – как раз это и был сам купец Ломовой. Там же она нашла брошь прапрабабки и большой медный колос. Мишель в руку его взяла, он раскрылся. Она подумала – сломала случайно, Севу позвала, повиниться. А он обалдел, брать у неё колос не стал. Подожди, говорит. Фотографию купца перевернул и читает: «Внуки мои и правнуки! Заклинаю вас передавать колос по мужской линии до тех пор, пока избранница ваша его не раскроет. Значит судьба ей дана освободить плененную дочь Земты Кривошеевой. Я слово ей дал за спасение своего младшего сына Ярослава.

Выполните волю мою – наградит судьба детками, ежели нет – являться медведем буду к непокорным отпрыскам». И вензеля – росчерк Ломового, и его печать. А еще Севастьян вспомнил семейную байку про этот колос. Раз увидел у дома Ломовой странную черную женщину. Прогнать ее хотел, а она сказала: «Предупредить должна, несчастье в доме твоем. Сын младшенький с дерева упал. Ветка подломленная ему грудь пробила. Поклянешься дочь мою спасти, я в твоего ребенка помогу обратно жизнь вдохнуть». А тут девка – нянька от дома бежит, рыдает, хозяину в ноги падает. Убился, мол, дитятко, недоглядела. Как ни страшно было помогать ведьме Кривошеевой, Ломовой в сад ее привел. Ярослав уже бездыханный лежал. Земта ему в рану колос медный вставила. Скол ветки из груди в землю вошел и через неё сила земли мальчика оживила. Он глаза открыл, отца-батюшку позвал. Земта колос из раны вытащила. Затянулась она на глазах, будто и не было ничего. Отдала ворожея колос купцу и напомнила: «Слово твое кровью сына скреплено. Как найдется жена, в руке которой колос откроется, так и пророчество сбудется.» От всего, что случилось, купец в перепуге был: «За что мне все это?!» – к ведьме воззвал. Она же спокойно: «Сам знаешь. Попрал ты руками то, что тебе не принадлежит.» Это она о подземной пещере говорила. Наши же молодожены до этого о семейной тайне Ломового не знали. Она в небытие ушла. И так случилось неспроста – пещеру и колос в шкатулке нашли в один и тот же день. Сейчас немного истории. С Ярославом несчастье произошло в семь лет. Он был поздним ребенком. Мать его, жена купца, умерла при родах. А за месяц до несчастья пропал старший сын Ломового, Богумир. Это его Верфавия погубила. Купец уверял, что по ночам сын домой в свою комнату возвращается. А днем он вначале только его голос в пещере стал слышать, а потом и хор других незнакомых. В общем, помутился Ломовой рассудком. Дела и опека над мальчиком перешли к бедному дальнему родственнику. Он в дом к ним переехал. Прошел год, и оказалось, что купец пропал в пещере. Его так и не нашли. В поисках принимали участие только доверенные слуги. Потом от землетрясения, непонятно почему начавшегося, пещеру завалило камнями. Она словно вся заполнилась ими. Завалило пещеру, а вместе с ней и память о ней. Обычную купальню быстро восстановили. Ярославу сказали, что пещера была всего лишь механической иллюзией. Ломовой любил делать всякие большие механические игрушки. Она сломалась – делать нечего. Спросишь, откуда наши молодожены об этом узнали? Тул Земты Кривошеевой напел – тот самый колос! А самое удивительное… – горячо шептала сестренка.

И вдруг нас грубо прервали. Между нами возникла закрытая граница из инструкций о тишине. Семушка провел болевой захват руки, которая ее нагло удерживала.

– Отпустите! – закричал наш коттеджный почтальон, Егор Глухарев. – Если секретничаете, то хоть чуть погромче. Не разобрать ведь! У меня от прислушивания уже голова разболелась…

– Граждане, если кому неинтересно, не держим, – осадил возмутителя спокойствия Севастьян. – Когда перейдем в карстовую пещеру, я требую ото всех тишины в целях вашей же безопасности.

Понятливые граждане дружно закивали головами, как забавная стайка птиц.

– Итак, – спокойно сказала Мишель. Ее голос напевно продолжил экскурсию. – Друзья, обратите внимание, видите, угол прямоугольного помещения купальни срезан. Мы занавесили его раздвижной партьерой. При реставрации, когда были убраны временные стенки душевых и прочих подсобных помещений, рабочие наткнулись на старую кладку. Стена в три кирпича. Монументальная! Вначале ее трогать побоялись, учитывая, что она может поддерживать своды подземной купальни. Но… Севастьян, используя свой профессиональный опыт диггера и кое-какие технические новшества, установил… – Последовала эффектная пауза. – За этой стеной есть еще две, находящиеся на расстоянии друг от друга. Дальше свободное пространство большой площади. Размеры непонятной формы объекта нас поразили. На всякий случай здесь установили колонны, укрепляющие потолок, и аккуратно разобрали кирпичную кладку. За ней оказалось… вот – смотрите, – Мишель дернула шелковый шнур.

Сработал механизм, раздвигающий тяжелые багровые портьеры. Наши взгляды уперлись в пористую серую стенку. До потолка и очень похожа на пчелиные соты.

– За ней такая же вторая, – воодушевленным голосом добавил Севастьян.

Вздохи прошелестели по толпе. Народ не понял, чем нужно восхититься.

– Эта стена имеет проход вот здесь, – показал Сева. – Он все время в черной тени, даже если освещать факелами. Вот видите, – направил он свой факел, – ничего нет, если не знаешь, что искать. Второй проход – с другого конца второй стены. Удача, что стены не успели снести. Мы поняли их назначение только потом, разбирая старые документы из сундука, замурованного в подвале. Да, друзья, мы нашли весьма ценный клад. Золотые монеты и архивы купца Ломового. Так вот, на листке из хозяйственной книги расхода и прихода сохранились некоторые цифры. Сумма в царских золотых рублях, заплаченная крестьянам за добычу серой глины у Чертового гребня. Казалось бы, что в ней такого? И почему ее надо было добывать с большим риском для жизни из очень топкого болота? Сейчас такую уже не достать. Русло реки изменилось. Там большие наслоения ила. И конечно вы спросите, зачем понадобилось из этой глины возводить столь странные стены? Ответ нашелся в письме друга Ломового. Иван Федорович Гвоздев пишет: «Я счастлив за тебя. Мы расчитали верно, эти стены действительно гасят голоса». Из других источников стало известно, они были построены, когда купцу стал являться призрак его старшего сына. Ломовой отгородил своих домочадцев от беспокойного духа и голосов из подземной пещеры. Их оказывается слышал не только он, но и все, кто проживал в доме. Экспериментально проверено лишь одно – это уникальная шумопоглощающая конструкция.

Возможно, дело в свойствах речной глины. Хотите проверить? Кто поголосистей? Разрешаем покричать, но только между этими стенами.

Вызввались сразу трое. Они зашли за первый серый барьер. Не сомневаюсь, старались, итог – тишина. Недоверчивые образовали толчею, проверяя, как там орущие. Они и подтвердили добросовестность добровольцев, до хрипоты посадивших голос.

– У этих стен есть еще одна удивительная особенность, – загадочно объявил Севастьян. – Они записывают голоса и звуки. Но когда и что можно от них услышать – непредсказуемо. Поверьте на слово, когда мы составляли меню для свадьбы, мне удалось разобрать, как Ломовой отдает повару распоряжение по поводу обеда. Мы пересказали Матвею детали, и ему удалось восстановить старинный семейный рецепт. Каждый из вас, проходя, может на минуту задержаться. Потом расскажите, если что-то удалось разобрать.

Слушающих подгоняла полиция. Мои уши ничего не уловили. Некоторые гости смешно впадали в транс и шли потом с деловым загадочным выражением лица. Одно из таких лиц не выдержало и, подбежав к Севастьяну что-то горячо зашептало в его ухо.

– Вы уверены? В лестнице на второй этаж? Хорошо, мы вместе с вами поищем. Выгоду честно поделим пополам.

Но больше всего меня удивил Семен:

– Нам не надо было сюда заходить…

– Почему? – спросила я.

– Предчувствие… и, кажется, я был в этой пещере… – прошептал он, крепче сжав мою руку.

Прижавшись к мужу, я со смутным беспокойством смотрела на черную каменную стену и бездонный провал в виде большой запятой хвостиком к верху. Вход в подземную пещеру. До этого на экскурсии нас сопровождал тусклый свет утопленных стилизованных электрических бра. Видимо для эффектности их отключили. Теперь каждый инстинктивно крепче сжал свой горящий факел. Перед нами нависла громада каменной скалы. Пологие оплавленные потеки застывшей лавы вели к проходу. Но он был открыт…

– Я обещал, что здесь будет дверь? – весело спросил Севастьян. – Она есть на самом деле. И точно раздавит, если неправильно набрать код, – он показал на овальную нишу, в ней было двадцать одно углубление-отверстие.

В руке Мишель я увидела ключ – медный колос.

– Удивительно, как к Мишель попал Тул четвертой близняшки, сестры Ефирты – дочери земли – Земты! – потихонечку прошептала Катюша.

– Сестры Кривошеевы были близняшками?! – не выдержал Семен.

– А то! – громче, чем следовало по инструкции подтвердила сестренка.

– Атора, – отзвучало эхо где-то внутри пещеры.

Мне показалось, что кричал ребенок. Все смолкли. Все, кто стоял у входа. Ближайший ко мне мужчина с выдохом прошептал:

– Анна?!

Факел Севастьяна резко затрещал.

– Жду-жду-жду-жду-жду, – по-затихающей простонало из каменных недр.

Я не заметила, что сделала Мишель с колосом у кодового замка. Она загородила его собой. Потом сделала знак Севастьяну. Они надели стеклянные шлемы с микрофонами внутри, став похожими на акванавтов.

– Напугались? Мы предупреждаем еще раз, в пещере не шуметь! Не стоит волноваться. Вас ждет совершенно необыкновенное зрелище! – словно из под толщи воды прозвучала Мишель. – Друзья, в стеклянном кубе одноразовый комплект – маска и перчатки. Обязательно наденьте. Это ваш входной билет в пещеру чудес. А теперь смело идите за мной.

Я закрыла глаза, проходя под гильотиной мифической двери. Доверилась Семену, крепко взяв его под руку.

– Смотрите, какая красота! – прозвучало в наушниках.

Открыв глаза, увидела – красота просто фантастическая! Карстовая пещера. Мокро задышала на нас запахом талой воды и легким ароматом фиалки. Кажется, это почувствовали все, приспуская маски, чтобы убедиться. Высоченные каменные своды, как ночное небо, смешались с темнотой. Но то, что высветили факелы было совершенно прекрасно. У входа над нами висела белая сверкающая занавесь сталактитов. Тонкие частые длинные двухметровые иглы на концах имели сиреневые утолщения. Они переливались внутри, вбирая в себя свет. Там, где со свода пещеры капала или струйками стекала вода, дыбились необычной формы сталагмиты. Вот четверка коричнево-желтых скакунов. Два из них словно сейчас прыгнут в озеро, находящееся в центре пещеры. Рядом с нами и не только меня заставил опасливо сжаться темно-коричневый оскаленный медведь. У дальней стены – причудливая каменная арка. За ней будто развалины замка. Исполинские колонны в виде фиолетовых бутонов – сросшиеся известковые образования с пола и потолка. На них тяжело опираются застывшие волны серой пенной лавы и сверкающие бело-коричневые контуры скатов крыши и башенок. А у основания этой величественной красоты безликие серые люди, сидящие на коленях на каменном полу. Конечно, это природные сталагмиты, но моя фантазия выискивала понятные сознанию образы. Молодожены вели нас гуськом по узенькой петляющей тропинке. Она была похожа на полосатый коврик. Известковые наплывы разного цвета причудливо украсили весь пол пещеры. И насколько я могу судить, во многих из них были трещины или углубления – свищи. Края наплывов покрывали щетки с мелкими голубыми кристаллами – прозрачными, искрящими изнутри чистым небесным светом. Такие голубые гроздья были разбросаны и по стенам. А вот совершенно необычная каменная глыба – сталагмит в форме свадебного торта. Круглые ярусы разного цвета состоят из крупных кристаллов. Будто пики, растущие из серой извести вверх и вниз: мутно-белые, полупрозрачные слюдяные с трещинками внутри, прозрачные карамельно-желтые, похожие на янтарь, мутно– и буро-зеленые. Вместо невесты с женихом пирамиду венчает ёжик из полуметровых голубых прозрачных кристаллов.

Каждый такой кристалл, как благородный бриллиант сиял голубым фейерверком в свете обступивших его факелов.

– Ценности не представляют, – поспешила пояснить Мишель. – Все это известковые и солевые отложения разного химического состава с примесью металлических руд. Не трогайте ничего руками. Во-первых, это может изменить биомикроклимат в пещере, а во-вторых…

Кто-то коротко взвопил рядом с ней и упал в обморок.

– А-а-а-а-а по-де-лом-лом-лом, – открекошетило от камней.

На руках у незнакомца, упавшего в обморок, расплывалась краснота и волдыри. Ясно, снял перчатку, чтобы потрогать, а может и присвоить на память кристалл.

– Химический ожог. Граждане, ничего не трогайте. – Голос Севастьяна.

Он и врач из «Скорой» оказали бедолаге первую помощь. В чемоданчике с крестом все для этого было. Значит, предполагали подобное и заранее подготовились. Но почему так поздно предупредили об опасности?!

– Некоторые каменные образования сверху покрыты продуктами распада достаточно ядовитых соединений. Для жизни неопасных, но способных причинить некоторый вред. Всему виной реакция с кислородом воздуха. Известковые отложения здесь не только продолжают расти, но и умирают, распадаясь, скажем…, как живая плоть. Возможно, на это влияет и особая форма биологической жизни в пещере. Она представлена здесь в виде бесцветных мхов, плетущихся растений-водорослей. Один из рабочих рассказал, что ему почудились огромные летающие кости над озером. Они якобы были обляпаны зеленой слизью, которая пыталась дотянуться до воды. Мне пришлось уволить этого рабочего за пьянство. Ха-ха-ха! А жену напугала полуметровая прозрачная гусеница-сороконожка. Она убежала прочь быстрей моей перепуганной супруги, вон в ту каменную беседку. Так что, дорогие гости, прошу передвигаться по этой полосатой дорожке и не углубляться на одиночные подвиги любопытства.

– Сева при всех вспомнил мой пассаж! А помнишь, как ты побелел, когда на плечо к тебе приклеилось большое белое перо с лапками? Кто тебя спасал?! Я! – зазвенел смех Мишель. – А теперь, друзья, самое интересное. Смотрите себе под ноги!

Народ замер, не зная, чего ожидать после веселенького рассказа о пещерной живности.

Повсюду на каменном полу в сверкавших солевых наплывах послышалось шипение и бульканье.

Углубления заполнялись водой. Мутно-зеленая, она пенилась откуда-то из каменной породы, осеняя нас чистейшим запахом талой воды.

– Горячий газ поднимается фактически из геологического разлома. Подпирает и поднимает воду из глубокозалегающего минерального пласта.

Выбросы цикличны – через двадцать один день. Вычитали в старом дневнике Ломового. Надеюсь, сегодня в двадцать первый день цикла мы с вами это увидим. Для нас с Мишель это событие тоже происходит впервые. Только будьте осторожны! В дневниках сказано, главное не сходить с дорож-ш…

– Ж-ш-ш-ж-ки-ши-ж-ж, – зашипело с разных сторон. Повсюду из каменных наплывов, пенясь, вертикальными фонтанами, сердито поднималась вода. Вверх на один метр, полтора, два, три и более. И не толко зеленая. Мутно-белая, подсвеченная сиреневым осадком, желто-коричневая, пахнущая мужским одеколоном «Шипр». Стеклянным песком сиреневый осадок шуршал, рассыпаясь на камне. Желто-коричневая жижа быстро высыхала, превращаясь в острые игольчатые кристаллы. У моих ног прорвался коричневый грязевой гейзер с весьма неприятным запахом конского навоза. От такой пакости дух захватило! Мишель заметила:

– Ох, мне так неудобно, непредвиденная ситуация! Дарья, мы все приведем в порядок… – она запнулась.

Всё потому, что из озера вырвался вначале один, а потом по кругу еще шесть столбов изумрудно-зеленой воды. Они играли шапками пены где-то под сводами пещеры. Десять– пятнадцать минут мы завороженно наблюдали за танцующими гейзерами. Они были подсвечены словно специально изнутри мигающим зеленым сиянием.

– А-а-х-та, – завыло где-то в озере.

Вода опадала, жалобно бурча и шлепая, омывая собой камни. И такая свежесть разлилась в воздухе, такая чистота, что у меня почему-то навернулись на глазах слезы. Пространство вокруг заполнилось звуками капели. Капли и ручейки срывались с потолка, стекая по сталактитам с каким-то особым мелодичным звоном. И вдруг все смолкло. Абсолютно все звуки – приглушенный шепот, возня, треск факелов – растворились, исчезли. Тишина болью сдавила виски. Под ногами мелко затряслась наша полосатая дорожка. Казалось, напряжение волнами катит к центру озера!

– Ды-ы-ы-ры-ла-та-ла, – заревел столб воды, вырвавшийся из него. У оснавания он, как пламя, горел зелено-желтым светом. Не знаю, привиделось ли, но, кажется, из глубины вода подняла большой медный шар. Словно пробку со дна выбила, поупорствовала, катая ее, и сдалась. Теперь не было никаких сомнений, что шар искусственное тело, с причудливо выбитым на нем орнаментом. Шар скрылся под водой, но я успела заметить, что его прорезала глубокая трещина. Потревоженное озеро выплеснуло к нашим ногам ленивую волну. В результате, ноги мы по колено замочили. По коже приятно защекотало и, к моей радости, смыло гадкую грязь. А на поверхности озера все увидели, всплывшие…

– Кости! – забыв про режим молчания, выдохнули гости.

Большие и разные, действительно заляпанные зеленой массой. Не привидилось, значит, рабочему! Зеленая слизь притягивала и склеивала их в единый скелет. Теперь в воздухе висело нечто человекоподобное четырехметрового роста. Череп имел птичью форму, руки были похожи на крылья птицы, сзади было нечто в виде костяной оглобли. Потом на наших глазах кости начали покрываться плотью и перьями… Перья были только на голове, руках и подобии хвоста. А лицо получеловеческое с огромными выпуклыми глазами. Они открылись и сразу продырявили всех взглядом. Очень недобрым! Крылья зашевелились и подняли существо в воздух. Оно летело прямо на нас.

– Это мираж, – голос Мишель дрожал. – Восхитительно, не правда ли?

Только восхищения в ее голосе не было! Испуг!! Я заметила в руке Мишель пояс Ефирты. Не было сомнений, что она будет с ним делать… Став сжатой пружиной, наша невеста напряглась, готовая в любую секунду пустить в ход живой вихрь. Но странной образине с крыльями вдруг стало не до нас. Занемогла «птичка». Рухнув в озеро, она жадно глотала клювом сверкающую зеленую воду.

Трепыхалась, омывая свое тело со всех сторон. Потом гордо вскинулась. В неподдельном отчаянном порыве опять взмыла вверх и начала вращаться в воздухе, поливая себя из клюва водой. Быстрей, еще быстрей, рассекая перьями воздух. Вода неумолимо стекала с крыльев, хвоста и трясущейся полуптичьей-получеловеческой головы. Тело этого существа быстро высыхало на воздухе, тяжелело, превращаясь в камень. Один из больших сталагмитов опасно накренился в озеро и очень странно себя повел – начал оживать! У меня не было сомнений – это Куа, в пробивающемся через камень зеленом свечении. Небесная женщина торчала на большом валуне, как на пьедестале. Ее взгляд горел болью и горечью. Она расправила крылья и затряслась, сбрасывая свою каменную оболочку, как прилипшую грязь. В конце концов ей это удалось. Озарив пещеру благородным желто-зеленым светом, прекрасная чудо-птица сжалась в сияющую звезду. В стремительном пируэте Куа вошла в грудь каменеющему умирающему гиганту и соединилась с ним. На несколько мгновений все его тело было озарено зеленым огнем. Он освобождал, испаряя камень. Полуптица повторила свой маневр с вращением прямо над гладью озера. Вихрь, закрутивший ее, поднял с поверхности тяжелые волны. Они разбивались, поднимая стену брызг. В них существо взбодрилось и, продолжая вращаться, издало препротивнейший победный вопль. Зря! Ударное эхо, отразившись от стен, полетело прямо в «птичку». Ее мотануло, и это замедлило вращение. Конец! Каменея, существо рухнуло мимо озера, разбившись вдребезги. Куа погибла вместе с ним… Эхо, то странное эхо от оглушающего иноземного крика не пропало.

Превратясь в ледяной ветер, захороводило оно по пещере. Разбитые каменные остатки тлели в нем с коричневым неприятно пахнущим дымом. Его тянуло в озеро, а там… Дым превращался в зеленую слизь – гниль разложения. Она замутила воду. На её поверхности всплыли белые полупрозрачные перья. Водомерками, скользя по воде, они быстро переползли на камни и разбежались по пещере. Не знаю, как других, но меня затрясло. Возникло усиленное желание поскорее убраться с «замечательной» свадебки. Тем более, что в сквозняке появились странные призрачные сгустки – тени людей и необычных существ. Пещера наполнилась их голосами, стонами и плачем. Да тут еще одна незадача открылась! Мишель вскрикнула. От боли? Испуга? Тул на ее руке запел визгливую неприятную мелодию. Севастьян взглядом позвал нас с Катей. Мы протиснулись сквозь гостей, активно, открыто обсуждающих происходящее. Муженька решительно сказал Севе:

– Надо выводить людей! Немедленно!!

Объяснения потом! – Не увидев сразу Вячеслава среди гостей, он быстро связался с ним по сотовому.

– Сева! – охая, с покрасневшим лицом глухо выдавила Мишель. – Выводи всех через подземные пещеры, как мы и планировали. Я вынуждена остаться. Не спорь! – А сама, натянув улыбку, обратилась к публике: – Гости дорогие, ну как, удалось нам опять удивить вас? Надеюсь, да. Но это еще не все. Вас ожидает факельная прогулка по подземным лабиринтам, как и было обещано.

– Обещано было и купание в подземном озере, – громко выдал некто рядом с нами.

– О, не сейчас, – как можно более вежливо отрезала невеста. – Пока мы решили, что озеро семейное достояние. Может быть, потом, когда расширим бизнес-с… – Бедолага согнулась, схватившись за руку. – Сева, уводи!!

– А ты говорил, «наш человечек», – разочарованно пробубнил неизвестный своему другу, возжелавшему срочно искупаться.

– Вам от выпивки море по колено! Вы чего, не разобрались? Это не спектакль, – возразила им заведующая стоматологической клиники. – Окунетесь в эту водичку, а потом ни одна венеричка не поможет! Впору войска химзащиты приглашать для очистки. Лично я домой – и в душ, хоть с хлоркой!

Полицейские, дружинники и пожарные взяли толпу в руки, построив народ по двое, заставив держаться друг за друга. Они начали уводить всех по цепочке в один из гротов. Над ним водопадом тяжело зависли багряные лепестки сталактитов со стекающей по ним кровавой капелью. Ее вид ускорил десантацию из пещеры. Закрывая голову и лица одеждой, люди сами спешили подальше убраться от семейной тайны Ломовых. С нами остались Вячеслав и Семен.

– Даш, Кать, Тул сжал руку, не вырваться! Горячие тиски! Снять его не получается, – жаловалась Мишель. – Даш, попробуй ты.

Чувствовалось, что уверенность покинула ее. Она действительно испугалась и была готова заплакать от боли и бессилия! Я дотронулась до взбунтовавшегося браслета. Он мелко завибрировал, издавая противный тонкий писк. Неприятный звук все усиливался, протыкая голову. Мы выдержали его децибеллы, а одна из стен пещеры – нет! Водопад из падающих камней бурчал, как громы раскатов, но камни на пол пещеры так и не упали. Они зависли в воздухе. Сквозь занавес из них из свода каменной арки опасно торчали огромные темные кристаллы. Коричневые, фиолетовые, черные – фосфоресцировали изнутри призрачным светом. А металл Тула под моей ладонью забугрился, перетекал, как пучок сцепленных гусениц. Браслет опять завыл, сам соскочил с руки Мишель и полетел в сторону темных кристаллов. Он наделся, как на руку, на самый большой, черный. И внутри, в его мутном перетекающем свете, стала всплывать… Верфавия! Мертвая рука вышла за пределы своей темницы. Тул спешил вернуться на руку хозяйки. Мы замерли от неожиданности. И вдруг, в спину нас толкнул холодный ветер. Она словно возникла из него – незнакомка. Огромный платок, скрывавший ее почти с головы до ног, развевался, путая бахрому. Черты лица, фигура похожи на Ефирту, молодую Ефирту. Неужели она?

– Помочь, дочка? – просто сказала женщина. Голос приглушенный, бархатный, приятный. Она проскользнула по воздуху и стащила с кристалла визжащий перекручивающийся Тул.

– Кто вы? – заслонил нас Семушка.

– Дерема, сынок. А как тебя, доча, величать? – обратилась она к Мишель. – Яреча, Лана? И сама определилась, – Ланочка, значит. – Ох, горюшко мое, как тебя надоумило Тул Верфавии надеть?! Негожее дело. Черен он. Тебе, твоей ворожбе, не подвластен и покорен никогда не будет.

Дерема легко отделила верещащий металл от браслета Травии. Его отдала, надев Мишель на руку, а из Тула Верфавии скатала шар и положила в мешочек из корешков. Он сразу прекратил верещать.

– То-то, знает, что я с ним сделать могу. – Дерема распахнула платок. Он сжался и в ее руке превратился в заколку для волос с большим лунным камнем.

Мы опешили, не от зрелища бесценно-красивого украшения, а от вида его хозяйки. Перед нами стояла получеловек-полуптица. Руки удлиненные, покрыты черными и белыми перьями. Кисти есть, с вытянутыми пальцами. Ногти не когтистые, но коричневые и не похожи на маникюр. Лицо человеческое, миловидное, но нос слегка удлинен, вверху лба костяной нарост. На голове длинные, белые, как снег, волосы. Красивые в обрамлении венка из черных пушистых перьев. Был ли хвост – неизвестно. Одежда Деремы – длинное черное платье без рукавов, скрывало ноги до пола. Кожа у неё на лице и руках выделялась чешуйками и смуглела к вискам и кончикам пальцев.

– Ну, рассмотрели чудо в перьях? – по доброму с улыбкой спросила Дерема и крылья расправила.

Вот это да!!

– А можно погладить? – Катька в восхищении уже медленно тянула к ним руку.

– Можно, если не лохматить перья, – засмеялась Дерема. – Я такой в семьдесят пять лет стала. Вначале-то, с рождения обычной была. А потом захворала, в беспамятстве семь дней провела. За это время все и выросло. Проснулась в бреду, мои домочадцы ко мне подходить боялись. Да делать нечего! У дочки моей это же уродство в пятьдесят лет проявилось. Как осложнение после гриппа. У внучка – в тридцать, по перепою случилось. У правнучка в четырнадцать. Мама его говорит, после гормонального сбоя. У праправнучка в годик. Только у него не крылья особенность, а он дышать под водой может, как рыба, всей кожей. Но пришла я вас не позабавить. Ланочка, я тебе помогла, а ты с подружками мне помоги. Ладно? – И неожиданно она обратилась ко мне:

– Девонька, что слышала, как в пещеру зашла?

– Имя. Вроде, его ребенок кричал.

– Стой, не называй вслух пока, – засуетилась Дерема. – В шум ветра вслушайся. Найди, откуда голосок идет. Вот, поможет. – Она сама нацепила мне свою заколку, свой Тул. Лунный камень загорелся, подсвечивая пещеру, как налобный фонарь. Многое, что попадало в его свет, странным образом оживало, будто показывало свою истинную сущность. Я затравленно озиралась по сторонам. На меня нахлынули чужие эмоции и голоса. В основном страх, боль, гнев и крики о помощи. Вот, взять каменные изваяния коней: тот, что летит в озеро, напуган, он боится попасть в зеленую воду.

– Так-так, еще бы! В топке науки никому гореть не хочется, – отвечая вслух на мои мысли, сказала Дерема. – Здесь повсюду души похищенные схоронены. Ангелы их для своего перерождения собирали. Считали, что чем будут совершенней, тем быстрее поднимутся до уровня Творца и с ним встретятся. Тело свое трансформировали, собирая знания из разных миров. Похищали и тела, и души. По-нашему – душегубы, это точно!

– Ангелы? – в задумчивости переспросил Семушка.

– Существо, что чуть в озере не ожило, и есть Ангел. Они род свой так назвали. На их языке не повторю, а по-нашему, по вложенному смыслу – Ангелы. Ланочка, Черда возвращается и неизвестно, как себя поведет. Мой правнук верно определил – это автономная система навигации дальней космической разведки, система сбора информации и логического моделирования. Кажется, все слова правильно собрала. Она часть корабля и живая, ясно дело. Наша Черда не нашла планету, где жили Ангелы. На том месте еще четыре целые биолаборатории бесхозно маются. Давай поспеши, детонька, голосочек материнским сердцем услышь.

Зачем она так сказала! Болью в душе поднялись, нахлынули воспоминания, как сыночку своего искала.

– Я здесь, здесь, – плакала маленькая девочка. – Найди меня!!

Где же ее спрятали, если она видит меня, а я ее нет?! На ватных от волнения ногах пошла в сторону величественных колонн сталактитов и сталагмитов, образующих развалины замка.

– Ты рядом, совсем рядом, – радостно закричал детский голосок.

– Ряж-дом, дом – поперхнулось эхо.

– Про-пасть!! – рявкнул мужской голос – Вячеслав!

Пасть?.. Воронка в черную бездну! Серебряные молнии, как зубы. Меня поглотила хищная пасть темноты. Страх сжал сердце. Но вот кто-то подхватил… Дерема! Она завращалась со мной в сильном воздушном потоке, обняв крыльями.

– Ты его нашла! Вот он, поток жизненный прямо в логово Ангела. Правду о тебе молва ведет. Рука у тебя легкая, любую дверь между мирами откроет, – спокойно прошептала она мне на ухо. – Не боись, щас уже спустимся.

Я опять почувствовала на себе эффект ведьминой проруби, только без воды. Вернее, она была, но не там – зеленые светящиеся толщи перекатывались над головой. Обрушится им не давало сильное давление – потоки мутного газа. Мы оказались под озером. Я начала задыхаться. Тул Деремы превратился в кожанный мешок, закрепленный на моем несчастном носу. Желание бурно возмутиться сменилось блаженством. Я вдыхала чистейший воздух соснового бора. Дерема, кажется, чувствовала себя и так прекрасно в мутной атмосфере.

– Что происходит? – попыталась спросить я.

В рот так задуло, что можно было захлебнуться от гадкого ветра! Дерема навязала на мое лицо свой носовой платок, чтоб не забывалась. Рта не раскрыть. Глаза в глаза, между нами установился мысленный контакт.

– Сама смотри. Составь свое мнение. Нет ничего обманчивей реальности, – уловила я.

Вверху, как беспокойное зеленое небо, играло волнами озеро. Словно зимнее солнце оно освещало все мутным сонным светом. А внизу то и дело вздрагивали и трескались темные волны застывшей лавы. Из огненно-красных трещин появлялась серая каменеющая пена. Она наплывала на медно-мерцающие части разбитого инопланетного корабля. Странные пучки длинной травы или кустарника, росшие на его остатках, дробили камень, очищая металл. От растительности, как провода, копошились белые корни. Были видны усилия, с которыми они что-то тянули из окружающих камней.

– Каменная птица, на которой прилетела колдунья – Ангел. Остатки плоти корабля пытаются восстановиться. Сосут оксиды металлов. Рудами богата наша земля. Сам Ангел питался этим же, – слышались мне мысли Деремы. И в них по обломкам я видела образ целого звездолета Ангела. Двигатель, как платформа, зажат в спиралях блистающего металла. Эти спирали держат и другие части. Сзади три шара и раструб воронки, а спереди нечто похожее на Черду.

Но нам ли не знать, Черда небольшая, как головной убор!

– Реальность странная штука… Переходя границы миров, она может уменьшаться или расширяться безмерно и вовсе изменяться до неузнаваемости. Не думай об этом, дочка, голову сломаешь. Про Черду вспомни. То она в ларчике помещалась, что в руки взять можно. А потом и полнеба над рекой заняла перед тем, как в свой мир скакнуть. Верно ведь?

Я не успела подумать над этим! Возникнув из ниоткуда, перед нами замер огромный металлический шар с непонятными символами. Когда я попыталась их рассмотреть, они покрылись искрящими молниями. Каждая вспышка, озаряя пространство, выводила сюда объемное изображение части пещеры или определенный камень, находящийся в ней.

– Кряжник – тюрьма, что души и живых сторожит, – потекли ко мне мысли Деремы.

– Этот шар?

– Да, дочка. Мы его искали, поэтому он нашелся. Подойди к нему вплотную. Ты не в нем, значит, он пока тебя не видит. Настройся на голос, что о помощи тебя просит. Пусть все существо твое рыбой по голосу поплывет, к источнику – нашей несчастной невольнице. Не убоишься – вытянешь ее.

Опять меня попросили о том, что панически пугало… С Верфавией я уже чуть не погибла.

– Она ж ребенок! Добрая, хорошая. Матвей не боялся вытаскивать, спасать людей из Кряжника, что в Седмице был. Этот, и что в Седмице один разум объединял, нечеловеческий, но живой. Когда старшая веда из Черды тебе живое тело вернула, ты случайно этого разума коснулась. Вот откуда у тебя твой дар, умение входить в любые совместные с нашим миры. Не поможешь сейчас, у Ланы не будет шанса выжить, когда вернется разъяренная Черда. Не спрашивай, почему я все это знаю. Вокруг каждого живого существа свой уровень живого разума. Он сам решает, давать ли ответы на наши вопросы.

Будто дело решенное, Дерема, сопротивляясь потокам ветра, подвела меня к шару. Пихнула на него со всей силы! Я сопротивлялась, но все же случайно коснулась рукой, оперлась о холодный металл. И случайно… Продавила нужную панель с объемным символом. Он резко стал теплеть под моей ладонью. Примагнитил к себе накрепко! Контакт?! Как в ведьминой проруби, но более четко в сознании всплыли образы. Мерцающими молниями они проносились в голове, до мути, до потери сознания. Мне вбили полный список арестантов. Не знаю, уж какой честью заслужила…

– Помоги! – опять зазвенел голос девочки.

Я повернула голову в эту сторону. Трескуче заполыхала молния, высветив пещеру и серые камни в виде людей, сидящих на коленях. Это было рядом с тем местом, где мы провалились в портал. Она – третий камень справа, подумала я, и Дерема силой затащила меня в угасающее изображение пещеры. Нас как резинкой дернуло туда! Под ноги больно подлетел каменный пол. Нога соскользнула с мокрого наплыва. Я чуть не упала. Опомниться не дали. Хором на меня рявкнули – Мишель, Дерема, Катя и даже Семен:

– Называй ее имя! Быстрей!!

– А-то-ра! – крикнула я с паническими интонациями.

Мне показалось, что все вокруг разлетелось на куски в ослепительных брызгах стекла. Им был воздух. А схлопнувшееся пространство, из которого появилась девочка, – камень. Она плакала:

– Не хочу, не хочу больше в зеркальную комнату!

– Тише, детка, не сбивай, не мешай тете…, -приласкала ее Дерема.

Тетей была я, на меня опять накричали.

– Не мешкай, ты знаешь их имена. Зо-ви-ви… – отдалялось эхо голосов, когда я опять, уже одна, провалилась в портал под озеро. Только дышать мне, по всей видимости, было не надо. Я оказалась сразу в центре шара Кряжника. Воздуха там не было, как и времени. Застывшее мгновение! Он был разделен, как апельсин, на частые стеклянные дольки. В них были недвижимые парящие тела, и не только человеческие. Биоматериал для конструирования совершенных Ангелов. По их мнению совершенных! А начинали с белесых полупрозрачных перьев – ресничек на лапках! А ведь их реальных, первобытных появилось в пещере Мишель и Севастьяна просто немерено. Подумала и вздрогнула: интересно, смогут ли они у нас быстро эволюционировать?! Затем я увидела души… Они плавали в своих камерах амебными сгустками. Самая темная, самая черная – Верфавия. Даже сейчас я боялась наткнуться на ее лютый взгляд. Но она потеряла былую силу, лишившись своей хоть и крохотной, но хорошей души. Злодейка барахталась в черной зловонной грязи. У других светлых душ были более комфортные условия. Они продолжали жить в их привычных мирах. Я почему-то знала об этом. Для них создавалась правдоподобная иллюзия. Хотя те не понимали, что умерли. Ангелы по-хозяйски рассчитали, что так душа сохранится лучше. Сохранит свою энергию, нужную для возрождения и совершенствования тел тюремщиков. Вспомнила Ефирту, и стало тягостно-горько. Я «своими руками» выполнила ее просьбу. Да, она была очень счастлива первые сорок лет. В Гуле – инкубаторе пространства – свое время, и ее жизнь повторялась снова и снова. Каждая мать мечтает увидеть своих детей взрослыми. У Ефирты такой возможности не было. Она стала тосковать, и ее участь была решена. Куа – живая душа звездолета Ангелов отдала себя и Ефирту с пятилетней Верфавией на создание своего Ангела, совершенной хозяйки. Гулы должны были ее принять и создать комфортные условия. Это было целью и смыслом каждого корабля этой цивилизации, отправляющегося в дальние путешествия по неизведанным мирам. Может, они, совершенные, там, в своем мире не поделили первенства и друг друга перебили?!

– Только Ангел может задержаться в центре Кряжника. Тебя сейчас заточат! – донеслось эхо мысли. Не Деремы – Семена, он уже был в подобной тюрьме!

В спешке я начала выкрикивать имена, человеческие, другие побоялась. Касаясь холодных стекловидных переборок, я знала, кто там заточен. Среди живых нашла и Земту, мать Аторы.

Порадовалась за них, что они воссоединятся. Души выпускала только светлые. Имя было кодом замка.

Переборки схлопывались с гулом и воем, выпуская своих арестантов. Безмерное пространство Кряжника выкидывало всех в пещеру. Наверное, я слишком спешила, а может, долго находилась в центре шара. Мое сознание помутилось, я увидела саму себя и Кряжник со стороны. В его жизненном потоке он предстал в виде огромного металлического цветка. Трудно определить химический состав сложного живого металла и тем более представить, что семена и есть капсулы с телами и душами. Многие из них материально находились в пещере в виде сталактитов и сталагмитов. Энергетическая нить – «корень» уходил в геологический разлом. Там он черпал энергию Земли, но ее почему-то перестало хватать. Кряжник уже не мог удерживать всех плененных. Что-то пошло не так! Цветок ломало в нашем пространстве. Чтобы избежать катастрофы, он должен был очень быстро вращаться. Но сейчас лишь медленно катился, практически на одном месте, по горячей корке лавы под озером. Мне показалось, даже неуверенно, как потерявшийся человек. Кряжник был частью разбившегося корабля и сам стал здесь пленником. Надежда вернуться домой угасала в его сознании. Теперь, не желая причинять вреда, он сам предупреждал:

– Уходи! Еще чуть-чуть, и не вернешься домой никогда!

Но я словно засыпала, не в силах даже думать. Падала или зависала в воздухе. Меня легко качали теплые волны – то ли ветра, то ли воды. Мой долгожданный покой стал навязчиво прогонять чей-то взгляд… Он шел от кого-то, находящегося достаточно далеко от меня, возможно в другой вселенной. Этот разум боялся, что не сможет помочь, потому что он сам ждал скорой смерти. Он? Нет – это была она, я почувствовала! Наша старшая речная веда – матушка! И не из другой вселенной, а из соседней со мной капсулы она будила меня изо всех сил. Ее заточили Чдары – сестры из Черды – за помощь нам, людям. А я-то думала, почему Анастасия уже с неделю вялая и болезненная. Она лишилась поддержки и силы матушки-веды, время от времени находящейся в ней. Матушка-веда спешила передать мне свои мысли. Звездолет Ангелов на Землю привлекли запасы металлических руд, вода и кислород в атмосфере. Черда даже предположить не могла, что какой-то углекислый газ может изменять плотность молекул в биоорганике такого совершенного вида! Попросту он превращал их в камень. После катастрофы Куа пыталась скрещивать гены местного населения с биоматериалом Ангелов. Ей пришлось испробовать разные варианты, чтобы вывести адаптированный вид. Создать самого совершенного Ангела! В результате она намешала жуткий инопланетный коктейль и наделила местных людей непредсказуемыми способностями.

Возвращаясь на родину, Черда узнала, что «совершенство» погибло, а звездолет восстановлению не подлежит. Кто виноват? Люди, конечно, самые непредсказуемые и коварные создания! «Виноваты по факту – выдыхают яд!» – кричала просолившаяся в воробьевском заточении Черда. Возмездие – уничтожить если не всю планету, то коттеджный посёлок точно! Это исчадие монстров и темных сил возможно причастно к гибели планеты Ангелов, вот такой постскриптум. Постановление общего собрания Чдар, включая энергетические модули с биостанций из их потерянного мира, отправило нашу Черду разбираться в бедовый коттеджный посёлок.

Матушка-веда сообщила, что большинство Чдар из старого и нового поколения, вернувшееся с Земли, на человеческой стороне. Они предупредили старшую Чдару, что агрессивный шаг будет откатом от духовного совершенства и отдалит от творца.

33. Возвращение Черды, укрощение взбесившейся швейной машинки и прочие неприятности

– Ты услышала меня, Дарьюшка? – беспокоилась матушка-веда. – Лана должна собрать речных жриц. Они ваше тайное оружие. Четыре из семи – дочери наших Чдар. Не только Куа могла творить деторождение! Лану должны избрать верховной жрицей. Только им с Севастьяном удастся обуздать Черду. Прощай! Взрыв выкинет тебя в ведьмину прорубь… Ничего… не… бойся…

В соседней капсуле начала разгораться звезда. Ослепительное желто-зеленое сияние топорщилось пиками жестких лучей. Стекловидные стенки камеры хрустели под их давлением. Внутри Кряжника завыло, заскрежетало. Само пространство густело, превращаясь в новые толстые переборки, они прессом давили на звезду. На матушку-веду! Но тверже была сила ее духа, сила женская, материнская!! Мигнув, звезда взорвалась и разрушила стенки моей тюрьмы. У Кряжника полшара снесло. Половинки осели, захлопнувшись щитами. Огромными, гулкими! И как же маленький, тот, что на свадьбу к Мишель прилетел, был на эти щиты похож! Живая энергия – душа матушки-веды несла меня к ведьминой проруби. Черный огонь портала из пещеры взревел, соприкоснувшись с ней. Холодный взрыв пробил грани портала. Танцующие спирали «северного сияния» – всплески остаточной энергии – сплетались в опасные языки карающих молний. Портал уничтожен! Связь Кряжника с его пленниками прервалась. Хорошо это или плохо? – пронеслось в моей голове.

Не в моих силах было видеть то, что происходило вокруг. Я находилась в «коконе» – внутреннем штиле грохочущей энергии. Время и мое сердце остановились в этом немыслимом, как миг, перемещении. Но что-то пошло не так… Начавшееся было мерцание в туннеле ведьминой проруби вдруг выкинуло нас в другое пространство. Какое-то огромное, могучее! Все больше усилий требовалось матушке-веде, чтобы пробивать новый туннель для перемещений. Ее душа слабела. Она не могла сконцентрироваться. Все больше расширялся хвост летящего зелено-желтого свечения. Вокруг забурлила вода. Река? Но почему мы пробиваемся сквозь темную, твердую как алмаз воду? Она рвет душу матушки. Я почувствовала ее боль, неуверенность, страх. И что она может погубить меня. Поднявшись выше, мы взлетели над рекой. Ее мерцающие при лунном свете волны, казалось застыли, как барханы в пустыне. Уснули. Необычно и красиво…

– Даша, я не смогла… – Мысли матушки-веды сочились слабым шепотом. – Не успела… Торможу…, чтобы ты не разби…лась…

Воздух! Но он же превратит ее в камень!.. И это случилось. Я же оказалась внутри кометы. Все больше камней тяжело булькалось в воду, сокращая хвост зеленого огня. Но скорость перемещения по касательной к воде была слишком высока. Я зажмурила глаза, готовясь разбиться в лепешку. Говорят, в такой миг перед глазами проносится вся жизнь. Врут! Мыслей не было… Ни одной! «Да – ра-да» – гул, от которого у меня затвердела душа и упала на что-то очень металлическое. Моя попа сидела на крышке канализационного люка – свадебном подарке Мишель. Ноги разрезали воду, но я этого не чувствовала. Тонкая воздушная пленка окружала все мое тело и позволяла дышать. Началось погружение. Я оглянулась: рассыпанные всполохи зелено-желтого свечения пропадали в зыбких водах реки. Горечь разрывала сердце – она погибла?! Отдала всю себя, чтобы меня спасти – человека! А необычный предмет, как водное такси, набрал скорость. Мы влетели в темный, мерцающий искрами туннель ведьминой проруби, и я было успокоилась. Но сзади неслось что-то очень большое. Огромное! Оно рвало своей мощью портал, потому что его скорость превышала скорость в жизненном потоке речных вед. Меня догонял нейтронный взрыв! А впереди… Батюшки, очертание кота с тряпкой в зубах. Дымок? Живой? Висит, плывет поплавком, опустив лапы. Как же взять хвостатого на борт? А ведь уже вот он… Я инстинктивно протянула руки, чтобы схватить бедолагу. Сработало! Воздушная пленка прогнулась, обволокла котяню и впустила внутрь. Бедный лапуля, он не дышал, взгляд стеклянный. Я прижала его к груди. Усы на мордочке задергались, глаза открылись. «Мряк», – мяукнула пастенка. Значит, порядок. Ух, сзади, словно стадо слонов на флотилии китов нагоняло, с такими же трубно-квакающими звуками. «Да-ра-да», – взревел металл подо мной и еще прибавил ход. Над головой разверзлись волны. Мы с Дымком на «да-ра-да» снарядом вырвались из квадрата ведьминой проруби, пронеслись над разбитой Седмицей. Вот и берег и дом родной на холме! А на берегу толпа людей с факелами. И костер. Вокруг него хороводят девушки в нарядах речных жриц… Среди них Мишель? Конечно! Они одевают на ее голову венок из речных водорослей. Пролетаем над ними. Жрицы перестали петь. Толпа изумленно смотрит на меня. Падение. Металлический диск разбито зазвенел, и я плюхнулась на песок. Семушка подбежал и сгреб меня на руки. «Слава Богу!» – заплакал он. Дымок возмущенно заорал в жестких объятиях. Слегка придавило котяню, и он с удовольствием перелез на руки к деду Василию.

– Ах-а-а-ах-х-же-же, – пронеслось по толпе.

Из реки, как огромная дисковая тарелка, всплыла Черда, ослепляя горящими «глазами». Иначе не скажешь. Огни – словно живое сознание, проникали в голову и в сердце. Черда была настроена гневно и решительно.

– Скорее, сестры! – голос Мишель.

Речные жрицы продолжили обряд. Мы окунулись в мелодичную молитву. Язык странный, не иностранный – инопланетный! При повторах определенных слов пламя костра трещало и взвивалось вверх. Как лед хрустел белый речной песок у ног девушек. Приходя в движение, он полз, оставляя на берегу непонятные символы. Неизвестно откуда взявшееся зеленое свечение пробегало по этим символам, заключая их в круг. Таинственное зрелище – костер и горящие символы вокруг танцующих жриц. Люди замерли, не сводя глаз с Черды, зависшей неподалеку. Она продолжала расти в размерах. Сплющилась в овал и ослепительно засветилась по дуге. Закладывая уши, зашипела серебряными ослепляющими разрядами. Насколько хватало силы человеческих глаз, паутина этих разрядов покрыла все небо над коттеджным посёлком. И сразу растеклось небесное море из сизых тяжелых туч. Они перекатывались свинцовыми волнами. В них утонули и звезды, и луна. Загрохотали языки малиновых молний. Речная вода затряслась, поднимая волны пиками. Река стала похожа на шкуру ёжика с иголками под два метра. Опадали они очень медленно, бесшумно, а потом опять резко вздымались вверх. В воздухе застыло знобкое напряжение. Оно закололо кожу, глаза заслезились. Люди побросали факелы. Зажимали голову руками, двинуться с места не могли! Воздух превратился в вяжущую стекловату. Стало очень холодно и тоскливо. Кофта Ефирты, пойманная вместе с Дымком, была все еще при мне. А что, если… в ней остался огонь ворожбы? Я с трудом накинула ее на плечи, сразу стало тепло. Взяла за руку Семена – какая холодная! Но в моей ладони она начала теплеть. Муженька смог двинуться и глубоко вздохнул. Рядом стояли Катя и Вячеслав. К ним легкой походкой подошла Дерема.

– Умница, дочка. Не растерялась, – сказала она мне и крикнула. – Чудари! Да не убоись!! Поможем своякам!!

В ответ – молчание.

– Перед смертью чего таиться?! Возьмемся за руки! – Платок Деремы превратился в лунную заколку. Свет от неё, как прожектор, заглянул людям в глаза. И все увидели ее такой, как есть – женщиной в перьях.

Она протянула руки-крылья, гордо встряхнув красивым оперением. Взяла за руки Катю и Вячеслава. Те моментально оттаяли.

– Да, действительно, чего терять-то, – отозвался мужчина в толпе.

Его длинные ухваты распределились по окружающим, объяв сразу сорок человек. Граждане вначале дернулись, но, почувствовав облегчение, не стали сопротивляться. Очень быстро братание закончило круг. Я поняла, чударей – людей с генными отклонениями – в коттеджном посёлке оказалось немало. Они боялись и скрывали свое «уродство». А жрицы, словно в трансе, кружились вокруг пылающего костра. Их голоса изображали спокойный плеск и шепот волн. Казалось, окружающая земная природа стала прислушиваться к ним. Огонь ритуального пламени взмыл вверх к Черде. Он заревел на неё, как нефтяной факел. Песок от берега стал перекатываться к реке. Песчаные волны входили в неё, сбивая водяные пики. И в успокоившейся воде началось движение. Осколки разбитой Седмицы катились к ней, возвращая очертания прежней уродливой каменной головы. Речные жрицы, четыре из которых были детьми речных вед, сделали это. Сейчас берег, Седмица и мы находились в особом временном потоке – в песочных часах. Во времени, повернувшемся вспять, в точке расположения Седмицы. Я поняла, почему речные веды пытались восстановить человеческие судьбы. Они хотели вернуться к истокам своего влияния на людей, тогда, когда Черда еще формировалась. Тогда у них был бы шанс вернуться домой, и, может быть, они вернулись бы на свою планету. И нашли ее на прежнем месте. Мысли абсурдные, но скала Седмицы предстала целой в первозданном виде. У берега возник мираж баржы купца Воробьева. Дом на холме изменился, превратился в тот, что был при нем.

– Где дети?! – в панике встревожилась я.

– У Мишель в доме, под присмотром, конечно… – ответил Семушка.

Люди на брегу стояли разинув рты. На барже крестились, показывая в нашу сторону. Черда недоуменно замигала, но была еще весьма сердита.

– Над нами сейчас двойная Черда висит – старая и новая, рожденная на Земле. Старую непременно надобно в ее время отослать. Она безумна, гневна и готова собой наш мир взорвать, – с тревогой сказала Дерема. – Пусть либо в соли так и лежит, либо возвращается восвояси. Это уж как получится. Она только Ангела послушаться может. Лана, Севастьян! Вместе сегодня вы наш Ангел. В день свадьбы ваши души срослись любовью, она большие силы вам даст. Вот кого послушайте – праправнука моего, Яшеньку. У него взгляд особый и разумение, он суть вещей как есть видит.

Яша подошел – невзрачный парнишка, низенького роста. Вот глаза – точно необычные, на пол-лица из-за притягивающей выразительности, зеленые с желтыми веселыми искорками. И светились, как у кота…

– Куа вас скрыла, не дала использовать под биоматериал. Поняла, что вы лучше тех хозяев, у которых она служила. Считала себя вашей матерью. По идее, ваши души вместе должны воспарить и отдать Черде приказ.

– Мы птицы не того полета, – попыталась пошутить Мишель. – Вот у твоей бабушки…

– У вас могут быть покруче, чем у бабушки, только вы об этом пока не знаете. И не только крылья… Если что-то очень хочешь, то создается информационное поле. Мысленные потоки формируются в живую материю. Ваша способность в том, что вдвоем вы дополняете друг друга и можете практически все, что сможете представить.

– Скорее, дети мои, – Дерема показала вверх.

Черда качалась в небе. От неё отделились лепестки, пытающиеся закрыть собой серебряно-черный разгорающийся огонь. Огонь взрыва!

– Антипов Петр, пой! Твой голос может утихомирить чертей, – Дерема оказалась рядом с четой Антиповых. По воздуху перелетела.

По толпе прошел ропот:

– Когда он мальчиком в церковном хоре пел, церковь не вмещала всех желающих. Все село собиралось. На улице слушали.

Петр испуганно моргал. Глаза Деремы и Раисы встретились. Юрьевна поняла и сказала мужу властно, но басовито-нежно:

– Помнишь, как утешил мое горе, когда наш домик пропал? Пой ту же молитву, соловушка ты мой.

Петр расправил грудь:

– Так, горлица моя, у меня душа сжалась, когда ты плакала, и голос вновь появился. А щас… Знобко, людей-то сколько на меня смотрит.

– А щас мы все погибнем! Пой, ит-дрить!!

Он вздрогнул и запел. Вначале негромко, но потом окреп под взглядом жены и голосом вознес нас в небеса. К Богу! Пел молитвы, как в церкви на службе. Слова чистые, верой окрыленные, с жаром сердечным! Мы и не заметили, как это произошло… Мишель и Севастьян уже парили над Седмицей, поддерживаемые нашим нестройным молитвенным хором. Нет, у них не отросли крылья, как у Деремы. В лучах истинной веры они просто уверенно держались в воздухе. Я не слышала, как они «разговаривают» с Чердой. Может, мысленно? Люди затаили дыхание, было понятно, что что-то явно происходит. Черда со скрежетом и воем разделилась. Встала на дыбы. Два огненных диска разлетелись, а потом пошли лоб в лоб и наскакивали друг на друга. Грохот стоял неописуемый! У многих из ушей пошла кровь. Тот необычный мужчина с сорока ухватами вытаскивал из груди непонятную кашицу, быстро плел из неё вату и запихивал в уши пострадавшим. Завыла вода около Седмицы. И только голос Петра не давал людям сойти с ума. Он продолжал петь, и это было чудо божественное. В небе языки зеленого огня пытались погасить серебряно-черные. И в их котле бесстрашно находились наши молодожены. Рабочие купца Воробьева в панике спрыгивали с баржи, но непонятная волна кидала их обратно. В конце концов ее резиновая упругость кончилась. Сторонясь нас, как чертей, они заполошно взбежали вверх к дому. Каменного креста на вершине еще не было! В этот миг небо раскололось на две половины. Ту, что зависла над Седмицей с разъяренной, черной от злости Чердой, затянуло в прошлое. И это пространство схлопнулось. Огромная горящая серебряная полоса повисела какое-то время, освещая собой ночь. А когда она истлела и погасла, баржа на воде пропала. Седмица опять разбито растеклась у берега, а дом стал нашим с Катей – все вернулось в наше время. Севастьян и Мишель стояли на песке. Речная вода лизала им ноги. На голове невесты красовался золотой венец с большими изумрудами – Черда! Новая, рожденная на Земле, она признала свою хозяйку. Жаль, что матушки-веды нет в ней… Люди обступили наших молодоженов – благодарили, засыпали вопросами. А они были печальны и в глаза другим старались не смотреть. Нервное возбуждение, неуверенные шутки, ропот голосов, а они молчат.

– Да, дела невеселые, детоньки. Но вина не на вас лежит… – постаралась поддержать их Дерема.

– Ланочка, Сева, эт-само, вы как?! – суетился Матвей.

Мишель обняла его и заплакала:

– Папа, мы, кажется, целый мир взорвали…

– Не вы, сама Черда это затеяла! – заверил Яша. – И так тянули до последнего момента! Шанс у неё был на попятную пойти. А я все гадал, вот же оказывается, как накрылась планета Ангелов! – хохотнул он.

– Ну что, Чудари, по домам? Яшенька, ты народ обойди. Может кому, особенно из чужих, внушить надо, де алкоголь паленым оказался, – распорядилась Дерема.

Один сразу нашелся. Его уговаривал сам мэр Вершинин.

– Аркадьич, ну сам посуди, какая статья?! Что о ней скажут? Что все это выдумки, а остальное ложь! Ты вроде говорил, станок сломался? Тираж газеты упал? Так город тебе поможет. Пойдем, спокойно все обсудим, сам поймешь. Мусор, особенно непонятный, из города выносить не надо!

– Слав, больше половины гостей после пещеры сами ускоренно по домам разошлись, Матвей сказал. Повезло!

– Кать, слышал, но думаю, это Атора людей испугала. Может, осерчала на всех, намаявшись в плену. Она заставляла камни шуметь. Не случайно мать ее назвала – дочь скалы.

– Если быть точнее – дочь Седмицы, – тихо сказала подошедшая женщина, вся в черном. Очень похожая на Ефирту, только невзрачная какая-то. И сколько ни всматривайся, черты лица смазаны. – Спасибо, Дарья, за мое и дочкино освобождение. Мы найдем, как тебя отблагодарить! Вот и Аторушка моя. Поздоровайся с тетей спасительницей.

– Зачем попусту его желать, здоровья-то? – подняла на мать большие серые глаза девочка, лет пяти, вида землистого болезненного. Волосы серые, косичка с голубым бантом. Платье серое с голубым воротничком. – Предупредить – это да, раз человек хороший. Если тетя по возвращении домой до обеда с постели не встанет, то со здоровьем у неё все будет хорошо!

– Не дерзость это. К словам Аторы прислушайтесь! Вдруг что и вправду судьба уготовила. И вот что, если клад найти надо, мало ли денег на что не хватает, дочка поможет. Она захороненное сквозь землю и камни видит, – торопливо сказала Земта и поспешила увести дочь.

Я проследила взглядом, но так и не поняла, в какой стороне они скрылись. И вдруг камни, выступающие из воды рядом с берегом, прогудели:

– Ато-ра имя ее назо-ви по-мо-жет-т-т…

Пугающе эффектно и непонятно, и мне очень захотелось домой! Но дети были у Мишель, и мы с Семеном поехали к ним. А вот Катя с Вячеславом отправились в наше родовое гнездо. Они же приютили спасенных живых из Кряжника, не на всех нашлись живые родственники. Мишель с Севастьяном были ужасно вымотаны. Еще бы, они спасли от гибели не только коттеджный посёлок, а может, и всю планету! Урада – металлический диск, на котором я до берега доехала, лежал в багажнике машины.

– Тул Травии подсказал, как им управлять, – с трудом заговорила Мишель. – Мы видели, как у Чертова Зуба в реку влетело зеленое свечение. Знали – Черда выбила матушку-веду. Счастлива, что успели тебя спасти, Дарьюшка.

Севастьян добавил:

– Подарок от Куа пригодился. Универсальный скоростной движок! Раньше он у Кривошеевых в колодце был развернут. Кстати, до десяти тонн может переносить! Но вот как его подзаряжать?

– В землю, эт-само, зарывать надо. Через двадцать один, эт-само, день. Земта просила передать, – вспомнил Матвей.

– Папа?

– Что, Ланочка?

– У меня беспокойно на душе. Кажется, что в ближайшее время нас ждут неприятности!

– Полно, доча, эт-само, все образуется. Как всегда… А вот матушка-веда… Она оберегала нас. Как мы без неё теперь?!

– Папа Матвей, полно, не бери в голову. Нашу мегамать трудно извести, – заверил Сева, а сам задумался.

– Черду Анастасии показать надо, сердцем чувствую, – сказала Мишель и уснула бедолага у мужа на руках.

Машину вел Семушка. Я сидела на переднем сиденье. Потихоньку положила голову ему на плечо, надежное и уютное, да так и заснула – накрепко. Кажется, он перенес меня на кровать. Я была уже закована сном, странным… непонятным… загадочным…

Проснулась – к обеду Матвей звал. Хорошо – значит, здорова буду, как Атора предсказала. Просто не верится, что все позади! Обед накрыли в кухне ресторана. Она и размером, и удобством была под стать той, что в нашем доме. Только более рационально оборудована, пожалуй.

– Ровно в два подам, – объявил Матвей за последними приготовлениями.

Стрелка овальных часов надвинулась на цифру «два», задрожала, и тиканье часов прекратилось. Громкое, я бы сказала, навязчивое. Но Мишель очень гордилась дорогим старинным раритетом: огромные, встроенные в горку с посудой, с резьбой по дереву, инкрустацией серебром и местным янтарем. Ветка с домиком для кукушки, ниже циферблат. Часы купца Ломового. Маятник замер, и вдруг часы вздрогнули. Из открывшейся дверцы заполошно вылетела кукушка. Вместо ку-ку…

– Касперского на вас нет, чего, вирусы, уставились? Ну заело, щас… – Она клюнула часы, и они опять затикали. – Вас Арсений зовет. Да, поклевать чего оставьте, а то всю ночь браниться да звонить буду!

Мы сидели в шоке, открыв рот. Кукушка покрутила механической головой и серьезно посмотрела на Матвея. А он очнулся и спросил:

– А кто такой Арсений?

– Медведь, что у входа стоит, вас зовет – просил передать. Да, мужик, слышь, ты вроде посмышленей. А то эти, судя по лицам, совсем ку-ку. Оголодала, омлетиком с хлебцем поделись. От тебя не убудет, а я за часами, у меня все точно будет! А-а-а? – щелкал механический клюв.

Матвей человек бывалый. Руки слегка тряслись, но вида не подал. На ржаной кусочек омлет с грибами положил, в домик к кукушке запихнул.

– Спасибиты, знай, я все ем – пюрешечку, сосиски, красную рыбку соленую, холодец, десертики, коньячку нальешь, соловьем закукукаю, – скрываясь за дверцей, щебетала птичка.

Внутри часов послышалась оживленная возня. Потом на секунду опять выглянул перепачканный в омлете клюв.

– Я еще в кроссвордах горазда, в соцсетях шарю, могу подсказать, как деньги там зарабатывать. Если что, обращайтесь. Оповещу в три, а пока сосну.

– Кряжник тысячи душ сам выпустил.

Человеческие, инопланетные, среди них даже энергетические виды были! Папа, я чувствовала, у нас большие неприятности!

С улицы послышались оживленные голоса. Севастьян выглянул в окно.

– Ты смотри! Наш медведь отплясывает вприсядку и песни поет. Людей в ресторан и магазин зазывает. Не помню, чтобы кто-то нам такую программу поставил, кроме «здравствуйте» и «приходите еще».

Забыв про обед, мы спустились вниз. Увидев Севастьяна, медведь заскрипел всеми деревянными суставами. Внутри него что-то металлически задребезжало:

– Сынок, вот и свиделись! А это Яреча? Я Арсений, доченька. Как же рад за вас, дети!

Гадать не пришлось, в медведя вселилась душа купца Арсения Ломового. Он умолял не изгонять его пока. Обещал служить на входе верой и правдой – публику зазывать, да веселить, воров отгонять. На этом и порешили. И что же получается: Севастьян копия его старшего сына Богумира, а Мишель – Яричи. Их судьба вернулась на второй круг. Арсения очень заботила пещера – настаивал, что ее надо непременно закрыть. А с душами совладать мог, по его мнению, только потомок Гвоздевых.

– Да, к батюшке Николаю в церковь надо заглянуть, – задумчиво определил Матвей. – Он один у нас из рода Гвоздевых умеет с нечистью воевать.

– Госпожа Мишель, госпожа Ми-ель! Я не з-знаю, что это, но это нечто! – К нам подбежала запыхавшаяся девушка в форменной одежде официантки.

– Жанночка, что?! – Мишель вся внутренне сжалась, тем более, что ее подчиненная заикалась от волнения.

– Ой, да, раз-драв-ляю вас! – Девушка кивнула Севастьяну. – Го-по-жа Ми-ми-ель, я еще с утра почувала, что в зале кто-то ко-по-шится. На нашу кошку Шуму по-умала. Ан, нет! Все нач-лось, когда первые посе-ители пришли. Кофе сварила и го-го-рячий шоколад. Об-лужи-ла. Глянь, к ним стран-ая пушоня прис-тает: «Пу-ня, пуня» – язычком цо-цокает и ластится, кофе и горячий шоколад вы-вымогает.

Матвей сбегал за водой, подал девушке. Она выпила и более уверенно продолжила свой заполошный рассказ:

– Вроде на кошку-лисенка похож. Мордочка плюская, почти как у кошки. Огромные глаза с поволокой. Ушки с кисточками. На голове промеж ушей точно рожки с шариками меха. Хвост обалденный! С самого зверя размером, батонистый, наипушистейший, коричнево-рыжий. И сам зверь того же окраса в полоску. В общем необычайное что-то. Вначале он на лапках пританцовывал, кру-жи-ился, подскуливал, как пе-эл. А щас кофе на-пи-пился и бу-бу-янит, как пь-пь-яный! Страсть!! – Официантку трясло.

– Я с вами! – сказал медведь Арсений и с жуткими гримасами попытался сдвинуться с места, но у него ничего не получилось. Словно сам дом приковал его к входной двери. Он чуть не завалился с рычанием от досады и усилий на перепуганную Жанну.

Та – в обморок. Семушка ее еле подхватил.

– Как же так! – жалобно рычал Арсений. – Я ведь когда пещеру покидал, так хотел увидеть родной порог. А теперь с него сойти не могу!

А из «Шоколадного бутика» Мишель послышались испуганные вопли.

– Лана, эт-само, стой пока, не ходи! – крикнул Матвей на ходу. Несколько минут, и он вернулся со сковородкой, шипящей на него Чердой и Тулом дочери. – Одевай! Видать, тебе вообще эти вещи пока снимать нельзя. Посмотрим, что за вражина нас одолела!

Войдя в «Шоколадный бутик», мы охнули: кто маму вспомнил, или еще кого… Жуткий погром! Столы и стулья перевернуты. Из разбитой кофемашины на пол стекает пенящаяся струйка кофе. В этой луже с удовольствием копошится небольшое грязное животное. На морде морковные цукаты и клубничный мусс. Фирменные пирожные Матвея зверь мочит в кастрюле с горячим шоколадом и запихивает в рот. И между делом подбрасывает в воздух посетителей, наставив на них пушистые рожки. Бедолаги летают, как шарики, грязные, оборванные, в какой-то странной белесой пене и орут. Тул Мишель сразу гневно запел. Изумруды в Черде на голове хозяйки предупреждающе загорелись, замигали зеленым огнем. Зверь замер, быстро огляделся вокруг. Зыркнул на летающую публику и попытался смыться, но завяз в сбитом им же шоколаде.

– Хватайте людей, когда сможете до них дотянуться и удерживайте на полу минутку, – скомандовала Мишель. – А я с преступником разберусь!

И действительно, стоило придержать человека, напружинившегося опять взмыть вверх, и он тяжело оседал на пол. Руки от этого потом стали почему-то липкими. В это утро не повезло пятерым. К счастью, все они были нашими знакомцами. Матвей увел их через служебный вход отмыться, пошить новую одежду и накормить в ресторане – все за счет заведения. А вот наглому зверю досталось по полной! Он было надул щечки и плюнул на Мишель, а Черда отправила плевок на его же морду. Не понравилось! Рожки на госпожу наставил! Чудак!! Пояс Ефирты его быстро образумил. Потрепанной тряпкой «лисенок» охал и тенькал на полу, пытаясь разжалобить нас крокодильими слезами.

Пуня, его действительно так звали, разговаривал утробным голосом, не раскрывая пастенки. На своем едарском языке. Хорошо, что он не плюнул на Мишель. В слюне этого зверя-инопланетянина был парализующий яд, как у морской медузы. На родной планете Едарии зверек был известным профессором, ученым, занимающимся проблемами левитации с помощью мозговых усилий, и весьма в этом преуспел. Из-за этого Ангелы похитили его, пролетая мимо мира Едарии. Пуню освободил Кряжник вместе с другими инопланетными созданиями. Профессор прятался в доме и очень проголодался. Незнакомый запах кофе приманил его в Шоколадный бутик, как алкоголика запах самогона. «Со мной такое вообще впервые. Улетательное состояние. Попробовал и перебрал. Потерял контроль. Больше никогда!» – умолял Пуня его не выгонять. «Мне никогда не вернуться домой! Я бесхозно выкинут по вашей же милости в пугающий мир. Ваша человеческая культура и наука примитивны», – сокрушался профессор. Мы дали ему посмотреться в зеркало, и он упал на пол мордой в разлитый кофе. Два непроизвольных глотка – и Пуня очнулся бодрячком. Хотя рожки все-таки ломило, сам признался. Договорились о следующем: он усилием мысли будет помогать Матвею переносить ящики и другую провизию, мышковать по дому и… чистить канализационные трубы. Весьма полезная физическая работа. Сам стоически вызвался из-за своей способности пролезть куда угодно, за наперсток кофе по субботам, воскресеньям и праздникам. Как большой гуманист, давить мышей профессор, конечно, не собирался. Лишь отправлять их в полет на пять-шесть километров от дома – на луга или в лесную местность. Что мыши недопустимы к святым корешкам-морковке, он решил сразу, обследовав кухню. Сырая морковка, картошка и творог оказались его допустимо вкусным рационом питания. А когда Пуню отмыли, что за чудо оказался его так притертый к ногам ласковый наипушистейший хвост! В общем, мы провозились до пяти часов, устаривая профессора. И уже было попрощались, ушли, а Мишель села за свою зингеровскую машинку пошить, успокоиться. И… новый переполох – ее крики из мастерской! Влетев в помещение, мы увидели, что Мишель отбивается от наскакивающей на неё швейной машинки. Ее Зингер ожил и обезумел. Ручка сама быстро вращалась. Игла мелькала, как зуб хищницы, пытаясь пристрочить домашнее платье хозяйки. Чугунные колесики станины скрипели, проминая ламинат. Отделение для шпулек выплевывало их, пытаясь в нас попасть. То есть в меня, Семена, Севу, Матвея и Рината – помощника по кухне. Шла пятая минута неразберихи. Станина размахнулась и долбанула по двери. Замок с грохотом закрылся, отрезав нас от внешнего мира. Машинке подчинялись сложенные в ее ящичке иголки, булавки, ножницы, металлические угольники и лекала.

Разящее на лету опасное оружие! Зингер отрезал Мишель от Черды и Тула, беспокойно подпрыгивающих на столике. Тул уже орал дурным голосом, Черда превратилась в зеленый прожектор. Но без хозяйки они действовать не могли! И тут в щель между дверью и полом на шерсти вьехал расплющенный профессор. Попав в комнату, он расправил тело и меховые рожки, попробовал плюнуть на Зингер. Но он не застыл, только еще больше разозлился. Рожки на голове Пуни задрожали от напряжения. Моментально все летящее в воздухе зависло, замерло. Взбесившаяся швейная машинка воспарила, ломая иглу и стуча лапкой по металлической пластинке. Вращающаяся ручка не помогала ей корректировать полет. Пуня высказал сомнение, что жить в этом доме безопасно. Его внимание уже привлекли сразу несколько предметов. Особенно раздражал половой коврик, подъезжающий под лапы в самый неподходящий момент. Профессор высказал мнение, что от этих вещей идет сильная энергетическая вибрация, она же окружает дом, оседая на теплых зонах внутри помещений. Я поняла, о чем он говорит. Мой призрачный опыт подсказывал – души липнут к вещам, заряженным временем и энергией хозяев. «Что делать?!» – на этот жизнено-важный вопрос ответил Матвей:

– Послать за отцом Николаем!

– Я так долго все это не удержу! – возмутился Пуня. – Может, только если кофейку нальете?!

Но к счастью, батюшка пришел практически сразу. Звать не пришлось, он сам отправился к нам – предчувствие! И запасся всем необходимым для изгнания нечистой силы. Вслед за ним явились Дерема, Яша, Земта и Атора. Наверное, их вызвал Тул Мишель. Дерема сразу определила, кто вселился в Зингер.

– Душа чистокровного арабского скакуна из пещеры. Лана, тебе придется его самой объезжать…

С Мишель остался только Матвей, остальные вышли из комнаты. Грохот там стоял неимоверный с полчаса примерно. Мишель несколько раз вскрикивала. Сетовала на разбитую фурнитуру, даже всплакнула немножко. Когда все утихло, дверь открыл Матвей с большущим фингалом под глазом.

– Ну как?! – осторожно спросили мы.

– Стальным аршином и машинным маслицем, эт-само. Угомонился! Но к шитью машинка вряд ли пригодна. Все равно слишком норовистая.

Я потихонечку заглянула в открытую дверь. Растрепанная Мишель сидела на стуле и охала. Вокруг были разбросаны обрезы с шелком, размотанная лента и кружева, осколки бус и дорогих пуговиц. Зингер время от времени продолжал стучать лапкой и вращать маховым колесом. Из угла на него недовольно пыхал профессор Пуня.

– Дайте-ка я попробую. – Батюшка Николай пришел на помощь. Дверь опять закрыли. Где-то через час мятущаяся душа была изгнана из Зингера. Забегая вперед – через два дня нам позвонили Кукушкины. Когда батюшка Николай изгонял вредный дух из швейной машинки, рожала их молоденькая кобылица. Роды оказались очень трудными. Не думали, что даже сама она выживет. И чудо… Вздохнула легко и разродилась. Жеребенок оказался не ее масти, а чистокровный арабский скакун – видно надуло из дома Мишель.

В тот вечер мы с Семеном тоже оказали посильную помощь в зачистке дома. В ванной я выделила странную субстанцию, распевающую строевые песни приятным тенором. Юрьевна полностью оправдала надежды Мишель. Настоящий комендант! Дом купца старый, уже давно свою душу имеет, признал, уважил Раису за сильный и справедливый характер. Все пришлые и старые призраки ей показал. Душа служивого задержалась в ванной и в туалетной комнате. Дисциплинированная, обожающая чистоту и порядок, пришлась кстати и была зачислена в фонд уборщиц. Профессор Пуня взял шефство над двумя призрачными кошечками.

Но были и вредные, буйные призраки. С ними пришлось бороться с переменным успехом. Время летело быстро, на улице темнело. Мы было уже решили заночевать у Мишель, но мне на сотовый позвонил перепуганный и растроенный дед Василий. С Катей плохо! Вызвали «Скорую», и Шкафчиков там. За нами машину послали. Одному из освобожденных из пещеры помочь уже нельзя – скончался… – Дед заплакал и больше разговаривать не смог. Позвонили Вячеславу, трубку взяла Анна, дочь Василия. Сказала, что дело с вампирской чертовщиной завязано и детей лучше в дом не везти. Мишель коротко переговорила с Анной, посерьезнела, обещала приехать, как только сможет.

34. Катюша в смертельной опасности! Осторожно – инопланетный вампир и явление ее светлости

Мы проверили детей, их пришлось оставить на попечении Матвея и девочек-швей. Не помню от волнения, как вышла на улицу. Каким-то образом медведь Арсений был уже в курсе происходящего. Он проскрипел, прощаясь со мной и Семеном, нервно-металлическим голосом:

– Будьте благословенны и осторожны! В Кряжнике держали подкормку из живых людей для очень странных существ. Может, в ваш дом такая же зараза попала. Правильно, что детей с собой не стали… – Он умолк.

На большой скорости с сиреной у дома завизжала, тормозя, полицейская машина. Антон распахнул дверцу:

– Запрыгивайте! – сказал он нам с Семеном.

Сердце колотилось – что же произошло дома?!

– Прохор, тот, что умер, на вид лет двадцати. Был очень слабый и болезненный. Главврача с медсестрой и инфекционистом из больницы мы сразу привезли, чтобы освидетельствовать найденных. Ни у кого ничего серьезного… Анна Верховцева местная, по состоянию ей десять лет, а пропала тридцать лет назад. У неё анемия, похоже. Ее родители-алкаши давно умерли. Ещё там целая семейка – Константин Сермяжин, сорока пяти лет, его жена Варвара, пятидесяти лет и дети Максим двадцать два года и Юля двадцать три года. Они жили в соседней деревне у молокозавода. Сгинули одиннадцать лет назад, когда их дом сгорел. Трупов тогда не нашли. Но соседи уверяют, что дом они покинуть не могли и точно там были. По моему мнению, семейка слегка зомбанутая, но так ничего. Вячеслав с Катей решили всех на время приютить, а там, как получится… Прохор этот – странный кадр. Одет был по-старинному, как купец. Часы на цепочке – тысяча восемьсот тридцатого года, золотые с вензелем. Перед сном подарил их Вячеславу, попросился в сад воздухом подышать, его Катя отвела. Он правда вначале сопротивлялся, уверял, что сам. Поздний час уже был, Василий за ними пошел, а там – парень мертвый. Да какой! Высохшая мумия, будто лет двести, как помер. А Катя без сознания. Дальше хуже… Дарья, не нервничайте! Нам сейчас сильными быть нужно! Особенно вам… Скоро приедем. – И он выдавил из «газика» полную скорость.

Больше не разговаривал, сосредоточившись на дороге. Деревья впереди смыкались шатром, а потом мелькали, шарахаясь на обочины. Ночь цеплялась за мигающие огни полицейской машины. Мы летели сквозь неё с берущей за душу надрывной сиреной. Сырой прохладный ветер из открытой форточки шершаво скользил по лицу, хватался за шею, пробивая ознобом.

На воротах нас ждал Василий. Открыл их и неуклюже побежал за въехавшей машиной. Он старался не плакать. По его лицу, как речные волны, перекатывались морщины – скорбные, горькие. Я и сама почувствовала тяжелую тоску, окружившую дом. Она накатила, как грозовая туча, нависла над нами… Катя лежала в спальне на кровати. Одна рука выше локтя забинтована. Кожа бледно-беленая, лицо заострилось. Глаза закрыты, в серых кругах. Я коснулась ее руки. Недвижима, скованна. Вячеслав гладил Катю по волосам. Склонялся, целовал в бескровные губы. Грел ее руки в своих.

– Я чувствую, она борется! – со всхлипом, глухо сказал он. – Не сдавайся, солнышко, Катюшенька! Дарья тут, держись!! Сережу, сынулю привезли? – с вопросом обратился он к нам.

– Нет, побоялись…, – Семен нерешительно присел на край Катиной кровати.

– Правильно, наверное, – задумавшись, отозвался Славик. – Главное, непонятно, что с ней! – Его взгляд заставил кивнуть укутанную в белое женщину – врача.

Медсестра поправила капельницу на руке сестренки. Из кресла тяжело встал Шкафчиков и нервно заходил по комнате.

– Сейчас сердечный ритм устойчивый.

Отправили на «Скорой» в больницу, но оказалось, Екатерину нельзя далеко отвозить от дома – сердце останавливается. В лаборатории срочно делают анализы. На всякий случай у всех взяли. Труп уже в больничном морге. Посмотрим, может, что прояснится.

Ни мертва, ни жива… Бедная сестренка! Очень бледная, изможденная, словно одеревеневшая… Но вот по руке пробежала дрожь. Вдох. Веки дрогнули. Я было обрадовалась этой искорке надежды!

– С ней так через каждые полчаса, – заметив мой взгляд, сказал Славик.

И вдруг мне причудилось, что Катя смерть выдохнула! Внезапно на мою голову стал опускаться пустой холодный туман – мертвый туман ее дыхания.

Он тащил куда-то, и не было возможности сопротивляться. Показалось, я стою в саду. На меня нападает облако отчаянья и боли, колом проникает в сердце. Остается на нем, как гадкая осклизлая жаба. Теперь оно, мое, бьется за двоих, это ужасно отнимает силы. Земля и деревья переворачиваются и падают на меня. Я слышу Катин крик: «Все не то, чем кажется. Ищи меня в саду…» Ноги подогнулись. Кто-то подхватил и посадил меня в кресло. Когда я пришла в себя, то была абсолютно уверена – эти ощущения передала Катюша. Мы ведь связаны с ней. Значит, монстр в саду! Все произошло там! В груди у меня словно камень засел. Я еле разлепила губы. Давясь, усилила голос, чтобы меня услышали:

– Связь меду вампиром и Катюшей физическая! На кровати не она – имитация тела. Вампир не может поддерживать искуственное тело на расстоянии. Поэтому сердце и останавливалось. В саду Катю искать надо! В саду!!

– Бред! – сохраняя невозмутимость, поставил диагноз главврач.

Но тут ему позвонили. Он всплеснул руками. По дребезжанию динамика мы поняли, что голос говорившего слегка заикался.

– Евгений, Вы пьяны? – рявкнул Шкафчиков. – Я же просил серьезно отнестись! Завтра «по собственному» положите мне на стол. Что??! – По мере того, как кто-то на той стороне трубки оправдывался, мохнатые брови начальника медленно ползли навстречу друг другу и встретились на переносице. – Жень, давай по громкой родственникам повтори. И будь посмелей с выводами. На пороге твоего открытия лежит премия…

– Я термины опущу, только выводы, – нерешительно начал Евгений. – Анализы крови и эпителия спасенных из пещеры имеют человеческую ДНК. У всех отмечено малокровие на разных стадиях, в том числе и злокачественное. У трупа-мумии отсутствует спинной мозг и конечно все биологические жидкости. Если бы не обстоятельства, я бы сказал, возраст трупа около ста восьмидесяти лет.

Лаборант нервно кашлянул, и начал скороговоркой:

– По анализам Екатерины, – он сделал паузу. – Человеческой ДНК не обнаружено. На руке в области коричневого пятна был взят глубокий срез. Эпителий имеет волокна, как э-э-э у коры дерева. Биоткани э-э-э состоят из древесной целлюлозы. Она имеет необычные характеристики – черезвычайно эластична и упруга, пориста, может впитывать жидкости, быть проводником электрического тока. На коричневом срезе обнаружены частицы слизи, не принадлежащие известным земным формам жизни.

В комнате повисла тяжелая тишина.

– Это что, шутка такая?! Я за вами сейчас пришлю, в КПЗ вместе посмеемся, – разгневанно крикнул Вячеслав.

На том конце провода голос у лаборанта нервно осекся:

– Сами в шоке! Да мы втроем перепроверяли. Тело Екатерины, из которого брали образцы для анализа, не человеческое! Можно сказать, это деревянная кукла… Аркадий говорит, – при упоминании о нем лицо главврача брезгливо сморщилось, – что слизь кого-то из простейших. Есть сходства с нашими садовыми улитками.

Все вздрогнули, когда зазвонил мой сотовый. Семен взял телефон и тоже поставил на громкую – звонил Матвей. Он сказал странную вещь:

– Стиральная машина разродилась двумя чудными козочками. Вместо шерстяного платка из сетки для бережной стирки вытащили этих белейших созданий. Эт-само, кормилица нашлась сама. Правда она в саду почти все цветы поела…

– Стиральная машина родила коз?! Жесть! – воскликнул Евгений. И Шкафчиков прекратил с ним связь.

Когда телефонный разговор перешел на наши дела, слово решительно взяла Мишель:

– В сад не ходите! Даша, не смей!! Через полчаса приедем, ждите! – повелительные ноты ее голоса перешли в короткие гудки.

– И как на грех матушка Анастасия сама занемогла – голову с подушки поднять не может, в садовнической лежит. С ней Анна, – горевал дед Василий.

В домике-садовнической? Может, поэтому и занемогла? Что же делать? Бежать к ним или дожидаться Мишель?!

– Сама справлюсь, сидите в доме, – отрезала Анна. – Мы уже с матушкой в кругу солевом. Обложились освященными свечами, иконами и святой водой…

Начало светать, когда у дома притормозила иномарка. Проснувшись, робко тенькали птицы. И сад, в отступающих тенях, страшным не казался.

– Ну и ночка выдалалсь! – устало сказала Мишель. – Отец Николай еще остался с вредными духами воевать, вместе с Юрьевной. Им сам дом помогает.

– Молодец! – оценила усилия батюшки Дерема. – С бесстрашием и умом действует. Сила его в вере и душе чистой! Она грехами не вымазана, вот от него зло и отскакивает, боится.

– Пойдемте, пойдемте в сад! – поторопила Земта. В руках у неё был ее Тул – колос. – Атора, доченька, побеги к Седмице, с камнями пошепчись. Чую, тяжело нам с иродом придется!

Она почти сразу обратила внимание на поникшую яблоню. Рядом росла старая черемуха, но от неё практически ничего не осталось! Съедена, обглодана. На остатках кривого пня глубокие борозды. Неужели из неё сделали тело, похожее на Катино?! Вячеслав не знал, во что верить, боялся отойти от жены. Так и остался с ней дома, взяв ее на руки. Дед Василий обреченно сокрушался:

– Мое хозяйство. Не доглядел! Мне и ответ держать! – Старческой, но еще крепкой рукой он решительно потряс лопатой. – Ночью не признал, что над черемухой надругались. А вот яблоньки тута не было, не сажал я!

– Не трожь! – закричала Земта Василию – дед хотел только прикоснуться к дереву. – Отойдите назад, если жизнь дорога!

Семен успел его оттащить. У Василия на руке ногти до немогу срезало. Еще чуть-чуть и вместе с рукой! Земля затряслась под нашими ногами. Сквозь обувь будто высоковольтный ток муравьями побежал по телу. Земта кинула колос в дерево. Он отскочил, описывая вокруг яблони круг.

– Все за границу круга! – спокойно, но твердо скомандовала Дерема.

Диаметр его получился немалый, метра три примерно. Нас отжало к клумбам с цветами.

– Яшенька, с осторожностью обойди и повникай, – попросила Дерема правнука.

Обойди?! В нашем, обычном, понимании это означает обойти вокруг дерева. Но не для этого парнишки! Он мгновенно исчезал и появлялся уже на другой стороне от яблони, впритык к ней. Покружил, попрыгал, как скоростная блоха, и вернулся к нам.

– Бабуль, толком рассмотреть не удалось, шифруется. Мысли мои отмел. Чувствую, здесь пространственная матрёшка. Что-то живое, не нашенское, мелкое, но обладающее большой энергией, сжало себя в нашем мире. И создало вокруг себя свое мощное колючее жизненное пространство. Защищается! В общем – что-то мелкое в большом и большое колючее в малом. Зол чертеняка! Когда приближаешься, начинает паниковать, поэтому и земля трясется. С лету рассмотреть, ба, не вариант. Силовое поле от земли витками идет. Оно колючее, неизвестно насколько вверх простирается. Раковиной улитки закручено. И человек страха этого создания не выдержит, погубит он Екатерину. Может, тетя Земта из-под земли что увидит?

– Тут с умом действовать надо, – задумчиво пропела Дерема. – Ты что думаешь, сестра?

Земта в это время обходила ближайшие деревья. Прислушивалась к ним, обнимая руками, а потом и вовсе легла на землю и замерла.

– Не яблонька это, – вдруг тихо заговорила она. – Женщина. Страдает, бедная! Волосы корнями стали. Рот-щербина землей забит. Корой дышит.

Человеческим только сердце и душа остались. Да по сердцевине из мягкого человечьего хряща в деревянных узлах кровь алая течет. Раньше в Кряжнике ирод спал на одном обреченном, других посасывал. Мы сейчас его совсем разбудили. Теперь он всех, кто в доме и в саду, под себя подмял. Даже соседей и их собаку в свои сети заключил. Передать им надо, пусть дома сидят. Попытаемся отдалиться – ирод силой к себе притянет. Как гусеница в лист впивается, так он в нас. И еще больше сосать начнет.

– Уверены? – с недоверием спросила Мишель.

Земта задумалась, взвешивая ответ… Вдруг сзади послышался топот. Он приближался со стороны дома. Земля вокруг яблони начала мелко дрожать. Дерема скинула платок. Взмыла в воздух и скрылась за беседкой. Ее голос «стой, сынок» и топот встретились. Через несколько минут она появилась вместе со смущенным Антоном. Он часто мигал на нас глазами, покосился на Дерему и спросил:

– Что у вас тут? – Не дождавшись ответа, выпалил. – Екатерина-тело буянит! Начальник в синяках. Она его руками резиново отходила. Одежду на себе порвала и простыню. Они со Шкафчиковым ее по-мужски к кровати прижали. А у вас что?

Мы объяснили, и поехало! Обзвоны, созвоны. Мишель уговаривала рвущегося к нам Севастьяна, напомнила об обещании детей наших сторожить. У них пока тоже неспокойно было. А он:

– Раиса Юрьевна уже всех в доме построила. Прирожденный комендант, у неё не забалуешь! К вам еду! Матвей тоже собрался. Он Бурунну уговорил нас сопровождать. – Короткие сигналы поставили точку в разговоре.

Вокруг нашего дома закипела паническая суета. С разных сторон орали мегафоны:

– Граждане, немедленно покидайте дома.

Спонтанная утечка токсичных газов! Следуйте в указаном вам направлении.

Местный народ очень хорошо знал команду – «Газы!». Это означало, что опять приключилась смертельная чертовня! Раз объявили «спонтанная», люди беспрекословно выскакивали из домов в чем были, прихватив только самое дорогое – детей, домашнюю живность, которую можно было унести, деньги и паспорта. Кое-кто ехал на коровах и даже на крупных поросятах! Муравьиная галдящая тропа стекала с обеих сторон склона, по берегу и выше по течению реки. Люди сторонились подальше от дома Воробьевых. Только один парень видимо не разобрался и пронесся мимо нашей ограды в семейных трусах и шлепанцах. На него гавкнул полицейский мегафон. С криком «Уйя!» парнишка шарахнулся прочь, булькая аквариумом, со своими рыбьими питомцами. Собака Иркнайдигусей законно всполошилась и тявкнула, вызывая хозяев из дома. Окна и двери были наглухо заперты. Неуверенный пролай еще раз, и, почуяв неладное, бедолага жалобно и тоскливо завыла. «Цыц, дура!» – полетело из приоткрывшегося окна вместе с куском свинной вырезки.

– Девочки, а не спеть ли ироду колыбельную? – молвила Дерема.

– Сейчас, мелодию подберем, – Земта воткнула свой Тул-колос в землю. Он завибрировал тихо и мелодично. – Настраиваемся и подпеваем. Даша, ты тоже. Вспомни тихий плеск реки, шепот листьев, медовый запах цветов, как ты была счастлива, когда нашла своего малыша.

Получится ли? Семен обнял меня, и я успокоилась. Мы пели голосом, подражая Тулу Земты. И как ни странно, у Семена получалось лучше всего. Я почувствовала, напряжение в воздухе опадало. Яблонька подняла, расправила листья.

– Уснул. – прошептала Земта. – И Кате полегче стало.

И вокруг вдруг стало так тихо! Все жители домов по нашей стороне эвакуированы. Но что странно, не слышно птиц, привычного гудения шмелей. Сад опустел. Даже бабочки не порхали над цветами. Все вздрогнули, когда ворота ограды слегка скрипнули – Севастьян шел к нам спокойным решительным шагом. Мишель приложила палец к губам. Он подошел к ней и зашептал жарким шопотом:

– Ты забыла, ангел мой? Вместе мы сила! – Сева, не обращая внимания на окружающих, томно поцеловал свою любимую.

И я подумала – не повезло ребятам с медовым месяцем. А еще о Вячеславе – каково ему сидеть дома в режиме радиомолчания с деревянной куклой на руках, так похожей на его жену. Бедная Катя! Главное вызволить ее живой и здоровой!

– И то верно, голубки, ангелы вы наши. Мы с Земтой уже все придумали, – вполголоса обьявила Дерема молодоженам. – Вы воспарите с Дарьей к Седмице, там вас Атора ждет. Она с камнями пошепталась, те сверхважным с ней поделились. Семен, сынок, ты же здесь будешь Дарью нежными чувствами вспоминать. Представь, что она рядышком. Ты ей любовное всякое на ушко наговариваешь. Стихи. Да хоть пой полушопотом. Надо обмануть чертяку. Земта компенсирует Лану, будет с ней о кулинарии разговаривать. Севу вампирище еще не успел прихватизировать. Все, дети мои, берите Дарью под локотки и в добрый путь. Мы вам спокойный коридор укажем. Да и нам неплохо ирода рассмотреть, пока он спит.

Земта воткнула свой колос рядом с опасным кругом. Колос взорвался, выстрелив в воздух семенами. Они мгновенно проросли по опасной черте аномальной зоны. Дали свои колосья. Остовы зерен ощетинились и стали вытягиваться практически до вершины деревьев. Дерема подкинула свой платок над головой. Он оборотился легчайшим пером, сияющим лунным светом. Лунный свет оперся на медные нити остовов колосьев. Они, как спицы, начали вязать из света пряжу. Она ползла вверх все выше и выше, одевая невидимое нечто в сияющую паутину. И вот в ней мы увидели серое огромное колючее беспокойное облако. Удивились – не напоминало оно раковину морского моллюска. Какой-то огромный зверь, похожий на корову, понурив голову, висел над яблонькой. Призрачная корова, раскачиваясь, захватывала наш дом, сад, участок с домом Иркнайдигусей. Проплывая, слегка тыкалась в дуб. Вот только крест каменный облаку не нравился, шарахалось оно от него.

– Силища! – охнула Дерема. – И зверь неведомый больше будет, если на нас отожрется. А сам пока с ноготок, в яблоньку впился.

– Где?! – все в один голос спросили.

– Да вот же, на коре присосался. – Серебряная полоска с утолщением спряталась в коричневой раковине от садовой улитки. – Мертвую, видать, взял или хозяйку вначале выел.

– Слизняк! – все так решили.

– С первого взгляда похоже. У него голова есть. Хоботок, что внутрь коры уходит – рот. А вот рожки – как бы не по количеству существ, которых он сосет. Вон их сколько! На всех нас нацелился…

– Даже птиц в гнезде не пожалел…, – заметила Мишель.

– Кончаем разговоры! Действовать надо!! – засуетилась Дерема. – Летите уже! Видите просвет между шатанием души чертяки. Она от креста шарахается. Вот по нему, по нему! Настройтесь, петь вам сейчас некому…

– Дерема, а у нас получится? – нерешительно спросила Мишель.

– Ланочка, у вас выхода другого нет. Люди свою беду на вас положили, вам ее и поднимать!

Взяли меня с двух сторон под руки Мишель и Севастьян. Когда с третьей или с пятой попытки полетели, я глаза еще сильней зажмурила. Только на секунду открыла и увидела, как мои друзья на лету уворачиваются от шарящих липких теней души инопланетного вампира. Вполне живой и материальной! Даже почудилось, что тени эти – стальные тросы с якорями-захватами, блуждающими в поисках жертвы. Образно Яша сказал, а ведь правильно: «Мелкое в большом и большое колючее в малом». Как тут Кряжник по-плохому русским словом не вспомнить! Выпустил кучу нечисти на наши головы!!

– Чего так долго?! – набросилась на нас Атора, когда мы мягко опустились на песок. – Бежим! Так, тетя Даша, да мочи уже платье, заходи глубже в воду. Выпускай в нашу реку рыб-сторожей. Я покажу, где. Тетя Яреча, как они здесь окажутся, жестко дай им знать, что ты верховная жрица и над ними хозяйка. А то, не ровен час, они тетю Дашу растерзают. Камни я предупредила, Седмица покажет сторожам, где спрятаны сокровища речных вед. Они их матушке-веде доставят, чтоб она свое тело собрать могла.

– А я? – с улыбкой спросил Севастьян. – Кстати, розовое платье тебе идет больше серого.

– Глупости! – Атора нахмурилась, – Ты, дядя Сева, сиди здесь и не мешайся. – Ребенок указал дяде место на песке. – Когда матушка-веда приплывет, вы с тетей Яречей доставите сюда матушку Анастасию.

– Зачем? – вырвалось у меня.

Атора раздраженно вскинула плечи:

– Веда речная не может на воздух выйти, окаменеет. А чтоб в Черду попасть, ей нужно дожидаться двадцать первого дня. Это не скоро, и мы все умрем!

От столь мрачно-лаконичного детского замечания и у нас помрачнело на душе. Но это заставило действовать! Даже меня, хотя, как я поняла, если войти в реку, рыбы-монстры могут сожрать. И местом, куда Атора твердо показала рукой, был камень, у которого меня топил Олег. Нырнула – и все сжалось внутри! В глаза мне смотрела огромная страшная рыбья морда. Ее тело колыхалось совсем рядом, трехметровое, серое, с желтыми точками по бокам. Нас отделяла тонкая пленка-преграда. Пузырьки воздуха из жабер скатывались по ней, окутывая выпученные рыбьи глаза. Акулоподобный монстр с огромной пастью и острейшими зубищами плавал словно в огромном целлофановом пакете, погруженном в воду. Ой, мамочки, он целую стаю к себе позвал! Страшно-то как! До бессознательного ужаса! Я всплыла, глотая воздух. И рыбы забугрили под поверхностью воды, но она не выпускала их. Резиново-упругая, колючая на ощупь пленка дралась током. От него в воде переливались перламутровые искорки. Параллельный ведьмин поток! Я представила, что нахожусь в нем. Знала, что действую правильно. Нужна была настройка сознания – мои воспоминания и ощущения в ведьминой проруби. Сдуру получилось слишком хорошо! Воду разорвали круговые волны, и целое стадо ужасных страшных сомов захороводило вокруг меня. Они притирались ко мне жесткой шкурой, даже через одежду оставляя на коже ссадины. Длиннющие сомьи усы щекотали по ногам. Обвивали, хватали, принюхивались. Примеряются сожрать!

Но по акулищам, как плеткой, в воде ударил сильный и очень неприятный звук. Вот это эффект! Некоторые рыбины аж закувыркались в воде, еле глотая воздух жабрами. Мишель самоутверждалась в роли госпожи. Я по-тихому ретировалась на камень, а по нему, по застывшим ступеням лавы и на берег. Тул Травии – браслет опущенный в воду, быстро разложил по полочкам, разъяснил рыбинам, что нужно делать. Акульи плавники косяками скрылись под водой. Волны от их движения лениво разошлись в разные стороны. Мишель тоже вышла на берег, выкручивая подол мокрого платья.

– Ждем, – устало сказала она.

Время отмерял тихий плеск речной воды. В глазах начало рябить от солнечных бликов, плавающих в реке. И я сразу не заметила длинную желто-зеленую змею, бьющую хвостом на мелководье.

– Матушка-веда! – вскрикнула Мишель.

Мы радостно вскочили. Над поверхностью воды, там, где трепетал сияющий длинный хвост с монетами и кольцами внутри, поднимался мираж Анастасии.

– Да, сейчас! – Мишель и Сева быстро воспарили в воздух.

Поднялись с первой попытки, окрыленные возвращением нашей доброй веды. Я знала, они полетели за той, которая тоже очень без неё скучала. Мне так хотелось все рассказать, пожаловаться, всплакнуть от радости и перенесенных бед, но матушка веда все уже знала. И радовалась встрече со мной.

– А где Атора? – Девочки на берегу не было.

– Дашенька, не волнуйся за неё, – шептала веда. – Она знает, что делать. Только каменная девочка может оторвать от Кати этого мелкого, но очень опасного вампира. Он напуган, потому что потерялся и не знает, что делать.

Меня веда тоже отослала. К Матвею:

– Он у кордона полиции. Ты должна уговорить Бурунну помочь Кате. Мы оказались связанными судьбой. Не медли, ведь с ней повозиться придется, она очень манерная.

У полицейского ограждения Матвей нашел меня сам. Обнял – переволновался за нас. Слово за слово. У него зазвонил телефон. Новости о Кате:

– Для вампира ловушку сделали из Тулов сестер Кривошеевых, – по громкой связи спешил рассказать Семушка. – Даша, это надо было видеть! Я понял, Тул – это материализатор мыслей и желаний. Они объединили все четыре части в большую раковину. Внутри, как звезда, ярко горел лунный свет, объединенные силы и знания Деремы и Верфавии. Чертяка инопланетный не устоял, проявился. Он к яблоньке-Кате присосался, сидел в раковине обыкновенной садовой улитки. Как только он раковину сменил, притянув Тул, Атора, запрыгнув на Урада, подлетела и от дерева чертяку оторвала. Он взбрыкнул, конечно, а раковина-то и захлопнулась. Все, крышка! Приезжайте к дому с Матвеем, быстрее! Вас пропустят.

Пропустили, обеспечив сопровождение. У ограды Матвей осторожно притормозил.

– Даша, ее светлость уговорить надо. Называй ее просто Хема. Но будь с ней очень вежлива, предельно. Ты, эт-само, красивая и светловолосая – она только на тебя обратит свое внимание. У нас шансов нет, лицом не вышли.

Сзади к «камазенку» уже приставили сходни. На них набросали свежие цветы. По бокам с торжественными лицами стояла встречающая делегация. С одной стороны только мужчины – Вячеслав, Антон, Семушка, дед Василий, Шкафчиков и Дымок – все, кроме последнего, держали цветы, сорванные в нашем саду. С другой – женщины: Мишель, Анна, медсестра из больницы и Дерема. Они стояли, прикрыв ладонью одну половину лица. Предстать перед светлостью не прикрываясь было дозволено только мне. Сквозь натянутые и наигранные улыбки встречающих чувствовалась пережитая опасность и нервное напряжение.

– Как самая старшая земная женщина приветствую славную Бурунну Хему и мечтаю увидеть ее в нашем бренном саду, – торжественно провозгласила Дерема.

В «камазенке» что-то зашевелилось. Прошло пять минут – ничего.

– Дашенька, доча, скажи что-нибудь красивое для инопланетной гостьи, – попросила Дерема. Все посмотрели на меня. Но вот беда, в голове ни одной мысли. – Скажи Бурунне Хеме, что она так же прекрасна, как и ее далекий мир.

Но по сходням с опаской к нам уже спускалось робкое нерешительное создание, размером и внешностью похожее на олениху. Пятнистая, черно-белая. Рожки витые. Грива, как у блондинки волосы. Копытца – роговая пальчиковая шестерня. Вместо носа маленький подвижный хоботок со светящимися полосками по кругу. Глаза большие очень выразительные, почти как у стрекозы – какие-то объемно-шестигранные. Гордо виляя маленьким хвостиком, Хема поцокала по настилу. Приметила пару вкусных цветочков, зажевала и рысью понеслась прямо к моему мужу. Он чуть не подпрыгнул, когда она сунула ему свой хоботок прямо в ухо. Нос у Семена начал морщиться, было видно, что ему щекотно.

– Я и сам хотел вас поприветствовать, ваша светлость. Просто не решился.

Она повернулась к его руке хвостиком, несколько раз прометелив по коже. Мой муж покраснел и начал хватать ртом воздух, как рыба. Я вначале разозлилась, а потом испугалась за него. Существо ведь инопланетное, мало ли что ее хвост с людьми делает. Посмотрела на Семушку, у него вид был обалдевший, но счастливый. И тут я оказалась, как в телевизоре, в глазах Хемы. Весь окружающий меня мир был втянут в ее голову. И во всех гранях этих необычных глаз мое изображение было разным. Объемным, словно я стала движущейся голограммой.

– Нам очень жаль, что вы были узницей в Кряжнике, – торжественно начала Мишель. – Я лично глубоко благодарна вам за то, что вы пожалели и накормили наших козочек. Родившись из стиральной машины, они были очень слабенькими и шампуня наглотались. Вы их сразу на ножки поставили, приласкали.

– Даша, – злым шепотом обратилась ко мне Мишель. – Не стой столбом! Попроси помочь твоей сестре. Когда мы говорим, она понимает мысли. Если соизволит, ответы Хема будет вдувать тебе в ухо.

– Бурунну – высокоинтеллектуальные духовные создания с двойной звезды Буруду. Нам повезло, что сейчас у неё стадия материализации. Если согласится помочь, ее надо цветами угостить, чтобы молоко пошло. У неё блуждающие соски, – наклонившись ко мне, горячо убеждала Анна. – От Черды мы узнали, что молоко Бурунну – элексир жизни, без преувеличения. Других вариантов помочь Кате нет. Ну же, улыбайся, похвали ее вид, объясни, как важно для тебя то, о чем ты просишь.

Хема пристально смотрела на меня, ждала, от нетерпения потряхивая головой. Я онемела. Точно столбняк нашел! Все мысли сбивали большие шестигранные глаза. Я влипла в собственное отражение в них. Я-то улыбалась, но мое изображение становилось все более печальным и расплывчатым. Поняла, что Хема теряет ко мне интерес, и выдала:

– У вас глаза такие яркие, как садовые прожекторы.

Передние копытца «оленихи» стали переминаться на одном месте. Мне, наверное, надо было извиниться, рассказать о своей беде, попросить…

– Хема…, Катя…, – и я заплакала.

Длинная шея Хемы напряглась. Она подошла ко мне. Осторожно положила голову вначале на одно плечо, потом на другое. Утешающие, дружеские, нежные прикосновения. Хоботок ее носа нашел мое ухо. Шумящие звуки, словно из морской раковины, складывались в слова:

– Хема поможет, но в вашем случае, только если сможет.

В сад она сразу не пошла. Спросила у Семена, не может ли он провести с ней экскурсию по окресностям. Муж, посмотрев на меня, пожал плечами. Она вздохнула, гордо вскинула голову, затем опасливо покосилась на деревья сада и, испугавшись, отвела взгляд. А в ухо мне светлость вдула следующее:

– Я понимаю, почему ты держишь мужа у ограды, а не в доме. Там слишком опасно. И, как умная женщина, ты спрятала свои лучшие цветы здесь в траве. Они восхитительны! Ты позволишь?

Я энергично закивала головой, так, что шею свело. Хема с удовольствием объела все головки луговой ромашки, растущие в придорожном бурьяне. Затем своим хоботком она сообщила мне:

– Кажется, я готова. Пройдемте, – Хема скосила глаза и проследила за движением упругого бугорка под ее шкуркой. Затем гордо поцокала по дорожке к саду.

– Сюда, сюда, – услужливо сказал дед Василий, сопровождая Хему в сад.

Но она резко остановилась, подняв одно переднее копытце. Подвижный хоботок всасывал воздух. Под черно-белым мехом прошла упругая морщинистая волна. Бурунну замерла на месте. Прошло минут десять, а она всё стояла, словно вкопанная в дорожку статуя. Прошло еще минут пять, когда мы предприняли попытки привлечь ее внимание. Семушка вроде понравился ей и осмелился погладить ее по красивой белоснежной гриве. Глаза Хемы стали черными непрозрачными. Мне показалось, в них застыла ненависть. Олениха так резко рванула с места, перепрыгнув через деда Василия, что мы все испугались. Еле поспевая за светлостью– скакуньей, за кустами сирени услышали здавленные крики.

– Не смей трогать мою дочь! Не посмотрю, что ты светлость, в морду получишь!! – орала на кого-то Земта.

Мы подбежали на место, где росла яблонька. Оно стало еще более аномальным, опустившись до войнушки с высокоинтеллектуальным духовным созданием. Хема наскакивала, пытаясь пронзить рогами Атору. Атора держала на Урада Тул-раковину с вампиром внутри. Вокруг витых рожек начали закручиваться темные вихревые потоки. Мотанув головой, Хема срезала под корень все кусты сирени. Мы поняли, что она стала очень опасной! Дед Василий бежал от сторожки с лопатой. Вячеслав, обняв яблоньку – Катю, вытащил табельное оружие. Земта закрыла Атору собой. Их, расставив огромные крылья, загородила Дерема. Я смотрела на это, не зная, что предпринять. Мишель и Севастьян, взявшись за руки, превратились в огромный богатырский стальной щит прямо перед мордой Хемы. Наверное, они и сами не знали, что так могут!

– Дарьюшка, видишь, Хема нацелилась на Тул, где вампир спрятан. А может, она знает, кто это, ведь из одного Кряжника их выпустили. А кто защищает так же рьяно, как сейчас Хема? Может, мать – своего ребенка?! – как же оказался прав мой мудрый Семушка!

Я начала действовать интуитивно, не думая о последствиях. Подбежала к Хеме, ее рога нацелились на меня, но я успела крикнуть:

– Хема, вампир твой ребенок?!

Оленья морда изменилась во взгляде. Опять ее оогромные шестигранные глаза смотрели только на меня. Они начали светлеть, и в каждой грани появилось мое изображение. Там все «я» горько плакали. Хема на дрожащих ногах подошла ко мне вплотную. Вихри вокруг рожек утихли.

– Что такое вампир? – забулькал в мое ухо воздух.

Я было начала пространно объяснять, что это значит, но вмешалась Дерема. Подбоченясь крыльями, она гаркнула Хеме:

– Жизнь он чужую сосет! Одного человека уже погубил, десятки держит, посасывает и не только людей. Вон собаку соседскую, – взмах крыла в сторону дома Иркнайдигусей, – вон птицы в гнезде маются. А что чертяка с Катенькой нашей сделал?! В яблоню превратил. Вон как муж по ней убивается! Сыночка ее сиротой оставите!

Ее светлость остолбенела, будто в закрытые ворота с разбегу налетела. Она мотала головой от Тула-раковины к яблоньке и обратно. Тяжелый вздох, Хема подошла к Дереме. Та опасливо отстранилась. Бурунну дотянулась шеей и положила голову ей на плечо.

– Да полно, повздорили и помирились. Ты лучше подумай, что сделать можно.

Олениха семь или девять раз обошла вокруг яблоньки. Принюхивалась, вздыхала, глаза ее то стекленели, то наполнялись слезами. Наконец она встала на задние копытца, обняла дерево, и начала вдувать в кору, но что, мы не слышали. Яблонька, по всей видимости, тоже не поняла. Если верить Земте, голова у Кати находилась внизу, у самой земли. Видимо, ее светлость поняла свою ошибку и ловко, как гимнастка перевернулась. Ее хоботок продул землю из щербины у основания яблоньки. Что она надула, тоже непонятно, но потом из шеи Хемы появилась серая трубочка. Достигнув щербины, она подрагивала так же, как и шкурка оленихи.

– Кормит! – ахнула Дерема.

Стрекозьи глаза закрыли шерстяные веки. Бурунну священнодействовала. Яблонька дрожала, как от несильного ветра. Листья росли и зеленели. Появились большие цветы, пахнущие необыкновенно вкусно и пряно. Покрасовались они недолго. На их месте моментально образовались завязи. Словно воздушные шарики они набухали, наливаясь в красные яблоки.

– Даша, это у Бурунну молоко такое. Эластично-твердое, в организме быстро расщепляется. Из соска выходит уже адаптированным к конкретному организму, учитывая его состояние. Думаю, любую болезнь вылечит…

– Катя, Катенька! – со слезами позвала я.

Хема открыла один глаз и тоже посмотрела на дерево. Показалось ли или нет, на ее морде появилась досада. Меховой лобешник уткнулся в яблоньку. Серая трубочка оторвалась от соска, и когда она вошла в щербину полностью, Хема встала на четыре копытца. Конечно же она слышала слова Мишель и вдула мне в ухо ответ:

– Возможно любую, но не отсутствие тела. Я сделала все, что могла, продлила жизнь этому созданию на полгода.

Видимо Вячеслав понял, что ничего не получилось. В наши уши и сердца ворвался его крик:

– Катя! Любимая!! Без тебя мне жизнь не нужна!!! – Он стоял, крепко обняв яблоньку. Ее ствол трясся, словно в нервном ознобе в его нежных и сильных руках.

– Я этого не выдержу! – зарыдала Мишель.

Ее обнял Севастьян:

– Любимая, жрица ты моя речная, мой ангел, успокойся. Давай попробуем настроиться и помочь ребятам.

Она с надеждой и радостью посмотрела в его глаза. Он, с любовью и уверенностью – в ее. Они взялись за руки. Попросили Вячеслава отойти, и обняли дерево. Я не сразу увидела, что рядышком из высоких цветов за ними наблюдает оленья голова. Хема подняла одно копытце. Стрекозьи глаза жалобно, мокро мигали. Ее тело начало таять, превращаясь в светлое облако. Легким движением облако поднялось ввысь, зависнув над яблонькой. А в этот момент уже происходило нечто неординарное. У яблоньки внизу формировалось утолщение, потом плечи обросли двумя толстыми ветвями – руками. Вот и бедра, а яблоня выше расщепилась в ноги. Все ветви с яблоками оказались прижатыми к бедрам. Повисели, покачались и упали на землю. Но до того, как они упали, светлое облако успело подержать их в себе, омыв лучистым светом. Потом оно опять взмыло вверх и на скорости влетело в расщепленную яблоню. Мишель и Севастьян еле успели отбежать. Яблоня запылала, как свечка, ревущим серым огнем. Он превратил дерево в груду пепла. Все застыли от ужаса! Пепел зашевелился от легкого дуновения ветра. Оказалось, что ветер был не простой, да и пепел тоже. На наших глазах он превратился в Катеньку, с ветром-душой ее чистой и нежной. Вячеслав снял рубашку и прикрыл ее наготу. А она, бедненькая, все тянула ее на голову, стеснялась – волосы в земле остались. Светлое облако облетело несколько раз вокруг Кати, и убедилось, что все в порядке.

– Аторушка, прижми Урада к земле. Выпускай из Тула чертяку! – крикнула Земта дочери.

Вовремя! Тул-раковину колбасило. Он еле удерживал, плавился, истекая металлом, мощную энергию, рвущуюся на свободу. Это произошло, Тул разорвало на куски! Мятущееся огромное черное облако гневно набросилось на людей. По очертаниям оно было очень похоже на гигантскую корову. Внутри ее билось серебряное сердце. Не знаю, что могло бы произойти с нами дальше, если бы не светлый зонтик, накрывший наш сад. Черное облако разозолилось еще больше. С грохотом и воем оно метало серебряные молнии в переливающийся лучистой энергией щит Бурунну. Мы думали, она будет удерживать эту силу на расстоянии, но Хема завернула чертяку прямо в себя и взмыла с ним высоко над деревьями. Ее ставшее золотым силовое поле начало жестко вращаться. Коттеджный посёлок увидел еще одно чудо. Громадный удаляющийся ввысь смерч поднял воздушные потоки ураганного ветра. С деревьев срывало листья, у соседей подняло в воздух грядки с помидорами и огурцами, кабачки разбивались о решетку нашей ограды, брызгая семенами во все стороны. Потоки ветра не давали открыть глаза. В уши задувало так, что мы могли оглохнуть.

– Простите, мой малыш не желал никому навредить, он просто хотел жить! Ангелы похитили меня с родной планеты, когда я рожала. Им нужно было первородное молоко. Из него они сделали горячительные напитки на свой знаменательный праздник. Меня с ребенком разлучили и заточили в Кряжник. Моя девочка просто не знала, что делает, когда присосалась в вашем мире. Ваша женщина будет жить долго и счастливо, Бурунну дарит ей подарок. Хема прощается с вами.

– Вот так поворот! Видно, у каждого своя правда, – сказала, наклонившись надо мной, матушка Анастасия.

Ветер стих. Высоко в небе еще некоторое время помаячило золотое пульсирующее облако. Оно выросло в размере и из черного мятущегося превратилось в легкое серебро, видимое через поле – душу Хемы.

– Они воссоединились. И уже отправились на Буруду, – молвила Мишель. Черда на ее голове сияла изумрудным светом. – Хема говорит, что ее планета цветов ожила и вновь прекрасна. Она желает нам счастья, такого же большого, что сейчас бьется в ее сердце.

– Теперь все будет хорошо. Я уверен, – Севастьян обнял Мишель.

И мы все были очень счастливы, что Катя вернулась! Вячеслав от радости даже дурной стал. Ему Шкафчиков дал успокоительное и вместе с Катей увез в больницу на поправку. Василий собрал с земли упавшие с яблоньки яблоки – большущие, красные, наливные. Только пробовать их ни у кого желания не возникло. Их, все семь Земта забрала. Попросила из дома шерстяной платок принести, завернула яблоки в него и, посоветовавшись с Деремой, ей их отдала. Зачем? К тому времени у меня просто не было сил спрашивать. Я только сейчас заметила, Атора опять была в сером платье. От розового сгоревшие кружева остались. Перехватив мой взгляд, девочка сказала тихо, чтоб больше никто не услышал:

– Тетя Даша, это тело у меня такое – серое, конусом. Одежа на мне не задерживается, как мама ни старается. Я Чударь – ничего не поделаешь. У нас земля такая, кто здесь с год проживет, так или иначе Чударем становится. У нас одна судьба на всех. Тетя Даша, будешь сюда родственников или подруг приглашать, ничего о нас или чудесах не рассказывай. Как узнают, тут же влипнут в нашу чертовщину. Я рада, что тебя сегодня рыбы не сожрали. Говорила же, что опасность минет, если по возвращении у себя дома поздно с постели встанешь. Но беда этой ночью многим спать не дала. Пойду, помогу тете Дереме Тул собрать, да и тете Ярече в ее доме надо пещеру закрывать. Тул вышел из строя, но ничего, думаю, камни нам помогут.

От Тула и впрямь мокрое место осталось. Маленьким шариком он в ладони уместился.

– Ничего, отрастет, – успокоила Мишель Земта. – Я тебе твою часть потом занесу.

Круговерть тяжелого дня успокоилась только к вечеру. Но Василий с Анной в садовнической на ночь не остались – к нам с Дымком в дом перебрались. За детьми к Мишель было решено на следующий день к полудню съездить. А ночь… Прошла спокойно, слава Богу!!

35. Накликала! Я – Духовея

Семушка не утерпел и рано утром поехал за детьми. Катюша попросила в больницу Сереженьку привезти повидаться – соскучилась, бедная.

Чувствовала она себя хорошо, ослабла только немного. И Шкафчиков был настроен оптимистично. Я же в церковь спозаранку отпросилась – сил не было, так хотела помолиться да с батюшкой поговорить. Мучил меня один вопрос – можно ли от навязанных способностей отказаться. Не хотела я их! Страшно было с призраками да темными силами сталкиваться! Неужели на спокойную жизнь прав не имею? К счастью, двери церкви были открыты. И не одна я туда пришла. Знакомые Чудари поздоровались. Батюшка службу для нас провел. Мы вместе с певчими молились. И хорошо было так, светло, ладаном пахло! Отец Николай нас всех исповедовал – как камень с души свалился! И молитву надо мной отчитал. Иконку освященную на шею повесил, чтобы темные силы стороной обходили. Вот только на вопрос мой: «Значит, теперь все спокойно будет?» – он не ответил. Лишь сказал:

– Буду за тебя молиться, дочь моя, – и перекрестил на прощание.

А в моей голове из-за пережитых волнений это, как гвоздь, засело. Я уже в раздумьях к дому подходила, как вдруг, почудилось, что река у Седмицы не просто волнами плещет, меня зовет. Сказала себе твердо: «Нет, ни за что, хватит!» За ручку калитки взялась. Над садом птицы беспокойно с деревьев вскинулись. А от реки ветер низкие облака погнал. Одно из них, самое большое в кроне дуба зацепилось. Оттуда, из гнезда ворона его раскатистое «ка-а-ар» послышалось. И опять плещет вода, к себе зовет. Не знаю зачем я по склону спускаться начала. Зачем на беду свою в воду зашла. Зачем необдуманно, хотя и выстраданно к реке обратилась:

– Матушка-река, доколь страдать, у ворот смерти стоять?! Хватит! Возьми это проклятие мое. Я с живыми только общаться хочу!!

Постояла, послушала плеск волн. Они мне ничего не ответили. Подумала, что я здесь дура-дурой делаю? Меня дома ждут. Муж, наверное, с детками уже приехал. Нам Катюше в больницу кое-что из вещей собрать надо. Поплелась обратно мокрая и в мыслях растрепанная. Прохожу мимо дуба, а сверху ворон:

– Ка-а-а-р, и зачем ты, Дарья, себе утро мокрое устроила?! Кар-ра-кар-ра! Вижу! Ты теперь у нас Духовея. Значит, должен представиться. Я Ракаар – хранитель ветра и памяти по моей супруге Кааре.

Я как была, села в траву под деревом.

– И чего сидим? Муж твой у детей уже и в служебных собаках побывал и в ездовых лошадях. Совет бывалого родителя прими – с детьми построже надо быть! А то вырастут и все твои перья на свое гнездо выщипают. Иди, спасай супружника. Он в саду с воронятами твоими гуляет, ждет, когда в больницу поедете. Катюше мой привет, ка-а-а-р, передавай.

Онемела. Испугалась, что птичий язык понимаю. А ворон, наверное, решил, что я с ним поговорить хочу.

– Это мы ведь Олега с Каарой мальчиком спасли. И невольно в ответе за его злодеяния. Когда он убийцей сделался, доброе сердце жены не выдержало, заболело. Угасала жизнь моей любимой, как свеча. Последней каплей было душегубство против тебя. Умирая, Каара наказала за тобой приглядывать, от беды хранить, насколько хватит моих птичьих сил и разумения…

Из большого лохматого гнезда выглянула молодая, я бы сказала статная, ладная ворониха.

– Ща-ас, иду, зайка! Да, познакомьтесь. Дарья – это Аракара, легкое перо. Аракара – это Дарья – Духовея. Не думал, что еще раз смогу счастье обрести, – отвернувшись, вполкарка поделился ворон. – Надо к ней лететь. Она очень волнуется. Это ее первые детки. Очень шустрые воронята! Да, раньше одиннадцати часов свой дом не покидайте. Вам гостей дождаться надо… – И он, тяжело взмахивая крыльями, удалился в гнездо.

С трудом поднявшись на ноги, задумчиво побрела домой. Так я избавилась от ставшей ненавистной способности влипать в неприятности?! Наверное, нет. Чем же взамен наделила меня матушка– река? Как она поняла, о чем я ее попросила?

Добравшись до дома, обняв детей, сразу все рассказала Семушке, деду Василию, Анне и матушке Анастасии.

– Дарьюшка, да как же это? – всплеснула руками матушка.

– Духовеями особых блаженных называли. Отец батюшки Николая у наших местных духовеем слыл. Он слышал души живых и мертвых созданий. Что же это получается?! – волновался дед Василий.

– Дашенька, не волнуйся, разберемся. Считай, твой статус админа повышен, – постарался успокоить муженька. – Мы об этом Дерему или Земту спросим.

А что означало дождаться одиннадцати и гостей встретить? Мы заняли диван гостиной на первом этаже, ждать в принципе уже недолго было. Виктор попросил сказку почитать, но у меня от волнения руки ходуном ходили, аж книжка подпрыгивала. Витенька пожалел:

– Мамочка, не надо сказки. На Дымка. В нем нервы утопи.

Я была рада потеребить пушоню, а он вырвался:

– Мяу, некогда-ау-у. У сиреневых кусто-ув полевая мышь Туся встречу назна-у-чила. Что-то страшное о поле, что у мя-ка-заводе рас-кау-зать хо-у-чет.

И, подняв хвост трубой, Дымок рванул к входной двери. Серым дымом шерсти заполнился кошачий лаз и был таков. Я позвонила Мишель. Она удивилась и сказала:

– Сидите, ждете? А я сама хотела вам звонить. Дело очень важное. Не по телефону. Ждите…

Ворон ошибся. Не в одиннадцать часов, а в двадцать минут двенадцатого на «камазенке» приехали Мишель, Севастьян, Дерема, Земта и Яна-гинеколог. Руки у них, в прямом смысле, новорожденными детьми были заняты.

– Вот, полюбуйтесь, яблочки от нашей Кати-яблоньки. На неё очень похожи, прямо один в один – все семь девочек близняшек, – пропела Дерема.

В разговор вступила Земта:

– Дерема правильно почуяла. Я ж как в руки яблоки взяла, поняла сразу – не простые они. Под шкуркой – скорлупа. Яйца – человеческие, по ходу, словно матка в скорлупе. Клушка Деремы Илуша их высидела, помогла проклюнуться.

– Я детишек осмотрела в присутствии детского педиатра. Хоть веса небольшого, но здоровенькие, без отклонений, – серьезно заключила Яна-гинеколог. – На Катю все записи и анализы по беременности в своей клинике подбила. Она теперь без проблем свидетельства о рождении получит. Если, конечно, наша молодая многодетная мать и ее муж будут не против принять к себе беспокойный детсад. А я в крестные попрошусь, – улыбнулась Яна.

– Вот подарочек Хема Катеньке подарила! Тут уж не знаешь, радоваться или плакать начать. Дашенька, Семен, вы подумайте, как лучше Кате и Вячеславу эту новость приподнести, и помощь непременно предложите, по-родственному. Дело нешуточное, – попросила Дерема.

И вдруг звонок… От Кати. Я на громкую.

– Даш, я ничего не понимаю! У меня молоко пошло. Просыпаюсь, а рубашка вся мокрая.

Я только и смогла ей сказать:

– Жди, сейчас приедем. Катюш, все очень хорошо. Ни о чем не волнуйся!

И мы все было в больницу собрались ехать, но тут в ноги через кошачий лаз в двери Дымок кувыркнулся:

– Мяу-кошмарус! Туся еле лапы унесла-ау из норки у мяка-завода. Там зверюга вредный объявился. Он из голо-вы-у пау-мять вые-дает о хорошей еде. Она забы-ула даже, как я ей головку-у сыра из кухни перетаска-ул. Мря-мя-мяур!

– Поезжайте, дети. Незачем зазря кормящую мать ждать заставлять. Мы с Анастасией останемся. И с Тусей, и с котусей поговорим, – отправила нас Дерема.

Все это время Семен, Анна и дед Василий недоумевали, о чем это мы с котом разговариваем. Я коротко им пересказала. И поняла, что Земта, Дерема и Анастасия тоже кошачий язык понимают, а значит и не только кошачий… Оглянулась на них, покидая дом. И у Анастасии, и у Деремы был одинаково встревоженный вид. Дерема крикнула мне вслед:

– Дочка, ты теперь наша сестра Духовея. После больницы съездим-ка с Мишель на зверя вредного взглянуть…

Я задумалась, не зная, что ответить. И услышала из собачей будки соседей испуганный лай их собаки Моти:

– Караул, помогите, спасите! В доме квартирант завелся! Эй-эй-эй, копыта от меня убери!

Пришлось задержаться и поспешить на помощь. Когда мы оказались у калитки Иркнайдигусей, Мотя, блаженно потягиваясь, вылезала из своей будки. Увидя целую делегацию, взволнованно взирающую на неё, собака нерешительно тявкнула, оглянувшись на хозяйские окна:

– Гаву, гаву, так – этих знаю. Гавы-гавы, на незнакомых – рыкаву. У меня сегодня овсянка с тушенкой, надо отрабатывать, – Мотя залилась сердитым звонким лаем, рвясь на нас и бренчя цепью.

– Ры-ры-тык, – фыркнула на брехунью Дерема. Смешно, но та резко заткнулась.

Я понимала о чем они тихонько перелаиваются, но вступить в разговор, конечно, не могла.

Оказывается, Мотя проснулась в будке и неописуемо испугалась из-за того, что кто-то осторожно лазил по ее спинке. То был зверь невиданный. На кролика похож – пушистый, белый, хвост мячиком, уши длинные, как ремни. И в ушах глаза горят – фиолетовые, яркие фонарики. Шесть лапок с раздвоенными свиными копытцами. Рот на животе. Язык из него вылетает длинный-предлинный, на веревку похож, да еще липкую. Зовут Фиф.

Разговаривает, трепеща антенками – усами, что растут под мордой. Питается блохами и другими мелкими паразитами. Они быстро с Мотей подружились, потому что Фиф выел блох и с неё, и с подстилки. Обещал еще через недельку заглянуть. Поскакал другим мехоимеющим свои услуги навязывать. А я между тем подумала, ведь Ангелы просто так никого в Кряжник не заточали… Значит эти «совершенные» были блохастыми?!

– Гав! Это так себе новость, – услышали мы сзади.

Большой дворовой пес, коричневый с белыми и черными пятнами, переминался за забором. Он был не против компании. Мотя обиженно зарычала на него:

– Как это, так себе новость?! У тебя, что, бомжара, получше есть??

– Не бомжара, а Болт теперь. Я при автосервисе охранником притерся. В ночь. Днем лафа, график свободный и кормят каждый день. Главное – мыться не заставляют. Гав-гав, пробегал утром мимо Пантелеевых, их сучка – Кусачка такого набрехала! Она летающего оленя видела. К лесу спешил. Рога на голове крутятся и ноги в разные стороны вращаются…

Мотя звонко тявкнула и брякнулась на спину:

– Ой смешно, ржач-перержач. Это она вертолет пожарников за оленя приняла. Опять дурь-травы нажралась!

На нашу возню вышли и хозяева – Мария со старшим сыном. Пришлось ей рассказать, что во двор к ним неизвестный зверь из Кряжника прискакивал. Она встревожилась и пошла звонить мужу – он по делам в город уехал.

– Чувствую, нам еще долго с наследством Ангелов придется разбираться, – печально озвучила наше молчание Мишель по дороге в больницу.

И даже там, когда мы выходили из машины, меня застолбило громкое куриное кудахтанье:

– Пеструха, смотри, высиженных Илушей человечьих птенцов потащили. А Острокоготь наш сегодня Белуну во дворе заклевал, к себе не подпускает. Орал, что ее чужой петух потоптал. У неё, представляешь, яйца, что кубики розовые пошли. Ах, вот он, красавец мой! Побежала утешать. Перышки ему приглажу, глядишь, и его курочкой пригреюсь. И вообще, Пеструха, помяни мое слово – прочь отсюда на юг улетать надо! Шорохи-тени с топорами по углам прячутся!!

Тогда я знобко поежилась, но и представить себе не могла, насколько тревожнее, сложнее и опасней станет моя жизнь. Мудрая Дерема мне потом не раз повторяла, утешая:

– Знать, судьба у тебя такая, и совесть бросить нас не позволит. Ты не как мы, Чудари. Блаженнной ты была всегда, только не знала об этом. Таких людей с чистой и доброй душой Бог посылает в мир, чтоб через них слышать о бедах и нуждах своих созданий. Когда Господь вдыхал жизнь во все сущее, что нас окружает, его святое дыхание вложило души не только в людей, но и в растения, животных, камни, воду, воздух, да и в саму землю…

Просто у всех свой жизненный поток!

* * *

Ссылки на сайт автора книги Арбузовой И. И.:

http://arbuzova-irina.ru/

http://arbuzova-irina-fantastic-writer.ru/

Content

Ирина Арбузова
Во власти речных ведьм

1. Из искры разгорелось пламя…

2. Неожиданное наследство

3. Зловещая семерка и Екатерина Почтовая

4. Последняя воля Воробьевой Натальи Михайловны, или Завещание с чертовщиной в придачу

5. Седмица и черная тень долга – проклятие семьи Воробьевых

6. Тайна за стальной дверью

7. Когда наступило завтра…

8. Мой герой с лопатой и укрощение Седмицы

9. После исхода…

10. Зеркальная семерка

11. Я – призрак!

12. Ключевой свидетель

13. Второе звено

14. Антипова Раиса Юрьевна

15. Две Яны, тайна раскрыта!

16. Дед Серафим: «Во! Вот такое вот кино!»

17. Бред, да и только?!

18. Переполох на мосту у Чертова Зуба

19. Наваждение

20. Смертельный бой за армейский оберег

21. У всех на виду

22. Двадцать первый день

23. Месть призрака подвенечного платья

24. Шальные деньги

25. Это конец истории?

26. Страшное явление ведьмы – все дело в кукле!

27. Для паники нет причин!

28. Двое. Осталось двое…

29. Никогда не верьте ведьмам!

30. Черное зеркало

31. Небесная женщина и земная свадьба

32. Со свадебки, да на кладбище душ…

33. Возвращение Черды, укрощение взбесившейся швейной машинки и прочие неприятности

34. Катюша в смертельной опасности! Осторожно – инопланетный вампир и явление ее светлости

35. Накликала! Я – Духовея