Маргарита Ардо

Его Снежинка, пятая справа

Глава 1

— Так, так, так, собрались! — захлопала в ладоши Римма Евгеньевна. — Что это такое?! Не снежинки, а лошади на пуантах! Первая, третья, шестая, вы парить должны, а не раскорякой о сцену шлёпаться!

Чайковский смолк, девчонки потупились. Из-за кулис повеяло сквозняком. Я застыла с посохом в руке на заднем плане и выдохнула с облегчением. Меня не назвали — я пятая снежинка справа.

Римма Евгеньевна, сама совершенно не выспавшаяся, но с неизменной осанкой королевы продолжала раздавать властные пинки, прохаживаясь между нами:

— Дамы, если Бурмейстер[1] в либретто напишет с того света, что в царстве Деда Мороза пошёл ледяной град, я вам обязательно сообщу. А пока у вас нет задачи проломить подмостки! Парим! Зрителя не должны касаться ваши сложности!

Я старательно расширила веки, притворяясь, что мне ни капли не хочется спать. После десяти с лишним часов перелёта из тропически влажного Хайкоу до морозной Москвы, а потом ещё двух — в Ростов одной ночи отдыха было недостаточно. Даже несмотря на долгую разминку перед репетицией, меня по-прежнему манила мысль о кровати и подушках, а тело как-то само выдавало заученные движения. Раньше я бы никогда не подумала, что танцевать можно вот так… Однако после конвейера Снегурочек и Щелкунчиков на гастролях исполнение дошло до автоматизма.

Это не хорошо, — мысленно поморщилась я. — А как же искусство, творчество, красота? Нет, никак нельзя! Надо просыпаться!

Сквозняк вновь пощекотал спину. Я почувствовала, что нос слегка заложило. Из-за акклиматизации? Только этого не хватало! Я распрямила плечи, приподняла подбородок и улыбнулась не кому-то, а себе самой. Мама давно научила: «Всё у тебя внутри. Позитивный настрой творит чудеса. И даже простуду может побороть».

Оказалось вовремя — взгляд ассистента хореографа упал на меня, и Римма Евгеньевна благосклонно кивнула.

Сразу нос отложило, я обрадовалась. Мне никак нельзя быть на плохом счету. И дело не в том, что я плохо танцую — танцую я хорошо, к тому же у меня длинные руки и ноги — практически идеальные пропорции для балерины, а также подобающая внешность: выразительные глаза, высокие скулы, маленький нос и чувственный рот, прекрасная выворотность ног, гибкость, высота прыжка и подъём стопы. Но всё дело в росте. Когда меня принимали в десять лет в балетную академию, никто не знал, что мой рост вот-вот остановится. И в этом моя беда.

Если бы мне пришлось строить карьеру в советские времена, всё было бы ничего, а теперь моих почти ста шестидесяти сантиметров хватает только на то, чтобы маленьких лебедей танцевать и массовку в Щелкунчике. Папа возмущается, говорит, что таких, как я, поднимать легче. Но я не солистка, а кордебалет выглядит крайне негармонично, когда одна танцовщица слишком отличается от остальных. Поэтому путь мне один — в примы, и я сделаю ради этого всё что угодно!

— Элла, что с глазами? Открой их, наконец, мы уже не в Китае! — сказала Римма Евгеньевна и прошла мимо моей соседки справа.

Элка рядом на пол головы меня выше подкатила глаза к потолку, и вдруг в динамиках раздался голос главного:

— Всех танцовщиц, задействованных в «Снегурочке», прошу собраться на сцене для объявления.

Это разбудило девчонок лучше, чем окрики Риммы Евгеньевны, похожие на шлепки стэком. Прислушиваясь к чёткому шагу главного, все мигом посбрасывали тёплые гетры и штаны, оставшись в боди и пачках. Подтянулись остальные из-за кулис. Тоже в боевой форме и выправке.

Через несколько секунд Дорохов легко взбежал из зрительного зала на сцену. Высокий, красивый, статный, он когда-то танцевал первые партии в Мариинке, но сейчас ему сорок и его удел — хореография.

Работу в ростовском театре наш главный получил незадолго до моего прихода и теперь постоянно устраивает эксперименты, ворошит затаённые чувства артистов, как угли в костре, разжигая конкуренцию и пытаясь создать нечто из ряда вон. Наверняка Дорохов не прочь вернуться в Санкт-Петербург, как и я. Хотя и этот театр, говорят, совсем не плох. Мне не с чем сравнивать — после академии это моё первое место работы, однако я понимаю главного, мне тоже не особенно комфортно в чужом городе, слишком провинциальном и крикливом после гордой северной столицы на Неве.

Были и плюсы в рвении Дорохова: мы уже два раза за полгода летали за рубеж на гастроли. Однако перестановки в труппе, вливания молодой крови, увольнения и перетасовка солистов создавали в театре обстановку опасную и напряжённую. Я не присоединялась к возмущениям девчонок в гримерках, ведь как известно, кризис таит в себе возможности.

Взволнованно и возбуждённо вместе со всеми я следила взглядом за главным. А тот, водя по воздуху точёным аристократическим носом и чеканя подмостки идеальным шагом, осматривал нас, как помещик крепостных актрис. Ничуть не экс-принц, а характерный красавец-злодей. У меня мурашки пробежали по голой спине. Что же он задумал на этот раз?!

— Коллектив, — как водится, безлично начал он, наконец, остановившись у края сцены — шажок назад и упадёт в оркестровую яму. — Сегодня я получил известие — наша прекрасная Арина Воеводина, исполняющая главную роль Снегурочки в балете, собралась в декрет. Ей, конечно, далеко ещё до исполнения роли Матрёшки, но мы должны подготовиться заранее.

Весь кордебалет затаил дыхание, а Дорохов продолжил:

— У нас, безусловно, есть дубль на замену Воеводиной, но я хочу видеть совершенно новую Снегурочку! Ту, которая сможет не только показать красивые па, но и сыграть. По-настоящему сыграть, как тает холодное сердце девушки! Тем более что в марте мы повезём Снегурочку не куда-нибудь, а в Лондон! И потому… — он сделал паузу, во время которой было слышно, как трепещут два десятка сердец на сцене. — Потому я объявляю конкурс и буду с особым тщанием смотреть, кто из вас как работает. А ровно через месяц я выберу новую приму. Всё ясно? Готовьтесь, desmoiselles[2]!

Сердце моё забилось учащённо: Боже мой, вот он — мой шанс! Внутри всё загорелось, и я внезапно встретилась глазами с Дороховым. Вытянула макушку к потолку и улыбнулась, в ответ сверкнули чёрные глаза, достойные злого гения Ротбардта из Лебединого озера. Я бы не отвела взгляд, но теперь подобно юной Снегурочке скромно опустила ресницы — я должна сыграть эту роль, пора вживаться!

Глава 2

После третьей картины, во время которой Снегурочка не послушала нас, снежинок, Деда Мороза и свою мать Весну, уговаривающих её не познавать опасные человеческие чувства, я не убежала в гримёрку, как обычно, а осталась за кулисами. Моё сердце билось учащённо после танца, тонкие белые чулки облегали разгорячённые ноги, и хотелось пить, но я прильнула к одной из стоек и стала наблюдать, как танцует наша прима.

Оркестр зазвучал приглушённо, на сцену опустилась синяя сеть, имитирующая сумерки Виолончели, гобои, флейты передавали зарождающееся смятение в сердце снежной девушки. В моём тоже чувствовалось нечто похожее — словно ожидание нового, неизведанного — чувство трепетное, нетерпеливое, жадное, но опасливое, испещрённое по краям острыми льдинками возможных препятствий.

Погрузившись полностью в наблюдение, я старалась не пропустить и штриха и мысленно повторяла движения за балериной: эпольман круазэ, соттам, сюиви, экартэ[3]… Мельком глянула в зал — зрители притихли, тоже смотрят, ни одного огонька мобильного. Это достижение в наше время!

Арина была нежна и выразительна, она невесомо порхала в одеянии цвета вечернего снега, кружилась и замирала. А я думала: людям всегда нравятся результаты пролитого пота и дисциплины. Лёгкость, которую так приятно видеть, — это результаты десяти лет стёртых пальцев, неестественно вывернутых суставов и сбитых ногтевых пластин. Итог — изящество в белом, красота, нежность и возможность парить на пуантах — то, чего не добиться, лёжа на диване… Волшебство достигается только адскими усилиями.

На сцене Снегурочка, наконец, «решилась» пойти к людям — лицо её озарилось улыбкой. Кода завершена, синяя сеть лесных сумерек взмыла вверх. Свет разлился щедро на сцену и в звуки оркестра. Меня всегда поражали мгновенные переходы от сумрака к радости в музыке Чайковского. Снегурочка поспешно спряталась за декорацию дерева, на сцену выбежали парни и девушки из Берендеева посёлка.

— Женька, чего здесь стоишь? — спросил кто-то сбоку, выдёргивая меня из магии созерцания. Это была Элка.

Я пожала плечами.

— Мечтать не вредно, — усмехнулась Элка, догадавшись о моих намерениях, — но лучше не мечтать. Думаешь, Дорохов просто так роли раздаёт?

— А как? — резко обернулась я, рассердившись на это грубое пробуждение от мистерии танца, в котором и я невольно была соучастницей.

Элка выдала одну из своих скабрезных улыбочек.

— Слушай, ну вот только не строй из себя святую невинность.

— Я не строю, — буркнула я и пошла переодеваться.

В ногах ощутилась тяжесть. Нужно будет задрать их и полежать хотя бы минут пятнадцать. Главное — не заснуть случайно, как это произошло между двумя Щелкунчиками в Китае. Вовремя кто-то из работников сцены грохнул ящиком рядом…

⁂

Мысль о роли не выходила у меня из головы. И я решила — выучу всю партию, это увеличит мои шансы! Боже, где только её взять? Хотя… ведь Дорохов все спектакли и репетиции снимает, недаром театр полон камерами. Римма Евгеньевна потом выдаёт записи для работы над ошибками, но только нарезку — каждому своё.

Может, у неё попросить? Я закусила губу и сама себе мотнула головой. Нет, надо просить напрямую у Дорохова. Если он будет знать о моём намерении, возможно, станет более придирчивым, но внимание так или иначе направит на меня, а это мне и нужно! Слишком просто быть одной из массовки, но я не ищу простоты.

Поспешно стерев мисцеляркой грим, хотя эти блёстки могут и неделю появляться в самых неожиданных местах, как иголки после новогодней елки летом, я наполнилась решимостью и вышла в коридор. За углом слышались голоса — ребята начали расходиться. Я опасливо оглянулась. Мурашки пробежали по коже.

«Я смогу. И ничего страшного тут нет!» — сказала я себе и направилась к кабинету главного.

Только протянув пальцы к ручке двери, я поняла, что по-прежнему кусаю себе губы и сжимаю тазовые мышцы от страха. И рассердилась на себя. Ну не четвертует же меня Дорохов! Я вдохнула-выдохнула и постучала в покрытое лаком деревянное полотно. Оно распахнулось сразу же. Чёрные глаза вперились в меня.

— Да? — рявкнул главный.

Пугаться было поздно. Я задрала вверх подбородок и выпалила:

— Я хочу участвовать в конкурсе на роль Снегурочки.

Дорохов с прищуром посмотрел на меня и усмехнулся. Красивый, зараза, и очень пугающий. Кажется, я опять начала кусать губу.

— Евгения? Проходи, — пропустил он меня в кабинет.

Я прошагала эти два метра, теряя слова и мысли где-то в холоде желудка. Дорохов молчал и не облегчал мне задачу. На середине кабинета, почти у его стола я обернулась. Злой гений смотрел на меня с любопытством коллекционера. Я сглотнула.

— Можно мне попросить у вас видеозапись партии Снегурочки?

Он чуть склонил голову, во взгляде появилось настолько хищное выражение, что я показалась сама себе глупой уткой, лично явившейся на приманку к лису.

— Если можно, конечно, — выдавила из себя я. — Я хочу выучить роль.

Дорохов усмехнулся и засунул руку в карман.

— Так уверена, что её получишь?

Я снова сглотнула.

— Н-н-н… я хочу постараться.

— То есть ты хочешь сказать, что не дорабатываешь на спектаклях, и у тебя остаётся достаточно ресурса, чтобы в свободное время разучивать не свои роли?

Недоумение и страх прокатились по спине ледяной волной, а Дорохов вдруг рассмеялся:

— Впрочем, мне всё равно, чем ты занимаешься в свободное время. Отчего бы и нет? Записывай. Флэшка есть?

— Может, в телефон?

— Нет, слишком большой объём файла.

Я суетливо принялась копаться в сумочке, понимая, что флэшки там точно нет, но казалось, что шанс может уплыть от меня из-за такой несусветной глупости. Коря себя на чём свет стоит, я продолжала копаться в надежде, что забытый неизвестно кем и когда гаджет попал куда-нибудь под подкладку. Дорохов приблизился, навис надо мной и когда усмехнулся, я почувствовала его внезапную близость — горячее дыхание у виска и запах японского парфюма. Я отпрянула от неожиданности и уткнулась бёдрами в стол. Дорохов будто ожидал такую реакцию, с тем же коварно-хищным выражением лица подался вперёд и опёрся обеими ладонями в стол, заперев меня, как в ловушку.

В моём животе всё свернулось в узел, в ногах тоже. Я уткнулась взглядом в точёный нос мужчины и подумала, что Элка была права, а я, кажется, не готова к такому развитию событий. В голове мелькнуло глупое: «А как бы поступила на моём месте Снегурочка?» Ни решить, ни сыграть я не успела. Дорохов подсунул мне под нос чёрную флэшку.

— Бери. Завтра вернёшь.

— Спасибо.

Дорохов с шумным выдохом отстранился и отошёл к ноутбуку. Мысленно пытаясь отдышаться, я выпрямилась, не зная, куда девать флэшку.

— Техника у тебя неплохая. Бледнеешь и краснеешь ты достаточно невинно, вполне в духе роли, — вдруг заявил Дорохов, не глядя на меня. Ткнул пальцем в клавиатуру, а затем всё же обернулся. В его чёрных глазах опять сверкнула тень злого гения: — А вот растаять от любви ты способна?

Я снова смутилась.

— У меня была пятерка по актёрскому мастерству.

Главный расхохотался, развалился в кресле и стал совсем похож на демона.

— При чём тут пятёрки?! Ты влюблялась когда-нибудь?

— Д-да… — опешила я.

— Ну вот и посмотрим тогда, — снова отвернулся он к компьютеру. — В общем порядке.

Я переступила с ноги на ногу, сжимая флэшку в пальцах.

— А запись?

— Там уже есть, как раз скинул себе. Всё, свободна, Евгения. Завтра без опозданий.

— Спасибо, Игорь Дмитрич!

Я выскользнула за дверь, как одна из теней в Баядерке, и выдохнула. Пронесло!

⁂

Смущённая и суетливая, будто кто-то мог застать меня выходящей из кабинета Дорохова и подумать неизвестно что, я натянула в гримёрке джинсы, дутую курку, кроссовки, намотала шарф и нахлобучила шапку. На автомате ноги вынесли меня из театра. Время приближалось к одиннадцати, но я почему-то не вызвала такси, а пошла к автобусной остановке. Уже в почти пустом автобусе поняла, что сглупила. Хорошо ещё, что в связи с акклиматизацией после Китая, усталостью, сумятицей чувств, в бесконечном мысленном прокручивании движений, код, па и пируэтов, села на нужный номер!

До своей остановки я доехала одна, погружаясь и выныривая из мыслей, нащупывая флэшку в кармане сумки. Несмотря на стресс с Дороховым, она грела мне пальцы, как намёк на то, что он не считает меня никчёмной.

Что я всё-таки могу! Впрочем, я и так это знаю, я решилась раз и навсегда распрощаться с депрессией вечного недовольства собой ещё на последнем курсе, и не позволю ей вернуться. Но всё же важно, чтобы и другие отражали твою уверенность или хотя бы намекали — пусть и так странно…

Я пробежала через дорогу от остановки и свернула на безлюдную аллею, а потом вверх на горку, к многоэтажкам, в очередной раз задаваясь вопросом, какого чёрта я снимаю квартиру так далеко от театра. Да, хозяйка Валентина Павловна очень мила, как и её жилище. Мне не приходится убирать свою комнату и готовить. К примеру, суп. Я не хожу за продуктами и в свободное время предпочитаю отдыхать. С Валентиной Павловной мне повезло, она — не просто добрая домоправительница, а скорее «арендованная бабушка» и приятная соседка, мы с ней весьма дружественно сосуществуем. Чистота, уют, занавесочки, рукоделия, цветущие огромные китайские розы, пышные азалии на окнах и почти домашнее тепло. Да и плачу я не много. Пока не доросла до солистки с прибавкой к зарплате, лучше о другом и не думать. Я ведь на самообеспечении.

Я миновала закрытые на ночь магазинчики, площадка перед которыми была освещена единственным фонарём на всю округу. Декабрьский ветер задул с пруда справа. Захотелось чаю. Я с надеждой взглянула на огоньки домов вдалеке. Жилой комплекс начинался за пустынной дорогой, по одну сторону от которой простиралось подобие лебединого озера, окружённое седыми камышами, а по другую — кромешные заросли чёрных кустов и ломаных, кряжистых абрикос без единого листка. Летом тут было чудо, как романтично, а теперь… Я поёжилась.

Внезапно зябкую тишину ночи взрезал звук быстро мчащегося автомобиля. Секунда, и из-за угла вылетела белая иномарка. Я едва успела отскочить в сторону. Машина не вписалась в крутой поворот. Со странным визгом пролетела в полуметре от меня прямиком в пруд, как в кино. Всплеск.

Я оцепенела, глядя на собственные кроссовки.

Всего в полуметре! Ноги, мои ноги! Я чуть не лишилась их, а без них мне ничего не станцевать. Никогда… Это мой инструмент! Мой… Дышать стало трудно, к горлу подкатила паника.

Однако ноги были целыми. Под звуки барахтанья, с мужским криком о помощи со стороны пруда я очнулась. Боже, что делать?! Там же человек! Вода ледяная! И, как назло, ни единой души вокруг!

Глава 3

О, судя по звуку от дороги, сюда ещё машины едут! Остановлю! — решила я и бросилась к краю высокого берега. Наклонилась, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте за перьями сухих камышей. Человек активно выбирался из воды сам. Плюхал, плескал, дышал громко, как конь, берущий барьер. Я выдохнула с облегчением, потому что я ни капли не герой и лезть в холодную воду — только не это, упаси Боже! Сердце сжалось. Я достала из кармана мобильный.

За спиной послышался визг тормозов. Я выпрямилась и снова оторопела: три громадных чёрных внедорожника остановились рядом. Из них высыпали на жухлую траву возле меня мужчины зашкаливающей крутизны в куртках и пиджаках. Пахнуло даже не «Ментами», а Голливудом, телохранителями и преступным миром.

Я вцепилась руками в сумку, мелочно радуясь лишь одному — они не по мою душу.

— Белую машину видела? Где она? — рявкнул из-за руля ближайшего ко мне внедорожника единственный, кто не вышел из автомобиля. Крупная голова, крупный нос, высокий лоб с залысинами, мощная челюсть, щетина и тёмные круги глаз — почти негроидный тип, если бы не светлая кожа.

— Там… — Я показала пальцем в пруд, вновь содрогаясь от мысли о ледяной воде.

Шелест камышей ближе к магазину. «Он вылез!» — подумала я и крикнула:

— Там человек, спасите!

Амбалы бросились на шум и шелест. А я переступила с ноги на ногу, не зная, уже можно уходить или проследить, как его спасут.

— Может, скорую? Обморожение… — робко выдала я белокожему негроиду, мрачно следящему за остальными из авто. Краем глаза заметила громилу в чёрном, оставшегося около внедорожника, прямо у меня на пути.

Амбалы выволокли упирающегося мужчину наверх. Мелькнуло растерянное немолодое лицо. Крик: «Спасите!» И, подхватив его, как свёрток, амбалы запихнули «утопленника» в первый внедорожник. Заводя машину, негроид зыркнул на меня и бросил стоящему передо мной терминатору:

— Убери.

Что?! Это обо мне? Во рту у меня мигом пересохло.

— Ребёнок же… — буркнул тот.

Я?!

— Есть разница? Выполняй! — гаркнул босс.

Внедорожник тронулся с места, но притормозил.

Мои мышцы задеревенели. Расширенными глазами я впервые глянула на глыбу передо мной. И увидела лицо универсального солдата. Обезличенное. Жёсткое. И пистолет в руках. Чёрный. Почти, как бутафорский.

Темнота зимней ночи внезапно стала яркой, словно единственный фонарь позади превратился в прожектор. Я отступила по кромке пруда. В голове ни к месту забренчал радужный «Марш Радецкого». Барабаны. Тарелки. Скрипки. Литавры.

Универсальный солдат в два шага оказался рядом. И пистолет.

Это всё? Занавес? А роль?

— Не в ноги… — сипло выдала я и, зажмурившись, вжала голову в плечи.

Мрак навис сверху. Горло сдавило. В голове потемнело. Ноги ослабли. Марш оборвался звоном тарелки…

…

…

…

…

…

⁂

Я открыла глаза и увидела белый потолок. Во рту было сухо и противно, как после долгого, муторного сна. Я коснулась головы рукой и вязкую кашу внутри прорезала мысль:

«Господи, меня же убили!»

Вспышка воспоминаний отрезвила. Я рванулась встать, но сильная рука надавила на плечо и опустила меня обратно на что-то мягкое.

— Тише, тише, девочка. — На мою кисть опустились горячие пальцы — там где пульс.

Я повернула голову на голос и увидела то самое лицо из темноты — универсального солдата. Огромного, широкоплечего терминатора в распахнутой куртке поверх тёмной рубашки. Он сидел, нависая надо мной.

Я сглотнула и отодвинулась, ощущая ладонями тёплый ворс покрывала.

При свете терминатор оказался гораздо моложе — лет двадцать семь, не больше. Высокий, упрямый лоб, треугольником вперёд выступала стрижка — настолько короткая, что даже не понятно было: каштановые у него волосы или русые. Славянское лицо, не квадратное и не угловатое, но какое-то очень выделяющееся — будто каждая черта оттенена контурным карандашом, чтобы подчеркнуть несгибаемость характера и не способность шутить: правильная форма черепа, аккуратные уши, прямой нос, подбородок с ямочкой, скулы, брови, из-под которых в упор меня сверлили два серых глаза. Круги усталости под ними и полоска шрама между правой ноздрёй и верхней губой, как подтверждение боевого крещения участника драк и всех тех кошмаров, о которых я предпочитаю не знать.

— Всё хорошо, — кивнул он, убирая пальцы с моего пульса. — Голова не болит?

Отчего-то участливый тон меня возмутил так, что я отползла, пятясь, на другой край и выкрикнула:

— Убийца!

В серых глазах блеснула насмешка.

— В каком именно месте ты мертва?

Я сглотнула и прислушалась к телу. Пошевелила пальцами рук и ног, почувствовала бёдра, живот, позвоночник, грудь. Покраснела и моргнула, а он добавил:

— Голову можешь не упоминать. Она у тебя явно в изначальных настройках атрофирована.

— П-почему? — облизнула я сухие, как пустыня, губы.

Терминатор глянул на меня с ухмылкой и слегка пожал безразмерным плечом.

— Нормальные при виде бандитов, пистолетов и погони делают ноги. И пытаются не отсвечивать.

Я сглотнула и отползла ещё дальше, чуть не упала с кровати. Вовремя сбалансировала и села.

— А вы бандит?

— А на кого похож? — издевательский огонёк в глазах.

— На… терминатора…

— Ну так меня и зови, — кивнул он, заглянул в мой паспорт из сумки и добавил: — Женя.

Вместе с моим именем его низкий, раскатистый голос прокатился по комнате мягкой хрипотцой и коснулся меня так, что в моих лёгких тоже завибрировало, будто эхом. Так бывает при том особом звуке из динамиков, когда африканцы поют джаз или когда на сцену из оркестровой ямы подкрадываются ноты густой, низкой виолончели. Мурашки и вибрато, и почти мистический страх, щекочущий позвоночник от груди вниз, к животу и ещё ниже. Ощущение ловушки. Этот голос и он… Это неправильно. Это всё неправильно! И то, что он роется в чужих вещах, отвратительно и низко! — взметнулось снова негодование во мне.

— А ты хорошо сохранилась для своих… — он снова глянул в паспорт, — двадцати трёх. Думал, тебе четырнадцать.

Под его взглядом, полным нездорового любопытства, мой бунтарский порыв обледенел на взлёте и обрушился к ногам, словно птица в мороз. Вспомнились реплики на месте преступления. Ребёнка он бы убивать не стал, а взрослую девушку?..

Но уже не скроешь и даже не сыграешь.

— Да, мне двадцать три, — севшим голосом ответила я. — Вы ошиблись.

И тут, вытянув из сумки пуанты на лентах, он присвистнул. Сразу же вытащил на свет белый вторые, с розовыми завязками. Да, я всегда ношу в сумке пару — постирать, привести в порядок, да мало ли, может в кровь мозоль сбиться, это частое дело и ничего страшного нет. Только в кино и на фото выглядит, как жуть и ужас. В глазах Терминатора любопытство заиграло опасными искорками:

— Балерина?

— Да…

Он посмотрел с двух сторон на пуанты в обеих руках и отложил их на тумбочку.

— Мда… балерина, — пробормотал он, словно это был диагноз о неприятной болезни. Ветрянке, например.

Ну да, такой лоб, наверное, слышал о балете лишь случайно. Впрочем, не он один подобным образом реагирует. Многие молодые люди начинают смотреть, узнав, что я балерина, как на неведомую птицу, попавшую на танцпол из потустороннего мира. Ещё хуже, когда говорю, что я вегетарианка и люблю классику.

Я осторожно встала с кровати и попятилась к стене — подальше от него. Осмотрелась. Комната на вид была обычной спальней. Ничего лишнего: тумбочка, кровать, стул, безликий шкаф из светлого дерева, светлые стены, пол, потолок, много пустого пространства. Стоп, а окна где? И я похолодела ещё сильнее при мысли: молодой мужчина и я, одни, в спальне без окон. Боже…

Я обхватила себя руками, чувствуя лопатками даже через свитер холодную стену, пока терминатор бесцеремонно рассматривал содержимое моей сумочки, выкладывая ключи, расчёску, косметичку, записную книжку, пакет с трениками и гетрами, чёрную флэшку…

— Ну и хорошо, — спокойно сказал он и поднял голову: — Больше гаджетов нет. От телефона я избавился.

Глядя на флэшку, как приворожённая, я думала о партии, о Снегурочке, об академии, где мне говорили, что ничего из меня не выйдет, о глазах злого гения Дорохова и о его словах про общие основания… Да, кажется, терять мне уже нечего.

— Это похищение? З-зачем… я… вам? — срывающимся голосом спросила я.

Терминатор встал во весь рост, в комнате стало темнее. Лицо по-прежнему бесстрастное, в глазах сарказм.

— Не зачем. Ты нужна мне, как медведю рога. Но выбор у тебя невелик: сидеть здесь тихо или кормить червей.

Мои глаза расширились.

Он качнул головой:

— Глазищи… В общем, у пруда я сделал его за тебя. За пределами этого дома его сделают другие. Ты видела то, что не должна была. Твоё дело теперь — не всплывать выше плинтуса и не отсвечивать, словно тебя нет. — Он замолчал, потом усмехнулся и ткнул в меня пальцем, словно вспомнил о чём-то. — Ах да, понял. О чести девичьей не парься, я не маньяк. Будешь вести себя хорошо, включишь голову, всё закончится нормально. Вопросы есть?

Пауза между нами стала густой и душной, словно время превратилось в хлопья едкого сценического дыма, у меня защипало в глазах. Кажется, в этой мерзкой тишине моё сердце стучало слишком громко.

— Сколько? — мало веря происходящему, сипло спросила я. — Сколько мне тут сидеть?

— Как пойдёт, — неопределенно пожал он плечом. — Неделя-две. В крайнем случае, месяц.

В моих висках загудело. Месяц?! Я замотала отчаянно головой так, что пряди отросшей чёлки выбились из хвоста и упали на лицо.

— Нет-нет! Я не могу, у меня роль… Отпустите меня, пожалуйста… Я никому не скажу! — я сложила руки молитвенно на груди. — Пожалуйста! Я не могу!

— И я не могу, — запросто ответил терминатор. — Босс тебя видел. У него фотографическая память на лица. И пока он в Ростове, и я в Ростове, ты сидишь здесь. Месяц. Год. Два. Без разницы. И это не мне нужно. Это нужно тебе, ясно? Можешь сказать «спасибо».

— Н-невозможно… совершенно невозможно, — выдохнула я.

Теперь расширил глаза он.

— Обалдеть, она ещё и торгуется!

— Да, извините, но… я правда никак не могу… — чужим, абсолютно писклявым голосом проговорила я. — У меня роль, у меня конкурс… Никто не узнает.

— Э, погоди! — скрестил на мощной груди руки терминатор. — Заруби себе на носу, Женя: мы так не играем. Тут только мои правила. И ты можешь — не можешь, хочешь — не хочешь, играешь по ним, пока жизнь дорога. Я не для того столько времени работал, чтобы…

Чувствуя себя пионеркой перед фашистом, я задрала дрожащий подбородок и выпалила:

— Убийства и бандитизм вы называете работой?! Это я работала, чтобы… чтобы… — голос срывался и подкатывали слёзы комом к горлу.

Он поднял руки и шумно выдохнул:

— Стоп. У меня всё.

И вышел из комнаты. Просто вышел! Я услышала, как на два оборота провернулся ключ и щёлкнул замок. Кажется, это, правда, всё. Но как такое может быть? Со мной?

Я обессиленно опустилась на корточки у стены, губы дрожали от отчаянья. Почти сразу дверь открылась, показался мрачный Терминатор. Я сжалась в комок и затравленно посмотрела на него из-под волос.

Он быстро поставил на стул у двери пластиковую бутылку с водой и буркнул:

— Там. За дверью. Сама найдёшь. Спи!

Глава 4

Терминатор

Мы работали над этим проектом месяц. Затем выпасали объект ещё неделю, точно вычисляя время и место, когда тот окажется без охраны. Однако телохранители «Кролика Роджера», как в проекте обозвали одного из сбежавших лидеров сопредельного государства, были бдительны. Знал, что на него у слишком многих имелся зуб, и был осторожен. До глупости этой ночью, когда решил снять стресс подальше от супруги и лишних глаз.

Полагаю, мой босс Зубр приплатил любовнице, но это осталось вне моей зоны информирования. Зубр особенно не делится методами и не парится вопросами тимбилдинга. У каждого в команде есть свои задачи и границы понимания происходящего. Это естественно, мы не агенты ФСБ, ЦРУ, СБУ или других служб. Мы — наёмники, которым в данный момент платят якобы из того же сопредельного государства за то, чтобы выкрасть объект и доставить обратно. Что его там ждёт — суд, народный гнев или кровавый междусобойчик — нас уже не касается.

Каждый из нас — солдат в прошлом и настоящем. Только теперь это не разведгруппа под началом штатного командира, а зубастые профессионалы, работающие за деньги. Нет чувства плеча, нет откровений и не дай Бог кто-то из «коллег» узнает про семью. Впрочем, моя вряд ли помнит, как я выгляжу.

Практически сразу после срочной службы в отряде особого назначения я получил предложение, поучился немного и отбыл в соседнюю страну. Теперь, по новым паспортным данным, с новой причёской и подноготной я бы и сам себя не узнал. Порой не уверен, что люблю и где вырос, — настолько пророс в маску. Но моя работа важнее.

Я должен выйти на тех, кто отдаёт приказы Зубру.

Как мне сообщили по закрытому каналу, его след обнаружен в самых разных горячих точках далеко за пределами наших двух государств. Часто работает на опережение. Соответственно, велико подозрение на утечку из наших структур. Это задача номер два — выйти на источник сливов. Поэтому я работаю под глубоким прикрытием, и мои документы не отсвечивают в свободном доступе, их не листают в отделе кадров и мой номер не слить продавцам пылесосов, бесплатной диагностики и любителям раздавать кредиты.

Никто не ожидал, что Кролик Роджер окажется настолько прытким. Но всё же косым — в поворот не вписался.

— Свидетель! — рыкнул мне Зубр.

Я кивнул и бросился из машины к мелкой фигурке на берегу. Глянул на детское совсем, кукольное лицо, испуганные глазищи, и внутри ухнуло.

— Убрать! — распорядился Зубр, когда «Кролика Роджера» сцапали.

И проследил. Проверяет до сих пор, — понял я и перевёл взгляд на шапку с помпоном и белый нос. В тысячную долю секунды моё сердце провалилось в колодец, а мозг принял холодное решение. Пистолет в карман. Пальцы на сонную артерию тощей шейки. Пятнадцать секунд, и она обмякла. Придержал и визуально продавил дольше.

— Готова, — буркнул я Зубру, показательно пощупав другой рукой еле прослушивающийся пульс.

— Молодец, обошёлся без шума, — кивнул тот. — Избавься от тела.

Нажал на газ и тронулся с места вслед за другими бойцами. Я с досадой глянул на доставшегося мне «в пару» Эдика и аккуратно сложил «жертву» в багажник. Взглянул в фарфоровое лицо, нежное до безобразия, и облизнул пересохшие губы. Господи, в чём душа держится?! Прозрачная же! Хоть бы обошлась без инсульта — есть такая опасная побочка от этого приёма.

— Милашка, — глянул мне через плечо Эд, поигрывая пистолетом. — Была. Может, для верности пальнуть?

Я резко отшагнул и захлопнул багажник.

— Совсем баран? Приказ работать тихо тебя не касается?

Эдик осмотрел окрестности, очертания неизвестного завода на том берегу, уснувшие магазинчики, многоэтажки рядом, пруд и хмыкнул:

— Да уж, Кролик Роджер и без нас пошумел. Походу камер в обозримом пространстве нет.

— Поэтому делаем ноги и быстро, — распорядился я.

⁂

Всю дорогу в висках пульсировали две мысли: как избавиться от Эда и не прихватил ли девчонку инсульт. Даже голову заломило. К счастью, Эд зевнул и скорчил недовольную гримасу:

— Вторые сутки без нормального сна. Зубр жестит.

— Иди спи. Я справлюсь.

— Но Зубр…

— Не терпится фонариком посветить и лопату подержать? — усмехнулся я дружелюбно. — Я что, первоклассник? Справлюсь сам.

— Куда поедешь? — вздохнул Эд.

— В Кумженку, там есть нехоженые дебри.

— Ну да, — хмыкнул Эдик, поигрывая стволом. — У тебя же тут бабка жила?

— Да, пока жива была, в детстве проводил в Ростове каникулы.

— Потому Зубр тебя и выбрал?

— Нет. Я работать умею.

— Ну ладно, уговорил. Ты у нас салага, тебе и копать. Фотку пришли.

— Я кретин, по-твоему?

Эд рассмеялся, ткнув в меня пальцем и скалясь не очень хорошими зубами, добавил:

— Зримо, нет.

⁂

Я высадил Эда в центре, где тот оставил на парковке машину, и быстро погнал. Соображал тоже быстро, куда везти мелкую. Естественно, не в Кумженскую рощу. Вспомнил об адресе, который мне дали на непредвиденный случай, если что-то изменится и придёт распоряжение уже от наших — выкрасть обратно «Кролика Роджера» и поместить в безопасное убежище. Пока такого приказа не поступало — опальный беглец был расходным материалом. Но не эта невесомая балда в моём багажнике…

Спустился по узкой дороге через пустырь и кушери[4] к Дону, объехал высокий забор, обнесённый сверху колючей проволокой. Открыл ворота, дом, багажник. Тёмная домина высилась прямо на берегу. Поднимая на руки мелкую, обнаружил, что пальцы дрожат. Убежище оказалось большим, двухэтажным и необитаемым. Комнаты застыли в состоянии вечного ремонта — гипсокартон, банки с краской, полиэтилен и отсутствие мебели. Зашибись.

Я застыл с крохой на руках, осматриваясь, как хищник в засаде. Увидел лестницу, ведущую вниз. Вот там-то и было логово, практически бункер — готовая спальня с санузлом, коридоры, подсобное помещение, похожее на аппаратную рубку. Тоже всё замершее в цепком паутинистом ожидании, словно на тумблере выключили время.

Размышлять было некогда. Я врубил электричество, отопительный бак одной рукой. Затем положил девочку на кровать в единственной оборудованной спальне. Снял с неё куртку, стараясь не трясти голову. Сел рядом по-прежнему с мыслью об инсульте. Да, это было меньшее из зол.

С волнением вглядываясь в красивое тонкое личико с тенями от длинных ресниц на бледных щеках, я подумал, что и лучшее «зло» в данном случае неприемлемо. Я аккуратно закатил ей рукав. Вспомнил, что без тонометра давление можно померить с секундомером…

И тут она пришла в себя. Странное, беспримерное облегчение прокатилось по груди, будто я сам ожил. Но пульс всё равно замерил. Потом выдохнул удовлетворённо.

— Всё нормально, — сказал я, внутренне улыбаясь и не понимая, отчего мне вдруг так хорошо.

По сути, ничего хорошего не было. Я попал. И риск испортить с трудом наработанную легенду, всю работу насмарку теперь таращился на меня и хлопал ресницами. Она забавно попятилась от меня попой назад по кровати, ёрзая и обещая начало проблем.

— Вы кто?

«Я баран», — сказал сам себе я, а ей вслух на писклявые претензии добавил:

— И на кого я похож?

— На терминатора, — ляпнуло чудо.

— Повтори слово «терминатор», — сказал я, на всякий случай ещё раз удостоверяясь, что обошлись без последствий — при инсульте человек не способен повторить за тобой длинное слово.

Девчонка повторила, опешив. Я совсем расслабился.

— Ну так меня и называй.

Глядя на неё, хотел предложить Бармалея, но так даже забавнее. Подумалось, что страх навредить ей пришёл раньше, чем я толком рассмотрел лицо. Хорошенькая! Действительно милашка, как сказал Эд. И совершенно игрушечная. Ни за что не скажешь, что ей уже есть двадцать. Я вспомнил о мерах безопасности и сунул нос в её сумку. Удивился: надо же! Балерина! Бормочет о театре. Мне отчего-то вспомнилось моё несбывшееся прошлое, но я тут же отбросил никчёмные мысли. Какой смысл думать о том, что не случилось?

Пугать её не хотелось, смотреть на неизбежные слёзы тоже. Я вышел и отправился исследовать убежище, всё больше осознавая, что встрял, как рак в укропе. Похоже, теперь я буду метаться между ней, Зубром и моим закрытым каналом связи, потому что там подобную самодеятельность не одобрят. Возможно, и не поймут, списав на непрофессионализм и не соответствующую задачам чувствительность.

Но иначе я не мог. Это осознание сложилось в груди, как дважды два.

Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. В конце концов, лавировать, учитывая обстоятельства — необходимость, а не блажь. Как и обязанность защищать гражданских, данная под присягой.

Я бродил по дому, осматриваясь и всё больше ощущая себя в тисках. Долго здесь задерживаться нельзя, нужно будет возвращаться к Зубру. Но не наделает ли Евгения Алексеевна Берсенева, которую я запер внизу, глупостей? Существо творческое, эфемерное, мало ли…

На окне недостроенной кухни я обнаружил аптечку, в ней тонометр и успокоительные. Не просроченные.

За окном шумела чёрная поросль, плескал Дон, еле заметно белела полоска песка перед тёмными водами. Я вышел осмотреться. Надо же, дом на самом берегу! На несколько километров вниз по течению виднелись огоньки нового жилого массива, как иллюминаторы корабля Дарта Вейдера в черноте Вселенной. Хорошо, что сейчас не лето и погода дрянь. Летом бы вокруг мельтешили катера, лодки, рыбаки и любители пикников.

Чёрт, а её же кормить чем-то надо! А если я буду занят сутками?! Придётся сгонять в круглосуточный супермаркет. Так, а что едят балерины? Хм, судя по весу, ничего.

Я решил спуститься к ней, попросить список необходимого и дать Персен из аптечки, чтобы не рыдала всю ночь. Глупая, она даже не понимает, кто из нас в большей ловушке! Спектакль у неё, видите ли… Роли, пуанты. Я нащупал в кармане куртки пистолет. Контраст, однако. Мда…

С ползущей по суставам, как грипп, досадой я остановился у двери в спальню-бункер, прислушался. Тихо. Так и сидит, забившись, как котёнок, в угол?

Я достал ключи из брюк и бесшумно открыл. На голову обрушилось что-то тяжёлое. Со звёздочками из глаз я начал оседать по дверной притолоке к бетонному полу. В голове мелькнуло:

«Лучше б я завёл попугайчика…»

Глава 5

Терминатор

Голова гудела, как пустой казан из-под узбекского плова, по которому жахнули молотком. Я схватился за черепушку рукой, на ладони осталось липкое пятно. Всмотрелся ошарашенно в вымазанные пальцы.

Кровь?! Эта муха разбила мне голову в кровь?!

Она. Мне. Дожили…

В расплывающийся фокус перед глазами попал проём открытой двери и коридор. Следы мелких лапок в кроссовках на бетонной пыли. Сбежала!

Я был в отключке? Сколько? И чего я сижу?

Оттолкнувшись руками от стены, я вскочил и тут же пошатнулся, голову так повело, что я за малым не рухнул обратно. С усилием удержался на своих двоих, а в ушах зашумело сильнее. Шагнул вперёд и чуть не споткнулся о гантель килограмма три на вид.

Мелкая пакостница меня вот этим приложила? Как удержала-то, Муха, тяжесть такую и где взяла? Обернулся, скользнул взглядом в пустую комнату и мимоходом отметил: ага, встала на стул. К счастью, размаха не хватило грабануть со всей дури, а то бы валялся тут с проломленным черепом, как кокос под пальмой. Липкое и горячее ощущалось по всей левой стороне — от головы и за шиворот. Пахло кровью. Ну, хоть не мозгами.

Додумывал я уже на ходу, рванув по коридору к лестнице. Как пьяный, криво взбежал по ступеням. Сквозняком шарахнуло в лицо из распахнутой входной двери, зашелестел полиэтилен.

— Женя! — крикнул я с порога. — Евгения!

Балда, куда она побежит, если вокруг забор! И я баран, местности не знаю. Стоп, а я закрыл ворота? Да, закрыл. Они автоматические. Чёрт, а калитка есть?

Бегом я пересёк двор. Пролетел мимо распахнутого Крузера, заглянул внутрь. В багажник. Покружил мимо куч строительного мусора, песка, щебня, каких-то жбанов. Адреналин бил по вискам. Возникло странное ощущение, что я снимаюсь в «Пятнице, тринадцатое», только мне забыли дать в руки пилу. Эта Муха наверняка так и думает!

— Женя! — проорал я в глухую темень.

Тронул ручку калитки, та легко поддалась и, кажется, ещё хранила тепло ладошки. Я метнулся наружу.

— Женя!

Не дура, с дороги свернула. Но куда? Вокруг же ни черта нет, один пустырь с облезлым кустарником, камыши, лесополоса и километр до железной дороги. А если девчонка по шпалам до города двинет? Она же сообразительная, как выяснилось! Сердце рухнуло в желудок. Голову снова повело. Я обеими руками удержал её, словно поставил на место.

Нет, далеко балерина бы сбежать не успела, она не рейнджер.

Я включил фонарь в телефоне и осветил чёрные заросли.

— Глупая! Женя! Ты же меня подставляешь и себя! — гаркнул я в промозглую ночь.

Вдалеке завыла собака. Я застыл, затем сделал пару намеренно громких шагов и перевёл луч фонаря к камышам у Дона, плескающего совсем рядом. А сам весь превратился в слух. Пусть думает, что иду туда. Ледяной ветер охладил саднящую над виском рану. Заколыхал ветки стоящих на пригорке мёртвых акаций, серо-синие, как призраки степи, сухие будыли. Я сделал ещё пару фальш-шагов и буквально шестым чувством уловил шевеление в кустах с противоположной стороны от дороги. Попалась!

Я ломанулся туда, ломая сухостой, как бешеный лось в весенний гон. Шорох прекратился. Ясно, Муха затаилась. Но поздно, красавица, я уже понял, где ты. В несколько прыжков я оказался у раскидистых голых веток безымянного куста. Луч фонаря вглубь высветил розовое пятнышко. Забилась, как мышка.

— Женя, я вижу тебя, вылезай! — рявкнул я.

Ни звука в ответ. Да что я тут шутки играть с ней буду? Сколько можно?

Продолжая светить фонарём, я выждал несколько мгновений. А потом со страшным треском разворошил, сломал и раздвинул ветвистую преграду, царапая руки. Наклонился и оказался нос к носу с беглянкой. Она сидела на земле, втянув голову в плечи. Даже не глянув на меня, отвернулась и зажмурилась, словно я на самом деле собрался её убивать. Аж тошно стало.

Я протянул ей руку и примирительно сказал:

— Ладно, побегала и хватит, Женя. Пойдём в дом, простудишься.

Она мотнула головой, пискнула что-то нечленораздельное и подалась назад, но было некуда. От покатившейся слезы по щёчке скрутило в груди. Быть страшным гоблином оказалось противно. Тянуть её насильно тоже не хотелось. Куст проклятый весь на колючках и сучках — исцарапаю же!

Я встал на колени в паре дюжин сантиметров от неё. Полупрозрачная кроха сжалась в комок.

— Послушай, мороз, ветер, а ты в одном свитере.

Молчит и глаз не открывает, белая вся, как привидение. Дрожит. Обхватила руками коленки. Реально почувствовал себя маньяком-насильником.

— Евгения! Прекрати вести себя, как маленькая! Сама сказала, что взрослая! — рявкнул я.

Ноль реакции.

На меня накатил гнев — тут её спасаешь от простуды, от смерти, от чёрта лысого, а она выпендривается! Я выругался в сердцах, почувствовал, как что-то тянет за шиворот и дёрнулся. Принялся отдирать от себя одной рукой прицепившуюся к вороту рубашки колючку, и в голове опять резко заломило. От внезапной боли я громко втянул сквозь зубы воздух.

Женя открыла глаза. И мгновенно расширила их, увидев пятно крови там, где у меня дико саднило. Остатки слёз блеснули в свете фонаря, но выражение ужаса, наконец, исчезло.

— У вас кровь! Больно? — напряжённо спросила она.

В глазищах эфемерного мотылька отразились вина и сочувствие. И я сразу забыл, что секунду назад Евгения меня бесила так, что хотелось достать лопату.

— Терминаторы боли не чувствуют, — соврал я и улыбнулся.

Она моргнула виновато.

Я снова протянул ей руку:

— Ну что, пойдём?

Взлохмаченный мотылёк в розовом громко сглотнул и заявил совершенно серьёзно и по-взрослому:

— Мне на самом деле очень жаль, что пришлось нанести вам увечье. Это была вынужденная мера. Понимаю, не приемлемая, но в данных обстоятельствах… Вам надо срочно к врачу. Зашить.

— Потом разберусь, — кивнул я.

Она вдруг вскинула подбородок и добавила весьма жёстко:

— Прошу прощения, но я с вами никуда не пойду!

Глава 6

Женя

Такого отчаяния, как сейчас, под этим проклятым кустом я не испытывала даже когда меня хотели отчислить из Академии за слишком правдивые посты в Инстаграме. И не ощущала одновременно таких сильных чувств: ненависти, страха, холода и вины, сбившихся в один плотный клубок.

Я ударила человека! Я чуть не убила его!

Но это была война и отвратительная неизбежность — единственный путь к свободе или конец всему! Кровь на виске, жуткие потоки, вместе с неестественными тенями, похожими на грим злодея, подчёркивающий ужасное лицо передо мной, были тому подтверждением.

— Пойдём со мной, — сказало чудовище до мерзости дружелюбно, и снова вибрации его голоса, низкого и густого, обманчиво приятного перекатились в пространстве и тронули до дрожи струны в моей груди.

Угу, так же ласково мамин двоюродный дядя в таёжной деревне подманивал поросёнка, забившегося в сарай, пахнущий сеном и кедровой хвоей. А я помогала ему, наивная до жути в свои тринадцать. Дядя Гриша поймал четвероногого малыша со смешным, подрагивающим пятачком. И даже дал мне погладить, милого, розового, с нежной, чуть подёрнутой пушком кожицей… Потом этого поросёнка подали на стол, зажаренного до румяной корочки, фаршированного кашей и грибами, с оливками в глазах. А я перестала есть мясо раз и навсегда. Категорически.

Но я больше не наивная дура и доверять этому громиле не намерена. Даже несмотря на сломанный в собственной груди камертон. Этот голос не может быть приятным! Он неотъемлем от чудовища. У меня просто стресс и две секунды до истерики.

Нет, пусть ещё достанет меня отсюда. Буду мёрзнуть хоть до утра. А при свете дня по дороге мимо могут проехать люди. Они обязательно проедут и этот кошмар прекратится. Надо только подождать!

Хотя откуда-то вместе с обжигающим холодом ветром, фоном и тонкими, мёртвыми ветками меня касалась мысль, что ничего не выйдет. Я усиленно заглушала её. Я не сдамся! Я буду кричать, звать, сопротивляться!

Тугая поросль в центре куста давила в спину, а мне хотелось, чтобы напряжение за плечами ослабло, и я внезапно провалилась в оркестровую яму. Или в кроличью нору. Или в Нарнию, чёрт побери… Да куда угодно, лишь бы не видеть этого бандита с лихорадочно горящими глазами.

Я буду бороться за себя до последнего! За мою жизнь! Я не променяю её на жалкое существование героини из триллеров, в которое меня так бесцеремонно приглашают.

Он не обманет меня — в том ужасающем доме не может жить нормальный человек! Даже обычные бандиты не устраивают в подвале спальни с бронированной дверью и аппаратные помещения для записи и подглядывания. Я случайно забежала туда в панике и всё поняла. Мне стало уже не до роли Снегурочки. Просто чудо, что Терминатор забыл запереть вторую дверь из ванной комнаты в тренажёрный зал…

Нет, обратно я не вернусь! Ни за что!

— Я никуда с вами не пойду. Извините! — решительно ответила я, стараясь не дрожать.

Глаза его нехорошо сверкнули.

— Не пойдёшь?

— Не пойду!

— Прошу по-хорошему.

— Уходите!

Пауза. Громкое дыхание. Запах крови и пота. Я выдохнула его из себя, стараясь не дышать. Получилось фырканье.

— Ну всё. Довольно! — Это прозвучало угрожающе и слишком близко, как нарастающие басы перед страшным эпизодом в театре.

Моё сердце ответило барабанным уханьем и забило набатом так, что в висках сдавило.

— Уходите! Убирайтесь! — не выдержала я и выставила вперёд руки, защищаясь.

С гримасой гнева он подался ко мне, я инстинктивно — в сторону. Терминатор схватил меня за талию огромными ладонями и разорался так, что у меня уши от баса заложило:

— Тогда будет по-плохому!!!

Я попыталась вырваться, отпихнуть его ногой, отцепить лапищи с собственного туловища. Начала царапаться, как кошка. Полоснула ногтями ему по щеке, по кисти. Монстр чертыхнулся. Потом охнул, когда я заехала ему пяткой по бедру со всей силы. Пошатнулся, но так и не выпустил меня из рук. Он просто встал с колен, ломая спиной куст, и поднял меня за собой, как игрушку.

Господи, зачем ты создаёшь таких здоровых чудовищ?! Где справедливость?!

— Отпусти! Отпусти! Отпусти меня! — кричала я, попадая кулаками куда-то по мощному телу.

Он взревел, как Кинг-Конг, и просто перехватил поперёк тела, прижав к себе. Перехватил одной рукой мои плечи, другой ноги. И понёс! Обратно! Как обычный чемодан, у которого отвалилась ручка и сломались замки! Но я не чемодан! Я личность!

— Не хочу-у-у! — завопила я. — Помогите! Люди! Помогите!

— Нет тут никого! — рыкнул он, оглушая.

— А-а-а!

Я извернулась и укусила его за палец. Терминатор ойкнул и грубо встряхнул меня:

— Да угомонись, наконец, дикарка! На три кило веса тонна характера! Прекрати, я сказал!

— Помогите! — снова заорала я во всё горло, а в голове запульсировало: «Он убьёт меня, убьёт! Поиграется и убьёт!»

Но вырваться не получалось. Захлёбываясь ветром и кошмаром, я кричала, извивалась, слёзы лились из глаз, но всё тщетно. Он просто перекинул меня себе на плечи, будто убитого оленя, и зафиксировав так, что не освободиться, понёс в нависающую над рекой домину за забором.

— Придётся прививку от бешенства делать, — проворчал этот питекантроп.

— Н-нет! — рыдала я.

Он громко дышал и молчал. Это пугало ещё сильней. Уже перед калиткой, понимая, что наступил последний шанс, я со всей силой лёгких взвыла:

— Полиция!!!

Издали, словно в ответ провыла собака, другие залаяли. Там люди! — подумала я в надежде. Но Терминатор с силой толкнул ботинком дверь, та ответила скрипом петель и распахнулась. Он буркнул:

— Я сам полиция.

Передо мной мелькнул автомобиль, ступени крыльца, неокрашенные стены холла, строительные материалы и углубление лестницы, ведущей в подвал.

— А-а-а! — вопила я, начиная хрипнуть.

Мы всё равно оказались в той же спальне. На ходу Терминатор отшвырнул ботинком гантель. Та с грохотом откатилась. Он внёс меня в комнату и сел на кровать. Я билась и плакала.

— Перестань, — сказал он.

— У-у-у, — ревела я в истерике на его плечах в позе штанги.

Он вздохнул.

— Ты меня убиваешь.

— Это ты… ты меня убиваешь! — провыла я.

И непонятно как оказалась спиной на кровати, а Терминатор надо мной.

— Я спас тебя, балда! — прорычал он и, схватив за плечи, затряс яростно. — Когда ты уже поймёшь?! Я тебя спас!!!

Он был такой страшный: в потёках крови, царапинах и грязных тёмных полосках по всему лицу, что я перестала плакать. Воздух застрял у меня комом в горле. Там только булькало и клокотало. Вдохнуть не получалось.

Он понял, что я задыхаюсь, и перестал меня трясти. Что-то сказал, я даже не поняла что, хрипя и трясясь крупной дрожью. Терминатор исчез из поля зрения, но мгновенно вернулся. И на меня брызнуло что-то холодное. Душ?!

— Дыши ртом! — приказал он.

Я послушалась и вздохнула, наконец. Слёзы потекли по новой.

— Стоп, стоп, глупая, — уже другим тоном проговорил Терминатор. — Успокойся. Я не наврежу тебе… Ты сама вынудила…

И вдруг он погладил меня по голове. Приподнял, придержав спину, и прижал к себе.

— Тшш, тшш, не плачь. Панические атаки к хорошему не приводят. Зачем нам они, а? И посттравматический синдром нам не нужен. Это всё ерунда. Просто ерунда. Тебя никто не обидит.

Я даже плакать перестала, ошеломлённая его поведением, а также пониманием того, что питекантроп с пистолетом способен выговорить подобные слова и в принципе знает их.

— Ты просто поверь мне, — добавил он взволнованным басом, продолжая массированно гладить меня по голове.

— Я не могу, — ответила я откуда-то из-под его гигантской ладони.

— Почему? — он слегка отстранил меня и посмотрел в глаза.

— Подвал со спальней. Камеры. Похищение… И ты даже не назвал своего имени.

Понятия не имею, почему я назвала его на «ты»… Кажется, во мне что-то надломилось и достигло предела. А он со своим страшным, перепачканным лицом недоуменно замолчал. И я молчала, застыв в его руках. Уже хотелось просто выключиться и чтобы всё закончилось.

— Сергей, — внезапно сказал он. — Меня зовут Сергей. Фамилии тебе лучше не знать.

— А…

— А это особое место для…

— Извращенцев? — снова задрожав, перебила я.

Он усмехнулся.

— Для охраны. Как программа защиты свидетелей. Слышала про такое?

— Это только в кино…

— Вот в такое кино ты попала, Женя. И ты свидетель. Мне жаль.

Хотя мне всё ещё не верилось, в серых глазах напротив я не обнаружила лжи. В них было столько усталости и сожаления, что я… успокоилась. Страх отступил и растаял, как дым. Я опустила ресницы и оперлась руками сзади о покрывало.

— Ладно.

— Ладно? Ну слава Богу, — эхом отозвался Сергей и отпустил меня.

На меня накатило слёзное оцепенение и слабость. Он посмотрел несколько мгновений, потом встал и какой-то осоловелый глянул на ванную в углу.

— Умоюсь, — сказал он и направился туда, почему-то не закрыв дверь в бункер. На пороге в санузел остановился и добавил: — Это были не просто бандиты, Женя. Профессионалы-наёмники. В их задачу свидетели не входят, а платят им столько, что они работают на совесть. Плюс только один: они в городе проездом. Выполнят работу и уедут, надо только подождать. От тебя нужно просто терпение. Немного терпения. Одна капля.

— Но они же не могли разглядеть меня и запомнить… — сглотнув, пробормотала я.

Он вновь наградил меня долгим, странным, совершенно очеловеченным взглядом и добавил:

— Я не лгал про фотографическую память. В этой группе дебилов нет. И нет просто агрессивного быдла. Все чем-то выдающиеся. Увы, не гуманизмом. Так что они запомнили тебя, Женя. И убьют. И меня вместе с тобой. Можешь не сомневаться.

Сергей зашёл в ванную.

«Их», «они», «эта группа», — пронеслось в моей голове.

Он будто специально дистанцировал себя от тех, с кем был. А кто же тогда он?

Я услышала шум воды из-под крана и звук втянутого сквозь зубы воздуха. Видимо, от боли. И мне стало стыдно.

Глава 7

Женя

Я прислушивалась к тому, как он умывается, и всплески воды под его ладонями превращались в моей голове во вступительные трели из второй сцены первого акта «Щелкунчика». Нарастающие от pianissimo[5] всё громче и громче курлыканья флейт, перекликающихся со скрипками, повторялись на режиме повтора, а снежная буря из мыслей угасала, уступая место логике. Я снова и снова продумывала его слова: «Тебя убьют и меня тоже», и по спине ползли мурашки уже не из-за мужчины, стоящего за открытой дверью, а из-за неизвестных людей, которым я помешала. Под музыку Чайковского они представлялись мне гротескными, наплывающими на мой мир тенями, способными поглотить меня, как маленькое пятно света на сцене, и растворить полностью — так, что не останется ни меня, ни сцены, ни затаивших дыхание зрителей. Будет одна гнетущая темнота, в которой ни вздоха, ни движения, ни надежды…

С фырканьем, достойным Буцефала[6], моё внимание из глубины воображения вернулось в реальность — к тем звукам в ванной. И откуда-то из глубины пришло робкое чувство: этого не случится? Потому что меня спрятали? Он спрятал…

Я нерешительно опустила ноги на пол. Как во сне, взяла косметичку, оставленную им на тумбочке, и прошла к ванной комнате. Застыла на границе паркета и кафеля. Без куртки и с широко расстёгнутым воротом он не стал казаться меньше, наоборот. В его мощной шее, кадыке и яремной выемке было больше мужественности, чем во всех наших мальчиках из академии и ребятах из труппы. Больше брутальности, чем у охранников театра. И мои мысли остановились, потому что я не решалась ворваться в пространство, где был он.

Вроде бы не чудовище и не терминатор… Хотя имя Сергей, принадлежащее моему двоюродному брату, тоже никак не клеилось к этим огромным плечам и росту. Может, оно не настоящее?

В зеркале отражалось его лицо, почему-то больше не страшное. Он смыл чёрные полосы пыли от веток и потёки крови, а показалось, что стёр маску. И без толстого слоя театрального грима внезапно не оказалось ни гангстерской наглости, ни ранее так очевидных признаков злодея. Я удивилась и, смутившись, перевела взгляд на сложенное вчетверо полотенце, которое он держал над виском. Красная капля на белой махровой ткани вызвала у меня новый приступ вины.

— У меня есть перекись, йод и много пластыря, — тихо произнесла я.

— Спасибо. Перекись не помешает.

Он посмотрел на моё отражение, а я на его — перекрёстный рикошет взглядов, словно игра светорежиссёра. За этой мощной фигурой я смотрелась бледным привидением — и не стоит вспоминать о Жизели. Хм, а в отражении репетиционного зала я выгляжу не такой тощей!

Я суетливо достала медикаменты, выложила их на край пустой белой раковины и поторопилась отойти обратно к выходу.

— У тебя хороший удар, — вдруг сказал он, криво усмехнувшись и поглядев на алое пятно на полотенце. — Прицельный.

Залил себе рану перекисью, скривился и приложил полотенце снова.

— И в бедре тоже до сих пор чувствуется. Вас там что, каратэ учат?

— Только концентрации, — смешавшись от его прямого, снова чуть насмешливого взгляда и последствий собственной агрессии, ответила я. Поковыряла большим пальцем заусенец на новёхоньком дверном косяке.

— Хорошо учат, — заметил он.

— Да, у меня хорошая координация. Это важно.

Он расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке, а я смутилась окончательно и быстро ретировалась. Почему он не злится? Я разбила ему голову, а он хвалит. Странный…

⁂

Через пару минут он вышел, как-то по особому осматриваясь, словно военный, оценивающий местность. Над виском неуклюжая блямба из пластыря и ватных дисков. Он надевал на ходу куртку, о чём-то сосредоточенно думая. Нахмурился и направился к выходу, по-деловому чеканя слова:

— Женя, я должен сказать тебе одну вещь. Иногда нет другого выхода, кроме компромисса. Но когда идешь на компромисс, всегда что-то теряешь… Но с другой стороны, находишь. В твоём случае — жизнь. Так что прими это и расслабься. Ради твоей безопасности я запру тебя. Не в подвале, только входную дверь. Будем считать, что мы оба приняли ограниченный вотум доверия. Пожалуйста, не делай глупостей. Дольше мне задерживаться нельзя. Это вызовет подозрения. Приеду сразу, как смогу. Составь список того, что нужно. Вода в бутылке. Есть ещё в кухне. Она нормальная, я проверил. Аптечка есть. Располагайся. Отдохни. Выспись. Я поехал.

— Сергей, — подала голос я, переминаясь у кровати. — Спасибо! Вам всё равно нужно в травмпункт — зашить.

Он повернулся ко мне лицом и под ярким светом лампы обнаружилось, что на носу его набухала красная полоса — след моей борьбы, на щеке тоже. И на подбородке.

— Ох, извините! — вырвалось у меня. — Я была не в себе…

— Что, красавец? — усмехнулся он. — По-моему, очень даже в себе. Ты молодчина — боец. Но одну дыру в голове оправдать было бы проще.

Я сглотнула.

— Не верю, что я так смогла… Боже… У нас однажды возле Академии две девушки из-за аварии подрались… В смысле одна другую. Даже охраннику досталось… Разумеется, не наши. Мы из окон смотрели. А тут я сама… так…

У Сергея просветлел взгляд:

— Да ты гений, Женя! Конечно! Ты права!

В чём? — опешила я. А он рванул на выход, оставив дверь распахнутой. Поколебавшись немного, я пошла следом. Нет ничего более неудобного, чем недосказанная фраза.

Быстрые, гулкие шаги быстро стихли, хлопнула дверь, щёлкнул замок. Я поднялась в пустую, освещённую кухню и увидела, как он садится в машину.

Сердце ёкнуло. Оставаться одной тоже было страшно.

Но он сразу не уехал. Вышел, посмотрел на дерево перед забором. Сел за руль, примерил что-то рукой у головы, посмотрел вперёд сосредоточенно. Я прильнула носом к стеклу, чтобы лучше видеть, как открываются ворота. Но ролл-полотно не поползло вверх. Автомобиль завёлся и… прицельно въехал левой фарой в ствол. Звон стекла, треск и скрежет. Я вскрикнула от неожиданности, решив, что Сергей после удара потерял координацию.

Но нет, внедорожник отъехал. Затем Сергей деловито вышел из авто, будто на самом деле был неуязвимым терминатором, обошёл, нырнул в багажник за какой-то палкой. Ой… Это была лопата. Он старательно поковырялся ею в мёрзлой земле и закинул обратно в автомобиль.

«Закопал», — поняла я, вновь холодея и поражаясь настолько тщательной подготовке антуража моей собственной драмы.

Не теряя ни секунды, Сергей решительным шагом вернулся к водительскому сиденью, обернулся, почувствовав мой взгляд. Я закусила губу, ощутив неловкость, будто подглядываю за чем-то непозволительным. Он просто подмигнул мне, махнул рукой, жестом отправляя спать.

А затем размахнулся и разбил боковое зеркало. Битой. Я подскочила, словно досталось не крошечной детали машины, а мне. Сердце заколотилось, в голове всё смешалось.

— Он сумасшедший, — пробормотала я.

Развернулась, чтобы больше не видеть никаких инсценировок, и пошла искать воду. А лучше чайник. Отчаянно захотелось горячего, спрятаться под одеяло и спать. И притвориться, что ничего не было. А утром… утром наверняка что-то прояснится. Хотя бы небо.

Глава 8

Терминатор

— Ты долго. Ёпта, тебя что, кошки драли? — осмотрел меня с прищуром Зубр, едва я показался на пороге гостиной.

Подумалось, что «убежище» для Жени было практически аналогом этого дачного особняка, стоявшего на отшибе, разве что более обжитого и расположенного на противоположном крае города. Но стандарт соблюден: вокруг ни души, высокий забор, оборудованный подвал, вымершие соседи и чёрные скелеты акаций по дороге. Темень и вой ветра.

— И носорог пнул, судя по башке? — с усмешкой добавил Дрон, правая рука шефа, коренастый, не слишком высокий, злой.

Стильный пиджак смотрелся на нём, как расшитая попона на диком кабане. Жёсткая темная щетина вепря топорщилась из-под расстегнутого ворота рубашки и манжет. Маленькие глазки и улыбка как повод показать клыки.

— Нет, — ответил я и не разуваясь, прошёл по серому ковролину к свободному креслу у зашторенного окна. — Выпил бы чего-нибудь. Даже чаю.

— Не добил? — не унимался Зубр.

Я посмотрел ему в глаза.

— При чём тут? Воздействие на артерию в течение минуты — стопудовый инсульт, кислородное голодание и смерть. Это проверено. Да ты и сам видел. От тела я избавился. Но на выезде из Кумженской рощи около ресторана в мой Крузер въехала дура на БМВ. Бросилась мне в рожу вместо того, чтобы спросить, не вызвать ли скорую. Коза ростовская! Неадекватная.

— А ты? — продолжая щуриться, спросил шеф.

— Послал и уехал. Нам же не нужно знакомство с ГИБДД? Протоколы, освидетельствования?

— Номера твои на машине с сеткой? — спросил Зубр.

— Само собой! Не хватало на камерах засветиться, — пробурчал я.

— С головой что?

— Да всё в порядке. Рассёк слегка кожу. Кровило, заехал в аптеку, налепил, как вышло. Не стоит волноваться, шеф.

— Я тебе не мама, волноваться, — буркнул Зубр и откинулся на кресло, сминая в пальцах какую-то бумажку.

Кажется, не поверил. Чувствуя себя, словно накануне напился в хлам, я встал и направился к столу с напитками в кухне. Намешал бурду с кофейным запахом и вернулся в гостиную.

— Как «Кролик Роджер»? — поинтересовался я.

— Отдыхает. Эй, а ты не пожалел «ребёнка»? — вдруг спросил Зубр.

— С чего бы? — нахмурился я. — На войне, как на войне. Все равны, без возраста и пола.

— У пруда так не показалось.

— Ну, лажанул я на секунду, — пожал я плечами. — Потом включил голову и сделал свою работу. Ты видел труп. Эдик тоже. Или на самом деле надо было сфотографировать? На память?

— Не умничай. Не надо.

— Только в Инстаграм выложи, мазила, — хохотнул Дрон.

Я отхлебнул обжигающего кофе. Зубр встал.

— Утром ждём новостей и выдвигаемся. Золтан и Чёрный дежурят, а я спать.

Я понял, что он точно не поверил, впрочем, у меня свой план. Так что стоило и мне выспаться. Завтра будет веселее. Утром он увидит разбитый Крузер и ещё кое-что.

Дрон не последовал за Зубром, он ещё повеселился над моей неуклюже перевязанной головой, пока я не окрысился и не послал его сквозь зубы. Когда я остался в гостиной один, вытянулся на диване, закрыл глаза, вдруг подумалось: «Интересно, она хоть заснула? Или подкоп делает?»

⁂

Я проснулся под оживлённые голоса и яркий свет из окна пятнами на моём лице.

— Нет, ты погляди! Как она его! Бухая же! Точно бухая. Сейчас из сумочки биту достанет и ***ц нашему Спецназу.

Ребята дружно ржали над чем-то в планшете.

— О, хай, звезда дорожных разборок! — поприветствовал меня Эдик, свежий и выспавшийся, зараза.

— Что такое? — привстал на локте я.

Мне ткнули планшет под нос с дорожным видео, снятым на месте «нападения на меня». Я просмотрел и выматерился от души, будто не знал, что моё подставное ДТП снимают. Естественно, не показывая толком моего лица.

На самом деле я мажористую чику на светофоре ночью завёл так, что платиновая блонди в соболях кинулась из машины ко мне. Думаю, убивать. Я умею дразнить девочек. Особенно подвыпивших. Просто надо нажать на пару «болевых точек», и готово. У большинства на лице написано, куда жать, как история болезни в морщинах, гримасах и стандартной физиогномике. Грех не воспользоваться. Видео и скандал на проспекте ночью я организовал сам. А вот с его нарезкой, вирусным распространением в соцсетях и громкими тэгами мне помог мой «контакт». Кстати, гений в этих вопросах.

Судя по оживлению парней под кофе в картонных стаканчиках, их шуточкам над моим загубленным спецназовским прошлым, всё сработало: алиби моей разбитой роже честно завоёвано. Чёрт, вот только кажется, нос распух.

Как теперь слинять незаметно? — думал я, понимая, что в доме над Доном нет ни чая, ни кофе, ни тем более бутербродов с ветчиной, а времени уже прошло не мало. Сидит же там, голодная.

Меня подмывало прямо сейчас сорваться с места и помчаться туда, проверить, не наделала ли непоправимых шалостей моя «невинная жертва». Но это было бы грубой ошибкой. Намеренно замедляясь, я привёл себя в порядок, переоделся. Стараясь выглядеть по-привычному нерасторопным и безэмоциональным, тоже плеснул себе кофе. Посмотрел на пару облачков на внезапно сегодня иссиня-пронзительном небе.

И тут в комнату вошёл Зубр. Лицо его было хмурым. Он мгновенно двинул ко мне.

— Так, Сергей, говори, точно ли ты закопал эту девчонку и где?

Разговоры затихли.

— Так точно. В Кумженской роще. Могу показать, где, — ответил я, нахмурившись.

— У нас проблема, — заявил Зубр. — Наша свидетельница — восходящая звезда местного театра. Балерина. Евгения, мать её, Берсенева!

— Больше нет, — ответил я ровно, а моё сердце сжалось.

Откуда он узнал её имя?

⁂

— Так быстро не могли подать в розыск. Ранее трёх суток заявления о пропаже полиция не примет, — встрял в разговор Чёрный.

Его так прозвали, потому что ходит он исключительно в чёрном, при том что сам отменно рыжий, с медными коротко остриженными завитками, апельсиновыми бровями и веснушками даже на кистях рук. Он немного похож на льва без гривы: мордой, повадками и молниеносной реакцией. Некрасивый, но обаятельный. Короткий нос, красноватые веки, словно от вечного недосыпа, нижняя челюсть чуть вытянута. Благодаря глубоким носогубным морщинам можно подумать, что Чёрный похож на Высоцкого, но приглядишься и поймёшь, что это не так. Тот — вечный Гамлет, этот корыстен до мозга костей.

— Бучу подняли активисты из группы «Лиза Алерт». Особо заботливые коллеги по театру и тётка, с которой жила Берсенева, — заявил Зубр. — Забили тревогу. По соцсетям разнеслось уже. Я проверил фотогалерею театра — действительно она.

— Нам-то какая разница? Пусть ищут, — невозмутимо ответил я. — Девчонка из земли не встанет. Покоится с миром и не отсвечивает.

Все прочие мысли, сумбуром нахлынувшие с такими вестями, пришлось отмести в тёмный угол. Я «закопал» её, и точка.

— Да, шеф, — согласился Чёрный. — Пока будет открыт официальный розыск, мы уже отчалим. И «Кролик» будет подан на рагу.

— Кстати, о соцсетях, — ехидно оскалился Эдик. — Зубр, полюбуйся, как когтит нашего спецназовца тёлка в шубе.

— Ну-ка. — Зубр взял в руки планшет, просмотрел короткий ролик, потом усмехнулся и взглянул на меня уже не как зондер-командер на руссиш-партизанен.

Пронесло. Я изобразил на лице досаду.

— Чем и не люблю Ростов. То понты, то неадекваты на каждом шагу. Одно хорошо — тютина, но сейчас не лето.

— Чего? — скривился Эдик. — Шо ещё за «тютя»?

— Ягода такая, шелковица по-другому. Очень сладкая, хоть и мажется чёрным соком. Мы с пацанами залезали по детству на крышу и прямо лежа объедали ветки. — И я посмотрел на Зубра всё с той же досадой. — Мне жаль, что помял Крузер, шеф.

— Смотреть надо было. С тебя вычту. И зеркало за свой счёт поставишь.

Я кивнул с повинной головой. А Зубр добавил, предваряя все вопросы.

— Сегодня команда «вольно». Эд и Дрон дежурят. Остальные до вечера могут расслабиться. Сработали вчера нормально. Ты, Сергей, отправляйся рихтовать машину. На трассе помятую остановят скорее.

Я козырнул в ответ.

Чёрный повёл носом, словно кот, учуявший рыбу, и сунул руки в карманы брюк.

— Шеф, может, стоит двинуть в сторону границы? Пока не поднялся сыр-бор.

Зубр посмотрел на него исподлобья и отрезал:

— На границе без подготовленного коридора ты танцы с бубном плясать собрался? Или песни петь, чтобы таможенники не скучали?

— Я чувствую, что лучше из города уехать. Перехода можно дождаться и в деревне поближе.

— Только если «Кролика Роджера» усыпить, — хмыкнул Эдик.

— В маленьком населённом пункте мы будем заметнее. Как на ладони, — сказал я.

— Именно, — одобрительно глянул на меня Зубр и рыкнул на остальных: — И вообще я не выставлял вопрос на голосование. Когда скажу, тогда и поедем.

Сверкнув недовольством из-под оранжевых бровей, Миха Чёрный вышел из комнаты. Нет, без истерик, медленно, почти грациозно, с достоинством, если так можно сказать об убийце.

Через несколько минут я застал его на залитом солнцем дворе возле моего автомобиля.

— Подбрось меня.

— Я только в автосервис.

— И ладно. Дальше я на такси.

— Садись, — кивнул я.

⁂

Без бокового зеркала ехать было неудобно. Трасса на подъезде к городу с дачного посёлка была забита большегрузами. Те явно считали себя жуками и пытались протиснуться в несуществующие «карманы».

— Что ж, с боевым крещением! — вдруг отвлёкся от телефона Чёрный и посмотрел на меня с любопытством.

— Ты о чём?

— Зубр повязал тебя мокрым делом.

Я невозмутимо пожал плечами.

— Ничего не боишься? — усмехнулся по-кошачьи Чёрный.

— Не с нашей работой задавать такие вопросы. Мне не впервой.

— И часто ты убивал? — продолжал допытываться тот. — Спрашиваю потому, что у некоторых наступает ломка. А мы с тобой в одной лодке.

Я на секунду отвлёкся от дороги, глянул на пассажира. Солнце превратило его медные волосы в золотые, и тот стал похож на демона, маскирующегося под ангела в дешёвой комедии. Я вернулся взглядом к дороге и ответил:

— Я был в горячих точках. Ты сам не служил?

— Нет. У меня другая история.

— Страшно только сначала. Потом привыкаешь и включаешься в режим робота. Как в стрелялке: двигающиеся мишени, автомат в руке. Всё просто: или ты, или тебя.

— И почему ушёл?

— Не люблю, когда из меня делают дурака. Боевые за участие в военных действиях пришлось требовать через суд. Думаешь, выплатили?

— Сам скажи.

— Нет.

Мой внедорожник медленно прополз мимо голых тополей к кругу с большими каменным буквами «Ростов-на-Дону».

— Сочувствую, — почти искренне сказал Чёрный.

— Поубивал бы уродов, — зло проворчал я. — И больше я побираться не собираюсь.

— Правильные выводы. Кстати, что делаешь с деньгами?

— Откладываю.

— Молодец. Ты в курсе, что Эдик просерает всё до последнего гроша на тачки, тёлок и шмотки?

— Его бабки, пусть тратит, — не повёлся я на провокацию.

— А что ты думаешь об инвестициях? — с далеко идущим вступлением проговорил Чёрный.

И получив мой интерес, он распустил хвост, как лис на снегу, и начал втирать про биржи, акции, проценты и прочую финансовую лабуду, не догадываясь, что внутри меня уже всё клокотало нетерпением. У этого чувства, покалывающего в мышцах, как перед стартом на беговой дорожке, было одно название «Женя».

Обвешанный биржевой лапшой от ушей по самую макушку, я высадил, наконец, Чёрного там, где он мог вызвать такси. И помчал по городу, лавируя и нарушая правила. Уже наступил полдень.

«Она голодная», «она маленькая и одна», «она балда» — пульсировало в моей голове, как у сумасшедшей мамаши, честное слово! Никогда за собой подобного не замечал! Пожалуй, так сильно я волновался только о хомячке в детстве, когда тот заболел.

Спускаясь к центру по Змиёвской балке, я притормозил. В сердце что-то щёлкнуло, как антирадар. И я понял, что баран. Чёрный на «такси» уже наверняка едет за мной, наблюдая. Для собственных целей, а скорее всего, по приказу Зубра. Это мой первый в группе проект, и нужно быть идиотом, чтобы считать, что всё идёт гладко и мне не устроят проверок. Я бы сам перестраховался, если бы хоть на миг возникло о ком-то из бойцов подозрение.

Собрав волю в кулак, я свернул в промзону как раз возле ларька под гигантской вывеской «Шиномонтаж». Проехал неторопливо, объезжая, как сонный слизняк, выбоины на дороге, а сам внимательно всматривался в зеркало заднего вида. И чёрт меня подери, если из-за водителя серой Калины не майкнула рыжая голова.

Нетерпение и беспокойство о Мухе без присмотра росло и множилось, и я проклинал всё на свете, пока не выехал к полулегальной автомастерской в самой глуши возле Ботанического сада. Спокойно вышел, сощурился на солнце, потянулся, размяв кости, и пошёл договариваться с мастерами. Калина проехала мимо. Скрылась за поворотом.

Да, место не бойкое — почти деревня, всё на виду. Я молодец.

Давай, Чёрный, езжай за инвестициями в светлое будущее.

⁂

Шустрый армянин с широким носом, грассирующим «р» и тестостероновой лысиной оказался сговорчивым за хорошие деньги. Я пересел на его белый Рено, почувствовал себя таксистом и ещё более кривыми задворками отправился, наконец, по своим делам. К дому на пустыре, где уже неизвестно что думает обо мне голодная балерина кордебалета и восходящая звезда. Хоть бы не ревела. Не выношу женских слёз.

То, что сказал Зубр, не выходило у меня из головы.

Эх, Женя-Женя, скажи, как угораздило твоих друзей оказаться такими про-активными? Кажется, на самом деле, тебе придётся выбирать: жизнь или сцена. И мне тоже.

Я подумал с тяжёлым, как грипп, чувством в груди, что выбор очевиден. Мда, Женя, прости…

Глава 9

Терминатор

Меня сложно просчитать, ибо по натуре я ходячий парадокс — люблю риск и осторожность. Да, они как бы на противоположных чашах весов, но в этом моя суть. Поэтому я распихал по карманам внутренний сумбур и ажиотаж. Заехал в частную клинику, где полированный хирург поставил мне нормальные скобы на голову, интеллигентно поиздевавшись. Навестил МакДональдс, наблюдая за возможным «хвостом». Как назло серых Калин расплодилось, будто кроликов весной и нельзя было исключать, что Миха, будучи опытным оперативником, уже пересел на другую тачку.

Поэтому я, как записной параноик, проехал в «шанхай», расположенный на спуске к Дону. Покружил по извилистым переулкам, где новёхонькие высотки соседствовали с хибарами, помнящими Соньку Золотую Ручку, где в ржавчину кованых ворот въелись разговоры шпаны, а в каждом дворике имелось по нескольку выходов на случай облавы. И даже сегодня персонажи у ветхого крыльца одним выражением физиономий оправдывали гордое звание детей Ростова-папы. Я не рассматривал этот дореволюционный колорит, подпорченный соседством с ультрасовременной архитектурой, меня по-прежнему интересовала слежка.

То ли Чёрный потерял хватку, то ли я перебдел, но когда я припарковался у старинного многоквартирного дома неопределенной расцветки с облупленными следами серо-буро-малинового, никого за мной не оказалось. Однако я всегда работаю на совесть, если затеялся. Поэтому спросил у дружно несущих вахту на скамейке бабок в пальто:

— Подскажите, пожалуйста, проститутка на каком этаже живёт?

Бабки опешили. Потом разорались. Трое предложили пятый этаж, третий и второй, обложив женскими именами, как матом. А четвёртая смачно меня послала, некстати вспомнив о морали и «куда молодёжь пошла».

Довольная «молодёжь» в моём лице пошла в подъезд. Под ногами скрипнул деревянный пол, не ремонтированный со времен славного послевоенного бандитизма. Тускло крашенные стены, двери-близнецы, выстроившиеся в ряд, человека незнакомого с данным строением, заставили бы усомниться, что проститутки тут достойные. Или потопать наверх, если уж совсем невтерпёж. Я прошёл до самого конца, прилип к грязной стене и глянул из узкого окошка. Внутренний клоун устроил ликующие прыжки с переворотом: рядом с бабками рыжела знакомая макушка. Бинго!

Мысленно послав Чёрного к чертям, я открыл последнюю дверь в ряду и аккуратно закрыл. Узкая лестница хитрого дома-лабиринта вела не вверх с первого этажа, как можно было бы предположить, а вниз — на три. Я рванул по ступеням, как бешеный лось, по коридору и выскользнул на улицу с противоположной стороны. Оглянулся на остатки крепостной ещё стены, подпирающие историческую насыпь улицы сверху. С благодарностью ростовским бандитам, лет двести назад построившим это здание-уловку-для-воров, в котором по сей день жили люди, я помчался по улице Красных Зорь и за угол. Во трухлявом дворике на Седова с выдохом облегчения выковырнул ключи из-под старого кирпича в стене, сел в «запасную машину» и теперь уже совершенно спокойно поехал к Жене.

⁂

На светофорах и в очереди в супермаркете, где я сгрёб, как трактор ковшом, всё подряд, я не поленился посмотреть, что действительно происходит в соцсетях по поводу моей балерины. VK пестрил сообщениями, Инстаграму было плевать — там все заняты собственным эго. Но, к моему удивлению, к обычным постам ростовских пользователей присоединились и пара онлайн СМИ.

«Исчезла балерина! Многообещающая юная звезда большой сцены»

«Ушла и не вернулась: последний танец маленького лебедя».

Мда, пафос зашкаливал. Зачем столько шума? Всего лишь ночь и половина дня прошло. Не могла девушка заболеть, напиться, загулять, наконец, с любовником?

⁂

Я вошёл в дом на берегу реки, сделал несколько шагов вниз и понял: эта не могла. Голодная, испуганная, похищенная и запертая, Евгения репетировала. В тёмном спортивном костюме и гетрах, она держалась за штангу, как за станок, и стояла спиной ко мне. Выставив изящно одну руку в сторону, Женя возила ножкой по полу громадного тренажёрного зала. Тыкала носком, а затем задирала с поразительной лёгкостью так высоко, будто вся состояла из мягкой резины на шарнирах. И ещё, и ещё. Вспомнилась заводная балерина из маминой шкатулки. Такая же точёная, беленькая, идеальная, просто сказочный персонаж. И хрупкая, как стеклянные бабушкины новогодние украшения, привезённые из Германии. Чистая.

Я застыл в дверях, залипнув на её грациозные, чёткие движения. Мелодия из шкатулки, похожая на шарманку мультяшных эльфов, сама собой зазвучала в голове. Трампам-пам, трампам-пам.

Девушка передо мной была так далека от бандитских трущоб, дешёвых проституток, слежек, жаргона, грязных шуток и пошлых намёков, что у меня по спине пробежали мурашки. Она была настоящей и не настоящей одновременно, эта ожившая механическая статуэтка из серебряного века.

«Балерина», — мысленно произнёс я, а фоном пронеслись в голове заголовки, сообщения из лент новостей, слова Зубра и даже измазанная сырой землёй лопата в багажнике Лэнд Крузера. И моё восхищение покрылось понизу грязными потёками и пятнами, как белые брюки в слякоть. Захотелось взять девушку на руки и собой закрыть, чтобы не заляпать.

А Женя продолжала отрабатывать движения уже раз двадцатый. В позе, осанке, посадке головы с туго затянутой дулькой на макушке было столько устремленности и собранности, будто перед ней высилась не стена, а выход наружу. Как минимум, зрительный зал. Даже невольно вспомнилось выражение из советского фильма: «Вижу цель, не вижу преград[7]».

Вдруг Женя сделала поворот и повернулась ко мне лицом. Большие тёмные глазищи хлопнули длинными ресницами:

— Я думала, ты уже не приедешь! — воскликнула Женя.

— Я же сказал, как только смогу.

— Хорошо, — по-деловому кивнула эта девочка и выставила другую руку в изящную позу, вытянула вперёд носок. — Я решила не терять время.

— Молодец… — Я замялся, как дурак, в дверях.

Женя вскинула подбородок и произнесла так, словно учительница дебилу-второгоднику:

— Мы тренируемся ежедневно по пять часов. Не считая репетиций. Это минимум. Две недели без режима и меня можно отправлять на пенсию. Я не имею права пропускать, хоть у меня и горло болит.

— У тебя горло болит? — обеспокоился я.

— Чайник тут не работает. Да, болит.

Сдержанный голос говорил об обратном, а также о том, что она не слишком рада меня видеть. Я почувствовал досаду. Но не плачет, уже соль. В общем, молодец. Может, у неё так стресс выходит? Не каждый день тебя убивают… Меня хуже колбасило, когда в первый раз мимо уха пуля пролетела. Поэтому я постарался быть дружелюбным:

— Так, Женя, я купил продукты, не знаю, что ты ешь, поэтому прихватил всего и с запасом, так как вырваться было сложно. И не знаю, когда снова получится. Пойдём разбирать пакеты.

— Я доделаю батман, иначе потом снова разогревать мышцы.

— Ладно.

Она снова меня удивила. Нахмурившись, я развернулся и пошёл разгружать мою непримечательную Ниву Шевроле. Когда тянул в дом на плечах две девятнадцатилитровые бутыли, Женя показалась в кухне уже в куртке.

— Ой, зачем всего так много?! — опешила она, оглядывая меня и бесчисленные белые пакеты с логотипом торговой сети.

— Лучше больше, чем меньше, — буркнул я.

Она посторонилась и пробормотала:

— Два-три дня же всего! Этого на месяц на всю нашу труппу хватит! — Она увидела палку сырокопчёной колбасы и поморщилась: — Мяса я не ем.

Я с грохотом поставил на пол кухни бутылки и выпрямился. Отряхнул руки:

— Значит, будешь в бродячих собак кидаться, — ответил я и, обозлённый, чуть не ляпнул: «Чтобы они на «кости» не бросались».

Но Женя сунула нос в другой пакет и с восторгом из него вынырнула. Голос её зазвучал совсем по-иному, внезапно высокий, радостный, как звонок:

— О, Боже, грейпфрут! Какой румяный! Спасибо! Это как раз то, что я ем на завтрак! Спасибо, спасибо тебе! Не знаю, как благодарить! Я кошмарно голодна!

Она улыбнулась, всплеснула руками, и я мгновенно размяк, подумав, что в наше время девушки так не выражаются. Её воспитывали при монастыре и не давали в руки айфон?

Женя потупилась и слегка покраснела.

— Извини, пожалуйста, я подумала, что ты про меня забыл. Испугалась. Рассердилась. Это было несправедливо по отношению к тебе.

— Дела, прости. Там где-то есть ножик и разделочная доска, — сообщил я. — Чай, кофе, сахар, тостовый хлеб и сыр с маслом к завтраку.

— Что ты! — удивилась она. — Я же так вес наберу, а мне никак нельзя. Достаточно одного яйца и половину грейпфрута. Идеальный рацион!

Хм… И копыта отбросить.

— И ещё, — она вдруг молитвенно сложила на груди руки, — Сергей, простите за неуместность просьбы, но мне нужен планшет или ноутбук. Или хотя бы что-то, куда я могу вставить флэшку. Я придумала, как приспособить зеркало из ванной, хоть оно и маленькое. Мне нужно учить роль! Очень-очень нужно!

Внутри у меня всё возмутилось. Захотелось воскликнуть: «Женя, ты что?! Какую роль, окстись! С ролями закончено! И точно не на три дня!»

Но она смотрела меня с такой надеждой, словно я был волшебником на голубом вертолёте, у которого за пазухой пространственный карман и целый мир в сжатом виде. Я открыл рот и сказал:

— Женя…

— Да?

«Ролей больше не будет».

У неё глаза, как два озера…

В долю мгновения в моей голове пронеслось её лицо, когда она узнает, что теперь будет под вечным прицелом. Мои неуклюжие фразы про неудачное стечение обстоятельств и активных поисковиков, про то, что теперь можно не репетировать и кушать всё вагонами. Про то, что надо относиться философски и есть другая жизнь, образование, увлечения, что я постараюсь организовать ей другое имя по своим каналам… Что так уж вышло. И следом представил, как Женя будет переживать это одна. Сутками одна в этом пустом, недоделанном доме. И плакать. Или делать глупости. Она точно их наделает.

В груди стало неудобно, а во рту сухо. Женя смотрела на меня, тёмная синева в глазах плескалась надеждой. Я кашлянул и продолжил:

— Хорошо, не проблема. Я привезу тебе планшет. И зеркало установлю. Но, может, нужно побольше размером купить, не из ванной? Тут строительный гипермаркет по дороге…

Она моргнула и облизнула губы, разволновавшись.

— Но разве это удобно, так можно?..

— Удобно. И можно, — усмехнулся я и достал из пакета кастрюльку. — А в этом сваришь себе яйцо. И мне заодно. Я скоро вернусь.

И вышел за порог.

Глава 10

Женя

Ни утром, ни в полдень, ни в час дня Терминатор явиться не соизволил. В моём и без того мутном состоянии забрезжило беспокойство. А если он попал в аварию, потерял координацию после удара по голове? Или его поймали «свои» или «чужие» — причём точно не понятно, кто в данном случае кто. Что мне делать, если Терминатор больше не вернётся? Должна ли я ему доверять?

Паника гнездилась где-то рядом, но я не позволила ей меня захватить — вчера и так хватило через край. Я обошла весь дом, подёргала двери, те были заперты качественно. Пластиковые окна установлены без ручек и запросто открыть их было нельзя. Я мигом сообразила: если бабахнуть гантелей или приволочь штангу из тренажёрного зала, вот вам, пожалуйста, и выход. С калиткой, которую я пристально рассмотрела из кухни, тоже можно было справиться самым варварским способом.

А я смогу. Это я только на вид невесомая. Как потаскаешь с моё ежедневно сумочку с валиком, с двумя-пятью парами пуант, сменной формой, баночками с гелем, мазью, спреем, канифолью, косметичкой, массажным роликом, термосом, балетками и трёхкилограммовой гантелькой, обёрнутой в полотенце, не считая мелочей, накачаешься не хуже бодибилдера. Мне всегда нравилось обманчивое впечатление, которое я произвожу, — эдакая коварная хитрость. Хрупкость и рост — совсем не повод быть уязвимой. Но не против шести человек с пистолетами, конечно.

Чёрт меня дёрнул стоять там, а не броситься к домам или в кусты. Я же быстро бегаю! Мелькнула мысль, что если бы я заказала такси и не зашла к Дорохову, ничего бы не было. Как глупо мы, бывает, портим жизнь, не разминувшись с проблемой на минуту. Всё решают мгновения, какие-то дурацкие секунды!

Я услышала гудок поезда и поняла: тут проходит железная дорога, значит, я точно не заблужусь, если решу сбежать. Но меня что-то останавливало и заставляло верить этому первому встречному. Пока… Мысленно я дала ему время до пяти вечера.

⁂

Напряжённое ожидание не украшает жизнь, а в «бездействии нет радости». Так говорит моя мама. А я её очень уважаю, не просто люблю. Кстати, маму не отдали в балет родители, хотя её приглашали, — мол, слишком слабое здоровье. Однако любовь к изящному искусству у мамы осталась, и лет с двух я смотрела вместе с ней по телевизору балетные постановки наши и зарубежные, потом кружилась по дому в прозрачной юбочке, пока не сказала: «Я тоже так хочу». В моём случае против был папа, но не долго — мама убедила его, что «мечту зарывать нельзя», и потом он сам возил меня на занятия через весь Питер до зачисления в Академию.

Ничего съедобного в этом пустынном доме я не нашла, поэтому выпила воды и сказала себе, что у меня разгрузочный день. В конце концов, я давно собиралась устроить себе чистку, но не в самолёте же из Китая или на гастролях в тропической жаре было этим заниматься. Так что я глубоко выдохнула и в пустоту комнат заявила:

— Всё хорошо!

Эхо ответило, как если бы я произнесла это со сцены утром, когда вокруг стоит звенящая тишина. В театре она особенная, на контрасте с вечерним многообразием звуков, музыки, голосов.

С мыслью о театре мне стало лучше. Жизнь украшают позитив и дисциплина. Они всегда доступны и бесплатны, только не каждый воспользуется.

Класс у нас, как правило, начинается в десять-одиннадцать, потому я выбрала наиболее подходящее помещение и занялась делом. Час. Второй. Третий…

А если меня уволят за прогулы?

Мысль о том, чтобы выбить окно штангой посетила меня снова, я обернулась и увидела Терминатора. Глаза его блестели очень красноречиво. Это ещё зачем?!

⁂

Каждый парень в Академии и в театре, мечтает стать принцем, завоевать женские сердца. Но среди них точно не встречается Терминаторов.

«Случилось затмение, и всё, что сейчас происходит, — эпизод, пара дней, и только», — говорила я себе, наблюдая за тем, как Сергей выгружает тонны продуктов из белой машины. Обстоятельный, большой, но не грузный, с определённой мягкостью движений, несмотря на гору мышц. Пожалуй, симпатичный, но мне не нравился, потому что снова казался бандитом. Вчера перед уходом этот налёт преступной романтики будто исчез, а теперь опять проявился. И я поняла: суть не изменишь; не заглушить ароматом цветов запах оружейного масла.

Несмотря на это, я почему-то его не боялась, всё вчерашнее под солнечными лучами представлялось кошмарным сном и неправдой. И вдруг показалось, что я живу тут давно, и Сергей тоже. Что он зарабатывает разбоем, как в девяностые, о которых рассказывал папа, а я почему-то с этим мирюсь… Муж? Я передёрнула плечами от этой мысли. Ни за что не подпущу к себе человека, связанного с криминалом. Я не Кармен, чтобы поощрять подобное. И вообще мне рано думать о замужестве, мне надо танцевать!

Но когда Сергей приехал с зеркалом и начал его устанавливать, откуда-то раздобыв дрель, когда он скинул куртку и остался в джинсах и в одном тонком свитере, обтягивающем мощную фигуру; когда примеривался у стены, спрашивая своим низким, перекатывающимся вибрато голосом: «Выше? Ниже? Подай, пожалуйста, дюбели…», ко мне вернулось то необъяснимое ощущение, словно мы дома. Оба живём тут. И запах оружейного масла почему-то не раздражал.

⁂

— Уже уходишь? — неожиданно для себя спросила я, когда Терминатор взял в руки куртку, отражаясь в трёх новых зеркалах.

— И так задержался, — отвёл он глаза.

Только сейчас я поняла, что за всё время он ни разу не посмотрел прямо. Неужели стесняется? Я нравлюсь ему — это чувствовалось в каждом его движении, быстром взгляде; льстило, как любой женщине, и смущало одновременно. Но это просто эпизод.

И я пошла за ним, усиленно отталкивая от себя образ провожающей на работу жены. Мне надо было видеть, что он уезжает, а потом тренироваться, сфокусировавшись на работе.

— А кто тот человек? — спросила я, когда Сергей стоял уже на пороге.

— Какой? — удивился Терминатор.

— Тот, из машины в пруду?

Сергей вытаращился на меня:

— Ты это серьёзно, Женя? Вообще телевизор не смотришь? Новости не читаешь?

— Мне некогда, — пожала плечами я. — Так кто он?

— Чебурашка на золотом унитазе, — усмехнулся Терминатор, засовывая руки в карманы.

— Почему на золотом?

Он ухмыльнулся и качнул головой:

— Очень высокопоставленный. Женя-Женя, ну нельзя же быть настолько аполитичной!

— Нет?

— Нет.

— Зачем мне политика, если я в ней ничего не могу изменить? — спросила я, взяв в руки апельсин из пакета. Крутанула в ладони, почему-то волнуясь. — Вот ты? Разве ты можешь?

Он рассмеялся и махнул рукой:

— Не скучай!

А у меня всё в груди завибрировало, отражаясь от его низкого, бархатного смеха.

В тот момент я не понимала, насколько сильно я ошибаюсь…

Глава 11

Женя

«А вдруг он влюбился в меня?» — подумала я и сама удивилась, вставляя флэшку в совершенно новый ноутбук с большим экраном.

Хотя я и так была поражена происходящим. Несмотря на высказанную просьбу, я совсем не ожидала ни того, что Сергей её выполнит, ни установки зеркал, ни горсти лекарств для лечения больного горла. Казалось, попроси я снести стену, он возьмёт кувалду и сделает это без лишних слов. Разве так бывает? Почему он ведёт себя подобным образом? Да, спас, спасибо ему огромное! Но остальное? Ведь не обязан.

Я смешалась и прикусила палец, как обычно, когда мне сложно до чего-то додуматься.

Всё-таки его поведение было мне не ясно и потому настораживало. Среди балетных проще понять мотивы и стремления, а Терминатор был представителем неизвестного для меня мира, почти с другой планеты, причём той, до орбиты которой даже мои случайные мысли не долетали.

А, может, он испытывает чувство вины? Или жалости? От последнего меня передёрнуло — жалкой быть не хочу, ни за что!

Нет, — сказала я себе, отгоняя раздумья прочь, — он просто ответственный: взял на себя обязательство и несёт. То, что я кажусь ему привлекательной, просто бонус. В конце концов он вообще принял меня за ребёнка!

Я выпрямилась, встряхнула головой и ткнула на пуск в видео-проигрывателе. Зазвучало вступление к балету: сказочное, таинственное. Сразу вспомнились декорации зимнего леса, их рисовали будто наяву флейты, скрипки, басы. Народные мотивы вплетались в классические ноты, как морозные узоры на окне, — красиво! По коже пробежали мурашки.

Жаль, сейчас не осталось ни снежных морозов, ни стекла для природного орнамента — один сплошной пластик! Хорошо, что есть Чайковский, хорошо, что есть балет — напоминание о настоящем искусстве, а не пластик вкусов и нынешних танцполов!

Моя душа обрадовалась: самым нормальным, естественным и жизненно оправданным в данной ситуации была музыка! Как мне её не хватало! Захотелось пропитаться ею насквозь, как тонким ароматом, чтобы и следа не осталось от оружейного масла и дурных воспоминаний.

Внимательно просмотрев первую картину, я встала, готовясь повторить за Снегурочкой партию. Итак, три шага, ногу назад и вверх, повторить до конца сцены. И ещё раз, и ещё! Пробежать легко, вернуться. Как жаль, что нет педагога рядом.

Привычная работа мышц, позвоночник в струнку, сосредоточилась и пустилась в тур шенэ — череду поворотов наискосок по залу. Энергия пронеслась по телу и… я чуть не въехала носом в тренажёр. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Мне очень нужен Терминатор! Как только явится, попрошу, чтобы расчистил пространство от лишних железяк! А лучше скорее вернуться к обычной жизни. Как глупо было не попытаться выспросить у него больше о реальном положении вещей!

Музыка меня не ждала, она улетела дальше, и я пошла ставить трек на самое начало. В голову полезло глупое: нет, действительно, он в меня не может быть влюблён. Разве можно влюбиться так сразу? Я не верю в любовь с первого взгляда, и со второго тоже. Вообще большие чувства требуют больших жертв, а для меня главное — балет! Я давно это себе сказала, ещё на третьем курсе.

И всё же подумалось о Мизгире, который влюбился в Снегурочку, едва увидев её. Забыл о своей весёлой, красивой невесте Купаве, полной жизни и любви, и переключился на холодное мистическое существо из леса. Лично мне всегда больше нравилась Купава… Я наморщила нос и постучала пальцами по корпусу ноутбука. Но всё это не важно, я должна вживаться в роль, и не Купава ныне уходит в декрет.

⁂

Итак, кто она, Снегурочка? Прекрасная, как зимний узор, льдинка! Холодная и бесчувственная, её сердце не умеет любить, и ей, такой тонкой, летящей, как зимняя вьюга, движет только любопытство. И уговаривающие её Снежинки правы: человеческие чувства опасны, они вообще противоестественны для ледяной девушки. Что станет с самой красивой сосулькой, если поднести её к тёплым губам? Правильно, она растает!

Перестав думать о чём-либо, помимо роли, я репетировала до поздней ночи. И весь следующий день тоже. Терминатора не было, значит, занят. Даже хорошо, что никто не отвлекает от работы — настоящая концентрация!

Лишь вечером, вспомнив о еде, я поднялась на кухню, зажгла свет и, заварив себе чаю, подошла с горячей кружкой в руках к окну. На фоне ярко жёлтого освещения оно казалось просто большим синим квадратом. Прислонившись носом к холодному пластику, я вдруг увидела крошечные снежинки, летящие в столпе света, струящегося из дома на улицу.

«Сёстры, — улыбнулась я. — Я ведь тоже Снежинка!»

Я долго смотрела на их танец, с некой досадой понимая, что такой воздушной лёгкости мне никогда не добиться. Но пока нет хореографа, почему бы не поучиться у природы? Я выключила свет и снова прильнула к окну. Натруженные мышцы болели, чай остывал в кружке, а я, словно в трансе, пыталась повторить расслабленной рукой танец крошечных дочерей метели. Мысленно слиться с ними, стать стихией, позволить телу раствориться и почувствовать. Тихо-тихо, под вальс снежных крошек в темноте, звучал в моей голове Чайковский.

И вдруг в этой блаженной, медитативной тишине, послышалось шуршание шин. Кто-то дёрнул калитку и заскрежетал ключом.

Терминатор?! — радостно подпрыгнуло сердце и тут же сжалось: — Но почему он не открыл ворота?

⁂

Лязг железа, скрип петель, слепящая клякса фонаря по ночному двору.

Точно не он! — быстрее, чем ползающий луч коснулся окна, сообразила я.

Юркнула к стене, присела на корточки и тут же спохватилась, вспомнив про кружку на подоконнике: дыму из жидкости неоткуда было появиться в пустом доме!

Та самая рука, которая только что повторяла танец снежных хлопьев, превратилась в конечность Кентервильского привидения и буквально слизнула за ручку кружку, чтобы бесшумно переставить на пол.

Шаги! Эти шаги по каменной плитке двора, шуршащие, крадущиеся, они пугали до озноба. Казалось, сюда прибыл целый полк! Тихо, будто окружая и устраивая засаду, эти шаги распространились по пространству снаружи. И стоило бы бежать без оглядки, но я не могла не попытаться узнать, кто там! Вытянула шею, выглядывая осторожно, только не высовывая носа и с замиранием души надеясь, что мою макушку в самом краю темноты никто не заметит.

Несколько мужских фигур на пятачке перед домом повергли меня в панику. Я оглянулась, прикидывая, как незаметно пробраться от окна к дверям, сетуя, что здесь нет толком ни мебели, ни штор, а мелькнув за огромным, почти панорамным окном мой светлый свитер привлечёт внимание. Вряд ли это охотники за привидениями. Боже мой, или именно они?! Без иронии и метафор, ведь для прочего мира я уже мертва…

Я облизнула сухие, как лист калины, губы, и продолжила следить за передвижениями фигур. Они были слишком близко к окну, но прямо не смотрели. По спине пробежали мурашки.

Куда мне спрятаться? И как? Неужели ползком? Да, наверное. Потом, пригнувшись, скользнуть на лестницу, вниз по ступеням и бежать! Запереться изнутри спальни!

А если у них есть ключ? Ножку стула под ручку! Я подумала о гантели и штанге.

И вдруг сердце ощутимо сжалось в груди: а если они обо всём узнали и убили Сергея? Он ведь не шутил об опасности!

Я похолодела. Сердце вспорхнуло под самое горло, рухнуло и забилось, словно ему мешали рёбра. В голове загудело, откуда-то из глубины реального страха струилась, покрывая кожу ледяной кромкой мысль: моего защитника убили? Из-за меня? Этого не может быть! Вообще всего, что происходит сейчас, просто не может быть. Не со мной. Не сейчас. Не на самом деле!

Пытаясь успокоиться, я не могла себя заставить пошевелиться, но вдохнув раскрытым ртом, выглянула снова.

Их было трое разномастных: один крепкий, высокий; второй долговязый, похожий на жердь; третий — мелкий, вертлявый, с обезьяньими, кряжистыми руками. Они передвигались по двору с опаской, как тени хищников, присматривающихся, нет ли более клыкастого зверя рядом. Дёрнули за ручку входной двери… Но не стали открывать её, повели себя свободнее, просто шастая, вынюхивая что-то, как куницы в чужой норе. Лиц во мраке за пятнами фонарей было не рассмотреть — лишь шапки, носы, вихры, специфичные движения рук. Не русский гортанный говор резанул слух. Кажется, они совсем перестали таиться. С железным грохотом упал на плитку лист металла. Кто-то выругался.

Я вздрогнула и стряхнула оцепенение. Всё, пора убираться отсюда! Но едва я приникла к полу, как услышала звук быстрых шин, подминающих под себя гравий, взвизг тормозов. Стало светлее одной полосой на стене кухни. Хлопнула дверь автомобиля. Моё сердце ёкнуло. И вместо того, чтобы по-пластунски преодолеть пространство от окна до лестницы в подвал, я развернулась, как ящерица к хвосту, встала на колени и снова тенью высунулась по-над подоконником.

Фары, как прожекторы, хлынули через проём калитки, на мгновение высветив резкий контур громадной фигуры.

Терминатор?! Чёрт, не вижу! Слишком слепит встречный свет!

Калитка хлопнула с размаху. Я не успела перевести взгляд за вновь прибывшим, как с улицы послышался знакомый низкий тембр:

— Вы кто такие! А ну вон отсюда!

Басистый рокот прокатился через всю площадку сквозь пластик и до моих глубин, и отозвался там дрожащей заячьей радостью. Терминатор! Терминатор! Это он!!!

Но их же трое…

— Это ты кто такой? Рамсы попутал[8]?! — огрызнулся вертлявый с непонятным южным акцентом.

Мат. Шум драки. Удар. Гвалт. Я подалась вперёд, увидела долговязого с дубиной в руке в какой-то странной, выворотной позе над железной бочкой. Мелькание рук. Фигуры осталось только две друг напротив друга. Сверкнуло лезвие ножа. В жёлтой дымке фар, проползающей из-под щели ворот, я увидела лицо Сергея, сосредоточенное, огненное, как у Мариса Лиепы в «Спартаке».

Я затаила дыхание. В моей голове грянули драматические басы из дуэли Спартака с Крассом. Терминатор и самый высокий из мужчин застыли, словно два диких буйвола перед смертельной схваткой. В балете всё было не так: там красивые сильные мужчины с пафосом взметали вверх руки, кружились с мечами наперевес, напряжение нарастало, злодей защищался… Тут же воображаемый оркестр не успел достичь фортиссимо[9] в моей голове. Терминатор сделал быстрое движение. Только одно. На камень упал нож. С хрипом из груди высокий начал оседать.

Я охнула и прикрыла рот рукой. А Сергей просто взял за шиворот сначала одного пришельца и вышвырнул его за ворота. Потом второго. Над последним склонился, тот отдёрнулся, злобно огрызаясь. Но Сергей ловко ухватил его за грудки и прорычал:

— Здесь металлолом не надо искать, ромалэ. Башку прострелю!

То есть это были просто воры? Цыгане? Ой…

Легко, словно тряпичного паяца, а не мужчину не слабого десятка, Терминатор поднял и поставил чужака на ноги. Толкнул так, что тот с жутким грохотом врезался в ворота и шатаясь, снова начал сползать к земле, раскачивая в поисках опоры металлические ворота лязгающей волной. Сергей достал из кармана пистолет и выстрелил в небо.

— В воздух только один раз, ромалэ! — очень просто и оттого жутко сказал он.

Последний боец подхватился и пьяной рысью метнулся за калитку. Терминатор за ним. Я вытянула шею, отчаянно моргая от напряжения и любопытства.

⁂

Судя по звукам, цыгане уехали так поспешно, как только смогли. Сергей пальнул несколько раз им вслед, забавляясь, словно барин над бродягами, без спросу приволокшими в усадьбу медведя. Потом вышел, закрыл тщательно калитку и, как победитель под триумфальную арку, въехал в торжественно поднявшиеся вверх ворота.

Фанфары грянули в моей голове и лязг сложенного оружия к шинам белой Нивы Шевроле, а затем к толстым подошвам ботинок. Зрительный зал в моём лице рукоплескал.

Я выпрямилась во весь рост и отшагнула от стены. Он увидел меня и помахал. Я, будто Фригия[10] в легкой тунике вытянула руку в синеве адажио и неопределенно махнула ему в ответ. Мою грудь переполняли странные чувства, а Терминатор был спокоен, словно только что прихлопнул пару тараканов тапком.

Едва он отпер дверь, я бросилась к нему:

— Скажи, ты правда мог их убить, правда?!

Терминатор широко улыбнулся и спросил:

— А ты как думаешь?

Глава 12

Женя

Терминатор осмотрелся и расстегнул куртку.

— Ну как ты тут? Не скучала?

— Мне никогда не бывает скучно, — ответила я.

— Редкая особенность для девушки. Практически уникальная. — Он легко бросил курку на подоконник. — Надо сюда купить вешалку.

Я кивнула:

— Ага. Можно ещё шкафчик для обуви, средства по уходу, отпариватель, ну и что уж там мелочиться — стоит для комфорта устроить нормальный гардероб.

Терминатор сразу сосредоточился и спросил:

— Ты имеешь в виду полки и стеллажи? Типа Икеи?

Я рассмеялась чересчур звонко, и это было неожиданно и приятно после слёз, страха и почти двухдневного молчания.

— Я ничего не имею в виду, я шучу.

— А-а, — тоже хмыкнул он. — Но вешалка всё же пригодится.

Я выудила кружку из-под окна, отхлебнула, чтобы сделать вид поравнодушнее. Зачем показывать ему моё восхищение? Неизвестно, как Терминатор его трактует и каковы будут последствия. Я до сих пор не раскусила его и лучше вести себя ровно и осторожно, как Снегурочка из снежного леса.

Увы, чай остыл. Тёплый чай зимой — одна из самых разочаровывающих вещей. Мысль о том, чтобы предложить и Сергею чаю, и себе разогреть свежий показалась мне лишней. Я не хозяйка в этом доме, так зачем вживаться в роль?

— А ты ужасно хозяйственный, — отметила я и отставила чашку на подоконник.

— Да я вообще великолепный! — заявил этот наглый шкаф в джинсах, засовывая руки в карманы.

И оглядывая внушительную фигуру перед собой, я подумала, что гардероб тут уже есть, пусть временный и не мой, но очень большой — вон даже света в кухне меньше стало. Я сощурилась иронично:

— Да?

— Угу, на машинке вышивать умею. И местами даже добрый.

— Скажи цыганам, они тебе точно не поверят, — хмыкнула я, но глянув в темноту за окном, стала серьёзной, обхватила себя руками. — А на самом деле я так испугалась! Если бы ты не приехал… Как ты узнал, что они заявятся?

— Никак, — тоже перестал улыбаться он. — Просто счастливое стечение обстоятельств.

По моей спине прокатилась волна дрожи.

— А если они вернутся? Или их подельники? Что я буду делать, когда останусь одна?

Сергей подошёл ближе, заслоняя торсом весь вид из окна.

— Они не вернутся. Такие воришки трусливы и болтливы. Думаешь, я зря палил им вслед? Пусть думают, что тут живёт сумасшедший гангстер. После того, как ушибы и вывихи залечат.

— Я видела, — подняла глаза на него я, — ты их сильно поколошматил. И так быстро, ловко! Ты каратист?

— Владею тем-этим понемногу, — как-то мягко, проникая мне под кожу бархатной хрипотцой, ответил Терминатор с улыбающимися от похвалы глазами. — Больше ничего не бойся, все любители наживаться на чужих участках теперь этот съезд будут объезжать седьмой дорогой.

— А если другие? — я продолжала смотреть в его серые глаза, которые отвечали мне полным вниманием. Во мне всё замерло, потому что во взгляде этого мужчины угадывалась неясная, многослойная глубина, которая сейчас вдруг начала проступать, растворяя образ довольного собой уличного драчуна.

— И других тоже не бойся, — ответил Терминатор. — Это только на вид простой дом. На самом деле, крепость: усиленный фундамент, двери со спецзамками, бронированные окна…

— Бронированные?! — я вытаращилась, прощаясь с мыслью о лёгком «аварийном» выходе.

— По ГОСТу. Так что всё в порядке. Тем, кто попытается проникнуть, если такие будут, придётся очень удивиться. Но тебя никто не обидит здесь.

Я сглотнула:

— А если пожар…

Терминатор качнул головой и улыбнулся:

— Запрись в охранной зоне объекта, то есть в спальне. Там дополнительная защита и система вентиляции. Считай, что ты попала в самый безопасный бункер Ростова.

— Как всё продумано… — И тут в моей голове щёлкнула догадка: — Этот дом… и ты… это как-то связано с военными?

Терминатор на мгновение застыл и вдруг громко расхохотался, словно я сморозила жуткую глупость:

— Молодец, Женя! У тебя классное воображение! Мне б такое! В логике не откажешь, но…

И продолжая хохотать, он подтянул рукава тёмно-синего свитера до локтя и направился к чайнику. Я насупилась: вот ещё! Догнала его и остановила, тронув у локтя:

— Ты не ответил!

И тут же, почувствовав пальцами упругую, горячую кожу, мягкие волоски на ней, смутилась от этого внезапного прикосновения. Терминатор взглянул на мою руку, улыбаясь уже как-то совсем по-другому. Я убрала её и кашлянула.

— Извини, я как-то… Эта сцена боя, и цыгане, я просто…

Он молчал и смотрел на меня очень по-мужски. Нет, это не нужно! Я внутренне собралась и уверенно, совсем другим тоном повторила:

— Ты не ответил.

— Нет, — ответил он, одарив меня долгим взглядом, затем отвернулся и просто начал заливать воду в пустой чайник.

Я рассердилась.

— Кто ты? — спросила уже строго.

— Кто я? — Терминатор развернулся спиной к мойке, с прыткими чёртиками в серых радужках ответил как ни в чём не бывало: — Кто я? Это глубокий экзистенциальный вопрос, которым долбятся философы со времён Древней Греции, индийские йоги и тибетские монахи. И знаешь что? Никто не ответил ничего конкретного. Даже Далай-Лама!

— Меня не интересует Далай-Лама! — чуть не подскочила я от возмущения. — Меня интересуешь ты! Кто ты такой?! Я должна знать!

— О, я тебя интересую? — хитрюще осклабился он, обретая морду довольного кота.

Я растерялась, но тут же опомнилась.

— Это не… Нет! Не в том смысле!

— Уверена? — бархатно промурчал этот внезапно обаятельный шкаф и подмигнул, выбивая у меня последние остатки спокойствия из-под ног.

— Уверена-уверена-уверена! — выпалила я. — И не надо со мной играть!

— А кто играет? — невинно поразился он. — Я даже не начинал.

Вот же гад!

— Ты не бандит, — констатировала я.

— Да ладно! И с чего такие выводы?

— Твоя речь, вокабуляр, умения…

— А, по-твоему, не бывает бандитов образованных, с широким кругозором и мозгами? — Скрестил он руки на груди. — А как же доктор Мориарти, который пришлёпнул самого Шерлока Холмса?

— Ну, ты не математик, — пожала губы я.

— Чёрт! А я думал, прокачу под гения преступного мира! — хлопнул себя по бедру Терминатор.

— Неа, — ответила я и ткнула пальцем на кнопку чайника, который он забыл включить.

— Тогда пойдём, что ли, чаю попьём, как люди — за столом? — ответил он уже без ухмылочек.

— Ладно.

Мы подождали немного, ничего друг другу не говоря, а затем пошли. Но на второй ступеньке лестницы он притормозил и спросил:

— А ты ещё не все вкусняшки съела? А то, говорят, некоторые балерины страшно прожорливые!

Я только фыркнула и проскользнула у него под мышкой и вперёд. Тоже мне Терминатор! Клоун на самом деле!

Я легко спорхнула со ступеней и по коридору со своей кружкой в руке. Он протопал за мной громко, как неандерталец с ногой буйвола на плече. Я, конечно, не оборачивалась и не боялась его ни капли, но это было странное чувство, как будто за моей спиной следует большая, горячая мощь, как упругая, живая волна, как силовое поле, настроенное, чтобы защищать меня и ограждать. От опасности или от всего мира?

Я резко развернулась, он чуть не налетел на меня, охнув. Меня обдало его жаром, будто ветром из тепловентилятора.

— Ты чего, Жень? — спросил Терминатор.

— Сколько ещё дней? — вскинула на него глаза я.

Глава 13

Терминатор

Проститутки рулят. Полезная древнейшая профессия обеспечивала жаждущим удовлетворение второго самого важного после выживания инстинкта, а мне — алиби. Сколько бы я не отсутствовал, теперь я был понят и снят с подозрений. Естественно, никто не говорил мне об этом, но я знал. Если хотите, сработало шестое чувство.

Им заправляет не нос, не глаза, не задница, как у некоторых, а пятнышко кожи на загривке — там, где рождаются мурашки. Не зря же за это место прикусывают самки волчат, перекрывая доступ к бунту и свободе выбора. Зоологи об этом не пишут, это моя собственная теория. Но чёрта с два меня кто-то переубедит в обратном, потому что именно загривком я чувствую реальное положение вещей. К примеру, засаду. Или подвох.

Сейчас загривок сообщал приятным теплом: напряжение по моему поводу распустилось, растаяло и исчезло вместе с паром на стекле. Зубр собран и напряжён, но вовсе не из-за меня. Когда я заваривал себе чай на кухне, Чёрный вошёл, зыркнул с затаённой усмешкой.

— Ты чего? — спросил я.

Рыжий уродец проплыл мимо к холодильнику со своей львиной ленцой и бросил, словно не мне, а газетке на тумбочке:

— Классный тут автосервис походу.

— Неплохой.

— Я и смотрю: морда у тебя удовлетворённая. Сервисом.

— Крузер как новенький, видел? — продолжил я до конца притворяться пнём молодого дуба.

— Угу. Отполированный.

⁂

Я на самом деле был доволен, если опустить детали. Просто я выдохнул, убедившись, что Женя в моё отсутствие не пыталась отравиться газом, взорвать им же стену, разбить окно тупым предметом, к примеру, головой. Бог ты мой, она даже не плакала!

Я видел заложниц, которых мы освобождали в горячих точках, видел девчонок, напуганных войной или ожесточённых, разных женщин в разных ситуациях. И по моему опыту, после случившегося фееобразное существо с милым кукольным личиком могло выдать что угодно: депрессию, агрессию, панику, психоз… Но Женя будто проснулась на следующий день, переключила в голове тумблер и начала работать, как ни в чём не бывало. Так что шаблон сорвало у меня, а в душе шевельнулось уважение: вот это характер!

Впрочем, не надолго. Кто его знает, может, это кажущееся? Убегание? Спокойствие как дань придуманной подмене реальности? Или поведение на автомате как спасение от истерики. Возможно, стоит чуть пошатнуть найденный Женей баланс, и станет всё плохо?

В душе от этого коробило, та вообще стала какой-то излишне чувствительной. Чем же Евгения Берсенева меня так задела? Хотя что тут думать, я взял за неё ответственность и не мог допустить срыва. Как минимум потому, что здесь неоткуда было взяться поддержке друзей, маме с жилеткой и психологам со специализацией по ПТСР[11]. Здесь был только я. Набегами и без страховки, как акробат между небоскрёбами. Поэтому я не рассказал Жене ни о чём. Да и зачем? Разве в данных обстоятельствах правда может помочь? Нет. Значит, забыли.

Хотя, если уж быть честным, додумал я все эти обоснования гораздо позже, а не тогда, когда она смотрела на меня в упор живыми, влажными, как у лани, глазами. В тот момент я внезапно растерялся. Не смог.

⁂

Зубр команду на выезд не давал, поэтому я и контакту не сообщал ничего про Женю. Успеется.

Через сутки все в группе начали нудиться: бойцам не нравилось отсиживать задницу в дыре за городом и ждать. Ждать вообще никому не нравится, даже бабушкам в очереди на анализы. Они так бьются за своевременное попадание в заветный кабинет, словно на встречу с любимым вампиром, а не сдать кровь из пальца медсестре в колпаке. Дедков я ещё понимаю…

Перед дежурством у двери Кролика Роджера шеф меня предупредил:

— Поц пытается всех подкупить по очереди, — процедил сквозь зубы шеф. — Не слушай, золотые унитазы остались на брошенной Родине. У него нет ничего, кроме долгов.

— Наобещает с три короба, как народу, и кинет? — хмыкнул я.

— Угу. Истинный политик. И уже никому не нужен, даже русским.

— Разве? Почему так? — спросил я.

— Сам посмотри, — скрестил руки на груди Зубр. — Видел, наверное, что даже ту девчонку из балета ищут. А Кролика Роджера нет. Тишина.

— Да? — будто бы удивился я.

— Угу, я слежу за новостями. А ты нет?

— Зачем? — пожал плечами я. — Я вам доверяю. Я просто делаю мою работу.

— Правильно, — он хлопнул меня по плечу. — Так и надо.

— Шеф, а Кролика, может, всё-таки ищут? Но без шума? — спросил я по-простецки. — Мне в принципе всё равно, но скажите, долго нам ещё ждать коридора на границе?

— А ты торопишься?

— Да нет, шеф, — замялся я. — Просто в армии, когда шли с отрядом на задание, чётко знали время, пункт назначения и детали. По-другому непривычно.

— Привыкай, — сказал Зубр и добавил, вдруг раздобрев: — Скоро будешь дома.

И ушёл. А я остался один с пистолетом, чаем и мыслями.

Маленькая, красивая и упрямая, пропавшая балерина Евгения Берсенева не должна была никак повлиять на мою жизнь, однако влияла. Наверное, это идиотизм, когда почти незнакомая девушка, с которой у тебя ничего нет и не будет, занимает бóльшую часть твоих мыслей.

Итак, мы скоро отчаливаем. Что будет с ней? А возможен ли выход? Не считая тот, в котором предполагается прятаться до конца дней под чужим именем?

Увы, долго одному мне быть не пришлось. Заявился Эдик с разговорами о тачках и девочках. Но продолжая односложно отвечать на его болтовню, я думал. В голове застряла фраза Зубра «девчонку ищут, а Кролика — нет». Это было странно, действительно странно. Два плюс два отчего-то не складывалось, и стоило пораскинуть мозгами над этим уравнением. И о собственном деле тоже не следовало забывать. Вот только ближе пока Зубр к себе не подпускал. И телефон к его рук как приклеился, хотя, кажется, я уже заслужил толику его доверия — всем нужны исполнительные молодые пни.

⁂

Терминатор

Настоящее время

Загривок заломило внезапно, я сорвался после дежурства — «развеяться»! И это было очень вовремя!

Цыган попугал, Женю порадовал, сорвал с её губ улыбку, нежную, как цветок, и окунулся в волну её благодарности. От того, как она встретила меня, на душе стало хорошо и правильно. Словно приходишь с мороза в домашнее тепло. Но она всё испортила.

— Сколько ждать ещё? — спросила Женя, резко развернувшись и чуть ли не ткнув в меня кружкой с кипятком.

Чёрт!

— Пока подожди. — Я попытался её обойти.

— Но сколько, скажи! Меня же уволят из театра за прогулы! — вскинулась она.

— Не уволят, — ответил я и добавил: — Они уже в курсе, что ты пропала. Ищут.

Её глаза расширились:

— А ты откуда знаешь?

— Выяснил.

— Как?!

Вот же настырная!

— По своим каналам.

Женя помялась, снизив обороты.

— А твои те… ну с которыми… В общем, тот ужасный человек с фотографической памятью тоже знает, что меня ищут?

— Нет, — сразу соврал я и развернул её, мягко подтолкнув к комнате, почти приобнял, намеренно смутив.

Она выскользнула из моих рук, лёгкая, как тень, а я тяжело переступил с ноги на ногу и поплёлся следом. Испытывать неловкость от лжи — не моя стезя. Лгут все. У актёров, страховых агентов и писателей вообще работа такая. У меня тоже. Но я испытал неудобство, солгав Жене в глаза.

— А эти… твои… не будут меня искать? Или тебя здесь? — спросила Женя, устраиваясь в ярко освещённой спальне на краешке стула перед тумбочкой, ибо другого стола здесь не было.

— Нет. Я разрулил все вопросы, — уверенно ответил я и на этот раз не солгал.

Специально, чтобы и себя, и её увести от ненужной нам темы, я спросил:

— И как твои репетиции? Что ты вообще репетируешь? Или сегодня ты сачковала, решив съесть всё вкусное без меня?

— Вот ещё! — воскликнула Женя. — Я если честно, до сих пор не обедала. Эта роль просто для меня написана! Я точно её получу! Сколько можно быть Снежинкой?!

Я не смог сдержать улыбку:

— А ты Снежинка?

Она кашлянула.

— Да.

Я осмотрел её с ног до головы, распушившиеся на затылке волосы, белую, нежную кожу на висках, шею, почти прозрачные щёчки и отметил:

— Очень правильное название. В точку просто!

Женя пропустила моё замечание мимо ушей, махнула рукой:

— Да, Снежинка, пятая справа в кордебалете в балете Снегурочка. — И тут же загорелась, её глаза засияли концентрированной надеждой: — Но сейчас, понимаешь, в кои-то веки появилась возможность получить главную роль! Я уже задолбалась слышать от репетиторов в классе: молода ещё, цветочки-снежинки потанцуешь! А ведь век балерины не долог: десять-пятнадцать сезонов и всё! А в Ростове не такой уж большой театр, понимаешь? Помимо балета ставят на той же сцене оперу, оперетты, и полноценные спектакли у артистов балета не каждый день! Репертуар ограничен. У нас объявлен конкурс, наш главный, Дорохов, сказал, что будет смотреть на работу каждой из нас… — Женя перевела дух и продолжила, помогая себе руками, дорисовывая в воздухе слова. — Вот. И я решилась: пошла к главному и сказала, что я хочу эту роль! Он ничего не обещал, но я знаю, что смогу её станцевать, я же танцевала на выпускном в Академии одну из главных ролей! Только скажи, как, как Дорохов будет теперь смотреть на мои результаты?! Так всегда! У меня вечно то батман не с той ноги, то всё через одно место и в андедан…

— Во что? — удивился я.

— Ой, ну так. — Она снова махнула рукой и, встав, провернулась причудливо и вернулась в исходную позицию. — Это андедан.

— А-а, — оторопел я от такого художественно высокого изображения трёх слов, к которым посылают заборные летописцы.

Женя снова села:

— Не люблю стоять лишний раз, я и так целый день репетировала. Теперь ты понимаешь, почему мне важно знать? Я очень тебе благодарна за то, что ты сделал! Но я не могу выкинуть в мусорку этот месяц!

А я не мог оторвать от неё глаз — она искрилась красиво и ярко, как снежинка на солнце. Хрупкое существо с титановым стержнем внутри, с лазерным вектором и железным намерением, как котёнок с клубочком и желанием завоевать мир. И ведь могла бы…

— Значит, просто продолжай репетировать, — предложил я, вновь чувствуя неудобство, словно сел в дыру между двумя стульями. Перевёл взгляд на стены, дверь, лишь бы не смотреть в сияющие глаза. — Зато у тебя есть время и никто не отвлекает.

— Да, но зал слишком мал, — настаивала Женя. — Я себя не вижу нормально, не могу понять, как смотрятся со стороны мои потуги, не могу проанализировать. Нет ни хореографа, ни репетитора, ни съёмки! И даже поддержки делать не с кем!

— Это как в фигурном катании, что ли?

— Почти, — поджала губки Женя и вдруг на меня посмотрела иначе, оценивающе и по-деловому. — Послушай, а ты сильно устал? Надо как-то закончить первый акт. Может, ты сможешь немножко поймать меня и поддержать в партии Деда Мороза?

Я поперхнулся чаем.

Женя изящно всплеснула руками.

— Да это не очень сложно! Мне только позу немножко отрепетировать, чтобы не раскорячиваться… Ты чего смеёшься?

— От Терминатора до Деда Мороза, — отплёвываясь чаем, сказал я. — Не пойму: это карьерный рост или понижение?

— Слушай, — строго ответила эта Снежинка, подбоченившись. — Это не шуточки, это серьёзно! Солистке нужна поддержка.

И я кивнул, сознательно продолжая её обманывать и играть в предложенную обстоятельствами игру, закрывая глаза и запихивая подальше вглубь себя угрызения совести, проснувшейся ни к селу почти в тридцать лет.

Женя отставила кружку, встала и протянула мне руку:

— Тогда идём, попробуем. Это не страшно. И я совсем не тяжёлая, ну ты знаешь.

Её глаза горели, она продолжала светиться — вся, вплоть до кончиков тонких пальцев, протянутых ко мне. В моей груди что-то неопределимое отозвалось теплом и вместе с этим чертовски захотелось, чтобы у неё всё получилось, не сейчас, не в притворной игре, а в жизни. Хотя я даже не знаю, как она танцует. Может, ужасно? Не важно!

«Чёрт её дёрнул оказаться не в том месте, не в то время — стать свидетелем!» — разбередилась досада в сердце, как задетая ранка.

— Ну, Сергей, Серёжа, пожалуйста! Если бы Дед Мороз был не нужен, — продолжила Женя, — то я бы так и сказала, что не нужен, а так акт не закончен, дела нет.

И вдруг в моей голове сложилось: «Дела нет. Свидетель не нужен, если дела нет. Обана! Но чёрт, и как это сделать?!» Что-то в душе перещёлкнуло, и по загривку тоже разлилось приятное тепло и мурашки, словно знак.

— И как мы будем это делать? — спросил я, вставая.

— Да очень просто! — сказала Женя.

Хм, кабы оно было так просто! Ты не Дедом Морозом меня просишь стать, а Воландемортом[12]. Со всеми вытекающими…

Глава 14

Терминатор

Ей нужна была запись репетиций? Не вопрос. Я разобрался, как подключить камеры слежения, выходящие в аппаратную, пока моя балерина разминалась. Объяснил ей принцип работы, чувствуя себя слегка, как Бобик в гостях у Барбоса. Знали бы в центре, чем я тут занимаюсь, засмеяли бы. С другой стороны, какая им разница?! Стоит оборудование, прокисает, а человеку надо.

Тем временем маленький человек в обтягивающем трико и пуантах, разрозовевшийся и жутко серьёзный, заявился и поманил меня в тренажёрный зал. Мне было любопытно и немного смешно. Я усмехнулся и пошёл за ней, включив систему на рекординг.

— Вот смотри, — засуетилась вокруг меня Женя, потыкала в экран ноутбука, где резвились на сцене с декорациями её коллеги в белых пачках. Она промычала легонько мелодию за оркестром и обернулась ко мне. — Ситуасьон у нас простая: я прячусь среди снежинок, а ты, Дед Мороз, меня ищешь. Трубы на крещендо, ой, прости, нарастают… — Она говорила и попутно делала штрихи-движения, словно выстраивала план нападения на диспозицию врага на карте. — Затем вступают скрипки тихонечко, и в этот момент ты меня находишь.

— Ага попалась! Теперь в мешок и в пещеру? — рассмеялся я.

— Э-э, нет. Мы уже в пещере, точнее в его ледяном царстве, — строго хлопнула ресницами Женя.

Я осмотрел серые стены тренажёрки и хмыкнул:

— Мда, а королевство-то маловато!

— Это точно! Очень неудобный зал. Вон те тренажёры раздвинь, пожалуйста. Они ужасно мешаются, — тут же распорядилась деловито Снежинка.

Надо же, маленькая, а командует! — умилился я, но поднатужился и отволок к стенам, примыкающим к ванной, велотренажёр и беговую дорожку. Мне не жалко, пусть резвится.

Пока я напрягался, Женя ходила за мной балетным шагом и вещала:

— Я буду просить тебя отпустить меня к людям, а ты не захочешь отпускать…

— Это триллер на основе реальных событий? — с иронией сощурился я, приподнимая одной рукой штангу без блинов.

Женя забавно закусила губу, затем и палец, и только потом отвисла:

— Ой, и правда… Вот это аттитюд получается! Ведь точно же, и Дед Мороз говорил: «Не ходи туда, дочка, опасно!» Как ты!

— Внучка, — заметил её я, неизвестно зачем поправляя свою почти не существующую стрижку. Я решил, что даже не буду пытаться расшифровать её балетные термины, а то придётся переспрашивать через слово.

— Нет, под ёлкой внучка! — возразила Женя. — А в балете Снегурочка его дочь и Весны. Согласись, Папа Мороз звучит в некотором роде странно…

— Сутенёром попахивает, — ляпнул я и тут же прикусил язык, увидев, как залилась краской Женя. Вот уж тургеневская девушка! Я с грохотом уронил штангу в угол и отряхнул руки, поставив точку в её смущении. — И что там дальше?

Однако Женя смотрела теперь настороженно, словно вспомнила, что меня надо опасаться.

Ну да, ну да, конечно! Я ведь страшный Терминатор, и пистолет у меня есть, эх! Но она стала похожа на нахохленного воробья. Пришлось добавить:

— Извини, сравнение было не в тему.

Она кашлянула.

— Да…

Я подошёл к ноутбуку и заглянул в экран:

— А потом что происходит?

— Происходит? Да… в общем, Снегурочка хочет отправиться к людям, уговаривает отца… — всё ещё недоверчиво, будто подкрадываясь, заговорила Женя. — Тот её журит, а она делает вид, что послушалась. Вот как раз в этой картине и нужна твоя помощь! Поможешь?

— Я весь внимание, — выпрямился я и сложил руки на груди, боясь спугнуть эту недотрогу.

Женя выдохнула и вернулась прежняя, деловитая.

— В балете нет слов, мы всё показываем танцем, поэтому диалог тоже происходит в движении и в драматургии. Вот тут смотри: я тебя чуть обниму, потом покружусь рядом. Ты мне подашь сначала правую руку, потом левую. Потом приподнимешь на плечо и понесёшь. Вот, смотри! — Женя ткнула пальцем в экран на других исполнителей.

Я усмехнулся:

— Как старшеклассник первоклашку на последнем звонке.

— Ну да, — кивнула Женя. — Сделаешь четыре шага вон в ту сторону, к беговой дорожке. Потом снимешь меня за талию и поставишь на пол. Подождёшь, пока я сделаю все па, тебе не нужно такты отсчитывать. Я просто кивну тебе вот так, и тогда придержишь меня за талию, пока я буду делать прыжок вправо, потом влево. Потом снова посадишь на плечо и прямо со мной повернешься в одну сторону, в другую. Это не сложно. Через два такта вернёшь меня на пол и подашь руку. Обойдёшь меня кругом, придерживая, пока я буду стоять в аттитюде, а потом я тебя обхитрю и убегу.

— Вот ты какая! — игриво возмутился я. — Да ты само коварство!

— Это не я, это роль, — серьёзно заявила Женя. — Ну как, ты понял? Справишься?

— Не идиот, вроде, — хмыкнул я.

Ей было не до шуток, словно решался вопрос государственной важности. Мелкий узурпатор показал пальцем на дверной проём у противоположной стены.

— Отойди туда. Итак, я прячусь, а ты выходишь.

Я с трудом не прыснул, представляя, как всё это будет выглядеть со стороны. Все записи потом обязательно нужно будет уничтожить, а пока… Женя застыла, скорбно согнувшись над полом, почти как умирающий лебедь — единственный реальный балет, который я урывками видел по телевизору… Я глянул на неё и потёр руки: что ж, поиграем! Затем подбоченился, вспоминая былое. Представил, что у меня борода лопатой, тулуп и шапка с рукавицами, и выдал, как на детском утреннике под звуки оркестра:

— Охо-хо, и где же моя Снегурочка? Куда запропастилась?

Женька подскочила, как ужаленная, и вытаращила огромные глаза на меня.

— В балете не говорят! — прошипела она точь-в-точь, как гусь в деревне, совсем не лебедь. — Ты разве этого не понял?!

Оу, сколько темперамента! — подумал я, а вслух сдался:

— Хорошо, хорошо, я могила! — и жестом показал, что застегнул себе губы на змейку-молнию.

Она зыркнула, как директор школы, и снова согнулась. Меня так и подмывало процитировать сказку «Морозко»: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе…» Хотя ладно, ещё покусает. И я, топая, будто в валенках — хоть от этого не удержался, — пошёл «искать потеряшку».

А она громко дышала. Нашёл бы даже с закрытыми глазами! Под подкрадывающуюся музыку я приблизился и тронул её легонько за плечо. Женя встрепенулась, разогнулась, поднялась на носочки, какая-то вся совсем иная. Такая интересная!

Девушка вспыхнула тёмными глазами, словно обрадовалась, увидев меня. И… прильнула к моей груди, обвив руками мою шею. Так нежно и ласково, что я оторопел. Пригнулся, чтобы ей было удобно, чуть не коснувшись губами виска. Но она уже отстранилась. Запорхала на носочках передо мной под воздушную музыку себе под стать. И было в этом какое-то волшебство…

Я уставился на неё, обомлев, и забыл, что надо делать дальше.

— Руку! — рыкнуло прозрачное создание.

Я опомнился и протянул ладонь. Она оперлась о неё весьма цепко и, встав на палец одной ноги, подняла вторую очень высоко. Я оглянулся, а Женя уже промелькнула за моей спиной. Как муха бесшумно.

— Другую! — раздался рык слева.

Я замешкался, обернулся. Снежинка стояла, уткнув руки в боки и поджав губы.

— Это никуда не годится! Ты же сказал, что запомнил! Или всё ушло в твоё «Охо-хо»? Это же элементарно: одну руку, другую, потом на плечо. Всё в такт, даже думать не надо!

Вот наглая! — тренькнуло у меня в голове.

— Так, давай-ка сбавь обороты. Я тебе не мальчик из твоего театра! — строго ответил я.

Женя моргнула пару раз и опомнилась, изобразила улыбку.

— Да, извини, ты же в первый раз. Прости-прости, я очень нетерпеливая. Давай ещё попробуем?

— Ну давай, — буркнул я басом. — Только без этого вот. Заводи свою шарманку с самого начала.

С ангельским видом эта тиранша муравьиных размеров попросила елейно:

— Серёжа, ты, пожалуйста, снова отойди к той стене, хорошо?

Ага, уже Серёжа… Ну-ну!

— Хорошо, — всё ещё недовольно проворчал я, чтобы не расслаблялась.

А то ишь, раскомандовалась!

⁂

Во второй раз сбился не я, а она. Оказалась слишком далеко за спиной, когда я подал руку.

— Ещё раз! — сказала Женя.

Я кивнул. И понеслось. В третий раз лажанули оба — при прикосновении ладонь к ладони голова моя сразу отключалась. В четвёртый… Впрочем, я держался, хоть и не железный. Но разве можно чувствовать себя деревом, когда обольстительная, пахнущая чем-то пряно-японским, красивая юная женщина в четвёртый раз кидается тебе на шею, касается пальцами загривка, улыбается, заглядывая в глаза?

Женя снова мгновенно отстранилась, будто дразнясь. Я всё-таки не перепутал руки, но когда подхватил её за осиную талию, обтянутую тонкой тканью и посадил к себе на плечо, почувствовал её горячие бёдра, ножки и запах, снова забыл, что мы делаем и зачем. В её касании, тепле тела и хрупкости было что-то одуряющее, словно я подросток и никогда раньше не видел женщин.

И аромат её кожи… — стопроцентное попадание. Сердце заухало за рёбрами, мысли пропали, музыка играла, заливаясь скрипками. Женины руки взлетели в воздух, она поёрзала на моём плече, провела как бы невзначай ножкой по моей голой руке. И у меня в голове перемкнуло. Я в волнении аккуратно опустил эту крошечную, невероятно женственную куколку. Развернул к себе, ощущая ладонями талию. Шепнул горячечно:

— Женя…

Её ресницы взметнулись вверх, глаза вспыхнули, чувственные губы чуть приоткрылись. Я склонился и притянул её к себе. И тут же протрезвел от удара и вскрика:

— С ума сошёл?!

Глава 15

Женя

Я ошпарила ладонь о его щёку и отдёрнула, испугавшись. Взгляд Сергея налился сумерками, опасными, мрачными, как дно оврага в тумане Сонной лощины. Моё дыхание замерло в центре груди с воспоминанием о том, что я полностью в его власти. Похищенная, спрятанная, как трофей в подвале и в обруче его рук — практически пленница. Моё тело сковало льдом, лишь ладонь продолжала гореть. Как и щека Терминатора.

Что теперь сделает он?!

Сергей опустил руки и отстранился.

— Финита ля комедия, — хрипло констатировал он, похожий на грозовую тучу, закрывшую собой свет. И намеренно грубо, по-жигански добавил: — Кина не будет.

И это испугало меня ещё сильнее.

Но, взглянув в сторону выхода, Сергей направился туда. Я сглотнула, не решаясь пошевелиться. Уткнулась взглядом в удаляющиеся прочь широкие плечи, прямую спину, упрямый ёжик тёмно-русых волос на затылке. Ожившие тени одним мазком рванули по полу и исчезли за стеной. Я осталась одна. Сердце ухало в груди, гнев даже не тлел, страхом его залило так, что лишь пепел взметнулся и осел, пачкая всё собой. Я поняла, что по-прежнему стою на носках больших пальцев во внезапно неудобных пуантах, как положено образу Снегурочки, и опустилась на всю стопу.

Без облегчения. Наоборот, напряжённая, заледеневшая от предчувствий, я слушала под любовно-кружевные переливы Чайковского, как отдаляются по коридору шаги Терминатора. Чёткие, гулкие, почти солдатские, они заглушили аплодисменты из зала на записи. Краем взгляда я скользнула на экран и увидела, как там выходят на сцену влюблённые Купава с Мизгирём. Под ручку. Ирония!

Шаги затихли. Хлопнула дверь. Всё, я снова заперта!

А из динамиков ноутбука флейты густо размазывали по стенам народную мелодию, словно мёд на ржаной ломоть с маслом, и звучали неправильно, тоскливо. Отчего-то в голову пришёл дурацкий этнический инструмент «жалейка» тоже с отвратительным звуком. Ненавижу само название! Ненавижу, когда возникает неловкость, когда грубо и неуклюже портят то, что тебе важно! Просто так!

Захотелось одновременно топнуть ногой и заплакать. Но я не стала: жалость унизительна, даже если это жалость к себе. Я приложила горящую ладонь к холодной щеке. И в наступившей паузе мыслей и тактов вдруг ощутила свои губы, какие-то бесстыдно жаркие и чужие, несмотря на то, что Сергей едва успел коснуться их своими. Слишком быстро во мне вспыхнула гневом мысль: «Как он посмел?!» Слишком быстро я дала ему отпор… и хлёсткую пощёчину. Слишком неожиданной была его вольность! Я не думала, что он позволит себе такое. Что теперь?..

Чайковский стал невыносим. Я подбежала и выключила видео. Издевательское воркование влюбленных в заснеженном лесу длилось лишнюю секунду по инерции, а потом воцарилась тишина. Как в склепе.

«Он убьёт меня теперь?» — мелькнула страшная мысль.

Бунтуя против собственного страха и положения пленницы, я рванула через ванную в спальню, по коридору, вверх по лестнице, по следам его шагов. На кухню. К выходу! Дёрнула ручку на себя, толкнула изо всех сил. И в голос застонала от отчаяния. Дверь была заперта. А чего я ждала?!

Идиотка…

Два окна отливали ночной синевой, не оставляя мне шанса вдохнуть свежего воздуха даже на пятачке пустого двора или илистую, камышовую сырость Дона за ним. Ветер завыл снаружи, размахивая голыми ветками деревьев и царапая забор, будто руками мертвецов. Скрежет. Шорохи, шорохи, шорохи в камышах… И тут же память подбросила другие камыши, берег пруда и людей с бритвенными взглядами. Фразу Сергея: «Это же ребёнок…» и его руки на моей шее. Ему так просто убить меня…

Но сквозь горькое чувство, что разливалось по рту, вспомнилось и другое: «Ты простудишься. Горло полоскай три раза в день, лучше пять, мне сказали, это хорошее средство. Чтобы завтра была здорова! Маленьким вкусняшки, лопай и не скучай. Вот, посмотри — целый мешок. Ты какие конфеты любишь? Давай скажи, что я угадал! А вот эту я у тебя свистну…»

И бархатный, щекочущий тембр. Почти добрый.

«Нет, он меня не убьёт», — выдохнула я.

Но и репетиций не будет. Что же, буду сама там, где получится…

В последний раз нервно передёрнув плечами, я развернулась, чтобы идти переодеваться. В бронированном окне отразилась бледная девица — я. Угу, в полночь, в пуантах, в поту и без обеда. Зачем мне маньяк-тюремщик, если я сама доведу себя до ручки? Отлично справлюсь.

Ветер продолжал буянить во дворе, шатал металлические ворота, разметал к чертям тучи. На мгновение кухню осветила выбившаяся на небе луна. Что-то блеснуло на подоконнике — там, где лежала раньше куртка Сергея. Я подошла поближе и наклонилась.

О, неужели?

Это был ключ от машины. Я недоуменно осмотрела пустынный двор, автомобиля не было. И за воротами темнота. Если он уехал, откуда же ключ? — удивилась я.

Покрутив его в пальцах, сжала в кулаке и решила присвоить. Попробовала вставить в дверь, тщетно.

Озадаченная и расстроенная, я пошла освобождать ноги из атласного плена пуант. На всякий случай заперла изнутри дверь в спальню, заметила большую кружку Сергея с недопитым чаем. И мою рядом. Надо же, и часа не прошло, когда он был так мил и забавен…

Зачем нужно было привлекать его к репетициям? Теперь всё испорчено. А что если день-два в укрытии растянутся на неделю? Или дольше?

Нет! — встряхнула я упрямо головой и стянула резинку с волос. — Никак не возможно! Я хочу танцевать! И буду танцевать! Точка! — заявила я себе, переступая через край ванны. Включила душ, подставилась под упругие тёплые струи, провела руками по лицу, по волосам и закрыла глаза. Опять представились смеющиеся серые радужки и голос, проникающий раскатистым вибрато сразу под кожу и до мурашек: «Снежинка? Очень правильное имя, тебе подходит!» И горячие руки, сильное плечо, на котором я почувствовала себя, как на скале — хорошо и надёжно. Это было то самое доверие, которое разрушилось через секунду. Зачем он это сделал? Ну, зачем?!

А я?

Отчаянно захотелось прокрутить время назад и просто выпить с ним чаю. Почему я не смогла так? Папа всегда говорит, что я ставлю балет выше людей и настоящей жизни. Но ведь балет и есть жизнь! А значит, репетиции, партии, роли! Для меня это жизнь, но…

Может, я тоже что-то сделала не так?

⁂

Терминатор

Огни пролетали мимо, ветер гнул деревья. Я жал на газ. Не ехал, а летел, как транспортник Ил-76 над взлётной полосой. Внутри всё ревело так же, словно двигатели на перегрузке. Да, меня не шуточно давануло эмоциями, а система пожаротушения отказала. Я стиснул зубы и ударил обеими руками по рулю. Даже слов, блин, не было!

Злился я на неё? Нет. Да. Чёрт, я не знаю!! Может, на себя. Да нет, на всё это! Глупее ситуации не придумать! Врезала мне. Да лучше бы с такой реакцией восходящая звезда балета, мисс Берсенева с места преступления рванула, когда надо было! Избавила бы меня от головной боли и всей этой хрени!

Я вспомнил возмущение в её глазах. И ужас. Я вызывал у неё ужас. Как вам такое?!

Внутри снова крутануло. А ведь мне показалось, что не только я к ней почувствовал это тепло… Что у неё ко мне тоже… Надо же было так лохануться!

Снова прорвало эмоциями, словно плотину. Голову унесло водоворотом, думать стало нечем.

В этот момент мажористый кретин на серебристом Ровере подрезал меня, и я чуть не въехал в фуру — сманеврировал на удачу. Пронесло!

Я вырулил обратно на крайнюю левую полосу, отжал газ на полную и догнал придурка. Захотелось протаранить так, чтобы тот вылетел к чертям с обочины. Навсегда научится вежливо ездить! И я начал давить беспощадно на скорости. Пацан за рулём вытаращился и начал делать глупости. За малым не вылетел и не перевернулся. И вдруг я опомнился: чего это я? Совсем сбрендил? Гарцую, будто пьяный.

На загривке волосы встали дыбом, эмоции слегка осели от удивления самим собой. Я прикрутил их, наплевав на мажора на внедорожнике. Затем и скорость тоже постепенно снизил. Оказалось как раз вовремя — перед постом у въезда в город.

⁂

Проезжая по ночным улицам Ростова, я продолжал офигевать. Всё это было для меня не типично: я же не Эдик, чтобы от нескольких прикосновений заводиться! Как так можно?

В памяти вдруг всплыл Владик Самсонов, с которым мы вместе служили: отличный боец и парень что надо, пока не выпьет спиртного. Три капли водки и, пожалуйста: Халк в действии, морда зелёная, бицепсы взбухают — не удержать. Мы кидались на него по двое на каждую руку, чтобы не разгромил казарму в щепки, вспоминая некую Лялечку, которая на шестой месяц службы отключила телефон, выкинула симку и его из жизни. По трезвой Самсон потом краснел от стыда и чистил на гауптвахте картошку вёдрами. Я его понимал, как и остальные пацаны, — каждого второго в роте не дождалась девушка. Меня тоже. Но я даже в восемнадцать так не реагировал на отказ. Пережил молча. Да и какие могут быть разговоры? Да? Да. Нет? Нет.

И тут тоже переживу.

С такими рассуждениями уже совершенно остывший я подъехал на улицу Красных Зорь, на задворки ростовского «шанхая». Вернулся к Крузеру, как обычно, проторенной дорожкой через дом-лабиринт. Обогнул ссорящуюся подхипованную парочку, от которой за полтора метра разило спиртом. Сунул руку в карман и оторопел: ключа зажигания от Лэнд Крузера не было на месте. Проверил все карманы по очереди. Ничего, даже в джинсах.

Как это возможно?! Я же никогда ничего не теряю! Где я мог его выронить?

Я запустил руку в ежик, ощутил под ладонью жёсткие, как щётка, волосы. Вот он — результат потери самоконтроля.

Парочка у входа в подъезд начала скандалить ещё громче. Девчонка взвизгнула. Я обернулся. Тощий, жилистый упырок в кожаной куртке резко схватил её за локоть и за волосы.

— А расплачиваться кто будет? — долетел до меня мерзкий, щербатый голос. — Пошли. Хватит выпендриваться!

— С ума сошёл?! Я не хочу!!! Опусти, козёл! Отпусти меня! — визжала девчонка.

Нескладная вся, неблагополучная, с вызывающей раскраской на лице, жалкая. Упырок отматерил её, не скупясь. Ненавижу таких! Я шагнул к ним, скривившись от омерзения, и гаркнул:

— Эй! Отпусти девушку!

Матом и меня обложило. Не долго думая, я макнул «героя» в асфальт, от души выплеснув остаточную злость. Девчонка бросилась прочь, едва жилистый выпустил её. Я отряхнул руки и слегка пнул упырка:

— Ещё раз увижу такое, асфальт грызть будешь, как перфоратор. От сих до сих.

Упырок что-то пробулькал мордой в луже. Я не прислушивался. Пошёл обратно тем же путём, каким и пришёл, к оставленной в закутке нищего подворья Ниве Шевроле. Может, там выпал ключ?

Досада, раздражение, недоумение плескались во мне. Дурные ассоциации витали где-то вокруг да около. На последней ступени деревянной лестницы меня обдало осознанием, будто холодным душем: да ведь в глазах Снежинки я такое же быдло, как и этот заспиртованный упырок! Криминал, который берёт силой и считает, что ему всё дозволено.

Сердце сжалось и бухнуло с размаха по рёбрам. Я даже остановился. В теле ощутилась нетипичная, почти предгриппозная крепатура. В душе тоже.

Погодите, выходит… — меня оглоушило стыдом, — Женя подумала, что я вот таким образом с неё плату решил взять за спасение? Как этот?!

Как же так? Я ведь хотел как лучше. И рискую ради неё, продолжаю рисковать. И думать о сексе.

Угу, да я молодец! Просто пять баллов! И что делать будем?

Я встряхнул головой и зашагал дальше, ошарашенный неприятной догадкой. Холодная волна в шее от загривка в подтверждение. Мозг заработал, перестав шуровать на холостую.

С той самой минуты, когда я приглушил Снежинку и уложил в багажник, мы связаны с ней крепче, чем в десантуре. Только в штурмовой роте мы учились друг другу доверять, потому что знали: жизнь будет зависеть не только от тебя, но и от того, чьё плечо рядом. А она не верит. Справедливо не верит. Ведь я же не говорю ей правду. И не скажу, потому что такая правда не спасёт и не поможет. А то, что я придумал, я ещё даже не начал делать…

⁂

Ветер рванул полы распахнутой куртки и смазал холодом по лицу. Делать было нечего. Не говорить же Зубру: прости, шеф, я пешком пришёл, ключ потерял от машины. И поплакать на плече, а потом получить пулю в лоб за профнепригодность.

Я сел в Ниву Шевроле и поехал обратно — в дом на пустыре на берегу Дона. Косяки нужно исправлять. Как минимум, я задолжал извинения одной крошечной балерине и просто человеку.

Сердце снова сжалось при мысли о ней и о том, что я ей противен. Но я сказал себе жёстко:

Стоп! Больше я вольностей себе не позволю. И эмоций. Никаких. Достаточно!

С этой девочкой я заигрался. Забыл, что парашют не раскрывается из-за сущей мелочи.

Глава 16

Женя

Я лежала с открытыми глазами и не могла заснуть. В голове спорили друг с другом мысли и играл Чайковский. С последним как раз ничего необычного — он там давно прописался: я встаю под первые такты балета и засыпаю под «Времена года», но мысли! Неудобные противоречивые, обвинительные и защищающиеся! О, как они замучили меня! Хотелось, чтобы наступила тишина. Я категорически не хочу больше думать! Отчего в голове нет такой кнопки, чтобы просто всё выключить и проснуться только утром?

А ещё хочется кофе из кофейни напротив театра в уютнейшем местечке, где пахнет ванилью и корицей, а на пенке латте, сваренном на кокосовом молоке, симпатичный барриста мне обязательно рисует забавные рожицы и маленькое сердечко. Иногда мне кажется, что я ему нравлюсь. Но латте нет, и поговорить не с кем.

Я хочу услышать чужой голос и свой в ответ. Я не против даже Риммы Евгеньевны, которая вечно сравнивает нас с лошадьми и вообще пахнет дурным характером и французскими духами. Как хорошо было поворчать на неё после с девчонками, с той же Элкой. Но нет, я тут одна. В бункере. Неизвестно на сколько.

И не напишешь в Инстаграм что-то глубокомысленное с тэгом #балет, не выпьешь чаю с говорливой и слегка назойливой квартирной хозяйкой, Валентиной Павловной, не позвонишь маме, не спросишь у папы, сколько партий он проиграл в своих онлайн-шахматах, и не пообщаешься в ВотсАпе с девчонками!

Боже мой, пару дней прошло, а я уже чувствую себя, как сосланный за провинности полярник. Ну, у того хоть медведи! А у меня даже интернета нет! И со всеми этими поцелуями и пощечинами вряд ли будет, — насупилась я, перевернулась с боку на бок. Сна ни в одном глазу.

Устала! Не хочу быть одна!

И вдруг я услышала шум снаружи. Сердце подскочило, и я тоже. Вернулся?

Я быстро натянула на голое тело штаны, свитер, сунула ступни в теплые унтики, в которых обычно начинаю разминку. Метнулась в ванную, пригладила волосы. Потом рассердилась на себя и снова взлохматила. Опять пригладила. Да что толку?!

В тишине, разбавленной только моим дыханием, раздался стук. Я подбежала к двери, забаррикадированной стулом под ручку, и замерла. Стук повторился, я закусила губу. Чёрт, я так и не решила, кто из нас больше виноват. Тем более не понятно, что говорить.

— Женя, — послышался голос Терминатора за дверью. — Ты спишь?

Могу ли я испортить всё ещё больше? — подумала я. — Могу.

И, убрав стул, отперла дверь.

Сергей стоял, как скала, проглотившая гриф от штанги. Угрюмо глянул на моё лицо, затем куда-то поверх макушки. Неловкость повисла между нами, как дымовая завеса. Надо что-то сказать, но слова не подбирались. Я посмотрела на носки его ботинок. Судя по ним, где он только не ходил…

— Женя, — глухо произнёс Терминатор. — То что случилось больше не повторится. Даю слово. Извини.

Неожиданно. Сглотнув, я осторожно подняла на него глаза. Сергей по-прежнему смотрел поверх моей макушки, что при нашей разнице в росте было не сложно. Я глянула на его скулу — нет, красного следа от моих пальцев не было. Неловкости стало больше — целый вагон, ох. Чтобы освободиться от неё, я набрала в грудь воздуха и с выдохом выпалила:

— И ты меня извини. Ты меня спас, я тебе жизнью должна, а я… Так что, пожалуйста…

И вдруг взгляд Терминатора сверкнул, кулаки сжались. Ой.

— Ты ничего мне не должна! Запомни, Женя! — рыкнул Терминатор и, тронув за предплечья, тут же убрал руки, будто обжёгся. — Извини.

— Ладно, — опешила я, и наши зрачки встретились, зацепившись один за другой.

И я снова провалилась в пространство за его радужками, словно касание зрачков — это секретный код, открывающий портал в глубину, которую так просто и не заметишь. Как на батискафе вглубь шторма. Но я смутилась и вынырнула. Его лицо пылало румянцем, молодым, красивым, здоровым, словно своим извинением я сильнее обидела его, чем пощёчиной. Странный!

— Хорошо, — он кивнул. — Я пойду. Спокойной ночи.

И пошёл к лестнице наверх. Очень странный. Я ничего не поняла. Только что-то тяжёлое внутри распустилось, и стало легко. Я подхватила с тумбочки ключ, который нашла раньше и окликнула его:

— Серёжа!

Он обернулся, удивлённый. Я протянула находку на ладони:

— Это не ты потерял?

⁂

Терминатор

Я смотрел на её ладошку с ключом, в ясные большие глаза, и не знал, за что больше был благодарен: за находку или за то, что в её взгляде не было больше ни отвращения, ни ужаса. Две глыбы разом упали с плеч. Я медленно подошёл к ней, сдерживаясь, чтобы не подхватить на руки и не закружить. Взял аккуратно ключ от Крузера и заметил, стараясь быть скупым на эмоции:

— Ну вот, ты тоже меня спасла.

А она вдруг просияла, как не должна была, нежной, чистой улыбкой.

— И ты мне тоже ничего не должен! — и засмеялась.

Внутри так хорошо стало от её переливчатого смеха, что я тоже хмыкнул. Но рвущийся ответно смех всё же успел поймать и не выпустить.

— Спасибо, — сказал я, кашлянув.

— И тебе, — ответила она.

Я знал, что мне надо идти, и так уже задержался. Только она была настолько светлой и не такой, как всё, что окружало меня в последние годы, что ноги просто не шли никуда. И вспомнилась родительская квартира в Питере, в старом доме с пятиметровыми потолками, бабушкины кружева, шкатулки и украшения, которые я пытался превратить в сокровища и зарыть с пацанами под дубом в тайнике. Конфеты в буфете, белые ночи, музыка на виниловых пластинках, радио-постановки, библиотека деда, Эрмитаж и давно потерянное ощущение дома. Но я должен был уйти. Сделал шаг, а Снежинка вдруг спросила:

— На улице холодно?

— Да. Ветер.

— А можно с тобой выйти? Хоть минут на пять? Так хочется воздуха!

— Можно, только оденься теплее.

— Я мигом!

Она загорелась и бросилась натягивать на себя носки.

«Пять минут. Десять от силы», — сказал себе я.

Женя, как метеор, выскочила одетая и побежала вперед меня.

— Эй, ты куда? — усмехнулся я.

— Дышать! — радостно воскликнула она.

«Пятнадцать», — подумал я, отпирая входную дверь.

Ветер тут же отходил меня холодом по лицу, я поёжился. Женя вприпрыжку сбежала со ступенек, подпрыгнула на пятачке перед автомобилем, крутанулась на ножке и с восторгом задрала руки к ночному небу, на которое ветер уже успел нагнать тучи.

— Ура! Воздух! Свежий! — шёпотом прокричала она.

Тоже мне, конспираторша!

— Не кричи, у тебя горло болит, — пробурчал я.

— Уже нет!

Повернулась, увидела мостки к реке в гуще камышей. Бросилась туда, как весёлая болонка. Я за ней, надеясь что эта шапка с белым помпоном не загудит в чёрную воду.

— Эй, подожди, там может быть не надёжно! — я подбежал к ней по скрипучему деревянному настилу, убеждаясь на ходу, что не рухнем.

Женя стояла, держась за хлипкий поручень и разглядывая темень реки, будто там было что-то ценное. Ветер трепал её пряди, торчащие из-под шапки. Но Снежинка часто моргала от упрямых воздушных потоков и улыбалась.

— Красиво, да? — спросила она.

— Что именно? — Я жался над ней от пронизывающего холода, тщетно стараясь не заглядываться на её лицо. Тени, свет, мягкие, будто у резиновой куколки черты, притягивали к себе. Я отводил глаза на камыши, на мрак другого берега, тёмную полосу вод, в которых лишь угадывалось движение, и снова скашивал глаза на неё.

— Свобода красивая, — произнесла Женя. — Она тут во всём: в ветре, в реке. Ты чувствуешь? Впрочем, это только с моей колокольни, я засиделась…

— Нет, я тоже чувствую, — сказал я, внутренне сопротивляясь тому, чтобы выглядеть быдлом в её глазах. Хотя она и не смотрела на меня, но даже если думала… — Знаешь, ветер тоже бывает красивый. Такой, что ахнешь. Тут на земле это не так, а когда прыгаешь с парашютом, сначала страшно, всем страшно, даже бывалым, вдруг что-то пойдёт не так и парашют не раскроется. Несколько секунд ты просто падаешь, между тобой и землёй ничего нет. Самолёт уходит вверх, а тебя закручивает, как камень, тянет вниз со страшной скоростью, и ты считаешь: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», и дёргаешь за кольцо. Внутри всё сжимается: да или нет, и тут ты слышишь заветный хлопок. Пшик, и тебя поднимает вверх, над тобой раскрывшийся парашют и начинается парение. И ты просто смеёшься, весь в мурашках, орёшь от радости, потому что сдержаться невозможно — так это красиво!

— Ого! Ты прыгал с парашютом! У меня тоже мурашки, — тихо проговорила Женя, глядя на меня во все глаза.

Я не сказал ничего, но от её взгляда, несмотря на холод, сам почувствовал тёплую щекотную волну от загривка по спине. Волшебство. Даже ветер вокруг неё не буянит, обнимает нежное лицо и плечи мягко, по-кошачьи…

«Стоп!»

Я опомнился. Перевёл глаза на машину.

— Пора. Меня хватятся.

— Как жаль! — воскликнула Женя, но послушно пошла в дом.

Я проводил её внутрь, а сам не пошёл.

— Тебе привезти что-нибудь завтра? Или когда вырвусь? — сдержанно спросил я.

Женя развернулась у самой двери, разрумянившаяся.

— Кофе в стаканчике. Латте, — улыбнулась она. — Ужасно хочется! И книжку какую-нибудь…

— Договорились, — кивнул я. — Спокойной ночи!

И начал закрывать дверь, но Снежинка вдруг склонилась и глянула в щёлку двери.

— Серёжа…

Я раскрыл дверь снова, встретился глазами с ней. Надо уходить!

— Да?

— Мы не должны ничего друг другу, — проговорила тихо Женя. — И я ничего, кроме балета, не знаю и не умею. Даже готовить… Но когда всё закончится, и больше не нужно будет прятаться, я приглашу тебя в наш театр! Обязательно приглашу! И тогда Снегурочка или Снежинка, уж как получится, станцует свою партию для тебя!

У меня сердце замерло от её слов, а Женя добавила:

— Спасибо, Серёжа! — и сама закрыла дверь.

Я провернул ключом, проверил замок, сел в машину, выехал за ворота. И несмотря на все обещания, почувствовал, как в груди расплывается тепло и ощущение, словно парашют над головой только что раскрылся.

Я нажал на газ и сказал себе:

— Хватит раздумывать. Пора действовать!

Глава 17

Терминатор

Я припарковался у обочины и задумался. Из головы не выходил вечерний звонок Зорину — моему контакту по защищённой связи.

— Егор Максимыч, — сказал я в ответ на твёрдое «алло», — группа собирается отбывать. Видимо, коридор организован. Мои действия?

— Собираться — не значит отбыть. Что по Зубру? — проворчал полковник Зорин.

— Пока ничего. По-прежнему держит дистанцию. Информацию по проекту выдает дозировано. На связь при нас не выходит. Вы пробили тот номер, что я вам дал?

— Зарегистрирован на алкаша в Люберцах. Телефон потерял, паспорт украли. Продолжаем работать. А ты дальше втирайся в доверие. Вынудим Зубра совершить ошибку.

— На границе? — спросил я, волнуясь и думая о Снежинке.

— До границы вы не доедете.

— Объявлен план-перехват?

— Контртеррористическая операция. Все машины, особенно с гуманитаркой будут обыскиваться. На подъездах к границе расставлены усиленные посты, мышь не проскочит. Вы с грузом тем более.

Я подумал о «Кролике Роджере» и всё-таки спросил:

— Почему объект не ищут, Егор Максимович?

— Сор из избы не нужен.

— То есть всё же сливаем его?

— И этого не будет.

Сказанное мне не понравилось. В горле у меня пересохло, я был не готов к кардинальным мерам. Как и к Снежинке, впрочем. Одно дело — воевать с врагами, зачищать боевиков на поле боя, во время спецоперации. Другое — вот так…

— Предполагается, что я должен его убрать? — спросил я.

— Пока нет.

— Выкрасть?

— Нет.

Я догадался:

— Значит, вы говорите, что мы не выедем?

— Зубр должен начать нервничать и совершить ошибку с объектом на руках. Он не мобилен и в данной ситуации зависим. Нетерпение — худший враг человека. И профессионалов в том числе. Будь наготове.

— А если подтолкнуть Зубра?

— Действуй по обстоятельствам.

Зорин отключился.

Этот разговор подтвердил мои предположения, что Кролик Роджер для тех, кто сверху на нашей стороне, больше не имеет ценности. Он может быть ценен только в одном случае: если речь будет идти о престиже государства, взявшего его под охрану. Но Зорин почему-то тщательно пропускал этот вопрос мимо ушей. Отчасти понятно: если пропавшего Кролика Роджера не ищут, и в средствах массовой информации, в том числе зарубежных, о нём забыли, то и с престижем ничего не случится. Кто о нём вспоминает? Да никто.

Зубр это тоже верно подметил, потому и спокоен.

До тех пор, пока Кролик Роджер не вернётся туда, откуда сбежал, он ноль. Там он для чего-то нужен. Предполагаю, для международного скандала. Это раз.

Два: я должен действовать по обстоятельствам. Мои обстоятельства теперь включали Женю и её мечту, которая невозможна, если всё останется так, как есть. Логика проста: свидетель преступления никому не мешает, если нет дела или нет обвиняемых. То есть Женя станцует свою Снегурочку только в двух случаях: или Зубр будет мёртв, или за решёткой надолго. Остальные из группы её даже не рассматривали, и она их не видела. Для них она опасности не представляет.

Однако мёртвый Зубр не выведет нас на того, кто сливает данные по спецоперациям. Значит, остаётся другой вариант: вынудить его совершить ошибку, вывести на источник сливов, а затем обеспечить арест, чтобы его отправили далеко и надолго.

Три: Зубру надо организовать прессинг. Если Зорин уверен, что наша группа не выедет, значит, есть ряд лиц, которые могут слить информацию об особом положении на границе и подъездах к ней. Этим пусть ребята Зорина и занимаются в Москве.

Со своей стороны могу добавить. Пошуршу немного «сором из избы» — делу не помешает. Зубр пока слишком спокоен, считает, что всё идёт, как по нотам. И он знает, что Кролика Роджера не ищут с собаками. Однако если с коридором не сложится, и если пересидеть тихо не получится, он точно начнёт нервничать и дёргаться.

Как это организовать? Легко! Не наши, так другие ведомства начнут искать Кролика Роджера, если все громко узнают о том, что он пропал. СМИ и соцсети требуется разогреть этой новостью так, чтобы «замалчивать» больше не получалось.

Женю уже ищут, а что если им немного помочь? В целом, план у меня созрел.

⁂

Для любого агента в условиях современных реалий соцсети — полезный инструмент. И не только для того, чтобы изображать, как мне блондинка в соболях морду на светофоре царапает. На самом деле, социальные сети — это кладезь информации и поле для деятельности. Это раньше нужно было самому копать и выискивать, опрашивать народ и искать очевидцев, сейчас инстаграм, ютуб, ВК в помощь, достаточно иметь качественное приложение и время. К примеру, как у меня вчера и позавчера во время дежурства у дверей Кролика Роджера.

Этот тип сам по себе был мне неприятен: наворовал что мог и сбежал, обеспечив себя охраной до конца жизни и пользуясь старыми связями. Ему за пятьдесят, вроде физически подтянут, но лицо явно когда-то привлекательное, теперь было рыхлым, как у плаксивой бабы. Асимметричные губы уголками вниз, щёки свисают брылями, глазки бегают. Ощущение, что тобой манипулируют, появляется ещё до того, как объект к тебе обратится. И голос натянутый, нервный, с намёком на драму. Может, взывать к справедливости народные массы с экрана телевизора таким и хорошо, но меня подташнивает. Мне не было его ни капли не жаль.

Другое дело — Женя. При мысли о ней даже в голове светлело.

Безусловно, мне пришлось прошерстить весь шлак в массе комментариев и сообщений, чтобы отобрать стóящие. Но в целом мне повезло: мир изменился, сегодня люди делятся с буйством радостных идиотов всем, что видят, едят, пробуют, посещают. Причём снимают даже больше, чем видят: некоторые фотографируют пёсика и не замечают завод на фоне, с которого воруют оборудование, или делают видео ДТП с водителем, не вписавшимся в поворот, даже не предполагая, что это похищение… Всё дело во внимании.

Поисковый запрос: «Машина упала в пруд» в итоге дал результаты. Некий не в меру активный, но не слишком известный блогер Бурлёв выложил в Ютуб и ВК обрывочную съёмку «разборок после ДТП».

Я так и думал: не мог никто не видеть такого полёта! И с левого аккаунта с цветочком на аватарке я написал Бурлёву:

«Интересное видео, какое качество ночной съемки! Это вечером было или ночью?»

Блогер не спал, и ответ печатал недолго.

«Спасибо за интерес! Я гулял с собакой на противоположном берегу и собирался ночью сделать видео того, как завод сбрасывает ночью всякую дрянь в пруд.»

«Ну это вы круче сняли!!! Это же пропавшая балерина, да? Я видела её, а кто с ней рядом? Лицо какое-то знакомое… политик, что-ли? Или певец?»

«Кто-кто?»

«Я думала, вы читаете новости, — написал с ухмылкой я. — Увеличьте видео, вы разве лицо не узнаете?»

Пауза затянулась. Это значит, блогер полез присматриваться к видео и читать новости о балеринах. Непечатное слово с кучей восклицательных знаков было мне наградой.

«Я просто не понял вопрос. Конечно, это она. Берсенева и…» — дальше следовала настоящая фамилия Кролика Роджера.

Я отмазался восхищённым смайликом, потом добавил:

«Наверное, газеты вам уже кучу денег заплатили за эту новость? Бомба просто! Вы кому-нибудь предлагали? Или в полицию? Если вы не предлагали, может, я напишу в Донские вести?»

«Разумеется, предлагал! Новость в обработке!» — соврал непопулярный блогер Бурлёв и, думаю, уже представил себя лидером мнения года и участником ток-шоу на федеральном канале под названием: «Я — герой нашего времени! Я нашёл балерину!»

Я хмыкнул и вышел из сети.

Жаль, номеров на машинах и морд наших бойцов на видео было не разглядеть. Но можно было гарантировать: прочитав новости утром, Зубр уже не будет спокойно улыбаться. Начинаем нервировать его и полицию…

⁂

Громогласный мат Зубра вместо будильника утром…

Ммм, класс! Именно то, на что я и рассчитывал, — мысленно улыбнулся я и подскочил со своего «дежурного» дивана в гостиной, сонно моргая.

— Что случилось?

Потолок поднимался, стены сотрясались!

— Что такое? — вторил мне из коридора рыжий Миха.

Зубр врезал кулаком по стене и метнул в Чёрного планшетом. Тот поймал на лету и уткнулся носом в экран. С совершенно искренним любопытством я оказался возле него в три шага, пока Зубр продолжал материться, вконец озверев. Я его таким вообще не видел. И не ожидал настолько быстрого выхлопа. Но стоило взглянуть на заголовок на странице онлайн-новостей, и мои глаза сами собой полезли на лоб.

— Жжжопа! — ошарашенно пробормотал Миха Чёрный.

Угу, это была она.

«Известный политик похищен вместе с любовницей»

И ниже фото — равно почти провал. Это были вырезанные кадры с видео, качественно обработанные и значительно увеличенные. Нужно отдать должное непопулярному блогеру за хорошую аппаратуру. Кто бы подумал!

Я всмотрелся в испуганное лицо Жени, перевёл взгляд в мокрого Кролика Роджера с вытаращенными глазами, под ручку с двумя нашими. Профиль Чёрного тоже просматривался прекрасно. А рядом фотография с бокового зеркала, на котором только слепой ёж не рассмотрел бы Зубра собственной персоной. Я присвистнул. Удивлённый вид даже делать было не надо.

Зубр выдрал у меня из рук планшет.

— Да, может, обойдётся? — успокаивающе промямлил я. — Кто смотрит вообще на эти новости?

— Ты один и не смотришь! — рыкнул Зубр.

— Ну, сайт какой-то поганый, завтра все забудут, нет? Хотя мы же вообще выдвигаемся. Какая нам разница? — примирительно сказал я.

— Во-первых, не один сайт! Какая-то падла на весь мир растрезвонила. Оппозиционные СМИ растявкались, как шавки подзаборные! Во-вторых, мы не выдвигаемся! — прорычал Зубр. — Отбой!

— А-а… Ну как скажете, шеф, — моргнул я и подумал: «Ницше сказал, если долго всматриваться в бездну, бездна начнёт всматриваться в тебя. А если долго изображать кретина, интересно, мозг не атрофируется?»

С другой стороны, «умный» помощник у Зубра уже был, то есть Чёрный. Свирепый тоже имелся — это Дрон, технарь — Золтан, Эдик — водила, способный при надобности очаровать дам и уйти от погони даже на тарантайке, а я — исполнитель. Удобный, сильный, неназойливый, способный пройти любую полосу препятствий, владеющий кучей приёмов — всеми, какими должен владеть отличник воздушно-десантной службы специального назначения. Потому и называют меня просто Спецназ.

Я нужен. На одних мозгах далеко не уедешь. Зато хитрые могут посчитать тебя тумбочкой и перестать скрываться, потому что такая «святая простота» действительно расхолаживает. Главное, играть её хорошо. Ну, не зря же я был лучшим на курсе в Щепке, пока не отчислили. Так в армию и загремел. И вместо ролей характерных героев теперь отыгрываю характерного дебила с мышцами. Мда, а ведь была мысль сняться в крутом фантастическом боевике у Бондарчука…

Зубр звонил кому-то, я пошёл на голос. Тем более что это было по дороге к кухне. С лестницы на второй этаж доносилось громовое:

— Планы меняются. Рисковать головой стоит, только когда она есть. Сейчас не вижу смысла! Не обсуждается!

За спиной грюкнуло — это Чёрный уронил ложку на пол. Чертыхнулся. Заварил крепкого до скрипа чаю. А Зубр ушёл выше, и голос затих, видимо, заперся в своих апартаментах.

— Так чего происходит-то, Миха? — спросил я у Чёрного. — Мы точно пока остаёмся?

— А ты видишь варианты? Зубр засвечен, Эдик и Дрон тоже! И я мордой в профиль. Только ты и Золтан можете рассекать свободно. Нам всем придётся отсиживаться.

— Зубр так сказал?

— Считай, что Зубр! Епическая балерина!

— Она ж мертва.

— Менты об этом не знают! — психанул Чёрный. — Думаю, это её искали и доискались!

— Да? Наверное. А что менты знают? — спросил я.

— Новости в телефоне посмотри. Почитай, иногда полезно, — огрызнулся по-львиному владелец россыпи медных конопушек.

И я его «послушал». Открыл браузер в смартфоне, провёл большим пальцем по экрану и констатировал: да, у блогера Брулёва был талант. Я не ошибся. Впрочем, по одному фото на аватарке было ясно, что мне повезло: он из тех отбитых на всю голову пассионариев, которым никто не указ и ничего не страшно, лишь бы прославиться. Сейчас, наверное, захлёбывается от радости. Было от чего. Новостные ленты в соцсетях, онлайн-агентствах, заменивших ретро-газеты современному человеку, пестрели заголовками на любой вкус:

«Пропавшая балерина была любовницей политлидера», «Их похитили вместе!», «Политик устроил хайп на ровном месте или его похитили?», «Что связывает балерину и политика?», «Почему полиция бездействует?» И везде фото Жени, со страхом смотрящей на меня, мой затылок, Зубр и Кролик Роджер с лицом, как из фильма ужасов.

А я не знал, что у Бурлёва были ещё снимки! Оппозиционные СМИ вопили гораздо громче обычных, требуя справедливости, расправы и не давать печенек вселенскому злу.

Федеральные лояльно отмалчивались, Следственный Комитет тоже — ещё не переварил. Да уж, когда у вас под носом происходит похищение, которое в одно утро превратили в похищение века, задумаешься, что сказать и как прореагировать. Это не пропажа одной маленькой, хрупкой девушки в шапке с помпоном.

Снежинка…

Хм, правда, я не уверен, что она будет рада своему новому «статусу». Но ведь балет требует жертв? Она так говорила? А потом всё прояснится и встанет на свои места. Лишь бы получилось!

Я посмотрел на фото Жени задумчиво, и по сердцу снова разлилось тепло. И вместе с ним убеждение: она не должна бояться, не должна плакать! Пусть танцует, пусть улыбается, пусть взлетает на своих пуантах! Эти большие глаза должны сиять, — сказал себе я.

Иначе быть не могло, потому что понятие «Родина», всегда важное, объёмное и абстрактное, внезапно обрело смысл в её глазах. Точнее, любовь к Родине. Или… я не знаю… Может, просто любовь?

Глава 18

Терминатор

Когда лезешь голой рукой в улей, должен быть готов, что потом придётся быстро бегать. Так что мне пришлось почувствовать себя ужом на сковородке. Очень ушастым ужом, тупым на вид, который мешался под ногами, пока все психовали.

— Я говорил тебе, что рвать когти надо было сразу! По свежему! — басил свирепо Дрон на Зубра так, что прекрасно было слышно со второго этажа.

Я понёс наверх опустевшую коробку из-под кофе.

— Можно попробовать морем, — вставил Эдик. — Тут до Азовского рукой подать.

— Слышь, ты крымский хан, рот закрой! — оборвал его Дрон. — Там на каждой волне по пограничнику с буками.

— А здравое зерно в этом есть, — заметил Зубр.

— В чём конкретно: в том, что эта рожа из татар или в том, чтобы пасть не раскрывал?

Я остановился у дверей.

— В том, чтобы рвануть туда, где нас никто не ждёт, — спокойно заявил Зубр.

— Ты сам сказал, что по всему периметру объявлен перехват, — буркнул Дрон.

«Ага, значит, работает дятел из наших верхов», — возбудился я.

— С этой стороны не ждёт, — ответил Зубр.

— А граница-то больша-ая, — ехидно добавил Эдик.

Я услышал позади себя шаги, но не обернулся, шагнул в комнату Зубра.

— Через горы можно. Если охотничьими тропами, проскользнём, как боевики.

Чёрный похлопал меня по плечу.

— Ты ж там не служил, Спецназ!

— Проводника найти можно, — пожал я плечами. — Всегда найдётся нищий пацан, которому захочется заработать.

— Слишком сложно, — отрезал Зубр и прежде, чем он подумал что-то, взглянув на меня косо, я сунул вперёд на вытянутой руке пустую банку и сказал:

— Шеф, кофе кончился. Может, я сгоняю?

Конечно, на самом деле лучше было остаться. Хотя кому лучше? С точки зрения прослушки, да. А с другой стороны, надо было доложить Зорину о результате и… посмотреть, как там Женя. О том, что она одна уже сутки, забыть не получалось. И это было непрофессионально, но выше меня. Мысли о ней просачивались сквозь схемы и векторы в голове, как вода между кристалликов соли. Это отвлекало, но было неудержимо.

— А расскажи-ка свою версию про горы, — вдруг попросил Зубр, и я выложил вполне стройный вариант, вспомнив, как по юности ходил по туристическим маршрутам через перевал к морю. Хотя сейчас нам нужна была не Красная Поляна, а немного левее.

— Только если Кролика Роджера на себе тащить. Он на сердце жаловался, — заметил Чёрный. — Я, кстати, за валидолом. Есть у нас?

— Этого ещё не хватало! — проворчал Зубр. — Где-то в кухне была аптечка. Или во внедорожнике.

— Оки, оки, — кивнул Чёрный и подцепил меня за рукав. — Пойдём, Спецназ, не развешивай ослиные уши. Большой Белый Брат без нас всё решит.

Зубр кивнул. Я снова спросил про кофе, получил распоряжение ждать и медленно вышел, завидуя Штирлицу. Тот, конечно, не сразу выбился в штандартенфюреры, но играть тупого ему не приходилось. Порой это раздражает. Тупой остался переминаться с ноги на ногу с банкой кофе. Дверь закрылась. Чёрт.

Мозг продолжил перебирать варианты развития событий, глаза по привычке проводили рекогносцировку по периметру. И вдруг я заметил шевеление у внедорожника Зубра. Просто чёрная тень. Слишком большая для кошки, слишком увесистая для случайной дворняжки. Я бросился вниз. Во двор. К машине. И поймал за шиворот Кролика Роджера.

Ни разу не солидный в своём мятом свитере и на карачках, мужик взмолился:

— Прошу! Отпустите меня, молодой человек!

— Это даже забавно, — усмехнулся я. — Но… пойдёмте обратно.

— Они ведь меня убьют! — жалобно просвистел безвольными губами бывший политик. — Я вижу в вас гуманность! Вы молоды, ещё не всё потеряно! Я помогу вам!

— Надо было делать свою работу хорошо, — ответил я. — Я свою, к примеру, выполняю хорошо. Пули не ворую, на дворцы не переплавляю.

— Я не воровал! Меня подставили! — истерично прошептал Кролик Роджер.

— Угу, даже мультик такой есть, — кивнул я. — Идёмте.

— Нет! — моляще продолжил свистеть тот.

— Да. Иначе мне придётся вас тащить. Уж лучше ногами.

Кролик Роджер поднялся, отряхнул колени и мотнул чубом, как драматический актёр.

— Вы не имеете права меня судить! Казнить за небольшие излишества, вы! Вы-то кто?! Вы убили ту девочку на берегу! Я всё видел, всё!

Я нахмурился и подтолкнул его к дому, нависшему тенью над солнечной дорожкой и высохшими газонами с молодой травкой, пробивающейся сквозь жухлые пряди прошлогодней поросли. Кролик Роджер не стал выделываться, пошёл, заложив руки за спину, похожий не на арестанта, а на партийного работника на отдыхе. Я шёл за ним, неприятно поражённый. Прожжённый политик явно сочувствовал Жене. Я тоже сочувствовал Жене. И это внезапно и не к месту уравняло нас. Я увидел в нём человека. Только этого не хватало!

Сдавая Кролика Роджера в руки Чёрному, я ещё сильнее почувствовал страстное нежелание быть такими, как они, эти крутые ребята без принципов и совести. Я и не был таким, но Женя… — душу скрутило неудобством, тревогой, — как она видит меня? Всё-таки подобным? Но я не хочу. Хотя, наверное, уже пропитался всем этим… Да или нет?

— Эй, Спецназ! — крикнул из окна Дрон. — Бери Зола и мотайте за кофе и за покупками!

Я достал из кармана ключи и пошёл к машине.

⁂

Женя

Прошли сутки, я одна, и я схожу с ума! Я даже начала думать о Терминаторе! И, кажется, скучать! Господи, а понятие «Стокгольмский синдром» ко мне применимо? Надеюсь, что нет! Он эгоист! Просто думать забыл обо мне! А ещё кофе обещал… Ну-ну…

⁂

С каждой минутой, проведённой в заточении, я всё больше убеждалась: человек — существо социальное! У меня имелась еда, тепло, питьё, удобства. Я была занята классом, работой над ролью с редкой возможностью сосредоточиться, но я изнывала — не было чего-то необходимого, жизненного, как вода. Я не могла определить, чего именно: слов, взглядов, внешней оценки, привычной с детства, обращения по имени, прикосновений, фонового шума, как признака жизни других людей? Без всего этого становилось страшно, будто и я не существую! И я ещё сильнее ждала Терминатора.

Увы, как бы не прислушивалась я в надежде уловить звук шагов, сколько бы раз не подходила к бронированному окну на кухне, сколько бы не сердилась, не волновалась, а не случилось ли с ним чего, Сергей не приходил. Зато Чайковский оплёл всё вокруг меня музыкой, как паутиной: я двигалась в трелях флейт, в невидимых нитях скрипок и виолончелей маленькими шажками или батманами, в фуэте и в стаккато на полупальцах… Но стоило выключить музыку, казалось, что я задыхаюсь от непроницаемой тишины, как стрекоза в вате. И я снова выкручивала звук на максимум и шла «точить носки».

Я репетировала и смотрела на записи придирчиво, воображая себя Дороховым, отчитывала саму себя, как Римма Евгеньевна; представляла себя главой экзаменационной комиссии Академии Вагановой или главным хореографом Большого и замечала: вот это было не идеально. Тут не дотянула ногу, тут повернулась неуклюже, глиссад не красивый, па-дё-ша нужно делать мягче, тут не хватает высоты в прыжке и лёгкости!

На флэшке, к моему счастью, оказалась не только запись «Снегурочки», там нашлась подборка видео из выступлений разных балерин, любимых Дороховым — прекрасная подсказка, на кого равняться. Он будто специально подготовил её, ожидая моего прихода. И кусая губы, я сердилась, но не опускала руки, а думала: как достичь полётности Тихомировой из Большого? А радостной, прозрачной лёгкости, как у Дианы Вишневой в роли Джульетты? Что я могу почерпнуть в манере танца Марианелы Нуньез? Что в них такого, чего мне не достаёт?

За неимением инстраграма я решила всё записывать в блокнот, который нашла в аппаратной комнате. Обычный, с сероватой бумагой, пахнущий казёнщиной. Я взяла ручку в руки и принялась рисовать схемы, закусив губу от усердия.

К примеру, мне не хватает высоты прыжка. И дело не в росте, не буду же я перед зрителями раскланиваться и говорить: простите, метр с кепкой летать не создан. Чушь! И чепчики в воздухе летают! Мне просто не хватает силы в ногах и концентрации.

И я записала на скучной странице: «Я обожаю это чувство полёта над сценой, когда мурашки и эйфория, но теперь пришла пора признаться себе самой, что я растеряла радость по дороге. После выпускных экзаменов и неудачных просмотров в знаковых компаниях, после стольких замечаний по поводу моего роста я сникла. Пора прощаться с этим гнётом! Это не чувство, а ненужный хлам! Я лучшая, просто не все это поняли, даже я сама чуть не пропустила!»

Настроение повысилось — вот что значит позитив!

И я пошла в зал и летала-летала-летала в прыжках: от беговой дорожки к углу и обратно. По коридору, к лестнице, на кухню. Взмывала и опускалась, и снова отталкивалась.

Да! Да! Да! Я умею летать и без парашюта! Приди, Терминатор, и я покажу тебе! Только приди уже, наконец!

⁂

Терминатор

Всю дорогу я думал, как грамотнее избавиться от Золтана, навязанного мне в компаньоны, будто я сам не в состоянии справиться с покупкой кофе и прочего по списку. Парень был не разговорчив, в отличие от Эдика и Чёрного. Золтан вообще довольно флегматичный, не подходящий нашей команде ни внешностью, ни складом ума. На первый взгляд. Среднего роста, мой ровесник, но выглядит лет на десять младше. Худощавый, с тонкими длинными пальцами, которые можно было бы назвать и аристократическими, если бы не вечная грязь под ногтями. Светлые кудри, брови, ресницы, загибающиеся по-девчачьи, голубые глаза — натуральный херувим в толстовке с капюшоном, пока не наткнёшься в полумраке.

Золтан не любит солнце, ищет места потемнее, укромные углы. И слава Богу, так как если приглядеться, совсем не херувим за компьютером работает, поджав под себя ногу, а потомок Люцифера с извращённым выражением лица. Впрочем, тот вроде тоже был красавчиком, пока не навернулся с небес под зад коленом за высокомерие. Этого добра, кстати, у Золтана было хоть отбавляй.

В торговом центре он сказал:

— Мне кое-что надо прикупить в Икее и по технике, ты со мной или как?

— Да найду чем заняться, — ответил я. — Встречаемся у Мака через два часа?

— Не уверен, что хватит, — промямлил Золтан, — мне кое-что специфическое разыскать надо. Может, даже заказывать придётся.

— Значит, через три часа. На связи, если что, — кивнул я и с лёгким сердцем слинял в толпу, затем вниз на парковку. Выдохнул, и за руль.

Уже на полном ходу позвонил по левому телефону Зорину.

— Ты что творишь?! — налетел он на меня сразу без приветствий.

— Что вы имеете в виду? — не понял я, обгоняя синюю Тойоту на трассе за Мегой.

— Что за новости? Какая любовница, какая балерина?! И куда вы её дели? Говори, Сергей!

Я кашлянул.

— Егор Максимыч, она не любовница. Просто попала в неудачный момент в неудачное место. Кто ж знал? Не повезло девушке.

— И что теперь — мертва? Где она?! Почему промолчал?!

— Не до того было. Я ориентируюсь по обстоятельствам, как вы сами сказали. Жива, в безопасности. Пережидает, пока всё кончится…

— Ты что раскрыл себя?! — перебил меня Зорин.

— Нет, она ничего обо мне не знает. Думает, что я один из них. Типа сжалился.

— Нам только балерин не хватало! Подумаю, кому передать под ответственность…

У меня заскребло под ложечкой, ужасно не хотелось рассказывать, где находится Женя, и я промолчал. Бросил поспешно, съезжая с трассы на боковую дорогу:

— Я не для того звоню, Егор Максимыч. Зубр в курсе контр-террора, так что ваш контакт спалился.

Зорин издал крякающий звук, что с ним случается в моменты экстатической радости.

— Попался! Ты разговор слышал?

— Нет, но группа резко поменяла планы. Зубр продумывает, как бы через другую границу переправиться — там, где не ждут.

— Поздно. Везде ждут красавчика. На каждом выезде из города. Тут всё ведомство на ушах после этих новостей. Затереть не удастся, уже западные СМИ пронюхали.

Я усмехнулся.

— Понял. Значит, сворачиваемся, Егор Максимыч? И что с объектом? Возвращаем обратно, группу закрываем?

— Погоди, — процедил Зорин. — Нужны доказательства соучастия. Надо изъять телефон Зубра с полным сохранением данных. А балерину…

— Да она вообще не при чём, Егор Максимыч, — поторопился я. — Просто девчонка, уверяю вас! Пусть пересидит, она же и не видела ничего, я её сразу вырубил.

— Ты?

— Да. Политикой не интересуется, объект даже по телевизору не видела. Одни пуанты на уме.

— Угу. А чего ты её так защищаешь?

— Да ничего, просто не люблю, когда машиной правосудия сминает неповинные души. Я же говорю: она не при чём. Дело закроется, и пусть живёт себе дальше, танцует и прочее. Я бы её хоть сейчас отпустил, если бы не риска не было.

Зорин помолчал, соображая, и заявил:

— Отпускать её нельзя.

— В смысле?

— Она знает тебя в лицо, это во-первых. Ты ценный агент, на этом деле твоя работа не закончена. Она артистка, это во-вторых. Стоит госпоже Берсеневой нарисоваться живой и здоровой, от журналистов отбоя не будет. Что им скажет «любовница бывшего политика»?

У меня пересохло во рту.

— Что не любовница.

— И этого нам тоже не надо!

Я опешил. Как я не наседал, Зорин не ответил конкретно ни на один мой вопрос и быстро свернул разговор. Из чего было ясно: судьба Кролика Роджера не предрешена, она решается прямо сейчас. Возможно, разменной фигурой хотят пожертвовать? Или он нагрубил уже по эту сторону границы? Допустим. Однако до последнего его тщательно охраняли.

Мне плевать на него, мерзкий тип. Но что же будет с Женей? Не навредил ли я ей больше, чем помог? Мурашки пробежали по загривку. Что я ей скажу? И что теперь делать? Я ведь обещал ей!

И вдруг из памяти выплыла строка из «Кодекса чести офицера» 1804 года, затронувшего душу настолько, что захотелось служить дальше после срочной: «Не обещай, если не уверен, что исполнишь обещание». В душе стало не комфортно. На ум сразу пришло и следующее положение: «Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кем бы она не была».

Дедушка приволок мне «Кодекс» на присягу. Приехал, несмотря на семейный скандал и вообще на всё, что я натворил…

Я стал мрачнее тучи: по моей инициативе пресса желтеет заголовками и подразумевает, что чистейшее существо — «любовница» урода. Спас, называется…

О кофе вспомнил в последний момент. Хотя не уверен, что Снежинка будет рада бурде а ля латтэ из забегаловки на заправке.

⁂

Женя

Он пришёл. Застал меня на кухне в пуантах, я пить захотела ужасно! Не обратил внимания на мою радость. Вручил стаканчик с кофе. Буркнул что-то про занятость, мрачный, как грозовая туча, и развернулся ко мне спиной.

Уходит? И я снова буду одна? Этими бесконечными вязкими часами? Ему даже не интересно, как мои дела?! Хотя какая ему разница — мы друг другу ничего не должны…

Терминатор поправил ворот куртки, застегнул змейку до упора. Кашлянул и потянулся к ручке двери.

На мои глаза навернулись слёзы.

— Почему уже… — не выдержала я. — Я тебя так ждала, а ты!

Сергей резко обернулся, и на его лице промелькнул живой свет.

— Ждала?..

Глава 19

Женя

— Ты ждала меня? — низким, совсем севшим голосом произнёс Терминатор.

Я насупилась, закусила губы, чтобы не расплакаться. Это было унизительно. С другой стороны, плакать одной ещё унизительнее. Захотелось спрятать ладонями лицо, но я выпрямилась, расправила плечи, руки в первом порт-де-бра, в смысле, в начальной позиции.

Он шагнул ко мне, коснулся предплечий и заглянул в лицо.

— Женя, ты что, плачешь?

Я подняла подбородок гордо и мотнула головой, но проклятые слёзы потекли из глаз горячими ручьями, словно я копила их преднамеренно.

— Ну что ты? Что же ты, маленькая? — растерялся Сергей.

Его пальцы сильнее сжали мои плечи. Я подумала, что наверное, ужасно пропахлась потом после нескольких каскадов прыжков, и надо бы отстраниться, но, наоборот, подалась к нему, ища защиты от неприкосновенного бытия за стеклом и стенами.

Душу на разрыв всколыхнули шопеновские переливы из танца сильфид, неизвестно откуда ворвавшиеся в голову. И под драматическую чувственность звучащего в голове вальса До минор — музыкального фона зимнего одиночества, готового вот-вот взять меня в плен снова, я уткнулась Серёже головой в грудь и разревелась навзрыд.

Большие, горячие руки обхватили меня и прижали к торсу. Вблизи мой нос втянул в себя смесь ароматов: кожу куртки, древесную пряность, подчёркивающую его естественный запах, такой притягательный и мужской, что у меня закружилась голова. Мои руки сами собой обвили его талию.

— Я не могу, не могу больше одна… — всхлипывала я, пачкая слезами его куртку. Задыхалась и вздрагивала.

— Женя, Женечка, прости. Я пытаюсь, я правда, пытаюсь. Я делаю, — бормотал он взволнованно, заставляя меня своим низким вибрирующим тембром ещё ярче чувствовать контраст живого голоса, живого звука с тягостным молчанием «до» и «после».

Что же я делаю? Я же зла на него! Я обиделась… Я прекратила плакать, но стиснула его талию крепче, и мне стало плевать, что так нельзя, что я даже толком не знаю, кто он!

Проклятый Шопен в голове заставлял каждую клетку трепетать, как вырвавшийся на свободу страх, как бьющийся о лампу мотылёк, готовый сгореть лишь бы не оставаться наедине с собственным мраком.

Терминатор звучно дышал, не говорил ничего и осторожно, но крепко сжимал меня в объятиях, видимо решив, что я сошла с ума. Но нет, я не помешалась. Просто мне стало казаться, что мир за стенами умер, и есть только одна единственная возможность ощутить человеческое тепло. С ним. Я подняла голову. И встретилась взглядом с его взволнованными, трагически ясными глазами.

Он больше не был для меня Терминатором, киборги не могут так смотреть! В тесном кольце его рук возникло ощущение чего-то правильного, будто я дома. Мелодии Шопена мешались со вдохами и мыслями: Сергей, Серёжа, теперь единственный мужчина на земле для меня, случайно выжившей в совсем не театральной войне. Какой-то другой и внезапно красивый.

И я поняла, что умру без прикосновений и нежности, умру прямо сейчас, едва за ним закроется дверь! Я вытерла глаза ладонями, вытерла нос, встала на носочки и потянулась к нему.

Сергей, кажется, опешил. Даже чуть отстранился, шепнув смятенно, обжигая дыханием:

— Женя, ты уверена?

Я не ответила, только встала на большие пальцы ног в пуантах и коснулась губами горячих губ.

⁂

Терминатор

Буквально секунду назад я злился: на Зорина, на Зубра, на систему, на СМИ, на ушлого бюрократа, на себя. Бесило, что я не могу понять, чего конкретно хочет Зорин. Факт, что и с этой стороны мне уготована лишь роль не задающего вопросы исполнителя, выводил из себя. Мыслить чётко, спокойно не получалось. Казалось, всё рушится.

Женя… Что я не делаю, становится только хуже. Я злился на неё.

Дался ей этот балет! Я же забил на свои таланты, пустил в другое русло, почему она не может? Пересидеть, порадоваться, что жива осталась, в конце концов? Не я тормознул её у того пруда, и не по моей вине она там оказалась! Так пусть несёт ответственность за свой выбор, балда!

И тут же стало стыдно от осознания: я зол на себя, на то, что она так болеет искусством, даже на жизнь плевать, а я… несмотря на все свои «таланты», перспективы, амбиции, изображаю тупого вояку. Уже год вращаюсь в кругу смрадных личностей. Пропитался дном и многое считаю за норму.

Как легко было раньше! И в школе, и на соревнованиях. Всё давалось играючи. Я и в Щепку-то попал шутя, поступал с другом за компанию, и учился там, принимая всё за ненапряжную игру. Чудил… Как следствие, вылетел с треском. Переключился на серьёзное, жизнь переключила.

Но вдруг в лице этой девочки я опять увидел ту другую жизнь, и рвение, и страсть к тому, что казалось не важным. И обнаружил зависть, эмоции, которых в себе не ожидал. Они, как законсервированные драконы, начали биться о крышку, вырываться на свободу, расшатывая всё моё основание. Плохо, очень плохо. В моём случае недопустимо.

Я вошёл в дом на берегу, как на плац. Что сказать Жене? Что жизнь её не значима и начальство в ведомстве не планирует для неё светлого будущего? Что мир мнит её любовницей урода?

Я даже не знал, как посмотреть ей в глаза, полные надежд. Я был зол. На нервах забыл в машине пакет с фруктами, хотел пойти за ним, а она расплакалась. И без того красивая в обтягивающем трико и пуантах, с кисейной юбочкой на бёдрах, с выбившейся из пучка тёмной прядью, прозрачная, она стала хрустальной.

Боясь оскорбить её, я осторожно обнял хрупкие плечи. Женя потянулась ко мне. Я опешил, растерялся, в прошлый раз ведь мой порыв возмутил её. Но теперь будто всё изменилось. Своим трепетом она разбила все защитные контуры. Прижалась, и меня по самую макушку затопило нежностью.

Я держался, как мог, чтобы не позволить себе лишнего. Но она сама мягко ткнулась, мазнула губами по моим. Тёплые, какие они были тёплые! Доверчивые, сочные, чуть припухшие.

Ее волосы, глаза, запах. Воплощение женственности в моих руках. От её осторожной ласки пальчиками по моей шее всё напряжение скрутилось в жгут возбуждения. Меня прорвало. Я покрыл её лицо поцелуями и сосредоточился на губах. Веки сами закрылись. Блаженство. Полное отключение мыслей в голове.

Хлопнула дверь. Я очнулся. Резко обернулся, выхватив пистолет. Никого. Только дверь, распахнутая сквозняком. Чёрт! Я опустил оружие и вернулся вниманием к Жене. Она сидела на единственном грубом столе, видимо, оставленном рабочими. Её губы, щёки, ушки пылали, как и мои. Но глаза с испугом устремились за моё плечо.

Я прошёл к выходу, выглянул, убедившись, что никого и в помине не было. И, получив оплеуху от морозного ветра, закрыл дверь. Провернул ключ. Посмотрел на деревянные узоры дверного полотна, укрощая ещё бунтующих в теле драконов. Вдохнул поглубже. Энергии оседали. Мозг с пробуксовкой заработал: она пожалеет об этом, не стоит.

Женя взволнованно смотрела на меня. Я улыбнулся:

— Просто сквозняк.

Подошёл, провел рукой по её волосам, приглаживая их, возвращая на место. В воздухе между нами висело электричество. Я взял её лицо обеими ладонями, взглянул в глаза. Век бы смотрел в них. Но она всё ещё тревожилась.

— Всё будет хорошо, — сказал я и поцеловал её в лоб.

— Серёжа… — шепнула Женя.

— Всё БУДЕТ хорошо, — повторил я.

Аккуратно опустил её на пол. Заправил непослушную прядь за ухо и сказал как можно более буднично:

— Я тебе купил всякой всячины, что была по дороге. Апельсины, шоколадку. Ерунду какую-то сладкую в коробке. Хочешь?

— Хочу, — кивнула она.

— Поставь, пожалуйста, чайник, — попросил я, понимая, что даже эта мелочь не вовремя и не к месту, но по другому нельзя.

Пусть всё электричество уйдёт в кипяток. Пусть она успокоится.

Я хочу её больше всего на свете. Но я люблю её.

⁂

Женя

Какая я глупая! Оказывается, он и не собирался уходить так быстро! Боже, Боже, меня ещё мама всегда ругала за поспешные выводы! И она права!

Я и на хлопнувшую дверь подумала, что нас пришли убивать. Хорошо, что Серёжа был так спокоен. Я нажала на кнопку электроприбора, похожего на космический челнок, и хмыкнула: целоваться в пуантах мне не впервой, а вот чайник включать, да.

Серёжа подошёл сзади, мягко тронул за плечи и едва коснулся губами виска. По моей спине пробежали мурашки удовольствия. Он положил на стол передо мной коробочку с тремя пирожными и пакет, в котором оранжевыми шариками перекатывались апельсины. Я обернулась с улыбкой. Он уже снял куртку и просто смотрел на меня. В чайнике зашумела вода, и меня опять посетило ощущение дома.

— Ты как? — спросил Серёжа.

— Хорошо, — ответила я, и это было правдой.

Я облизнула губы, поправила волосы. Он непринуждённо принялся рассказывать что-то про кофе, что чуть не забыл, что на дорогах пробки, и что апельсины должны быть сладкими, потому что марокканские…

Наверное, правильно было, что он остановился, я бы точно не смогла. Мои губы ещё горели, на них чувствовался его вкус, и голова моя слегка кружилась от сладости. К приятному расслаблению, как после шампанского, подмешивалось удивление и интерес.

Я обнаружила в мужчине, способном напугать одним своим видом, сделать со мной всё что угодно, нежность. А затем благородство, а теперь от него исходила тёплая, почти отеческая доброта.

От того, что он был рядом и вёл себя именно так, как вёл, не возникло неловкости, а страх, настолько сильный, что я старалась его не замечать все эти дни, выплеснулся со слезами и начал отслаиваться с моей души. Один слой за другим. Они опадали и рассыпались, как высушенные лепестки тёмно-бордовой герани, если до них дотронуться. И я почувствовала, что впервые за долгое время не нужно брать себя в руки, держаться, бороться, — наоборот. Серёжа продолжал рассказывать, а мне было хорошо. В наступившем спокойствии меня охватила ребяческая беспечность.

— Ты знаешь, у тебя опять совсем другой тембр, — заметила я.

— Да? Не обращал внимания. Какой?

— Вибрирующий. Он то гремит раскатами, то рычит, как у тигра, то мурчит мягко, как у кота… Сейчас мурчит.

Серёжа рассмеялся, одарив меня новой волной мурашек. Он закатил рукава рубашки и подошёл к раковине. Пока он тщательно, почти с хирургической дотошностью мыл руки, чуть поглядывая на меня, я рассматривала его пальцы, ладони, кисти, на расстоянии чувствуя скрытую в них силу.

— Наверное, такие руки были у Ильи Муромца, — ляпнула я, раскрывая коробочку с пирожными. Половинку можно, один раз. — Тебе бы пошёл меч. Ты когда-нибудь держал меч в руках?

— Держал.

Я удивлённо моргнула и подалась к нему:

— Где?!

— В театре, в школьном.

— Ничего себе, так мы с тобой коллеги! — ахнула я.

Серёжа вытер руки полотенцем, которое сам же привёз несколько дней назад.

— В некотором роде были. Но уже не считается, это было давно.

— А сколько тебе лет? — не унималась я.

— Двадцать пять.

Он так меня этим ошарашил, что я замерла.

— Ой, я думала, тебе тридцать…

— Помотала меня жизнь, — усмехнулся Серёжа.

— Нет-нет! — запростестовала я. — Ты просто очень серьёзный. И взрослый. И большой!

Он опустил чайные пакетики в две кружки и разлил по ним кипяток.

— Ладно, не утешай, я плакать не буду. Я и правда очень взрослый. А у тебя я не спрашиваю, я уже всё прочитал на сайте твоего театра: где училась, когда родилась и прочее.

— Так не честно! — шутя возмутилась я и тут же потупилась, затем вскинула на него глаза: — Между прочим, на самом деле я не плакса. Просто так было одиноко здесь, я ведь совсем не привыкла быть одна: на гастроли — с труппой, репетиции — с труппой, концерты — в окружении людей. Я даже живу с квартирной хозяйкой, она милая, но приставучая. Это ничего: в общежитии при академии у меня тоже была очень болтливая соседка по комнате! Но тут вдруг никого, и это… — я снова опустила ресницы, — это жутко.

— Мне жаль, — потух взгляд Сергея.

Я подлетела к нему, тронула за руку:

— Нет-нет-нет, я не то хотела сказать! Я не хочу, чтобы ты подумал… Знаешь, я раньше постоянно ревела, а теперь нет. На самом деле я закалённая: меня регулярно перед выступлением доканывала наша Аделаида Фёдоровна в академии — не успокаивалась, пока не доводила до слёз. А потом иди, танцуй!

— Зачем? — вытаращился на меня Серёжа.

Я пожала плечами:

— Учила так. Стойкости. Потому что всегда самое плохое случается перед выходом на сцену, но тебе нужно оставаться в роли, нужно держать удар. Зрителям не надо знать, что было за кулисами, зрителям нужен праздник! Так что я не плачу обычно и я не слабая, это просто стресс, — подчёркнуто бодро заявила я.

Серёжа подошёл ко мне и молча обнял. Тёплый. Коснулся губами макушки. Я, опешив, крутила головой, как воробей, пойманный в руки.

— Бедная девочка, — вздохнул Серёжа. — Ноги бы повыдергал твоей Аделаиде Фёдоровне.

— Да нет, всё правильно.

Я чуть поёрзала, он выпустил меня из рук и сказал:

— Нет ничего правильного в том, чтобы кто-то доводил тебя до слёз. Это просто садизм. И если кто-то хоть раз попробует, ты скажи: «У меня знакомый есть, и он убивать умеет». В смысле, это я, но ты можешь не объяснять. Эти уродцы подумают потом, мучить или нет. Обычно садисты сыкливые и о-очень трясутся за свою шкуру, — он подмигнул. — Знаю не понаслышке.

— Ой… А ты правда… убивал? — у меня даже голос охрип от его признания.

— Я служил в зоне реальных боевых действий. Где, сказать не могу. Засекречено. Там или ты, или тебя.

Серёжа вернулся к столу и отпил глоток, даже не морщась. По моей коже снова пролетели мурашки, на этот раз холодные.

— Тебе было страшно?

Он задумался, снова глотнул чаю. Потом усмехнулся и ответил:

— Наверное, страшно. Но я не думал об этом. Просто была задача и были люди, которых надо защищать. А у меня автомат.

— Значит, ты не бандит, — констатировала я.

— Ты этого не знаешь.

— Так расскажи мне! — воскликнула я.

Он мотнул головой с таким видом, словно я была маленькой девочкой и просила разбудить, когда под ёлку явится Дед Мороз. Отпил из кружки, посмотрел на часы и встал.

— Извини, Жень, но мне правда пора. — И вдруг протянул мне ключ. — Держи. Сама запрёшься.

— Зачем?!

— Погуляешь по двору, — равнодушно ответил он. — Ну и мало ли, вдруг понадобится.

— Спасибо. А ты? Ведь ты приедешь?

— Да, — слишком весело ответил он, чуть пожал плечом. — Но мало ли, пару дней пройдёт, а я загремлю…

— В тюрьму? — широко раскрыла я глаза.

Серёжа рассмеялся:

— В командировку!

— О! Всё вот-вот закончится? — догадалась я.

— Думаю, что да. Дел будет много. Но ты лучше жди меня, и раньше чем через неделю не высовывайся. Это только на крайний случай! И никому, кроме меня не открывай. Договорились?

— Есть, сэр! — Я счастливо встала на большие пальцы в пуантах, взяла под козырёк и en balance pas из роли Снегурочки с вытянутыми руками проплыла назад, потом подпрыгнула и после гранд па счастливо крутанулась.

Восхищение на его лице было мне наградой. Серёжа подошёл, снова обхватил моё лицо горячими ладонями. Поцеловал нежно-нежно и умчался, не оборачиваясь, даже не надев куртку.

Я заперла дверь изнутри. Положила ключ на стол. Сердце моё билось учащённо от волнения и новостей. Я снова подпрыгнула, вытянув руки к потолку:

— Ура-а-а! Всё скоро закончится!!

В душе теперь было тепло и радостно. Из-за Терминатора, из-за моего Ильи Муромца. Я прыгала и кружилась, громко смеясь. И вдруг остановилась посреди комнаты: стоп, а какой крайний случай он имел в виду?

Глава 20

Терминатор

Я выехал на холм из царства мёртвого бурьяна и камыша окрылённый, несмотря на всю задницу и помчался по трассе обратно. Время! Оно постоянно было на подсосе, как сдыхающая колымага. Благо, новенький Крузер гнал, наплевав на все скоростные ограничения — по крайней левой полосе и только вперёд!

— Я больше не буду плакать, обещаю, — сказала Женя на прощание, счастливая, скользнула взглядом в окно и отметила: — О, ты снова на другой машине. Эта мне больше нравится!

В сердце ещё пульсировало её ласковое, девичье тепло. Милая моя… Кроха…

И вдруг меня словно окунули с разбегу в прорубь: я не поменял автомобиль! И даже не проверил на жучки! Вот же баран! А что если этот извращённый херувим не просто так отправился со мной?

Резкий уход вправо, нырнул под большегруз и к обочине. Визгнули тормоза, Крузер вштырился, как вкопанный, у колючих, ломаных кустов хилых акаций по краям боковой дороги. Я достал ключи из кармана. Движение большим пальцем руки, и с брелка съехал миниатюрный пульт из такого же чёрного пластика — индикатор жучков и GPS-треккеров. Такой на Али-экспрессе не купишь, наши умельцы сделали. Меньше и удобнее всех Спайдеров, Антишансонов и прочей лабуды.

Зелёный огонёк моргнул — индикатор запустился. В телефоне ничего не было — да я и проверял его утром. Я провёл прибором вокруг кресла пассажира, в бардачке. Ничего. Но холод в загривке не отпускал. Я вышел из машины и нырнул в салон со стороны заднего сиденья. В самом низу — там, где крепится переднее кресло, индикатор отчаянно заморгал красным.

Я сунул руку под кресло и обнаружил маленькую пластиковую коробочку, тупо прикреплённую на двусторонний скотч. Выругался в сердцах. Подковырнул крышку и обнаружил знакомого типа провода — вот он, чёртов маячок, позволяющий отследить моё передвижение. Работает от батарейки, установлен сегодня, раньше я не допускал такую оплошность. По спине прокатился холодный пот. Я покрутил в пальцах устройство, присматриваясь внимательнее. Да, подобную ерунду можно даже на Ebay купить, кладешь, звонишь, эта дрянь «снимает трубку» и позволяет позвонившему прослушать любой разговор на приличном радиусе.

Как я мог прошляпить?! Я подшвырнул ботинком придорожный булыжник. Я же говорил с Зориным в этой машине. Слишком торопился, чтобы успеть.

Я покрылся холодным потом — это провал! Я раскрылся, и тот кто слушал, знает, что Женя жива.

Мышцы сковало от напряжения, я провёл ладонью перед лицом, пытаясь взять себя в руки. Что делать?! Что, блин, делать?!

Но стоп. Спокойно, Костя, спокойно! Думай, ты умный. Хоть и баран! Думай!

Я вдохнул-выдохнул и ещё раз взглянул на устройство слежения. Симки не было! Я чуть не подпрыгнул до неба! Хотя радоваться было нечему — Зубр непременно постарается выяснить, что я забыл на пустыре у Дона. Жилое строение-то на картах не существует, хотя если наш компьютерный утырок догадается подключить по координатам просмотр со спутника, для чего даже гением быть не надо, будет ясно — там дом. Оставался один вопрос: база от треккера у Зубра или у Золтана?

Я взглянул на часы, восстанавливая хронологию. У Жени я пробыл двадцать минут, двенадцать минут в одну сторону, восемь в обратную, еще четыре мчать. Маловероятно, что кто-то из наших бойцов выдвинулся сразу же после того, как я выехал из Меги к Жене. Их физиономии были засвечены на фото Бурлёва. Они бы только в ночном режиме выдвигались, если мыслить логически. Но рисковать нельзя!

Я соображал со скоростью света. С такой же я снова был в машине и гнал к торговому центру. Набрал Золтана:

— Привет, ну ты чего там, закупился?

— Рано же ещё! — буркнул тощий гений.

Угу, ясно, значит, я ему пока не нужен. Но вот он нужен мне! Я привычно включил идиота.

— Зол, тут дело такое, ты там всё равно шаришься, пока всё не закажешь. А я не могу в одной хренотени разобраться. Шеф показал, какую купить надо, а я туплю.

— Это с тобой часто случается, — снисходительно ухмыльнулся в трубку Золтан.

Да, малёк, на высокомерие ты и попадёшься, у всех свой крючок.

— Так спустишься к машине?

— А ты разве тут? — вырвалось у Золтана.

Он тут же замолчал, а я возликовал: гений проболтался.

— Конечно, где мне быть? Я отъезжал тут рядом, шеф странное задание дал: понятия не имею, зачем ему рыболовные снасти понадобились.

— Какие снасти?!

— Крючки, удочки, сети… список целый.

Я чуть не въехал в задний бампер тормознутного Дэу Матиса, обвёл его по контуру, за малым не швырнув с обочины, и продолжил молоть всякую чепуху про чудаковатые запросы Зубра. Золтан уже начал нервничать — ему никогда не нравилось то, в чём он не разбирался. Я бы мог поговорить с ним ещё и о пуантах, но…

— Короч, ты где? В Леруа Мерлене? — бубнил я. — Рядом? Спускайся к выходу, я подруливаю. Сорян, шеф звонит, сейчас переключусь.

Я повесил Золтана на паузу и набрал Зубра.

— Шеф, вопросик есть. Чёрный с вами?

— Где ему еще быть?

— А Дрон?

— Дежурит.

— Ну хорошо, я чего хотел сказать, шеф, тут посты по всему городу стоят, особенно на въезде и на выезде из города. Как грибы после дождя…

— Ясно, — мрачно ответил Зубр.

— Ну это могут, конечно, и Президента встречать, а могут по нашу душу.

— И?..

— Я хотел убедиться, а с сеткой мои номера точно они пробить не могли? Не хочется подставляться! Я и так тут окружными петляю.

— Не могли, — раздражённо ответил Зубр. — Номера под сеткой видеорегистраторами не считываются.

— Спасибо! Так спокойнее, а Чёрного можно? — продолжал тупить я, выезжая на объездную, ведущую к Меге.

— Набери его сам.

Так я обзвонил одного за другим, с облегчением убеждаясь, что ни у кого нет фонового шума трассы, спрашивая у них перекрестно, чтобы услышать голоса. И сделал вывод: Зубр, Эдик, Чёрный находятся в нашем логове в садах в сторону Таганрога. Вот только насчёт свирепого вепря Дрона было не совсем ясно, и это тревожило. Однако всё показывало на то, что треккер — работа Золтана, потому что Дрон к машине при мне не выходил, да и не его это уровня вопросы — жучки лепить. С другой стороны, успокаиваться нельзя: не факт, что Золтан не передал информацию с устройства Зубру.

Вот сейчас и выясним.

Я подрулил к выходу у Леруа и снова набрал нашего гения.

— Ну где ты?

— Подождёшь. Уже выхожу, еду на эскалаторе.

— Давай, поможешь мне разобраться с этой железкой. Я ума не приложу, к чему её надо тулить.

— Ладно, сделаю тебе одолжение. Не безвозмездно.

Припарковавшись в запрещённом месте, я вышел из внедорожника, приоткрыл дверь. Золтан неспешной, почти вразвалочку походкой, со своим неизменным мешковатым рюкзаком на плече, выплыл из дверей торгового центра. Я с радостью истинного кретина замахал ему, хотя хотелось с размаху и мордой об асфальт. Пацан не прибавил шагу — херувим высокомерный, а ведь больно будет падать…

Наконец, Золтан соизволил подрулить ко мне, как американский эсминец к хлипкой рыбацкой лодке.

— Ну чего тебе? — спросил Золтан. — До чего ты не смог додуматься?

Я его подманил ещё ближе, покопался в карманах, пока мимо прошла пожилая пара с громоздкими пакетами из Ашана. Потом сунул Золтану под нос чёрный пластиковый треккер:

— До этого. Что за хрень, по-твоему?

Пацан так не ожидал этого, что выдал себя расширенными глазами и чуть подался назад.

— Не знаю.

Я навис над ним, почти закрыв собой.

— Зубру звонить, он скажет?

— Звони, — уже взяв себя в руки, ответил нагло Золтан, привычно выпятив свою по-девчачьи пухлую губу.

— Ладно, — буркнул я.

И молниеносно обхватил рукой его шею. Нажал пальцами на артерию и вырубил его так же, как делал это со Снежинкой. Золтан хрипнул, дёрнулся всего лишь раз и начал оседать в моих руках. Держу-держу…

Почти ласково я сунул его на заднее сиденье. Вот и наручники пригодились. Вдруг очухается раньше времени. Я глянул на бледное лицо недохерувима, хлопнул его ладонью по щеке:

— Уважать надо людей, парень. Ничего, научишься, жизнь научит.

Я изъял у пацана из кармана мобильный телефон. Активировал экран и выругался: мой маршрут к Снежинке и обратно был отправлен документом в ВотсАпе. Зубр прочитал, о чём свидетельствовали две голубые галочки. Да чтоб их! Я сжал кулаки.

Пара секунд на выдох и осознание всей глубины проблемы, и я снова был за рулём. И жал на газ, выворачивая с объездной на трассу. Второй раз в ту же сторону. К Жене. Обратно. Я должен успеть раньше!

Глава 21

Женя

Пирожные остались не тронутыми, рядом с весёлыми шариками апельсинов. Украдкой, словно воришка, я отпила недопитый Серёжей чай, мне показалось, что я чувствую вкус его губ. Я облизнула свои с улыбкой и поймала себя на мысли, что флиртовать с его чашкой — глупость несусветная. Отставила её, смутившись.

О том, что мой напиток стынет, позабыла.

В душе сверкающими переливами ворковали трели из дуэта Мизгиря со Снегурочкой — как раз из того момента, когда он в неё влюбился. Нежные, полные вкрадчивой романтики, узнавания, первых касаний. И сейчас я не думала о том, что мне жалко брошенную Купаву, я побежала в мой «репетиционный» зал и засмеялась. Вторя музыке внутри, плескались под потолком весенними отблесками звуки симфонического оркестра из динамиков.

Я забыла выключить запись. Боже, как поразительно! А я думала, что Чайковского проигрываю «про себя»! И свет ведь просто из ламп, а кажется особенным! Всё так созвучно, ладно, гармонично, что даже дышится легко. Скоро я покину этот серый подвал! Правда, сейчас он не кажется уже таким унылым.

Мифическая Снегурочка из леса хотела человеческих эмоций, и она получила их, несмотря на риск! Ведь ей говорили: не ходи к людям, беда будет, страшно, а её влекло неведомое чувство, ещё не рождённое в ледяном сердце, но такое желанное! А мне хочется скорее опять увидеть моего Илью Муромца, ведь я, как Снегурочка, — та, что рискнула всем и познала любовь!

Хотя нет, я не знаю, влюбилась ли я, но мне хорошо, мне просто чудесно! И не страшно совсем, теперь я не стану думать ни о чём, тем более о финале балета, где сказочную девочку растопило солнце. Я Снегурочка, но я не изо льда, и мне повезло! Ура!

Поддавшись порыву, я даже без разминки и нового разогрева с лёгкостью прокружила фуэте с полусогнутой ногой, которое у меня не получалось! И вся сцена пролетела так, словно я на самом деле была соткана из снежных хлопьев и не подчинялась законам притяжения, потому что не имею веса. Дотанцевав картину, я снова рассмеялась, пусть и тяжело дышала. Смех получился похожим на кашель, я схватилась за поручень беговой дорожки и, громко выдыхая, постановила: надо запомнить это состояние. Впитать каждой клеточкой, чтобы лёгкость прописалась в памяти мышц навсегда.

Я сосредоточилась, закрыла глаза. Дышу. Впитываю. Я невесома. Я из снега. Я умею летать!

Правда, тело было поразительно горячим, особенно в животе. Словно у меня поднялась температура.

Покончив с аутотренингом, я распахнула веки и снова улыбнулась. Как же я удивлю Дорохова, когда покажу ему другую себя! Я уже предвкушала, прокручивая в голове мою презентацию, интерес в демонических глазах нашего «злого гения», разинутые рты Элки и девочек, привыкших видеть меня на вторых ролях. А Римму Евгеньевну и этим не прошибёшь, она обязательно подожмёт губы, и скажет, что это был Снеговик с копытами, потому что Снегурочкам пуанты не подковывают.

Я хмыкала, и в такт настроению грянул облагороженный Чайковским «Камаринский» в сцене народных гуляний. Хоть пляши вместе с ними! Но нет, надо быть экономной. Я позволила себе отдохнуть, просматривая сцену в ноутбуке. Облокотилась о поручень и села на скамеечку, жалея, что Серёжа уехал решать свои криминальные задачи.

Было бы замечательно сейчас порепетировать с ним эту трогательную поддержку под утончённое пение скрипок, помахать воображаемому Берендею с окладистой бородой и… — у меня даже мурашки пробежали по спине и шее, — и снова поцеловаться. Мурашки и тёплые волны не отпускали меня. Это всё волшебное влияние скрипок! У Чайковского они всегда звучат, задевая струны в сердце, заставляя душу петь лирично, вибрируя возвышенным ритмом под кожей…

Грохот! Стук кулаками в дверь выбил меня из состояния задумчивой эйфории. Я подскочила. Серёжа вернулся? Точно, Серёжа! Больше некому, и у него же теперь нет ключа. Сердце затрепетало в волнении. Ах, как хорошо! Может, у него появилось время, и он решил вернуться? Будто мои мысли прочитал!

Я бросилась в кухню, несмотря на то, что пуанты для бега годятся, как лыжи для па де де.

Взбегая по лестнице, увидела крупную тень на пороге, удивилась, что Серёжа не заехал во двор на внедорожнике. Стук повторился. Настойчивый, нетерпеливый.

— Иду, иду! Уже иду! — радостно воскликнула я, подхватила ключ, чувствуя себя невестой в сенях Бобыля и Бобылихи[13].

Со второго раза вставила ключ в замок, прокрутила, распахнула дверь. И обомлела…

⁂

Это был Сергей. С бездыханным блондином на плече. В глаза бросились наручники на утончённых запястьях парня. У меня отвисла челюсть и пропал дар речи: ещё один спасённый, а что я с ним буду делать? Руки тонкие, не балетные, поддержки не порепетируешь. Уронит.

— Ты почему не спрашиваешь, кто стучит?! Ты чем думаешь?! — с места налетел на меня с громоподобным упрёком Терминатор.

И пошёл прямо на меня. Я отшатнулась, обидевшись.

— Я решила, что это ты.

— Я сказал: никого, кроме меня! — бас разлетался эхом по пустому пространству и казался ещё громче.

— Но это же ты…

Сергей, по-прежнему с блеклым незнакомцем на плече, свисающим безвольно, как выпотрошенный лебедь, развернулся и сверкнул глазами:

— Тебя могли убить! Прямо сейчас! Ты понимаешь это, балда?! Дверь закрывай!

Я насупилась, но выполнила распоряжение. Внутри всё вскипело: я не привыкла, чтобы мужчина так меня оскорблял. Он не мой хореограф, и не Римма Евгеньевна!

Сергей сгрузил блондина на пол, как мешок, прислонил к стене, пощупал на шее пульс. Громко выдохнул, едва ли не паром, как дракон. Выпрямился и отряхнул руки.

Посмотрев на красивое, бледное и немного женственное лицо незнакомца под светлыми кудрями, я вскинула глаза на Терминатора, ничего не понимая. Сергей рыкнул отрывисто:

— Всё! Собирайся!

— Куда? — моргнула я.

— Куртку, вещи в сумку, мигом! — словно не услышал он мой вопрос.

Я распрямила плечи, выправив осанку:

— Один поцелуй — не повод говорить со мной таким тоном. И оскорблять меня!

Сергей взревел, как раненый бык на корриде, и бросился по лестнице вниз. Сбитая с толку, я наклонилась над блондином. Он вообще живой? Увидела, как раздуваются понемногу тонкие ноздри, выдохнула с облегчением. Красивый, не похож на злодея. Такому бы принца в Щелкунчике танцевать или Леля в «Снегурочке». Блондин пошевелился, я отскочила, скривилась, почувствовав спазм в квадрицепсе. Видимо, перезанималось вхолодную, вот чёрт!

Судя по звуку, Сергей внизу устроил ураган, даже страшно было спускаться. Я и не успела. Едва ступила на лестницу, Терминатор уже мощным вихрем с моей сумкой и курткой в руках взлетел на кухню. Бросил на пол мои чуни, нахлобучил на голову шапку, на плечи куртку.

— Обувайся.

Я глянула на свои ноги.

— Сниму пуанты и пластырь.

Сергей тоже на них глянул, на часы. Опять выдохнул по-драконьи, я не успела наклониться к пуантам.

— К чёрту! — рыкнул он и подхватил меня на руки, как тряпичную куклу.

— Что ты делаешь?! — ахнула я.

— За шею держись. Времени нет! — заявил он и перехватил меня под бёдрами.

Мне ничего не оставалось делать, как уцепиться за Терминатора. Он вынес меня на улицу, на день деньской, ветер залетел под юбочку, заледенил босые ноги в пуантах. Застужу! О нет, это же ревматизм!

— Да ты объяснишь мне хоть что-нибудь?! — взвилась я.

Сергей вынес меня за калитку и усадил на заднее сиденье чёрного внедорожника. Стянул с себя куртку и буркнул:

— Ноги под себя и накрой. Простудишься! По дороге объясню.

Я пожала плечами, завернув голые щиколотки в его куртку. Дурдом какой-то! Нервно стянула с себя шапку! Что он вообще себе позволяет?!

Терминатор, такой Терминатор! Он скрылся во дворе, хлопнул дверью, щёлкнул замком, затем калиткой.

Сергей молча протянул мне тёплые сапожки-чуни и сел за руль. Автомобиль тронулся и практически с места развернулся так, что у меня чуть глаза не выпали. Я такое только в кино видела… В горле пересохло: он ещё и каскадёр?

Не озадачиваясь объяснениями, Сергей уткнулся в дорогу и помчал так, что только облачка пыли и щебня вылетали из-под колёс с визгом. Мои глаза становились всё шире и шире. Мы пролетели вверх на холм, потом вдоль одиноких акаций и по совершенно необъятному пустырю. Стало страшно. От недавней эйфории не осталось и следа.

Мимо нас проносились лесополосы, кусты, снулые хибары. Вдруг Сергей резко крутанул влево, и мы помчались по бездорожью до развилки с бетонной плитой на обочине, очень похожей на сказочное «пойдёшь направо, пойдёшь налево…».

Сергей с разгона въехал в тупик с заброшенными на вид постройками. Я похолодела. Внезапно вспомнилось, что я ничего о нём не знаю и не понимаю, что им движет на самом деле. И тут Сергей притормозил и обернулся ко мне. Лицо его было каменным, глаза стальными, зрачки, как два прицела.

— Женя, — сказал он грубым басом.

Я втянула голову в плечи, вжалась в кресло, ожидая худшего. В лице Сергея мелькнуло недоумение.

— Ты чего, Жень? — спросил уже совсем другим тоном.

— К-куда ты меня привёз? — выдавила из себя я.

Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. Встряхнул головой.

— Не надо бояться, Женя. Ты всё не так поняла, — попробовал улыбнуться он, правда, вышло как-то криво.

— А я вообще ничего не поняла, — облизнув пересохшие губы, сказала я. — Да ты ничего и не сказал. Кроме грубостей.

Он снова глянул на часы, полоснул взглядом по грязным заборам и вернулся ко мне.

— Прости, Жень, но иногда нельзя медлить. А реакция у тебя хорошая только в танце.

— Почему нельзя? — напряжённо спросила я. — Ты сказал, что всё скоро закончится…

Он смотрел на меня долго и странно, будто бы с сожалением, от которого мне стало не по себе.

— Считай, уже закончилось.

Холод предчувствий по моей спине.

— Закончилось как? — севшим голосом спросила я, понимая, что я не знаю ответа на этот вопрос. Финал не всегда бывает счастливым…

Он улыбнулся мягко, как прежде, очень добро и почти по-отечески.

— Хорошо, маленькая. Для тебя хорошо.

Он протянул к моей голове руку, я отдёрнулась.

— А для тебя?

— Всё хорошо, — кивнул он. — Просто в доме стало немного опасно.

— А тому парню?

— Он по другую сторону баррикад, так что пусть тебя не волнует.

— Но он же человек! — воскликнула я. — Как ты и я!

Серёжа посмотрел на меня со снисходительностью взрослого:

— Совсем не как ты, маленькая, поверь! И считай, что ты его не видела.

— Почему?

— Какая ты почемучка, — усмехнулся он. — А я думал, Снежинка.

— Я тоже иначе о тебе думала, — поджала губы я, не в силах расслабиться.

Хотелось, выскочить из машины и уйти, куда глаза глядят, но не в чунях же на пуанты! Сергей вдруг встал с водительского кресла и пересел ко мне на заднее. Совсем рядом, я отодвинулась. Но он не обратил внимания, провёл ладонью по моим волосам, заправил прядь за ухо.

— Маленькая, всё что бы ты ни думала обо мне, не так, — заметил он.

— Скажи прямо тогда. Не люблю лжи, не люблю этих полуулыбок, полуфраз, недосказанности, не люблю чувствовать себя дурой.

— Ты не дура. Остальное пройдёт. Лечится опытом и возрастом, что в принципе одно и то же.

— Ну почему ты не говоришь ничего прямо?! — вспылила я.

— Так лучше для тебя, — улыбнулся он. — Я отвезу тебя в безопасное место. И мне придётся сделать одну вещь… Я завяжу тебе глаза.

— Зачем?.. — отодвинулась я.

— Чтобы было безопасно. Тебе не нужно знать, где ты была. Это не мой секрет.

Я сглотнула.

— Спецслужбы?

— Это не мой секрет, — твёрдо повторил Серёжа. — Позволь сделать это, чтобы всё закончилось. Сегодня. Сейчас.

И, почувствовав усталость от того, что его не перебороть, я кивнула.

— Ладно.

— Ладно? Вот хорошо.

Он достал из кармана что-то чёрное. Я повернулась к нему спиной. Он аккуратно повязал мне на глаза повязку. Поправил.

— Не давит? — раздался его голос с мягкой хрипотцой.

— Нет.

Он развернул меня обратно, я почувствовала его горячие губы на своём лбу.

— Пожалуйста, не снимай повязку, — попросил он. — Это важно.

Он укутал мне ноги, тщательно подоткнув их собственной курткой со всех сторон, и мы поехали. Кочки и рытвины скоро прекратились, машина покатилась будто сама. Голова у меня кружилась, и от того слегка подташнивало. Или от волнения.

Почему я ему доверяю? Рука сама тянулась стянуть черноту с глаз и подсмотреть, но я сдержалась. Когда, наконец, не выдержала и потянулась снова, автомобиль притормозил.

— Снимай, — сказал Сергей.

Я так и сделала. И протёрла глаза кулачками. Перед нами высился белой громадиной мой родной театр: мраморные колонны, бордовые пуфы за стеклом входных дверей, афиши. У меня перехватило дыхание.

— Это же…

— Театр, — сказал Сергей и обернулся ко мне. — Женя, тебя будут много расспрашивать: журналисты, полиция, разные службы. Просто говори, что знаешь: держал какой-то странный парень в странном месте. Одну. Потом отпустил. Всё. Будь собой. И ничего не бойся. Этот шум только пойдёт тебе на пользу.

— Какой шум? Почему журналисты? — Я чувствовала себя героиней сумасшедшей фантасмагории.

— Тебя похитили. Тебя искали. Считай, чёрный пиар, — улыбнулся Серёжа. — Зато твоё имя у всего города на слуху. И ещё. Не выходи из театра, пока не нагрянут журналисты, хорошо? Это важно! Порепетируй ещё пару часов, и всё будет в ажуре. Только сейчас пробеги быстрее, чтобы не простудиться. Извини, что не дал тебе возможности переодеться, но лучше так.

— Поверить не могу… — пробормотала я, застёгивая куртку.

— Верь. Всё хорошо, Снежинка, — ласково сказал Терминатор и мотнул головой в сторону театра. — Давай, иди.

Я в волнении открыла дверь, поражённая, восхищённая сюрпризом, ошарашенная таким развитием событий. Ступила на тротуарную плитку, потянула сумку за собой, колени окружило холодом. Я замешкалась, заглянула в салон. Сердце заходилось от волнения.

— Серёжа, спасибо! — воскликнула я срывающимся голосом. — А ты?

— Всё хорошо, — улыбнулся он. — Давай, беги, мороз же!

— Ладно…

Он перегнулся со своего кресла к ручке задней двери, показывая жестом, что разговор окончен и подмигнул мне:

— Танцуй, Снежинка! Танцуй!

И я побежала. К театру. К сцене. Абсолютно полая внутри. Ручки сумки в пальцах. Стук сердца. Пять мраморных ступеней, ёлочки на замёрзших клумбах, барельефы над головой, небо в перистых облаках. Ветер. Стеклянная дверь, рывок из мороза в тепло. И знакомый охранник, Фёдор Иваныч навстречу:

— Женя?! Берсенева?!

Я обернулась, совершенно ошеломлённая, на дорогу. Чёрный внедорожник рванул с места и помчался, набирая скорость. В моей голове вибрировало только одно слово, сказанное с мягкой хрипотцой: «Танцуй».

Я-то да, а он?..

Глава 22

Терминатор

Я ехал по улочкам старого Ростова, огибая купеческие дома пастельных тонов, какие-то скверы, трамвайные рельсы. Кажется, этот район называется Нахичевань. Мне некогда было разглядывать особенности архитектуры бывшего армянского города. Небольшая пробка на одной из линий — как раз возможность включить мозг и продолжить выкладку.

Итак, что мы имеем? Первая большая операция и непростительная лажа: я ослушался приказа. То бишь мои действия можно рассматривать, как заявление об увольнении. Замётано.

Цель главная: обезопасить Женю, закрыть дело.

Цель вторая: по возможности всё-таки изъять телефон Зубра.

Цель третья: не поймать пулю.

И да… я бы посмотрел, как она танцует.

Стоп. Я завернул эмоции, как рулон старых обоев, и отложил в сторону. Ни к чему сейчас.

Мужик на грузовом Соболе никак не мог погрузить мини-краном спиленный, расчленённый тополь, перегородивший дорогу. Народ пытался развернуться, но мешал высокий поребрик. Так что самые торопливые бросились помогать недотёпе с сединой в чернявой башке, а я думал, не обращая внимания на сцену впереди, словно это была передача «Ребятам о зверятах» фоном в телеке.

Если ты поломал планы и своим, и чужим, выход только один — вести собственную партию. Я вывожу из игры Женю. Не будет пешки в жертву ферзю. Не важно Зорину или Зубру, утрутся.

Не к месту вспомнилась моя жалостливая двоюродная сестра. Она брала у промоутеров все листовки и собирала в кучу, честно подписывала бумажки активистам, не задумываясь «за» она или «против», ведь «неудобно, люди деньги потратили»… Представляю, сколько вбухал в операцию заказчик Зубра. Наши не слишком-то разбрасывались. Я даже не в курсе, капает ли мне зарплата за «командировочные под прикрытием», но даже если всё идёт, как договаривались, дворца с тех денег не построить. Сплошной энтузиазм.

И насчёт дворца… Решено, я возвращаю Кролика Роджера в его хоромы. Желательно живым. Таким образом дело о похищении вместе с похитителями закругляем.

Я помял в ладони смартфон и набрал Горячева, моего бывшего однокурсника по Высшей Школе. Его батя был генералом, так что можно было не сомневаться: Петя уже протирает брюки за тыщу долларов на жирной должности в столице, а не идиота корчит на фронтах. Хорошая привычка: хранить нужные телефоны в памяти, а не в списке контактов. Но пробиться удалось только через Фейсбук.

— Костяныч? — удивился Горячев. — Ты куда пропал так надолго? Мы тут с ребятами собирались недавно. Никто тебя не видел. Как сквозь землю.

— Наша служба и опасна, и трудна, — ответил я строкой из песни.

Два слова о жизни, пару дружеских восклицаний с привкусом курсантских приколов, и я перешёл к делу:

— Петюня, раз ты трудишься в управлении, не в службу, а дружбу, помоги. В Ростове, в том, который на Дону, нужны надёжные, но отчаянные парни, готовые заслужить медальку.

— Когда? — конечно же поинтересовался Горячев.

— Сейчас.

— Быстрый какой.

— Ты меня знаешь — горячий питерский хлопец, — усмехнулся я, водя указательным пальцем по мягкому кожаному покрытию руля. — Но медаль обеспечена.

— Я хочу знать суть, — сразу собрался Горячев. — И не спрашивай, какой у меня уровень доступа. Тот самый, который требуется.

— Лады. — Я назвал фамилию Кролика Роджера и беспечно поинтересовался: — Объект ещё числится под «государственной охраной»?

— Был, — отрывисто сказал Петюня, — и весь вышел. Вся верхушка на ушах: такой скандал! Посты, операция перехвата, пока попусту. Ты из леса, что ли? Новости не читаешь?

— Отчего же, — хмыкнул я и тоном искусителя добавил: — Я даже знаю, как господина N. вернуть под государственную охрану, чтобы больше его никто ни пальцем, ни намёком. Ведь стране нужен имидж, не так ли?

— Ты в курсе, где он? — насел на меня Петька.

— Иначе бы не звонил.

— Ну, Костян! Тебе везёт, как всегда!

— Можно и так сказать. Но! Я один, а противников четверо. Наёмники-профессионалы. Вооружены под завязку, периметр прослеживают. Так что нужна бригада опытных оперативников.

— Сколько точно времени? — серьёзно спросил Петя.

— Через час объект могут увезти в неизвестном направлении.

— Понял.

Я подумал о Зорине и добавил:

— Во избежание межведомственных и междивизионных тормозов это должно остаться между нами. Сам знаешь нашу бюрократию. В случае провала никто не хочет отвечать и прощаться с погонами, но медальку в случае удачи повесят на мундир с удовольствием. И исполнителям раздадут от щедрот. Ну, ты в курсе.

— Мда, мне эту кухню рассказывать не надо, — вздохнул Петюня. — Уже по горло.

— Я бы попробовал разобраться сам, — добавил я. — Но если сунуться неосторожно, объект могут убить. Тут всё плохо пахнет. Так что просто нужны контакты. И группа захвата.

— С тобой свяжутся. Жди.

Петюня отключился. Я так и знал: громкое дело, возможность засветиться, Горячев не откажется. У него несмотря на бабки, перспективы, тачки и квартиру в центре Москвы в подарок на восемнадцать лет, извечная проблема — догнать и перегнать батю. А это не просто. Тем более, когда штаны протираешь по договорённости. Петюня хороший парень. Победит свой «псевдо-Эдипов комплекс», вообще будет золотым. А пока… можно пользоваться.

⁂

Звонок раздался одновременно с окончательной расправой группы товарищей над тополем впереди. Пни, обрезки запихнули в грязный кузов, и водитель южной расхристанной наружности бросился за руль. Гортанный голос бывалого вояки в моём телефоне спросил:

— Константин Тихомиров? Капитан Хлоян, Вартарес, служба оперативного реагирования.

«Вас-то мне и нужно!» — обрадовался я, но вслух уточнил:

— Здравствуйте. Как мой номер узнали?

— От Петра Горячева, — заявил тот и назвал отдел. — В чём суть вопроса?

Люблю оперативников: сразу к делу, никаких сентенций. Я объяснил в двух словах: тайминг, расположение объекта, место встречи, рекогносцировку и то, что мне придётся войти первым. Надо и задачу, поставленную Зориным, выполнить. Я облажался, но совесть не потерял.

Если я распланировал правильно, всё будет хорошо. И на всякий случай я поставил на «отложенное время отправки» сообщение для теперь уже популярного блогера Бурлёва и одной очень ответственной журналистки, успевшей за эти несколько дней написать три статьи о Жене.

Раньше нельзя, позже невозможно.

Время. Надеюсь, я рассчитал его правильно. Оно ускорялось неумолимо. И если недавно время скрипело, как колымага на подсосе, теперь оно жадно тёрлось шинами по морозному асфальту, с визгом и свистом. Время превратилось в гоночный болид с искрами из-под колёс.

Осталось не попасть под них, а проехаться верхом.

Глава 23

Терминатор

Птички пели, будто и не зима. Хорошо! Я взглянул на солнце, сощурился и не запер ворота, только кирпичом приткнул, чтобы ходуном не ходили. Оставил калитку открытой, пискнул по привычке сигнализацией на ключах и пошёл в дом.

Я был спокоен. Только пульс в висках шарашил, как перед боем.

Зубр встретил меня в гостиной.

— Эй, Спецназ, где Золтана потерял?

— Он не звонил вам, босс? — напоказ удивился я. — Должен был. Сказал, ему надо ещё подзадержаться. Пару-тройку часов. Что-то заказал, какие-то провода-гаджеты, фиг его знает, я не запомнил…

Я осмотрелся, оценил обстановку: парни были здесь. Все в сборе кроме Дрона. Кролик Роджер в своей конуре. Удачно.

— Не звонил. Ладно, ему на самом деле есть чем заняться. Давай, Спецназ, проходи, есть разговор — надо планы обсудить, — кругом обошёл меня Зубр.

И я подумал, что он не уступает мне ни ростом, ни комплекцией. Лишь ему не надо было задирать голову, разговаривая со мной, остальным парням волей-не волей приходилось «равняться на середину».

— О, планы, важная вещь, босс! Я слушаю, — кивнул я. — А Дрон дежурит?

— Дрон в гости поехал, — спокойно сказал Зубр.

— Это он зря… Говорил же вам: посты везде… — Я подошёл к окну и поправил жалюзи, ткнув пальцем в сторону города, таким образом подавая знак: — Даже вот тут, в двух шагах от наших дач и то стоят!

— Ясно-ясно. Иди-ка сюда, поближе, Серёжа, — подозрительно ласково произнёс босс.

Я шагнул к нему. С двух концов гостиной приблизились Чёрный и Эдик. Чёрный встал так, чтобы перекрыть выход, Эдик — между мной и окном. Окружили. Вид у татарина был злой. Хотя он всегда злой, если не гонит по трассе и не сжимает женщину. Позади щёлкнул затвор, я обернулся. Чёрный скалился своей рыжей мордой, поигрывая пушкой в руках.

— Ты чего, Миха? Этой штуковиной лучше не играть. Тем более без предохранителя, — сказал я, осклабившись, как дурак, а в загривке похолодело: Чёрный легко выстрелит в затылок и не задумается.

Тот криво усмехнулся.

— Я инструкцию читал, не учи.

Засунув большие пальцы рук за пояс и продолжая изображать малоумного, я повернулся к Зубру.

— Босс, я не понимаю… Парни штаны отсидели, что ли?

— Нервничают, — пожал плечом Зубр, внимательно сверля меня глазами. — Пистолет положи, Серёжа. А то ещё и ты нервничать начнёшь, а мне отвечать.

Чёрт, он действительно похож на чернокожего, вот только кожа его была белее моей. Долбанный Лоуренс Фишборн[14] с апломбом всезнающего бога. А ведь ни черта-то он не знает…

— Да я спокойный, у меня проблем нет. Есть приказ, работаю, нету отдыхаю, — растянул концы губ в улыбке я, медленно доставая пистолет из кобуры. Положил на стол совсем рядом. — Чего вы, парни, психуете? Босс ведь всё решит!

Как в плохом театре, и актёр из меня, похоже, хреновый. Мурашки холодом по спине — кожа чувствовала прицел, как холодное пятно. Неприятное чувство, но перетерплю. Через две минуты Зубру позвонит Хлоян с телефона Золтана. Через две минуты и две секунды этот телефон будет у меня. Иначе есть шанс, что при захвате Зубр снесёт всю информацию к чертям. Знаю, есть у него в гаджетах приложение, после которого устройства только в топку.

Зубр сгрёб мой пистолет и положил в задний карман брюк.

— Знаешь, Спецназ, я сначала думал, что нам повезло, когда ты заменил Назара в последний момент. Да, он дёрганый был, вносил раздрай в гармонию нашей группы. Не то что ты. Спокойный, исполнительный, без огонька.

— Ну да, помню, — повернулся я вслед за Зубром, стараясь не подставлять затылок Чёрному. Хотя и в висок тоже пуля нежно не лизнёт. — Назар въехал неудачно в грузовик, и вы ко мне обратились.

— Или грузовик въехал в Назара? — изогнул бровь Зубр.

Я пожал плечами.

— Мне почём знать? Я там не был.

— Угу. Это ты потом очень вовремя со мной столкнулся в клубе, — заметил ехидно татарин.

— Я тебя специально искал. Мне сказали, что работа у вас есть, — буркнул я недовольно. — Деньги нужны. А мне пофиг, какая работа. Чем умею, тем и зарабатываю! Короче, я не понимаю, к чему весь сыр-бор?

— Да вот, — потёр ладони Зубр, — ты про посты говоришь, а нам их объехать надо.

— И я при чём? — Я склонил голову, «опешив».

— При том, что ты как раз это и обеспечишь. Со своей стороны. Ты же профессионал, да? — заявил Зубр.

Чёрный по флангу гоготнул и снова щёлкнул железом.

— Это шутка такая? — набычился я.

— Или ты, или нам девочка подскажет, которую ты так часто навещаешь на берегу Дона, — добавил Зубр с выражением голодного питона в глазах.

Я сглотнул.

— Что-то не понял, босс, вы о ком?

— Кончай придуриваться, Спецназ! — психанул Эдик с другого фланга и тоже достал пушку. — Я так и думал, что ты ту девку не убил! Сбагрил меня спать! Дрон сразу сказал: что-то тут не то!

Второй ствол тоже уставился на меня, а босс продолжил:

— Дрон своё дело знает. Он, кстати, и проследит, чтобы у твоей девочки кишки не вылезли из ушей раньше, чем ты создашь нам безопасный коридор через границу, Серёжа. Или как там тебя зовут по-настоящему?

Моя спина покрылась холодным потом: они схватили Женю уже после того, как я её оставил в театре?! Или это блеф? Успел ли Дрон доехать? Если так, он либо столкнулся с оперативниками, которые поехали забирать «пакет» в убежище на берегу, либо попал в пустой дом? Может ли Зубр быть в курсе новых событий? Успел? Что с Женей?! Чёрт, почему я не умею считывать мысли?! Время, блин!

— Вы видели мои документы, шеф! Я вообще не понимаю, о чём вы! — взбрыкнул я, сжав кулаки. — Сергей я, Брунько!

— Эй, тише, Спецназ! И руки чтоб я видел. Давай-ка подальше от босса! — рыкнул Чёрный.

Эдик приблизился, воткнув пистолет мне в череп, словно хотел просверлить и без пули. Хоббит тестостероновый, чтоб его!

Я считал секунды: двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать одна…

Зубру тем временем явно нравился ход разговора и моя обалдевшая морда. Он упивался моментом, чуть ли не подсасывая мою оторопь, как сочную мякоть из раковой шейки своими толстыми губами, и продолжал рассказывать:

— Знаешь, Серёжа, чем Золтан занимался до того, как попал в нашу группу? Развлекался мальчик. Подключался к чужим компьютерам и организовывал травлю ничего не подозревающих людей через соцсети. Показывал это развлечение через стрим. Не поверишь, по двадцать-тридцать тысяч желающих набиралось — посмотреть, как он раскладывает бедняг, как мясо перед тем, чтобы отбить и поджарить. Зол бесплатно это делал, ради любви к искусству. Но мальчик подрос и ему захотелось бабла. Стал счета взламывать, с интернет-магазинами баловаться… В маленьком приморском городке сбил к хренам всю систему городского видеонаблюдения. Очень талантливый пацан, — причмокнул Золтан со смаком. — Дрон напрягся, Чёрный ничего не выследил, кроме твоей любви к шлюхам, а вот Золтан не поленился подключиться к твоей камере в телефоне, Серёжа, и проверить тихонько, чем ты живёшь-дышишь на дежурстве, когда никого нет рядом. Это ведь элементарно: ни вирусов, ни жучков, каждый школьник такое может. И знаешь, что его удивило? Что ты вдруг стал проявлять в истории поисковых запросов такой интерес к балерине Евгении Берсеневой. Всё о ней вычитал: и когда училась, и где танцевала, и о чём писала в Инстаграме. А ещё про то, как её ищут.

— И чё?! — пробасил я. — Любопытно стало! Я же знаю, что её искать не надо! Прикольно! Золтану делать не фиг, вот он и болтает! Тут всем крышу рвёт: Чёрный на Эдика тоже гонит: что тот тупой и просирает все деньги на баб и тачки.

Татарин покраснел, перехватил пальцами ствол и глянул на Миху.

— Да! Он говорит, что ты тупой! — воскликнул я.

— Врёт он. Угомонись, Эдик, — прорычал недовольно рыжий лев.

«Сорок один, сорок два, сорок три…»

— Так. Спокойно все! Не заговаривай зубы, Спецназ! — рявкнул Зубр. — Про жертву. Да, маньяк-садист такое бы смаковал, ещё и подсказки полиции бы подбрасывал о жертве. Но знаешь что?

— Что? — нахмурился я.

— Подобное любопытство и девиантное поведение, голубь, не соответствует твоему профилю.

— Какое поведение? — вытянул я лицо, но поразился не этому.

— Извращённое, — хмыкнул Зубр. — Девчонка писала в Инстаграме о том, что хочет станцевать «Снегурочку». И ты, простой такой боец, кулаки больше головы, а в той «три приказа — любовь к спецназу», полез читать о балете, ты! Я обхохотался, когда узнал. А потом глаза на лоб полезли, веришь, когда по списку твоих интернет просмотров выяснилось, что ты не поленился и историю создания балета посмотреть, и про хореографа почитать, и на страничку Лондонского театра, которая на английском, заглянуть и зависнуть, словно понимаешь, о чём там. Даже Чайковского послушал, вот молодец! Вас в армии к классике приучали? На политзанятиях?

— Нет. При чём тут?..

Зубр рассмеялся, будто был очень доволен своей шуткой.

— Выводы просты: ты, Серёжа, совсем не тот, кем хочешь казаться — это раз. Интересуешься девчонкой так, словно у неё есть будущее. То есть балерина не мертва, и тебе на неё не плевать — это два. Ты сумел её скрыть, уйти от слежки в городских условиях — значит, навыки имеешь хорошие. Это три.

— Я ничего не понимаю, при чём тут… Какая слежка… Какая балерина… Я и не пробовал… А кто-то следил? — бубнил я, как дебил из анекдота про «мама сказала: «деньги в бидоне», а сам думал:

«Прокололся, баран. На такой ерунде! Об стену башкой потом побьюсь. Шестьдесят пять, шестьдесят шесть, шестьдесят семь… Почему задерживают?!»

Мелодией Бетховена прозвенел звонок. Зубр достал телефон и с довольной ухмылкой сказал:

— Угу. А вот и Золтан. Выходим на видеосвязь с твоей балериной. Не дёргайся, Спецназ! Будешь кочевряжиться, Дрон поработает ножом. Без ног она не очень-то потанцует!

Ублюдок поднёс трубку к уху:

— Алло. Включай видео.

Металлический лязг во дворе привлёк внимание наёмников к окну. Лязг тут же перешёл в звон, словно с неба о плитку шандарахнуло царь-колоколом. Истошно заорала кошка. Дуло прекратило давить в основание головы. И Чёрный бросился к окну.

Да, я б тоже удивился…

Резкий поворот. Удар локтя Эдику в челюсть. Захват сзади. Руку на излом. Я приставил к виску татарина его же пистолет. Чёрный опомнился. Пальнул. Брызнула кровь. Эдик — мой щит — взвыл. Я толкнул его к Чёрному и одновременно ударом ноги вышиб телефон из рук Зубра.

Входные двери снесло, в комнату вломились ребята в чёрных комбинезонах и шлемах с криком:

— Все на пол! Работает СОБР!

Раздался выстрел.

⁂

Всё происходило быстрее, чем мозг успевал фиксировать. Звук выстрела. Движение вперёд. Ловлю на лету телефон Зубра. Острая боль в груди. Дыхание выбило напрочь. Сердце сорвалось с ритма. Я рухнул на пол. Зубр с рыком хищника накинулся сверху. На него тут же навалилась куча мала в шлемах и балаклавах. Его содрали с меня, как червя с груши.

Я не мог думать. Не мог вздохнуть от боли. И пошевелиться. Раскрыл рот пошире и… отключился.

Темнота сменилась светом, словно его включили щелчком. Я открыл рот, чтобы вдохнуть, и закашлялся. Грудь резануло страшно. Ничего не понимая, я попытался встать, рёбра сдавило снова. В глазах потемнело.

Я услышал как по-звериному взревел от злобы и бессилия Зубр. Его скрутили пятеро собровцев и уложили, как принято при задержании — лицом вниз. Распластали, словно куколку Барби.

Качаясь, как пьяный дворник, я поднялся на ноги, опираясь о кресло и пытаясь содрать с себя куртку. Дышать! Дышать! Но глотать воздух получалось через раз. Всё мешало, давило, болело. Кто-то помог рядом, в тумане не разобрал кто.

— Сука! — гаркнул на меня распростёртый так же на полу в наручниках Чёрный, приподняв искажённое от ненависти лицо. — Сука ментовская! Я же попал в тебя! Ты сдохнешь, предатель!

Только сейчас я вспомнил о бронежилете. Задрал свитер, уставился на собственные потроха. Три расплющенные свинцовые дуры торчали из келавровой ткани. А держалось стойкое ощущение, что меня перешибли ломом. С каждой новой секундой мысли становились чётче, пока совсем не перестали слоиться. Мозг пробуксовал и постепенно заработал. Судя по тому, как больно дышать, ребро всё-таки сломано. Возможно, не одно.

Спасибо Хлояну, что настоял! Сказал безапелляционно: «Не люблю медали раздавать посмертно. Надевай!» И я согласился, натянул на себя броник, потому что на глупую смерть не подписывался. То, что я был раскрыт, сомнений не вызывало; то, что в меня будут стрелять — тоже.

Итак, бронежилет спас мне жизнь, но в груди пекло до сих пор.

— Трус! Падла! Спецназ грёбаный! Сдохни! — разорялся Чёрный.

Оперативник придавил его коленом в спину, чтобы не ерзал, как уж, по палисандровому паркету в пятнах крови. Эдик вопил рядом, раненый в плечо. К нему уже бежали медики. Один из них, с лысиной и в очках, шёл ко мне.

Э-э… Сколько я был в отключке?

Как правило, собровцы работают так быстро, что преступники не успевают сориентироваться. Наверное, и сейчас так было, не знаю — эти несколько мгновений остались для меня во мраке. Ещё мутный, как зомби в утренней росе, я полез расстёгивать бронежилет.

«Удивительно, — отметил я: — нет дыхания, нет и мыслей. Как в анекдоте: нет ножек, нет и мультиков…»

И вдруг меня ошарашило последними словами Зубра: Ножки! Дрон поехал за Женей! Дрон! Где он? И она?! Точно ли в безопасности?! Чего я торможу?!

Задыхаясь и сжимая в руках заветный телефон, я рванул к Хлояну. Тот выводил из подвала боязливого, серого, как старый пенопласт, Кролика Роджера. Нижняя его губа тряслась, будто он вот-вот расплачется. Пусть не рыдает — вернут обратно во дворец, как ненужный товар, без чека и паспорта.

— Ещё один! Осторожно! Этот с ними! — истерично завопил экс-заложник, тыкая в меня пальцем.

— Не с ними, — буркнул Хлоян. — Это наш сотрудник.

— Ваш?! Ваш?! Он с ними заодно! Арестуйте его! Он никак не помешал меня похитить! Я буду жаловаться в высших эшелонах власти! — закрываясь от меня пухлыми руками истерил Кролик Роджер.

— Вам бы лучше благодарность ему написать, — буркнул Хлоян. — Он вас спас.

— Не он! Я настаиваю на том, чтобы вы оградили меня от присутствия этого криминального элемента! — верещал Кролик Роджер, прячась за капитана.

Мда, или стресс, или дерьмо последнее.

— Господин… вам больше ничего не угрожает, — сказал я, пытаясь быть вежливым, а точнее выдавливая из себя слова, как асфальторез старые камни — через пыль и кашель. И забыл о нём, повернувшись к Хлояну: — Капитан! Парни твои отзвонились? Забрали «пакет»? Здесь не вся банда. По адресу ещё один боец отправился!

— Секунда, брат! — бросил Хлоян, помрачнев, и набрал своих.

Карие глаза быстро потемнели, он ответил отрывисто:

— Двое раненых, один серьёзно. «Пакет» остался у нас, сейчас отправят в кутузку. Гость убит в перестрелке. — И хлопнул меня по плечу. — Дело сделано. Всё.

Я не поверил своим ушам, оглянулся, обвёл взглядом гостиную, превратившуюся в место побоища, оперативников в чёрном, повязанных дружно Зубра, Чёрного, Эдика, бригаду скорой помощи… Выходит, Золтан арестован, Дрон убит. То есть правда всё?! Угрозы больше нет?! У меня чуть слёзы на глазах не выступили, горло перехватило. Я оперся о стену, согнутый по-прежнему от боли в рёбрах, и отвернулся от всех.

В голове прозвучало ласковое: «Женька, Женька, моя Снежинка, в безопасности…» Даже страшно было радоваться — вдруг что-то не предусмотрел?

Почему-то и гвалт вокруг стих. И вдруг во внезапно наступившей тишине послышался жёсткий рык Зубра:

— Не радуйся, уродец! Если не я, за твои художества её другие найдут. И выпотрошат. Наверняка!

Эмоции, все что скопились в душе за этот день, поднялись горячей пеной. Вне себя от ярости я ринулся к Зубру, подхватил того с пола и заорал в обнаглевшую морду:

— Ты, сволочь, никогда! Никогда не выйдешь на свободу! Будешь сидеть за решёткой! Пожизненно! За государственную измену! И волос с её головы не упадёт!!! Никогда!!! Ты понял меня, Зубр?!

Он скривился и фыркнул мне в лицо:

— Любая твоя шлюха в безопасности не будет! Имей в виду.

Я не сдержался и врезал ему. И ещё раз. И ещё. Меня даже не остановили.

Зубр сплюнул кровь на пол:

— Легко бить лежачего, да герой? Я ещё выйду и заплачу по счетам.

И я выпустил его.

— Увезите этих!

Я отвернулся, злясь на себя за несдержанность. Снова эмоции. Никогда не был таким эмоциональным.

Собровцы подхватили с пола и потащили наёмников в автозак. Кролик Роджер пил рядом воду из стакана и требовал к себе внимания. А я дышал через хрип и выпрямиться не получалось.

Душу скрутило вместе с обломками рёбер: ни одна со мной не будет в безопасности… Чёрт, а может, он прав?

Глава 24

Женя

Из холода в тепло; из ужаса неизвестности в понятный, почти родной мир! Театр, мой театр! Я смотрела на светлые стены, красные дорожки, белый мрамор колонн, и душа, только что сжавшаяся от волнения, тревог, предвкушения опасности, начала распускаться и таять, как покрытая кристалликами изморози роза, которую внесли в помещение. Или… как Снегурочка весной.

Галочкой на полях я отметила: это ощущение тоже пригодится для роли, надо запомнить! Я оглянулась вокруг себя, расстегнула куртку, плечи опустились.

«Я дома» — ни с чем не сравнимое ощущение!

А с ним нахлынуло изнутри и сверху расслабление, внутренние слёзы, перемешанные с радостью и чем-то ещё, необъяснимым, смутным, мятным… Хотелось просто опуститься на пол и сидеть, не шевелясь, посреди холла, глядя с умилением на пустые вешалки гардеробных, зеркала, торжественно белый рояль и сверкающие хрусталём под лучами солнца дворцовые люстры!

Но я не стала поддаваться приливу слабости, а пошла дальше через холл к служебному входу, с изумлением обнаружив свой портрет в красной рамке с огромными буквами: «Вознаграждение! Благодарность за любую помощь в розыске», и что самое странное, цветы и несколько плюшевых игрушек рядом. Зачем это? Невольно почувствовала себя покойницей. Точнее, привидением. Хотя я почти…

Я юркнула за служебную дверь и устремилась по коридорам, вновь погружаясь в привычную атмосферу: из класса вокала доносилась ария на итальянском под пианино. Кажется, из оперы «Риголетто», из двери справа скрипичное стаккато, из учебного зала чуть дальше — мужской хор. Стук молотков — это наверняка из плотницкого цеха, где творят декорации, на балкончике за лестницей курила молодая художница в широком оранжевом свитере с вымазанными синей краской руками.

На небольшой площадке с диванами и фикусами скопились тётеньки из обслуживающего персонала и что-то обсуждали. Даже их я была рада видеть, хотя они у нас все подобраны, как под копирку, с печатью высшего образования на челе, апломбом, с короткими седыми стрижками и объёмистыми фигурами. И вдруг одна из них обернулась, подскочила на месте и ахнула. Все разом всполошились и бросились ко мне навстречу под крики:

— Это же она! Евгения! Женя! Балерина! Жива! Нашлась!

Э-э… Они меня все знают? Раньше не очень-то замечали и не все здоровались. Я моргнула и вежливо поприветствовала их, совершенно не готовая массово обниматься. Вообще-то я ценю дистанцию за пределами танцевальных поддержек. Но тётенькам это было невдомёк, и я оказалась в плену тёплых рук, мягких грудей, халатов, фартуков и вязаных свитеров.

— Как ты, деточка? Полиция наша спасла? Живая, как хорошо! Где ты была? Ты цела? Тебя не обижали?

Я вспомнила, что Серёжа говорил про вопросы. Они уже сыпались на меня, как разорванные бусы. Кажется, это только начало… Но пока ведь нельзя ничего говорить! — мелькнуло в мозгу, и я принялась бормотать, тщетно пытаясь выпутаться из народной любви.

— Спасибо, спасибо, всё хорошо… Мне репетировать…

— Олег Сергеевич! — кто-то громогласно выкрикнул имя нашего директора. — Берсенева нашлась!

И теперь уже произошло катастрофическое: тромбон буркнул и прервался на полуноте, все двери классов открылись, и тенора, преподаватели, музыканты, наши балетные, мои девчонки из кордебалета, декораторы, Римма Евгеньевна и даже итальянцы-коучи, которые репетируют с оперными арии на иностранном языке, все высыпали в коридор и на площадку. И кинулись ко мне. Вопли, вскрики, комментарии, всеобщая радость, суета, контр-альту чуть не выбили глаз трубой, кому-то из любви отдавили ногу, но никто не разругался.

Ой… А я думала, что до меня никому дела нет в этом театре. Как же приятно!

Я улыбалась, здоровалась, снова улыбалась и повторяла:

— Хорошо. Я в порядке. Теперь со мной всё хорошо. Не надо пока полицию… Я потом… потом да… Спасибо, я тоже рада! Очень благодарна… Нет, ничего не болит… Благодарю…

И вопросы, вопросы, вопросы, улыбки, беспокойство с искрами радости, облегчение, дружеские касания. Я почувствовала себя, наверное, как Джастин Бибер, упавший со сцены к фанатам. И это было неожиданно, это было хорошо! Почти счастливо.

«Наконец, меня заметили, я больше не тень, одна из многих!» — пронеслось в голове и потухло. Круговоротом мыслей и эмоций снесло недавние события и страх, оставив лишь лёгкую взволнованность. Я стала пустой и тёплой. В центре внимания! О, Боже, нет худа без добра! Даже наш интеллигентный директор улыбается со всеми, он же вообще не обращал на меня внимания…

И вдруг мой взгляд выцепил в окружившей толпе черноволосую с мелкими штрихами седины голову, возвышающуюся над многими. Чёрные глаза злого гения блестели. Дорохов, раздвигая всех, приближался ко мне, как эсминец к лодке. Оказался напротив, встал. Выдохнул. И уверенно взял обе мои руки в свои. Прохладные, уверенные, жёсткие.

— Наконец-то! Ты в порядке, Женя? — пристальный взгляд вглубь, прямо за зрачки.

— Да, — оробела я.

— С возвращением, блудная дочь. Будем разбираться? — вкрадчиво, с неподдающейся расшифровке улыбкой сказал Дорохов.

Я кивнула, чувствуя мурашки по коже. А Дорохов провозгласил:

— Расходимся, человеку надо прийти в себя! — и обратился к директору: — К вам или ко мне, Олег Сергеевич?

— Давайте к вам, — согласился директор.

Дорохов так и не выпустил моей руки и потянул меня за собой, крикнув в массу артистов:

— И пусть нам принесут кофе! Три! В мой кабинет!

У меня пересохло в горле. Римма Евгеньевна и несколько девчонок перестали радоваться.

Мда, это было что-то новенькое.

⁂

Кофе стремился сбежать из чашек с лёгким парком над пенкой капуччино. Моя куртка висела на вешалке рядом с пальто Дорохова, и в этом было что-то неприличное. Вкрадчивое смущение, мурашками на цыпочках то и дело захватывало меня в свои лапы, и потому хотелось сделать две вещи: отвесить куртку хотя бы на стул и поджать под себя ноги, на которые то и дело бросал взгляд Дорохов. А я была до сих пор в чунях на пуанты! И то, и другое было невозможно, так что прелюбодеяние куртки и пальто продолжалось. Господи, о чём я думаю?! Или это всё стресс и ажиотаж?

Наш директор, Олег Сергеевич, человек деловой, но до мозга костей интеллигентный, несмотря на свой мягковатый южнорусский выговор, не сочетающийся с тропическим загаром, светлым костюмом и явно подкрашенными волосами, делал вид, что ничего не происходит. Он помялся, сел в кресло напротив офисного дивана, оккупированного мной, и спросил, наконец:

— Евгения… Силовые структуры доложили нам о похищении, и средства массовой информации тоже, так сказать, поставили в курс дела. Общественность обеспокоена. Поэтому не волнуйтесь, пропущенные вами дни не будут засчитаны как прогулы. Больничный… вас устроит?

Я моргнула.

— Наверное. Я не знаю, как оправдывать похищение…

— Я тоже не знаю. И отдел кадров, ибо это беспрецедентно. Но это не главное, Евгения, — вздохнул Олег Сергеевич и поправил полу пиджака. — Скажите, Бога ради, вас не… обижали? Возможно, нужен врач? Психолог? Скорая помощь? Валерьянка? Право слово, я не силён в этих делах, но театр окажет вам любую посильную помощь!

— Спасибо… Не надо… Меня не обижали, — поторопилась ответить я, чувствуя, как горячеют от прилива крови щёки и подбородок. — Меня совсем и не тронули, только немного придушили до бессознательного состояния. Это было ужасно, но теперь я в порядке.

— Душили?! — воскликнул Олег Сергеевич, а Дорохов выругался совсем не по-балетному.

— Не долго, — кивнула я. — Я ничего не помню, мгновенно потеряла сознание…

— Это и к лучшему, право слово, наверняка к лучшему, — осторожно похлопал меня по плечу директор, заёрзал на чёрном кожаном кресле и спросил: — Если нужен отпуск, театр готов…

— В разгар сезона? — подал голос Дорохов.

И я сразу же выпалила не своим, а каким-то дурным, писклявым голосом:

— Нет, не нужен отпуск. Я хочу работать! Я работала! Все эти дни, чтобы не потерять форму! Класс, репетиции! Посмотрите, как вытерлись пуанты!

У Дорохова взлетели изумленно брови на лоб, а Олег Сергеевич нервно заморгал.

— Что ж, похвально, Евгения, похвально. В условиях агрессии и насилия, это пожалуй, даже героически — такая преданность делу! Так что если потребуется, театр готов… — Он встал, словно ему было неловко от моего присутствия, впрочем, мне и самой было не комфортно, и я старалась не думать, что именно директор имел в виду под фразой «не обижали», хотя думалось и весьма отвратительно.

Боже, сколько ещё раз мне придётся услышать этот вопрос? Серёжа сказал «много». Холодок снова пробежал по моей спине. Директор застегнул пиджак и повёл шеей, будто та затекла.

— Ну, вы отдохните, Евгения, пару-тройку часов, а лучше дней. А сейчас вам уж точно стоит пересидеть в уютном кабинете Игоря Дмитриевича.

— Но я…

— Нет-нет, — театрально развёл руками директор, — не возражайте, не уговаривайте. Можете заказать что угодно из нашего ресторана, девочки принесут. За счёт театра. Но приходите в себя здесь. Это приказ директора!

— Хорошо, — обомлела я.

Олег Сергеевич, кажется, отошёл от шока и испытал даже некоторое довольство собой, вернул осанку, расправил плечи и позволил себе улыбнуться кончиками губ. Подумалось, что если бы у директора имелся хвост, он бы непременно его сейчас распустил.

— В общем, отдаю вас в полное распоряжение Игоря Дмитриевича, он всё равно танцовщикам отец родной. Я рад, что всё обошлось, очень рад. Право слово, душа заходилась при мысли, что одна из наших красавиц пропадёт навсегда, — изливая вовне эту тираду, директор медленно, но верно плыл к двери. Взялся за ручку, раскрыл дверь, занёс ногу в отполированном ботинке за порог и обернулся, уже исполненный своей обычной первородной важности, чтобы сказать: — Но если понадобится помощь, театр протянет руку! Непременно, Евгения! Мы ценим молодые кадры! Особенно такие!

Угу…

Дверь торжественно за ним закрылась. Мы с Дороховым уставились на неё с таким видом, с каким смотрят на внезапные титры в кинотеатре, ожидая по меньшей мере, ещё бонусов и вырезанных сцен. Затем наш злой гений подошёл к двери, щёлкнул замком и сказал совершенно обычным голосом:

— Выхода на бис директором не ожидается. Странно, что ты ничего не попросила.

Он подошёл ко мне стремительно и вдруг склонился, опираясь на одну из мягких диванных подушек, заменявших поручни так, что я вся оказалась под ним. Сердце ухнуло.

— Теперь давай, говори без обиняков: действительно всё нормально? — потребовал Дорохов. — Мы тебя из петли или из запоя вытягивать не будем?

— Я не собиралась. Нормально. Зачем?

— Прекрасно, — кивнул злой гений, сверля меня чёрными глазами. — Главный пафос от директора ты слышала, можешь просить разное, но сильно наглеть не рекомендую. Сергеич пока напуган силовыми структурами, из него можно верёвки вить, потом отойдёт и будет жалеть.

— Что просить? — не поняла я.

— Денежную помощь, премию и прочий соцпакет, — выдал Дорохов равнодушно, будто думал о другом.

Мне ужасно захотелось пить и подумалось о том, что общаясь с Терминатором, я не испытывала подобного стресса, если не считать тот день, когда я ударила его гантелей.

— М-можно кофе? — спросила я.

— Можно. — Дорохов переставил белую казенную чашку с блюдцем ко мне поближе и навис снова. — Теперь скажи: это правда? Тут нечего хлопать ресницами и придумывать на ходу. Я должен знать, тем более принимая в расчёт, что я твой руководитель, а спрашивать будут все, кому ни лень. Итак, ты стала любовницей этого холёного борова?

— Кого?! — округлила я глаза, судорожно пытаясь понять, в чём суть вопроса.

Терминатор женат?! Что за чушь, откуда Дорохов может знать Терминатора? Тем более, что Серёжа не был ни холёным, ни боровом, ни уж тем более моим любовником, хотя… Нет, один поцелуй не равен адюльтеру!

— Хм… Так я и думал. — Злой гений сверкнул глазами, выпрямился, наконец, освободив меня от плена собственного парфюма, но лишь на секунду, чтобы сунуть мне в руки планшет с лентой новостей.

Я увидела свою фотографию, бандита в машине, того, что приказал меня убить, других, Серёжу со спины и какое-то рыхлое лицо, похожее на руководительницу хора моей бабушки. Прямо за моим плечом.

Я перевела глаза обратно на мрачную фигуру за рулём, перестала дышать. Вся сцена у ночного пруда встала перед глазами так, словно в голове включили повторный показ киноленты. Ужас, ощущение неизбежности вернулось, и я задрожала. Проговорила, указав на главного бандита в машине:

— Этот… приказал меня убить…

Стало жутко холодно, всё тело сотряслось крупной дрожью, стуча пальцем о жидкокристаллический экран, я пыталась подобрать слово и не могла. Дорохов изменился в лице. Подсел ко мне, обнял.

— Ну, ну, Женя, тебя уже никто не пытается убить. Не надо истерик.

Оказавшись под мышкой главного, я подняла глаза.

— П-правда? Всё закончилось? Он сказал, что закончилось, но это так на с-самом деле?

В лице Дорохова появилась непривычная мягкость.

— Кто сказал?

— Тот странный парень, который спас меня. Не убил. А потом привёз обратно.

Душа воспротивилась тому, чтобы называть Серёжу странным парнем, но он сам так сказал, хотя было в этом что-то неправильное.

— И кто это был? Он здесь есть? — поинтересовался Дорохов.

— Да, вот этот, со спины.

— А это кто? — ткнул пальцем на мужчину с лицом пожилой хормейстерши Дорохов.

— Этот? Не знаю. Он ничего не приказывал. Кажется, он упал в пруд прямо с машиной и чуть не сбил меня, когда я шла после спектакля домой. Он вылез, весь мокрый, я хотела скорую, но тут эти люди…

Дорохов выдохнул с явным облегчением. Его пальцы придавили меня крепче.

— Ну вот и славно, Женя. Так и говори журналистам. А лучше ничего не говори, ссылайся на потерю памяти, интриг будет больше. Ведь что есть театр? Сиюминутное действо, здесь и сейчас на сцене и в жизни. Запомни, Женя, и в жизни. Время на сцене очень коротко! Но только так добиваются главных ролей! Всегда нужно быть немного больше, чем норма, немного наглее, безумнее, фатальнее, всего должно быть слегка чересчур…

Раскалённые интригой глаза Дорохова оказались совсем рядом с моими. Это было странно. Это было опасно, но я перестала дрожать, будто из зрачков в зрачки передалось чувство, противоположное страху, горячее, несмотря на прохладу его ладоней, как желание бороться.

Злой гений почувствовал изменение во мне, лицо его стало ещё ближе. По моему телу прокатилась жаркая волна. Во рту пересохло, но тут Дорохов отстранился и сказал:

— Пей кофе.

Глава 25

Женя

Даже через два часа Дорохов не позволил мне уйти. Улыбаясь подозрительно, словно держал за спиной двух тузов, он спрашивал об учёбе, о моих кумирах, любимых постановках, о Китае, о том, как мне работается в труппе. Всех, кто стучал в дверь, отправлял восвояси.

Главный будто ничего особенного и не делал. Больше не садился так опасно близко и не нависал. Просто предложил конфет, затем вина. Налил кроваво-красный напиток в тонкостенный бокал на высокой, хрупкой ножке, подал с затаённой улыбкой, в которую было вложено гораздо больше, чем в его слова. Стройный и высокий, как все балетные, жилистый и сильный, тоже благодаря профессии, Дорохов передвигался без резких движений, но очень стремительно. Каждый шаг в стенах тёмного кабинета, как разбег перед прыжком. Не ввысь… Кабинет ему явно был тесен, жал в плечах.

Отмечая движения, за которыми сквозил темперамент, я думала: «Наверняка Дорохов танцевал завоевателя Красса из Спартака. Да и роль Бориса Годунова тоже подошла бы злому гению».

У Серёжи лицо было куда проще, зато добрее. Я отпила вина, уговаривая себя, что стоит привыкать к главному, если хочу стать примой, но рядом с ним быть… не хотелось. Теперь почему-то особенно, словно это было неправильно.

На самом деле, до этого я редко видела худрука крупным планом, балетными больше занималась Римма Евгеньевна, педагоги или помощник Дорохова. Он же спускался к нам, как император к плебсу и далеко не для того, чтобы одарить милостями.

В театре именно Дорохов был полноправным властителем балета. Директор нас не трогал. Мы жили отдельным миром, соприкасаясь с оперными лишь на совместных прогонах или в очереди в столовой. Едва вступив в должность, Дорохов сразу показал, что казнить он любит: зарвавшихся или чем-то недовольных легко выводил из графика выступлений, а то и мог вообще снять с репертуара. Ира Лысенко из «старичков», к примеру, которая громко возмутилась тем, что её заменили мной в «Сильфиде» потом обнаружила себя выступающей раз в две недели.

Конечно, я пережила неприятные моменты из-за её выкриков мне в лицо. Но я считала такое наказание ужасным, потому что это не только потеря формы и голод по сцене, тебе просто будет нечего есть с голым окладом в двенадцать тысяч рублей. Мы, артисты, основное получаем за выход на сцену. Как смеялся папа, «работаем сдельно»: три «Снегурочки» оттоптать, пять «Щелкунчиков» отпахать, полторы «Золушки» и два «Корсара» — вот и на квартплату заработал и на салат из шпината. Ну, это ему смех, дело на самом деле нешуточное!

⁂

Сейчас, когда я оказалась наедине с Дороховым, стоило, наверное, пользоваться моментом, но очень тянуло сбежать. Пожалуй, так я и сделаю.

— Спасибо большое. Очень вкусные конфеты, изысканное вино! Ваше внимание и время было очень лестно для меня, — проговорила я, вставая, — но теперь лучше мне, пожалуй, пойти в класс.

— Не спеши, Евгения, — оборвал меня Дорохов и кивком указал обратно на диван, — я сам знаю, что тебе лучше и когда.

Я присела на краешек дивана, а он заявил:

— Ты так и не подала официальную заявку на главную роль в «Снегурочке», Женя. Передумала?

— О, простите, я не успела. Я напишу!

— Дать тебе форму?

— Да, пожалуйста.

Стандартный листок лёг передо мной. И ручка.

— И ты реально считаешь себя способной на эту партию?

Я подняла глаза.

Моё «да» прозвучало как никогда уверенно. Я на самом деле чувствовала, что смогу! Благодаря времени в доме на берегу я теперь точно знала, что выносливости у меня хватит на весь балет целиком. Ноги почти не отваливались к финалу. Это раньше я сомневалась, ведь в Академии мне не давали мне главных ролей, только сцены: адажио из «Спартака», картину из «Дон Кихота» и вступление из «Сильфиды»… Да, отношения с ведущим педагогом у меня не сложились, она называла меня «пигалицей» и «лошадью» с переменным успехом в зависимости от настроения. На последнем курсе у меня так упала вера в себя, что я была не уверена, что мне хоть одна компания[15] предложит работу. Зато я теперь держу удар перед негативом. Я распрямила плечи и сказала, удивляясь сама себе:

— Игорь Дмитриевич, я знаю точно, что партию Снегурочки могу станцевать хорошо. Я уверена в этом.

Левая бровь Дорохина изогнулась изумлённо:

— Настолько?

— Да, я репетировала. И записывала всё, что делаю. Просматривала, как получается. Так что да, я уверена!

Волнение мурашками по спине не в счёт, это как перед выходом на сцену и в открытый космос.

Главный присвистнул и протянул ко мне ладонь.

— Запись есть?

Я принялась копаться в сумке в поисках флэшки, но, увы, не обнаружила.

— Простите. К сожалению, запись осталась у похитителя.

Дорохов убрал руку и посмотрел на меня испытующе:

— То есть он тебя записывал? Quelle malaise[16]! И ты хочешь сказать, что ничего не было?

Я смутилась так, что даже закашлялась.

— Нет, не он. Там просто была хорошая аппаратура… Я сама…

— Хм, конечно, — чуть склонил голову Дорохов и засунул руки в карманы, опираясь бёдрами о край стола в своей любимой позе. — Аппаратура. А скажи-ка, Евгения, ты на самом деле не интересуешься политикой?

— Нет, зачем?

— Тех, кто стоит у руля, лучше знать. Разве ты это не понимаешь?

— Возможно. Но мне не интересно.

— А вот это глупо, Женя. Будь то провинция или столица артисты балета, тем более примы и корифеи — это те, кого приглашают на рауты в высшее общество. В посольства и на приёмы. Постепенно появляются поклонники, покровители, меценаты…

— Да? — я закусила губу, снова чувствуя в воздухе неловкие намёки.

И тем ещё больше удивила Дорохова, интерес в глазах стал отчётливым.

— Помилуй Бог, ты в самом деле настолько невинна и наивна, что не думала об этом?

Я покраснела.

— Не думала. Я просто хочу танцевать.

— Занятно. Неужели ты девственница?

Я поперхнулась и, наверное, стала пунцовой.

— Нет… Но я правда не думала.

— Ну тогда слушай: бесплатный вводный курс, — заметил он. — Ты балерина — и это само по себе ценность, это статус. Конечно, пока ты в театре, пока на сцене. Надо помнить об этом. Для толстосумов и партократов присутствие нас, представителей утончённого мира искусства, — это как признак хорошего тона хозяев, принадлежность их к аристократии, если хочешь. Классика! Мы для них — носители того уровня культуры, которого у них никогда не было и будет, а так же неизбежный показатель их тонкого вкуса, как дорогой коньяк, лучшие духи, изысканный антиквариат или томик Толстого в кожаном переплёте, которого они не читали.

— В самом деле? — Я удивлённо взглянула на Дорохова.

Тень от лампы падала так, что лицо главного показалось маской. Очень красивой, обрамлённой гривой волнистых волос, и тем не менее, не живой. Я вновь подумала о Серёже.

— Да, дорогая, — ответил Дорохов. — Артист должен нарабатывать «баллы» популярности и нужный круг. Иначе окажешься где-нибудь… здесь.

Он обвёл взглядом кабинет, и я вслед за ним. Воздух небольшого пространства был напоен ароматами дуба и коньяка, швейцарского шоколада и пралине из затейливой коробки на столе, мужского японского парфюма и… Мраморная охотничья собака, лежащая изгибом вокруг позолоченной чернильницы на постаменте, выбивалась из прочего интерьера.

— Вы пишете чернилами? — спросила я, желая вернуть разговор в любое другое русло.

— Нет, это подарок, — ответил Дорохов. — У умных артистов подарков бывает много. Ты производишь впечатление умненькой девочки, несмотря на наивность.

— Спасибо, — я опустила ресницы, мне опять стало неловко, будто подтекст его слов вместе со взглядом скользнул, как сквозняк, мне по юбку. Я сжала колени и одёрнула кисейный подол репетиционного наряда. — Простите, я так долго отвлекаю вас от дел. Мне всё же не стоит злоупотреблять вашим временем…

— Сиди, там экскурсия. Артистам и публике лучше не сталкиваться, тем более в наших обстоятельствах. Итак, ты уверена, Женя, в своих способностях?

— Да.

— Я устрою тебе просмотр. Завтра. Или послезавтра. Один выходной всё же рекомендую взять.

— Хорошо, спасибо. А что за экскурсия? Школьники?

— Журналисты, принесла нелёгкая. С твоей пропажей они ходят тут, как по Бесарабии цыгане дружною толпою, — причмокнул губами Дорохов и посмотрел на дорогие часы в золотой оправе, сверкнувшие сапфиром под лампой. — Но нам ещё не пора выходить в люди.

— Нам?

— Да, распоряжение свыше. Олег Сергеевич открестился и велел разбираться мне. С некоторых пор я предпочитаю слушать то, что велят силовые структуры. Научен. По твоему поводу звонил некий московский функционер из федеральной безопасности, Константин Тихомиров. Вы с ним в каких отношениях? Знакомый?

— Нет, — растерянно мотнула я головой. — Первый раз слышу это имя.

— Какая ты загадочная, Евгения Берсенева! Офицеры ФСБ звонят по твоему поводу, бандиты не убивают, беглые миллиардеры называют своей любовницей! Без году неделя в театре, и уже все журналисты города знают твоё имя, а у тебя на всё один простой ответ: «Я не знаю». В тебе определённо что-то есть!

— Но ведь я действительно не знаю! — воскликнула я. — Это лишь стечение обстоятельств! Может быть, этот Тихомиров — следователь?

— Ну-ну, может быть, — усмехнулся Дорохов. — Впрочем, имей в виду: такие связи тоже полезны балеринам. Сама Майя Плисецкая пробивала себе роли через хорошего знакомца в КГБ, когда руководство Большого было против. Послушай, милая, а ты часом не собираешься последовать её примеру?

Я даже не сразу нашлась, что сказать. Молчала, хлопая ресницами, и смотрела на злого гения. Потом всё же произнесла:

— Мне приятно, что вы сравниваете меня с великой Плисецкой, но, боюсь, вы что-то поняли превратно.

— Ну что ж, это хорошо. Поступай умно, докажи, что ты готовая артистка. И если на просмотре не опростоволосишься, считай, что тебе повезло: роль будет твоей.

— Правда?! — я не поверила своим ушам.

— Всё покажет результат просмотра. Твоё упорство мне уже нравится.

Дорохов потёр длинные пальцы, думая о чём-то своём, затем взглянул на часы и прошёл к двери.

— Я покину тебя ненадолго. Мне надо позвонить. Будь хорошей девочкой.

Звук проворачиваемого в замочной скважине ключа снаружи меня добил.

О нет, я опять заперта! Да что же это такое?!

Взгляд упал на два стационарных телефона на столе главного. Этого видимо, для звонков не достаточно? И тут в голову снова пришла мысль о Серёже, о том, что я не знаю его телефона, а он не спрашивал моего.

Боже, а каким образом мы встретимся? А мы вообще встретимся?!

Глава 26

Женя

В отсутствие Дорохова я попыталась вспомнить папин мобильный, не вышло. Так повелось, что мы сегодня больше доверяем списку контактов, чем собственной памяти. Зато домашний номер пришел на ум почти сразу. Я позвонила маме. На меня тут же обрушился водопад контрастных эмоций: от слёз до радости.

Оказывается, папа полетел в Ростов, едва узнав, что я пропала. Жил в моей комнате у Валентины Павловны, не давал покоя полиции, поднял на уши всех знакомых и даже обратился в банк, чтобы занять денег на случай требования о выкупе. Но того не поступило.

— Женька! Женечка! — разрывала мне сердце всхлипами мама. — Господи, рыбка моя, мы так испугались! Как ты, доченька?! Говори мне всё, ничего не скрывай!

— Всё нормально уже, мамуль, — ответила я. — Со мной всё хорошо. Благодаря одному хорошему человеку…

Я мысленно повторила последнюю фразу, понимая, как на самом деле обязана Серёже, и с мыслью о нём в груди снова стало тепло.

⁂

Дорохов вернулся через несколько минут и велел поступать умно, выпустив меня из кабинета, как щенка в шторм. Потому что всё закрутилось. Журналисты, камеры, микрофоны в лицо с логотипами телевидения. Я растерялась сильнее, чем когда мне в кулисах крикнули: «Надевай пачку, Люся ногу подвернула», и пришлось выскочить лебедем на сцену, ни разу до этого не репетируя. Хорошо, что танцевала в Академии! И сейчас только пару секунд спустя я вспомнила, кто я и где, и уже говорила одно и то же во все стороны:

— Меня похитили. Мне тяжело говорить. Человек, который не представился, держал меня в доме взаперти. Уйти не было возможности. Не знаю, где тот дом, я не видела его снаружи. Потом мне надели повязку на глаза и привезли к театру. Я не знаю причин. Не могу объяснить. Нет, у меня нет отношений с господином N. и никогда не было. Нет, нас не похищали вместе. Я была одна.

Дорохов стоял поодаль и просто наблюдал, скрестив руки на груди. Сотрудница театра, которая отвечала за прессу, тоже. Хотелось крикнуть им в сердцах:

«Да-да, не беспокойтесь обо мне! Я же балерина, я выплыву и ваша помощь мне совсем не нужна!»

Впрочем, они и не собирались что-то предпринимать. И я вспомнила с благодарностью моего педагога из Академии: она явно знала, чему меня учить — выдержке, когда самое плохое случается перед выходом на сцену. Я развернула плечи и гордо подняла голову. Вопросы жалили, кусали, как пираньи, налетали скопом, желая выдрать из меня кусок. И так без конца, с намёками, что я вру, с ложным сочувствием, с жадностью к скандалам. Вопросы не заканчивались, пока не нагрянула полиция.

В кабинете пресс-секретаря мне пришлось отвечать на те же вопросы, но уже с оглядкой, чтобы не навредить Сергею тем или иным словом. Я помнила о нём всё время: я обязана ему жизнью, я не могу его подставить, не имею права! Именно поэтому я говорила только то, что велел Серёжа, как хорошо выученную роль.

Следователь, который оказался вовсе не загадочным Константином Тихомировым из ФСБ, а грузным капитаном полиции, показывал мне фотографии бандитов и того самого политика. Серёжи среди них не было. Я ссылалась на головную боль и стресс, но затем робко поинтересовалась:

— Этих людей арестовали?

— Почему это вас интересует? — спросил следователь.

— Опасные ведь люди, — пожала я плечами. — А моё имя почему-то всё время ставят рядом с ними. Это пугает. Я вообще не могу никак прийти в себя, не могу поверить, что весь ужас закончился, и можно просто жить.

— Закончился, — кивнул, сложив гармошкой двойной подбородок, служитель закона. — Операция прошла успешно.

— Их арестовали? — сглотнув, спросила я. — Всех?

— Главное, что вам никто больше угрожать не станет, — улыбнулся расплывшийся, похожий на ждуна, мужчина в пиджаке.

Я бы выдохнула с облегчением, когда он раскланялся, но сил не было даже на это, словно меня выпили, как устрицу с лимоном. Дорохов просто назначил время показа, развернулся и ушёл.

К счастью, за мной приехал папа. Похудевший, осунувшийся, он улыбался нервно и постоянно хватался за мою руку в такси по дороге домой, словно хотел убедиться, что я жива. Сама я, впрочем, в этом была не очень уверена — слишком многое случилось за этот долгий день, водоворот событий слизнул меня и растворил полностью, не оставив ни капли живой энергии. Оболочка с пучком на голове, в чунях и трико больше ни на что не была способна.

Только ночью, в квартире Валентины Павловны, в моей комнате с цветущими гибискусами и пеларгониями на окнах, яркими азалиями и настойчивым запахом оладушек из кухни, лежа в кровати в уютной розовой пижаме и глядя на сизый в темноте потолок, я почувствовала, что Я Есть. Да, утомлённая всем на свете, да, искусанная пираньями, да, смущённая новостями и немного отравленная ими, но всё же я. И тогда я подумала о Серёже.

Мой Терминатор, кто он на самом деле? Мне известно только имя и то, что он спас мне жизнь, а ещё то, что его губы невероятно тёплые и сладкие, что его руки большие и добрые, и им так легко доверять. Что его глаза то стальные, то нежные, серые, как перламутровые облака в вечернем небе, стремились прочитать, что творится в моих. Что его голос с мягкой, завораживающей хрипотцой, способен пробраться мне под кожу.

Папа, которому Валентина Павловна постелила теперь в гостиной, заглянул ко мне:

— Не спишь, дочурка?

— Нет.

— Я слышу, ворочаешься. Тебе успокоительного не надо? У меня есть целый арсенал.

— Нет, папуль, я нормально. Просто мысли. Скажи, па, мужчина, прыгавший с парашютом, способный водить машину, как автогонщик, меняющий автомобили, без труда раскидывающий в драке троих, способный справиться со сложной аппаратурой и не говорящий своей фамилии и вообще ничего про себя, кем может быть?

Папа крякнул и потёр подбородок.

— Это тот, что тебя спас?

— Да.

— То есть он был с бандой?

— Да.

— Скорей всего и сам один из них. Недавно смотрел сериал, где бывший десантник стал наёмником. Просто не человек, а машина для убийства… — папа напрягся, потом выдохнул. — Хорошо, что он пожалел тебя, Женёк. Но ты постарайся забыть всё, как страшный сон, это уже в прошлом.

Забыть?

Я поёрзала и поправила подушку, замотала головой.

— Но ведь он был добрым. И его фотографию среди других членов банды мне не показали. Может, он работает на наших?

Папа усмехнулся.

— Спецагент под прикрытием?

— Ну да.

— Знаешь, дочурка, ты всегда отличалась богатым воображением и жила в своей балетной сказке, оторванная от мира, но реальность намного прозаичнее. Так что, думаю, встретился тебе не Серый Волк, пожалевший Красную Шапочку, а обычный преступник…

— Не обычный. Представляешь, он принял меня сначала за ребёнка!

— Вот видишь?! — папа снова вздохнул и подошёл ко мне, присел на край кровати. — Я в другом сериале как раз видел, что у многих киллеров есть принцип не убивать детей. Вот и этот пожалел. А потом уже куда деваться? Вроде неловко перед самим собой заднюю давать.

Я даже села, возмущенная подобным предположением.

— Заднюю?! Папа, но он же меня вернул! И что ты всё про сериалы? Они тоже не обычная жизнь, а придуманная.

— Зато жизненная. Что я могу сказать? Спасибо ему, что вернул! Но перед этим, не забывай, именно он тебя похитил, как-то отключил, а потом держал несколько дней взаперти, как ты рассказываешь. То есть он всё-таки может быть опасен.

— Да нет, он не опасный, он очень добрый, правда!

— Угу, — помрачнел папа. — Я читал про такую ерунду, как Стокгольмский синдром, но никогда не думал, что моя сильная, разумная дочурка его испытает. Тебе нужен психолог, Женёк. У тебя шок и травма.

— Не нужен мне никакой психолог, — насупилась я. — У меня всё в порядке и досаждают мне только журналисты!

— И они тебя так просто в покое не оставят, уж поверь. Мне все эти дни звонила одна настырная мадам из репортёров. И блогер какой-то.

— Папочка, — взмолилась я. — Давай не будем об этом? Я так устала!

— Хорошо, прости, Женёк. Спокойной ночи!

Он ушёл, а я снова задумалась о Серёже. Папины слова меня не удовлетворили. Кто он? Если не бандит, то мужчина, работавший на бандита. Человек с ключом от бункера, напичканного супер-аппаратурой. Военный? Полицейский? Спецагент? Оперативник? Преступник с опытом боевых действий? Я должна это выяснить!

Подумалось на мгновение: а вдруг это Серёжа звонил Дорохову? Ведь мог представиться чужим именем?

Я повернулась на другой бок.

Нет, он не Константин. Могу поклясться: имя он назвал мне настоящее. Его зовут Серёжа, Сергей… Я улыбнулась себе под нос: Серый Волк.

⁂

Я проспала до двенадцати. Ничего себе! Всё-таки стресс… А я думала, что сильная, и с меня всё как с гуся вода. Я подскочила с кровати с первой мыслью о театре и о Серёже. Сегодня будет просмотр в два, и он может меня там искать! Побросала в сумку пуанты, гетры, трико, мази, гели по привычке. Распахнула дверцы шкафа и уставилась на забитые одеждой вешалки, понимая, что надеть абсолютно нечего.

Когда я задумалась, голубое платье выбрать или кремовое, постучал папа. Зашёл, поцеловал меня в щёку, погладил по голове, как болезную, и заявил:

— В общем так, дочь, я подумал и решил: я забираю тебя домой в Петербург, хватит с нас Ростова-папы! Я тебя с самого начала не хотел в этот город отпускать!

Я вытаращилась на него.

— Нет, это невозможно! Ты чего придумал?!

Папа нахмурился и упрямо наклонил голову:

— Женёк, я мыслю здраво и логически: этих бандюг арестовали, но у могут быть подельники, дружки, сочувствующие, да мало ли кто! К тому же слухи про твою связь с N. не дадут тебе покоя. Я думал ночью и понял: если этого твоего фотографию следователь не показал, может, он один остался на свободе? Или сдал своих, пошёл на сделку со следствием, но час от часу не легче: он всё равно один из них, он преступник! И всегда может найти тебя! Даже если вдруг обижать не станет, сама подумай, дочурка, как это возможно: ты и браток ростовский? Ты же нежная, чувствительная, талантливая, и вдруг какой-то грубый мужлан из преступного мира? — Папа даже охрип, когда говорил всё это. — У вас не может быть ничего общего! И не должно! Я долго думал, гуглил, ребятам своим написал, и выяснил, что синдром этот лечится. Женёк, он может и просто пройдет, как грипп, когда ты поменяешь обстановку и успокоишься. — И папа добавил, как барабанную дробь в конце такта: — Мама со мной согласна.

У меня дыхание застряло где-то в груди от возмущения и… от того, что отчасти он был прав. Ведь я не знаю, что у Серёжи на уме! Я даже вчера его испугалась, потому что решила, что он может от меня избавиться — у него было такое лицо!

Но я ненавижу, когда на меня давят, я давно взрослый и самостоятельный человек. Поэтому я покачала головой:

— Папа, он меня спас. Вопреки всему, понимаешь? И потом у меня роль! Дорохов сказал, что отдаст мне партию Снегурочки! Наверняка отдаст! Я не смогу уехать!

— Ничего не знаю, — упрямо сказал папа. — Завтра, а лучше сегодня мы идём с тобой в театр, ты увольняешься, и мы уезжаем. Если бы ты не жила в этой тмутаракани, ничего бы не было!

В дверь заглянула квартирная хозяйка, её розовое, по старчески морщинистое лицо с лёгким пушком на подбородке лицо вытянулось при этих словах.

— Извините, Валентина Павловна, — буркнул папа.

— Это вы меня извините, — пробормотала она виновато и задком-задком выдвинулась обратно в коридор.

— Собирайся, дочка.

— Я не поеду.

Мы пререкались с папой довольно долго и упрямо. Стрелки на часах продвигались к тринадцати ноль-ноль, и я решила пойти на хитрость.

— Ладно, — сказала я, обняв его за шею. — Я подумаю, папулечка. Дай мне прийти немного в себя, я только проснулась…

Он расслабился и опустил напряжённые плечи. И как я забыла, что Тельцов можно взять только лаской?

— Вот и умница, — сказал он с облегчением. — Конечно, Женёк, восстанавливайся. Может, хочешь чего? Валентина Павловна картошечки нажарила, супчик сварила.

Я сделала жалостливое лицо:

— Папуль, а я думаю, у меня же такой стресс, мне, наверное, можно немного сладкого? В качестве компенсации?

— Конечно, можно! — просиял папа. — Там у Валентины Павловны оладушки яблочные с джемом…

Я молитвенно сложила на груди ладони:

— А тортика? В порядке исключения! Так хочется тирамису!

— Будет, Женёк! — воскликнул папа и кинулся к вешалке.

Я улыбалась ему, приткнувшись к дверному косяку времён СССР, с нетерпением наблюдая за тем, как он обувается и кладёт бумажник в карман. Иголочки в бёдрах, пульс в висках, улыбка ангела. Да, у меня была пятёрка по актёрскому мастерству и, кажется, неуд по совести.

Едва папа вышел за порог, я натянула на себя кремовый свитер, юркнула в джинсы, схватила сумку, куртку и шапку и крикнула под звук закрывшихся за папой дверей лифта:

— Валентина Павловна! Я на просмотр! Скажите папе, что мне очень жаль, но я не могу иначе!

Этот мир принадлежит тем, кто рискует!

Глава 27

Женя

«Для всего нужно расстояние», — говорила моя бабушка. И была права, театр подтверждает это каждый день: грим вблизи вовсе не настолько же привлекателен, как из зрительного зала, чувства на сцене преувеличены, эмоции — выпуклы, но издалека — правдивы… Вот только расстояние не нужно, когда мчишься на такси, сломя голову, на показ, который может решить твою жизнь в искусстве!

— Нельзя ли побыстрее? — спросила я таксиста.

— Светофор, — ухмыльнулся он.

О, Боже, почему никто никак не изобретёт телепорт!

«Театр — это концентрация эмоций, иначе в нём и нет смысла. Поэтому, — думала я, считая километры, приближающие меня к мечте, — Дорохов прав: всё должно быть слегка чересчур, иначе нельзя! Вот только где она — эта грань между слегка и гротеском?»

Я вбежала в холл, как метеор, и бросилась переодеваться. А затем так же внеслась в класс для разогрева. Римма Евгеньевна в спортивных брюках и джемпере показывала новую связку, спиной ко всем, лицом к зеркальной стене. Худая и высокая, с коротким каре на седых волосах, она двигалась так легко и воздушно, словно ей было не пятьдесят семь, а восемнадцать:

— Начинаем с четвёртой позиции. Затем андедан раз. И два. И три. И-и… поворот, сутеню, поворот. Пуантэ вперёд и влево. И оп-пади-пада. Пике. Па-де-бурре. Пируэт раз-два. Заканчиваем в четвёртой. И считаем заново.

Она развернулась и удивилась:

— Берсенева? Что ты тут делаешь? У тебя выходной!

— Здравствуйте, Римма Евгеньевна, — стараясь не смотреть на её привычно задравшуюся штанину, она этого, ох, как не любит. — Игорь Дмитриевич назначил показ на два. На Снегурочку.

Девочки во главе с Элкой зашушукались, по мне скользнули взгляды самых разных оттенков: от дружелюбных до ехидных. Да, в театре всего чересчур.

— Тогда чего ты ждёшь? Разогревайся! — И Римма Евгеньевна хлопнула в ладоши и крикнула остальным. — Всё понятно? Начинаем с четвёртой. И-и…

Аккомпаниатор играл любимую её мелодию из «Моей прекрасной леди», но я уже не смотрела, я сбросила сумку и принялась за станком точить носки, чувствуя себя при этом очень живой. Знакомые звуки, знакомые голоса, знакомые движения. И раз, и два…

Из сердца изливалась радость: я дома, я занимаюсь, всё нормально, мой класс и наша обожаемая стерва Риммочка Евгеньевна, сейчас она мне была даже мила! Пожалуй, вместе с радостью из сердца и с солнечными лучами из окон лилась любовь. Ко всему, что происходило вокруг, к тому, что живу, дышу, танцую!

Из-за спины слышалось.

— И ещё, раз-два-три, поворот. Элла молодец! Лиля, не спать! Па-де-бурре. Жанна, не жалей себя, посмотри на Берсеневу — вот кто хочет работать! И работает по-настоящему! Всем равняться на неё!

Я даже обернулась, поражённая услышанным. Римма Евгеньевна тут же прикрикнула:

— Женя, не отвлекайся. Ногу тяни выше в арабеске. Ты можешь, я знаю!

И вдруг улыбнулась мне сдержанно со своей статью княгини-эмигрантки, обедневшей, но не сломленной. Я тоже улыбнулась, провела носком по полу и вскинула ногу на максимум. Потому что точно знала: сейчас педагог говорила не о движении, а о моём будущем в целом. С ума сойти, она верит в меня!

⁂

Не прошло и двадцати минут, как Дорохов вошёл в класс собственной персоной. Римма Евгеньевна хлопнула в ладоши и велела всем разойтись. Стремительно и многозначно главный прошёл через зал ко мне.

— Готова? — спросил он.

— Да, — улыбнулась я с робким достоинством.

Он развернулся к нашим балетным и громко заявил:

— Просмотр на Снегурочку пройдёт сегодня на главной сцене. Начинает Берсенева!

— Она же и заканчивает… — съехидничал кто-то из девчонок, кажется Ира.

Смешки. Окрик Риммы Евгеньевны. Зачитан список фамилий. И дверь за Дороховым закрылась. Я ему, наверное, даже завидую — вот кому плевать на мнение прочих. Хотелось бы и мне просто не замечать подобного.

Ну что же, мой звёздный час или час провала?! Нет, Серёжа сказал танцуй! Значит, всё получится! Как может не получиться? Я смогу!

Под новым фейерверком взглядов и перешёптываний я подхватила сумку и вышла в такт гулко ухающему сердцу.

⁂

Дневная сцена мало похожа на подмостки во время спектакля: нет декораций, яркого света, рамп, покашливаний и затаённого дыхания зрителей из зала, всей этой мощной энергии ожидания, восторга, соучастия. И тем не менее, чёрный слегка покатый, вытоптанный деревянный пол значил сейчас даже больше! Не помню, чтобы когда-либо Дорохов проводил показы в зале…

Выглядывая из-за кулис, я увидела его в самом центре, Римму Евгеньевну и других педагогов. На штативе стояла камера. В раскрытые двери поглядывали ребята. Я вдохнула и выдохнула, осаждая волнение.

Дорохов сказал:

— Начинаем! Евгения, соло Снегурочки, начало первой картины.

В динамиках грянул Чайковский, сразу стало легче дышать — я уже пропиталась этой музыкой, сделала её своей. Оркестр гремел, сначала радостный, струящийся, скрипичный, затем нарастающий, как метель, басами и ритмом. И я выпорхнула с прыжком на сцену, вычеркнув начисто из головы прежнюю партию в кордебалете. Теперь я Снегурочка, я несусь в санях, запряжённых в снежную бурю. Играю со снежинками, такая же, как они, но немного иная, чуть-чуть капризная и шаловливая, юная принцесса из ледяного дома, разбалованная отцом, правителем зимы.

Мои ноги переступают на пуантах быстро-быстро, точечно, слегка касаясь, — кристаллики льда не могут встать на всю стопу, они только дотрагиваются до припорошенной земли и взлетают снова. Прыжок. Полёт. Глиссад, пике, аттитюд. И снова игра с подружками-снежинками. Сейчас воображаемыми, но папа был прав: у меня очень богатое воображение! Я порхала по сцене, повторяя полёт снежных хлопьев, кружащихся у бронированного окна кухни, вместе с Чайковским и ворохом несуществующих снежинок. Но… музыка прервалась.

— Достаточно! — громко, словно в рупор, сказал Дорохов, вырывая меня из зимней сказки. — Теперь конец первого акта. Встреча Мизгиря со Снегурочкой. Ты ведь всю партию выучила, Евгения?

Я кивнула, переводя дух, слегка сумасшедшая от танца. Но как можно не «сойти» с «ума», не потерять здравость, чувствуя себя мистической девушкой, выпорхнувшей из-под ёлки?! Всего должно быть слегка чересчур…

— Николай, прошу на сцену! — вызвал Дорохов нынешнего солиста, партнёра Арины Воеводиной.

Боже, а я ведь ни разу не репетировала с поддержкой! Ни-че-го… — ответила я сама себе. — Я учила последовательность. Значит, справлюсь.

Я закрыла глаза на мгновение, переключаясь и вспоминая сцену. И вместе с этим, как ветром по веткам, пришло осознание: Снегурочке ведь захотелось познать чувства, когда она их уже познала, но ещё не поняла…

Я встала вглубь сцены, якобы удочерённая Бобылём и Бобылихой в Берендеевке, готовая влиться во всенародный праздник, а сердце моё застучало взволнованно в разливающемся по крови вопросом: «У Снегурочки и Мизгиря, как у меня с Серёжей?»

Ведь так! Совсем так! — пронзила ясность. Я ведь не поняла, что я… А я же на самом деле…

И чувство волнующее, неожиданное, трогательное, совсем робкое и нежное, как первый подснежник в прогалине замороженного, околдованного зимой леса, охватило душу.

Снова радостными, праздничными аккордами Чайковский взорвал тишину зала. Со звоном медных тарелок, барабанами, струнным оркестром в народной теме до тех пор, пока не спела протяжно труба, и аккорды прервались.

Уже в образе, смешанном с бурей настоящих чувств, я взглянула на Колю Хвыленко и замерла, представив и практически увидев в нём Серёжу. Скрипки вкрадчивые, осторожные, будто предупреждали меня о чём-то. Мои шаги навстречу мужчине, которого я совсем не знаю, были такими же… На пальцах. К нему, от него — и хочется, и страшно.

Коля следил за мной и отступал, изображая поражённого встречей молодого купца. А меня-Снегурочку неумолимо влекло к нему. Было боязно и нестерпимо желанно — познать, кто он, этот мужчина, который так всколыхнул душу. Не выяснить — невозможно!

Шаг к нему, ближе, ближе, дотронулась до сердца и отпрянула… Мизгирь околдован, он весь только мой, взгляд, внимание, но он ещё не осознал, что влюблён без памяти. Однако больше никого на свете для него не существует: ни Купав, ни Любав. И вот я смелею: кладу руки Мизгиря себе на талию. Они горячие — почти как у Серёжи. Он робеет, придерживает меня лишь одной, покачивая на ней, вытягивая, сгибая в локте. Вся мелодия вокруг и мои движения похожи на колыбельную, напетую, чтобы прошлое забылось и сознание уснуло. Я, как царь-птица, совсем чужая, непонятная, красивая, взмахиваю руками и склоняюсь до полу.

Он подчиняется. Я становлюсь ещё смелее: прошу жестом поднять меня. Мизгирь не может отказать и поднимает меня, трепещущую, на вытянутых руках над своей головой. И снова крепнет в душе ощущение, что это Серёжа, что я сейчас скользну вниз по его плечу, он притянет меня к себе и поцелует. Но со мной лишь Коля, партнёр. Тоже русый, тоже высокий.

Хотя, кажется, и Коля чувствует волны трепета, проносящиеся во мне и закручивающиеся в бёдрах энергией, адресованной не ему… Совсем не ему.

Как зачарованный под тонкую, разрывающую сердце лиричностью мелодию, Коля-Мизгирь пытается уйти, но не может оторвать взгляд. А я думаю о Серёже, эмоции на пределе, они струятся ко мне извне и изнутри, сами движут мной, выученные движения уже не нужно контролировать. И Снегурочку не остановить. Она приближается в порыве, в жажде ласки и нового чувства. Я кладу голову партнёру на грудь. Да, я не склоню ему на плечо, не достаю. Но я чувствую его тепло и ту… любовь. Словно рядом Серёжа.

И снова поддержка — ещё выше, а затем головой вниз. Аккуратная, трепетная, будто я на самом деле статуэтка из льда. Под чувственную флейту и крадущиеся скрипки Мизгирь качает меня на руках, как маленькую, и потом нехотя усаживает на пол. А мне хочется-хочется показать ему что-то из моей сказки, ведь мы — существа из разных миров, и я рассыпаю ладонями снег, подбрасываю его вверх. Мизгирь не выдерживает переполнившей его нежности и на виду у всех гладит меня по щеке. Впрочем, тут же убирает руку. А я пытаюсь ладонью сохранить след такого долгожданного тепла. Но где же он? Уже нет рядом.

Как это про нас! От Чайковского рвётся душа…

Я не знаю, где он и кто! Я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается образ. Мы едины. Снегурочка замирает. По моей щеке невольно сбегает слеза.

Музыка прервалась. Четыре минуты длилась сцена, а будто все эти дни пережиты заново: сложные, тёплые, полные загадок, но теперь — в танце.

Из глубины зала раздались аплодисменты. Я очнулась: Римма Евгеньевна хлопала, стоя… И Дорохов. Я подняла глаза и вздрогнула: в дверном проёме показалась мощная фигура мужчины. Серёжа?!

Глава 28

Терминатор

Я хотел проследить, что Кролика Роджера вернули во дворец, к жене и тапочкам, я хотел убедиться, что журналисты сработают, как часы, я планировал рвануть к Жене…, и в результате где-то лежал. Или ехал. Сознание включалось и отключалось мазками. Чужие голоса рядом бормотали:

— Контузионное заброневое ранение. Подозрение на мышечное кровотечение и перелом рёбер. Есть крепитация. Гематома. Флотации нет. Константин, Константин, вы нас слышите? Скажите, как вы себя чувствуете?

— Хреново, — с сипом выдал я, и всё снова поплыло.

— Сколько вам лет?

— Государственная тайна…

— Шутит, значит, всё нормально. Да, Константин, Костя?

— Жить будем… — качаясь, как в колыбели, ответил я и улетел куда-то от невозможности вдохнуть.

Очнулся, когда кто-то полез в карман моих брюк. «Там телефон Зубра!» — мелькнуло в голове, и я схватил чью-то руку, чуть не задохнувшись от боли.

— Спокойно, спокойно, Константин, мы просто положим ваш телефон рядом, чтобы не выпал, — ласково сказал женский голос.

— Нет. — Я раскрыл глаза, увидел луноликую медсестру в форменной куртке. — Мне надо позвонить.

— Всё подождёт, Константин, у вас шок.

— У меня не шок. У меня работа, — выдал я.

— Отпустите, мне больно.

— Простите, — я выпустил женскую руку. Без телефона. Я проследил. Достал из другого кармана рабочий смартфон и попытался найти контакт Зорина.

Через боль и невозможность дышать в ответ на привычное, резкое «Да, слушаю» я прожевал и выплюнул слова, как сумел:

— Цель у меня. Все арестованы. Объект у СОБРа. Вам лучше быть здесь.

— Сергей! Что ты говоришь? Что случилось?!

У меня опять всё поплыло перед глазами, я глянул на туманную медсестру, а может, врача, включил на громкую связь и спросил:

— Меня куда?

— Госпиталь Росгвардии, — ответила она, хлопая накладными ресницами.

«А хорошо приклеены, не отваливаются…» — подумал я и снова куда-то провалился вместе с чувством досады и незаконченного дела.

⁂

Во рту сушь и мерзость. Стоп! А когда я надрался? И с кем?

Даже не открывая глаз, я понял, что как-то не очень одет. Вместо брюк и свитера с рубашкой хрень больничная. Воняет спиртом и лекарствами. Ненавижу этот запах! Я потянулся встать, как обычно с рывка, и чуть не задохнулся, словно лёгкие свернулись в дулю, которую мне и показали. Чёрт!

Кровати в госпитали явно не предназначались для таких, как я. Пятки упирались в изножие. Упс, а где мои носки? А телефоны?! Меня прошиб холодный пот от беспокойства и боли, но я тут же услышал знакомый голос Зорина:

— Спокойно, спокойно, Костя. Не дёргайся. Додёргался уже.

— Егор Максимыч? — удивился я, увидев выплывающего откуда-то от окна полковника. — Сколько я был в блэкауте?

— Без сознания? Мне хватило, чтобы прилететь. Но операция прошла хорошо.

— Зачем операция? Я же в бронике был…

— Ну спроси этих хирургов, зачем они осколки ребра обратно собирали. Пусть бы так мотылялись, да?

Я моргнул, облизнул сухие губы. Зорин в белом халате поверх пиджака наклонился. Хм, а он изменился за этот год. И без того сухощавый, он, будто курага на солнце, подскукожился слегка лицом, хотя плечи всё такие же широкие. Ну, работа нервная… Он протянул мне столовую ложку с водой. Не задумываясь, я жадно выпил.

— Ещё.

— Обойдёшься.

Я смотрел в бесцветные глаза, на рыжеватый, неприкаянный ёжик и подумал о том, что даже Терминаторы стареют, как Шварц… А жаль.

— А Кролик Роджер? — спросил я.

— Борщи кушает со щами дома, — скривился Зорин. — Ты вообще что за самодеятельность устроил?

— Ориентировался по обстоятельствам, — облизывая губы, ответил я, попытался перевернуться и поморщился, стиснув зубы. Ахать и охать не к лицу было. — Телефон Зубр дезактивировать не успел.

— Знаю. В этом ты молодец. Врачи еле выковыряли из твоих пальцев даже после наркоза. Займусь расшифровкой.

— Все из группы точно за решёткой? — обеспокоился я.

— Угу, — Зорин смотрел на меня с недобрым прищуром. — О балерине своей беспокоишься?

Мне стало неловко, я отделался лишь кивком.

— В порядке она. Ты хорошо её обработал: про тебя ни слова. Про похищение толком тоже. Ни полиции, ни журналистам.

Я не смог сдержать улыбку: моя Снежинка, умничка, какая же умница, кроха… Сердце где-то под бинтами забилось сильнее. Зорин сощурился ещё злее.

— А вот ты не в порядке.

— Да ничего, выкарабкаюсь, Егор Максимыч. У меня каких уже только ушибов и гематом не было. Я один раз даже приземлился неудачно…

— В плане здоровья выкарабкаешься, конечно, Константин. Ты вон какой бугай. А вот из того дерьма, которое ты развёл, надо ещё постараться.

Я стиснул зубы, сжал кулаки.

— И что вы мне пророчите? Погоны снимите?

— Это не мне решать. Но операцию ты провалил.

— Ушёл стукач? — нахмурился я.

— Не в том дело, — сухо ответил Зорин. — А в том, что мне поступило прямое распоряжение сверху — объект, твоего Кролика Роджера, не возвращать.

— В смысле? — опешил я. — Почему? А государственный имидж? Мы же взяли его под охрану!

— Это больше не твой уровень доступа, — бросил Зорин и достал диктофон. — А теперь расскажешь всё, что произошло, под запись, протокол подпишешь после.

Под рёбрами обожгло. Нет, не обида. У меня возникло ощущение, что меня предали. Судя по лицу Зорина, у него тоже. Вот только кто из нас прав, а кто виноват? Следствие покажет? Ладно.

В любом случае, я знал на что шёл. И ради кого. Она в порядке, а я выплыву. Наверняка. Я везучий.

⁂

Пренеприятный разговор с Зориным закончился моим временным отстранением от дел и обещаниями новой головомойки. Миловидная медсестра шлёпнула мне обезболивающий укол, врач показал впечатляющую россыпь рёбер на рентгене и велел спать, пугая посттравматической пневмонией. У открывающихся периодически дверей в мою одиночную палату я заметил пару широких спин. О, да у меня личная охрана! Какая честь! Впрочем, сбегать я пока не собирался. Мне в самом деле пневмония не нужна.

Одно не давало покоя: Петька Горячев, который служит в столичном штабе, сказал, что в верхах все волосы дёргают на голове по поводу пропажи нашего объекта из сопредельного государства. Почему же Зорин говорит о распоряжении «из верхов» слить Кролика Роджера? Петюня что-то не знает или Зорин врёт? И других вариантов было много: вредный Кролик Роджер кому-то не угодил, не поделился или, может, попросту перебили ставку?

Я не дурак и помню, что до последнего это было не решено. Впереди выборы у нас, и выборы там. Кто кому перешёл дорогу и кому надо испортить имидж, в том числе и страны.

Мой бы дедушка сразу сказал: американцам. Я хмыкнул, и рёбра мне отомстили.

Отдышавшись, я резюмировал: всё гораздо занимательнее, чем выглядело сначала. Осталось выяснить, кому выгодно. А потом будет легко. Это как писать детективную пьесу с конца: определить, кто убийца, а потом уже и сюжет сложится. Мне хорошо удавалась подобная задача, ещё когда мы в Щепке на первом курсе баловались написанием пьесок и сценариев на лекциях вместо того, чтобы слушать седовласого профессора, гундосящего о философии и истории религий.

В высокое окно госпиталя бились тонкие ветки тополя, будто отбивали азбуку Морзе на фоне серого неба и плывущих облаков. Не люблю ростовские ветра!

Я хотел было позвонить Горячеву, но обнаружил, что ни одного мобильника в моей палате нет. Точно! Изъял же чёрт старый для проверки. Ни ручки, ни бумаги, да и шевелиться было не очень. Ладно, я терпеливый. Буду прикидывать на пальцах. Тем более, что загривок снова покрылся мурашками, подсказывая мне лучше любого аналитика, что далеко не всё так просто. А то, что не раскопано, требуется раскопать, не так ли? Даже звёздочек на погонах не жалко ради такого случая.

Валяюсь кабачком? Тоже хорошо! Будем считать, что свыше мне дана пара суток на передышку и дедукцию. Кстати, в разговоре с медперсоналом надо бы от южного акцента избавиться, а то эти мягкие звуки и простонародные словечки уже въелись в лексикон. Даже с Женей их употреблял. А она петербурженка!

При мысли о ней стало нежно, словно эта трогательная девочка коснулась щеки своей тонкой ладошкой. Я закрыл глаза и вместо схем и стратегий позволил себе немного переключиться, индульгировал себе каплю нежности и расслабления. Представил мою кроху в прозрачной юбочке, на пуантах. Чудесная!

Мурашки снова пробежали по телу, но теперь совсем другие. Я ощущал подобные, когда слушал Бетховена ночью в наушниках на полную громкость, глядя в звёздное небо и гуляя по Невскому; когда, затаив дыхание, смотрел за игрой великих на сцене БДТ[17]; когда зависал перед «Последним днём Помпеи[18]» в Русском музее; когда смотрел «Список Шиндлера» и «Шпионский мост». Мурашки… Потому что Женя сама по себе — чистое искусство, непорочное, непостижимое, несущее собой то, от чего жизнь кажется светлее и самому хочется осветлиться…

Как яблочный сок без мякоти, — добавил внутренний циник, но я от него отмахнулся. Я после наркоза, мне можно и расчувствоваться.

И вообще, когда встречаешь человека, одно существование которого делает мир ярче, светлее, правильнее, радостнее, сам становишься другим. Как распахнутая форточка в апрельский день. Когда ты понимаешь, что этого человека могут не просто забрать у тебя, а уничтожить, ты готов на всё. Лишь бы та жизнь продолжалась. С тобой или без тебя. Просто смысл и радость, и яркость остаются на свете, пусть не рядом с тобой, но ты знаешь: она где-то там. Парит. Танцует. Смеётся. Она в безопасности. И сердцу теплее.

В этих мыслях и совсем не свойственной мне нежности я будто увидел, как мир собрался передо мной — эдакий большой шар жизни, и неприятности, боли, проблемы отслоились от него и их сдуло ветром под ноги, оставив теплиться то, что больше. Будто я был больше, и то, что у меня… к ней. А с шелухой я разберусь. Чем бы меня не пугал Зорин, я не буду ставить на карту то, что обмену не подлежит. Я люблю её. Она жива. И она танцует, наверняка танцует! Она…

Я почувствовал, что счастлив. И заснул.

Глава 29

Женя

Я повернулась к проёму. Что-то громыхнуло с громким хлопком, и за кулисами посыпались ящики, отлетая от металлических конструкций. Девушки, ожидающие своей очереди для выступления, бросились врассыпную с визгом. Тот, кого я краем глаза приняла за Серёжу, чертыхнулся и принялся собирать сбитые им элементы, подготовленные для сегодняшней оперетты. Это был внушительного роста немолодой рабочий сцены, — видела его множество раз, но не знаю, как зовут. Вечно угрюмый и вызывающий у меня желание обойти седьмой стороной мужчина с глуповатым лицом. Как я могла его перепутать с Серёжей?!

Дорохов рявкнул в микрофон, требуя прекратить бардак. Рабочий выглянул и забубнил:

— Щас я, щас, наладим всё. Промашка вышла, бывает. Чего так ругаться-то? Не специально же!

Вот так в считанные секунды драма превращается в водевиль, а триумфальная арка рассыпается с треском лепниной на голову. Я поклонилась жюри и вышла за сцену. Прошла быстро мимо вновь выстроившихся девчонок, вытирая пот со лба, и выходя в коридор, услышала совсем рядом:

— Мда, Жень! Девчонкам стрёмно будет пробоваться, — это была вездесущая Элка, которая догнала меня.

Я обернулась в недоумении:

— Почему?

— Потому что понту теперь пробоваться, роль твоя! — заявила Элка, хлопая своими большими, чуть навыкате глазами, обведёнными жирными стрелками видимо для выступления в кордебалете в «Принцессе цирка».

— Мне Дорохов ничего конкретно не обещал, если ты об этом, — пожала плечами я, чувствуя раздражение. — Не понимаю, к чему эти намёки.

Элка в спортивном костюме поверх трико неожиданно приобняла меня за талию, рассмеялась и затараторила, как обычно:

— Да я не намекаю ни на что, Жень! Какая ты смешная! Я говорю, что ты так круто станцевала, что сомнений не возникает, кого выберут Дорохов и Римма! Они же стоя тебе аплодировали, видела? А беременная прима наша, Воеводина, укусила себя за локоть — ей так не станцевать, тем более после декрета. Хорошо, что я не подавала заявки!

Я высвободилась и просто чтобы что-то сказать спросила:

— Почему не подавала?

— Не хочу быть примой, — уверенно, чуть выпятив губу, сказала жилистая Элка. — Это такая ответственность, столько пахать! Я лучше станцую своё, получу за выход и никаких нервов.

— И никогда не хотелось? — удивилась я.

— Боже мой, Же-ень, конечно, хотелось, кому не хочется, особенно когда мне было столько лет, сколько тебе! Но мне уже двадцать семь, и я точно знаю, что чего стоит, а чего не стоит. Иллюзий не осталось, физические данные у меня средние, розовые замки пшик, и нету, — она продемонстрировала взрыв рукой в воздухе. — Меня вполне устраивает кордебалет. Ещё годика три потанцую и замуж — рожать, нянчить. Потом вообще неизвестно что… Может, брошу.

Я моргнула, поражённая её признанием.

— А как же балет?

— С такими, как ты, балет не умрёт! — рассмеялась Элка и, хлопнув меня по-дружески по плечу, умчалась обратно к кулисам.

Галя Архангельская, одна из дублёрш Воеводиной, таким добродушием не отличалась. Она вошла в гримёрку, когда я переодевалась, и поджала губы:

— Ах, Берсенева, времени не теряешь? Молодец. Посидишь немного на скамейке запасных, на случай если я заболею… На это сгодишься.

Я гневно вскинула на неё глаза, но обнаружив во взгляде напротив мелочную, суетливую неприязнь и то, с каким беспокойством её пальцы теребили кулон на цепочке, ничего не сказала. А смысл? Я сделала неопределённый жест и продолжила развязывать ленты на пуантах.

⁂

Результатами нас быстро не обрадовали, сказали, что объявят завтра. Римма Евгеньевна, говоря это, смотрела на меня как-то иначе, чем обычно, добрее, что ли?

Коля Хвыленко улыбнулся, поймав меня на выходе из гримёрной и спросил, как у равной:

— Станцуем?

— Надеюсь, — ответила улыбкой я.

— Уверен, что да, — мягко коснулся Коля моей руки. — Ты такая лёгкая!

Его слова заставили моё сердце биться чаще, будто я стою на пороге экзаменационного класса и слышу, как говорят шёпотом в комиссии «Берсенева пять? Послушайте, а точно пять? Думаете, пять?» Я кивнула ему и пошла дальше. Интересно, пройдёт ли когда-нибудь этот трепет вечной студентки?

Мне бы хотелось узнать, что скажет Дорохов после выступления. Но злой гений просто скрылся в дверях бухгалтерии, как тень отца Гамлета, увидев меня с одной стороны коридора и моего папу — с другой.

«Что ж, вполне разумное решение», — подумала я, тем более, что папа выкрикнул моё имя таким тоном, словно расправа была неминуема.

Я знаю, Дорохов не боится ни скандалов, ни немых вопросов в глазах дебютанток. Говорят, что в бытность корифеем, он специально доводил гримёрш до слёз, чтобы набрать энергии на выступление. И всё-таки я удивилась, почувствовав непоследовательность в его действиях. Вчера его взгляд был иным. Возможно, он хочет меня тоже довести до крайнего волнения?

Узнать мне это не удалось.

Папа, конечно же, увёл меня из театра, хотя я и сама собиралась домой. Мы вышли из стеклянных дверей вечно праздничного холла и зашагали вдоль по центральной улице, сейчас серой, ветреной, а летом уютной, застроенной старинными особняками, «доходными домами» с массой кафешек и магазинчиков на первых этажах. Прохожие жались от морозца и ветра, машины мчались, по-ростовски специфически грязные, вне зависимости от шикарности марки. Мне кажется, на юге грязь особенная, не в пример питерской, она липнет ко всему, не приценяясь.

Забыв о приличиях и такси, папа распекал меня прямо на улице, как первоклассницу, взявшую у чужого дяди конфетку, и вообще вёл себя так, будто я не жила самостоятельно с десяти лет. Но потом вдруг нервно сказал:

— Я твой дурацкий Тирамису ни в одном магазине возле дома не обнаружил. Вообще ужасный там район, дебри какие-то! Вот, смотри, кондитерская приличная на вид. Может, там есть?

Я улыбнулась папе и прижалась к нему.

— Ты такой у меня хороший! Знаешь, от капуччино не откажусь, а вот с тортиками покончено, мне надо быть в форме! Думаю, у меня будет новая роль, папочка! Показ был очень удачным!

— Ох, Женёк, — вздохнул папа. — А ведь в сериалах никогда такая беспечность не проходит безнаказанной!

— Папуля, я запрещу маме показывать тебе сериалы! — весело заметила я.

— А я их на работе смотрю, — как ни в чём не бывало ответил папа и элегантно распахнул передо мной дверь в кофейню-кондитерскую.

Капуччино в большой кружке и чай с плавающим в стеклянном чайничке цветком, слово за слово, и папа, похоже, вспомнил, что со мной лучше всего управляться лаской. Он рассказывал про дом, про Питер, жевал салат с креветками и заглядывал мне в глаза с трогательной надеждой, что я соглашусь уехать. Даже показал мне в смартфоне, что есть авиабилеты со скидкой прямо сегодня: «Ты ведь можешь махнуть домой после всего, что произошло, и директор обещал тебе отпуск…»

Видимо, папа надеялся на чудо и поддержку со стороны мамы. Она у нас тяжёлая артиллерия по воспитательной части, если не занята на работе или дома переживаниями. Смешной, он и балетом не позволял мне заниматься. И что мы имеем? Два шага от роли! Даже не два, а шажок…

Я улыбалась. Время текло, папе явно не хотелось ехать в квартиру к Валентине Павловне. Мне, если честно, тоже. Тот дом, дорогу и пруд в камышах желания видеть не было.

Но я расслабилась, мне наконец-то было хорошо. И если бы в кофейню сейчас зашёл Серёжа, я была бы совершенно счастлива.

За разговором я призналась, что теперь у меня нет телефона, и папа затащил меня в магазин.

— Раз уж на выкуп за дочку тратиться не пришлось, спущу все деньги на Айфон, — пошутил он.

— Бриллиантами я тоже беру, — хмыкнула я.

Мы прошли по рядам магазина, выискивая стенд со смартфонами. И вдруг на большом экране телевизора в глубине зала я увидела Дорохова, он давал интервью с моим фото на фоне. Надо же, журналистам всё неймётся? Я потянула папу к экрану, чувствуя ворох колючих льдинок за пазухой.

— Включите звук, пожалуйста! — попросила я продавца.

Он включил, и мне стало нехорошо.

«— Признаюсь честно, — удручённо говорил Дорохов, — я не ожидал подобного от артистки нашего театра. У меня не возникло даже подозрения, однако факты остаются фактами. Балерина из нашей труппы Евгения Берсенева инсценировала собственное похищение».

— Что?! — расширила я глаза и вцепилась в папин рукав. — Что он такое говорит?!

Продавец косился то на меня, то на экран, на котором злой гений продолжал, не краснея:

«— Этот трюк с исчезновениями стал ныне моден у теряющих рейтинг звёзд и блогеров. Вспомните, совсем недавно на слуху была пропажа участницы этого ужасного, на мой вкус, телешоу «Дом-2». Мол, девицу похитили в Перу. Затем киноактриса канула без следов в Мексике. Обе быстро были найдены, целы и невредимы. У сегодняшней молодежи популярно слово «хайп», лично мне оно крайне неприятно. Однако наша артистка, решив заработать себе баллов и выбиться в примы из рядовых танцовщиц кордебалета, устроила подобное шоу. Более того, Евгения Берсенева зашла дальше всех…»

— Да как он может?! — воскликнула я, и немногочисленные посетители магазина обернулись в нашу сторону.

Папа стоял, вытаращившись и застыв, как гипсовая статуя без кровинки в лице.

— Это же неправда, неправда, папа! — едва находя слова от возмущения, проговорила я.

Бессовестный Дорохов тем временем говорил с видом изобличителя:

«Ещё вчера все СМИ сыпали новостями о том, что балерина Евгения Берсенева похищена, связав её исчезновение с именем видного политика. На самом же деле выяснилось, что он никуда не пропадал. Евгения оказалась свидетелем небольшого ДТП с его участием, как мне стало известно со слов представителя следственных органов. Предприимчивая артистка воспользовалась случаем и организовала себе громкий хайп с помощью знакомого блогера, которому тоже захотелось раскрутиться. Возможно, это он ей и посоветовал, кто знает? Но с этим уже разбираться буду не я, а следственные органы. Я же должен признать, — злой гений показательно тряхнул чёрной шевелюрой, — что это вопиюще! Кошмарная мораль нового поколения! Да, яркие заголовки новостей они смогли себе обеспечить, но какой ценой?!

— В связи с этим вы планируете что-либо предпринять как руководитель?

— Разумеется, — горестно развёл руками Дорохов. — Мне очень жаль, что Евгения Берсенева выбрала такой скользкий путь к славе. В высоком искусстве, тем более в балете подобное недопустимо. Мы несём искренность, изящество, пробуждаем у зрителя тонкие чувства, напоминаем о красоте бытия! И никогда гордое имя нашего замечательного театра не было так запятнано, как сегодня. Мне действительно жаль, потому что Евгения Берсенева подавала большие надежды. Увы, теперь пути её и театра разойдутся…»

Я не могла дышать. Невозможность поверить в несправедливость, ощущение нереальности выбивали у меня почву из под ног, но несколько секунд спустя негодование перевесило чашу весов. Я взяла себя в руки.

— Идём! — сказала я растерянному папе.

— Женёк, что он такое говорит? Ты же не могла, моя дочурка, ведь нет? — пробормотал он растерянно.

Я вдруг почувствовала себя гораздо старше него. Наивный, как ребёнок, честное слово…

— Не могла. И не делала. Это бред и ложь! Идём!

— Куда? — выдохнул папа.

— В театр.

— Зачем?!

Я мотнула головой на экран:

— Поучаствуем в прямом эфире.

И направилась вперёд решительно, как 300 спартанцев на многотысячное войско персов в Фермопильском ущелье. Папа засеменил за мной. А я чеканила шаг и думала о том, что это всё, это конец, крест на моей карьере. Те спартанцы тоже погибли при Фермопилах. Но я шла вперёд.

Мне поможет только чудо! Хоть бы появился Серёжа и доказал, что я не лгу! Он один на это способен…

Глава 30

Женя

Мы не успели. В холле театра никого не было, съёмочная группа уже уехала. Теперь охранники смотрели на меня совсем не так, как вчера, и во взглядах гардеробщиц умиление сменилось ошарашенным недоумением.

О да, а ещё я младенцев ем по ночам! — хотелось крикнуть им.

Под папино «Дочурка, а может, не надо? Вот и уедем, давай уедем…» я прошагала, сжав кулаки, к служебному входу.

Кабинет Дорохова. Дверь из дуба или сосны? Натуральное дерево. Ещё недели не прошло, как я стояла перед ней и дрожала, жалкая, неуверенная, мечтающая о светлом будущем. Прима? Ха-ха-ха!

Теперь мечтать было не о чем, и терять тоже! Ва-банк, чёрт побери, не знаю зачем и крыть мне нечем, но не могу иначе! Это моя амбразура! И я без стука рванула ручку на себя.

Дорохов сидел за столом.

— В чём дело… — недовольно начал он, но осёкся, увидев моё лицо. — Евгения?

Кипя от ненависти, я направилась к нему — вектором, как ядерная боеголовка по траектории. Он быстро встал, выше меня на голову. Крикнул кому-то за моей спиной:

— Дверь закройте!

И она закрылась. Ах да, это был папа… А я за скандал погромче! Так что невзирая на внутреннюю дрожь, я прорычала, хотя не знаю, это было похоже на рык или писк:

— Как вы посмели сказать это?! Я видела! Это же ложь! Наглая ложь!

Моё обычное, маленькое «Я» оторопело от собственной смелости. Дорохов тоже. Мгновение спустя он опомнился и позволил себе высокомерную усмешку.

— Однако какое хамство! Это как ты позволила себе подобные выходки, Берсенева?! — начал атаковать он. — Порочить имя театра не стыдно? Перед отцом не стыдно?!

Меня аж подбросило от его пренебрежения, от того, что я настолько меньше и не могу отправить его в нокаут, как Терминатор тех цыган. Дорохов издевался надо мной, он не имел понятия, что такое совесть и ею же педалировал! От бессильной ярости я чуть не заплакала, но выпрямилась, уткнулась взглядом в чёрные зрачки Дорохова и проговорила медленно, чтобы не сорваться на всхлип:

— Усмехаетесь? Здорово. Но учтите, у меня есть доказательства! И я отказывалась от интервью столичным изданиям. Теперь соглашусь! И расскажу всё!

Ухмылка стёрлась с физиономии злого гения. Он шагнул на меня с хищным видом, словно вот-вот вонзится клыками в шею.

— Ты смеешь мне угрожать? Да ты далеко зашла в своих играх, дорогая!

Захотелось зажмуриться и сбежать, но ещё больше — плюнуть в эти отвратительно правильные черты. За спиной открылась дверь и послышалось папино неуверенное:

— Господа, давайте решим всё по-хорошему? Вероятно, вышла ошибка…

Мне стало стыдно за него, и страх пропал совсем.

— Папа, не лезь! — выкрикнула я, не оборачиваясь.

Дверь опять хлопнула. У Дорохова взлетели на лоб в изумлении брови.

Я поправила сумку на плече и засунула руки в карманы, уверенная, что правда на моей стороне. Дорохов нервно переложил бумаги на столе из стопки в стопку. И тут же красивые губы скривились в гримасе пренебрежения:

— Кто ты такая, Берсенева? Ты же пешка, безымянная танцулька из кордебалета. А я — мировая величина. Что бы ты ни сказала, теперь тебе не поверит никто!

Он позволил себе издевательский смешок, от которого ярость во мне достигла апогея, выкристаллизовалась, как лёд на солнце. И я вспомнила слова Серёжи. Высоко подняв голову, я проговорила уже совсем другим тоном, не громко, чётко, намеренно расставляя акценты, как сказал бы он:

— Вы прекрасно знаете, что похищение было. А значит, есть и тот, кто сохранил мне жизнь и привёз меня сюда. И знаете что? Меня он пожалел, но он УМЕЕТ убивать. Так что вам следует хорошо думать, ЧТО вы говорите обо мне и зачем. Всегда.

«Я произнесла это вслух?!»

И я сглотнула, наблюдая, как Дорохов меняется в лице. В натянутой паузе он сжал одну руку другой, костяшки аристократических пальцев побелели, и злой гений внезапно сказал на тон тише, даже… хм… мягче?

— Хороший ход, Евгения, но бесполезный. Ты ничего не докажешь и не изменишь. И это решил не я. Так что не надо истерик. Если ты имеешь в виду своего лейтенанта из службы безопасности, можешь не стараться. Я навёл справки: таких нет! Никаких Тихомировых Константинов нет! Это мне сказали там, на самом верху! Ты блефуешь! Но знаешь, что? Мне даже нравится, как ты раскрылась. Твой темперамент, и новые ноты, эта хрипотца в голосе и уверенность — очень сексуально. Думаю, ты бы и Одилию станцевала, и Кармен. Таланта бы хватило. Но нет, Женя, не у нас. Тебе не повезло. Опять же, решено не мной. Так что не усугубляй и давай без скандалов: ты пишешь заявление и уходишь по собственному желанию, не по статье. А я забываю про твои угрозы.

Он протянул мне чистый лист бумаги. Злой гений. С ядовитой червоточиной в глазах. Я считала его красивым? Боже, а ведь он уродлив! Он трус! Поверил и испугался. А я ни за что не стану!

Лист так и провис между нами, едва не воспламенившись от напряжения. Судя по красным пятнам на щеках, Дорохов был зол, но отчего-то ничего не делал, и это тоже доказывало мне, что не так уж я слаба. Пусть я сто раз ошибаюсь, но жизнь я ему не упрощу. Дорохов это понял и отбросил на стол белый лист, тот слетел на пол.

— Зря, Евгения. Так ты бы могла ещё станцевать что-нибудь… где-нибудь.

Я поднялась на цыпочки и со всего маху отвесила ему пощёчину. Сумка с плеча упала на пол. Дорохов отшатнулся, вскрикнул и тут же замахнулся на меня.

— Что здесь происходит? — послышался позади меня голос Риммы Евгеньевны.

Дорохов опустил руку и прошипел:

— Выметайся из моего театра, Евгения!

Я позволила себе усмехнуться и дерзко бросить:

— А Олег Сергеевич уже в курсе, что он ваш? Ложь нынче так дорого стоит?

— Женя! — строго одёрнула меня Римма Евгеньевна.

— Римма Евгеньевна, вам всего хорошего, — сухо кивнула ей я и, подобрав сумку, направилась к распахнутой двери. За ней возле моего папы с вытаращенными глазами стояли Элка и Архангельская. О, они видели! Прекрасно, расскажут всем, не щадя языка своего.

Я ещё раз обернулась на немую сцену и красную щёку злого гения и как можно громче сказала: — У меня есть доказательства. И знаете что, Игорь Дмитрич? Вы лучше не забывайте. Помните, что я вам сказала. Неспокойных снов!

И я пересекла порожек кабинета, словно выпала из одной нереальности в другую. Практически строевым шагом направилась к выходу. Папа за мной. Я вывернула из служебного коридора на беломраморные плиты пола, и почувствовала пустоту. Впереди и сзади. Вакуум. Мост сожжён, хотя он сгорел раньше и не по моей вине. В образе больше не было проку, гнев выкипел, остался лишь осадок. Он неизбежен, как накипь на душе, которую не растворить лимонной кислотой. На меня накатила слабость, а с нею слёзы, которые я проглотила. Здесь их никто не увидит.

Я знала, что у меня нет доказательств, и я не могу оправдаться, потому что почти ничего не знаю. Да и если бы знала, я не смогла бы рассказать полиции, потому что не имею права подставлять Серёжу. Какая бы хреновая ни была жизнь впереди, он спас её. Я ему обязана, и я буду молчать. Это цена любви.

Серёжа. Мой Илья Муромец, мой Терминатор. Или не мой… Всё, как в сказке. — Сердце сжалось в комок, словно сама Снегурочка в самом финале балета перед тем, как растаять. — Никто не знает, где он, но рядом его нет. Возможно, и не будет — он мне ничего не обещал. А папа говорит, что в реальной жизни чудеса не случаются. Занавес. Сказка кончилась. Про балет и про меня. Всё…

Мои ноги стали ватными, голова закружилась, перед глазами поплыло, я еле устояла. Всклокоченный, белее потолка, и я б сказала, без лица папа подхватил меня под руку и сказал:

— Теперь домой, дочурка. А на эту сволочь найдём управу! Кстати, я всё записал на диктофон…

Глава 31

Женя

Нет, мы не поехали в аэропорт, а хотелось. В мутной, нездоровой реальности с запахом валерьянки и вина я что-то ела, может быть, даже торт. Папа говорил, Валентина Павловна тоже. Утешали? Возмущались? Я не слышала.

В моей голове гремел оркестр — финальное адажио из «Щелкунчика». Скрипки, басы, виолончели, арфы, торжественные разрешения аккордов, как саундтрек к кадрам из памяти. Вот я падаю на конкурсе в Москве и подворачиваю ногу. А в следующем году там же получаю третье место. Мой первый день в театре, я выскочила не на своём месте в ряду в кордебалете, а потом таращилась, глядя, как Элка с Ирой уминают гамбургер прямо за кулисами в балетных пачках. Выпускной в Академии, когда Ане Трошиной стало плохо, над ней суетилась наша врач, а я думала только о том, чтобы не сбиться в фуэте. Двор Академии, где мы, как гимназистки, гуляли, оторванные от нынешнего века меж высокими стенами, пахнущими позапрошлым веком, а в наушниках веселился Джастин Бибер. За все эти годы Бибер растворился куда-то, а классическая музыка укоренилась, стала частью организма, жизненно важной, как вода. Зато вечная боль в ногах ощущается как нечто нормальное, просто неизбежное зло. Представилась воздушность балетной юбки в Жизели и мурашки от ощущения полёта при прыжках через всю сцену. И темнота… Я закрыла глаза, в спектакле жизни выключили свет.

— Можно устроиться в другой театр, — звучало раздражающим эхом рядом. — Можно деток во Дворце культуры учить, а почему нет?

Я думала о том, что меня нет больше в театре, и Серёжа меня не найдёт… А жив ли он? На свободе ли? Помнит обо мне? Или тут тоже время расставаться с иллюзиями и привыкать к пустой, голой, как гранитная пустыня, реальности. В горле сжался комок, я запила его чаем.

«Тебе никто не поверит», «Так бы ещё станцевала где-нибудь…», «Никуда не возьмут» — бродило в голове, и я чувствовала себя, наверное, так же, как пациент, которому поставили смертельный диагноз. Лучше б Серёжа меня не спасал…

Я с громким скрежетом отодвинула стул и пошла собирать вещи. Вытащила чемодан из-под кровати и начала нервно кидать в него вещи из шкафа. Кучу платьев на плечиках перебросила на кресло. В гостиной Валентины Павловны часы на стене пробили полночь — самое время превратиться в тыкву. В дверь позвонили.

— Кто это? — ошеломленно пробормотала из кухни Валентина Павловна.

И пошла открывать, шаркая тапочками. Папин лёгкий шаг послышался следом за ней. Я замерла.

— Здравствуйте! Извините, что поздно и без звонка, — прозвучал привычным безапелляционным тоном голос Риммы Евгеньевны. — Я к Жене. Она здесь?

— Да, проходите, пожалуйста…

— Она в комнате прямо по коридору, — добавил папа.

Я не пошевелилась, зависла над чемоданом в розовой пижаме. По спине пробежал холодок. Ещё один букет плохих новостей я просто не выдержу. Захотелось поспешно захлопнуть дверь и запереться, но было поздно.

— И снова здравствуй, — сказала наша педагог.

Я зажмурилась, моля Вселенную послать мне сил, и развернулась к ней с улыбкой.

— Римма Евгеньевна? Здравствуйте! Какими судьбами?

— Не дерзи. Ты знаешь, какими. — Наша статная королева с седым каре осмотрела мою комнатку, скривилась при виде мягких игрушек и цветочков на обоях. — Собираешься?

Я убрала ворох платьев с кресла и кивнула.

— Садитесь, пожалуйста. Может, чаю, кофе, торт? Вина?

— Празднуешь? — Она села в кресло, будто на трон.

— Есть что, — усмехнулась я. — Осталось раздать конфеты соседям и можно считать, что поминки прошли удачно.

— И конфеты, и торт действительно лучше отдать соседям, — позволила себе улыбку Римма Евгеньевна. — А хоронить себя не стоит.

Я резко села напротив неё, на кровать. Мне теперь не до грации!

— А что остаётся?! Ах да, вот тут мне предлагают в ДК идти работать, можно ещё в стриптиз или растяжку преподавать… Вагон перспектив!

— Всё сказала? — посмотрела на меня неодобрительно Римма Евгеньевна.

Я насупилась, как бурундук, и буркнула:

— Когда надежды нет, сарказм — лучшее, что спасает от депрессии.

— Я всегда говорила, что ты умная девочка, Женя.

— Кому? — удивилась я.

Римма Евгеньевна не ответила. Она встала, прошлась по моей комнатке в девять квадратов, взглянула на картину, которую я привезла из Венеции, и оперлась бёдрами о подоконник. Запахло озоном от задетой ею ветки герани. Римма Евгеньевна указала подбородком на мой чемодан:

— Это правильное решение, Женя. Но неверный настрой. Я всё ждала, когда ты проявишь себя, а ты за этот год сначала терялась, потом осваивалась, потом стала, как все. Да-да, я видела твои выступления на автомате, ужас кошмарный. Даже думала выгнать. Но вчера и сегодня, наконец, это была ты — та, которая действительно может!

— Сегодня я не выступала…

— О, — рассмеялась Римма Евгеньевна, — ещё как выступала! Па с пощёчиной было очень выразительным! Parfaitement[19]!

Она захлопала, продолжая смеяться, а я ей в такт заморгала, не понимая, та издевается или в самом деле довольна.

— Я думала, вы отчитывать меня приехали…

— Вот ещё! Отставь это отцу, — махнула изящно рукой педагог. — Такие мерзавцы, как Дорохов, сами напрашиваются. И вообще: вовремя сделанная оплеуха крайне необходима каждому мужчине, который забыл, что такое честь и достоинство.

— Вы на моей стороне? — не могла поверить я, поднимаясь с кровати.

Римма Евгеньевна подошла ко мне и заглянула в глаза, неожиданно ласковая, коснулась едва ощутимо ладонью моего предплечья:

— Конечно, девочка. Я прекрасно умею отличить зёрна от плевел. Дорохов лжёт и пытается ехать на «битом», как в русской сказке, именно в тот момент, когда тебе и без того нужна поддержка. А такой талант, как твой, прочие обязаны поддерживать!

Мои глаза наполнились слезами от этого внезапного участия, в сердце стало нестерпимо горячо. Я всхлипнула:

— Меня никто никогда не хвалил…

Римма Евгеньевна приобняла меня и тут же отстранила.

— Возможно, не зря? Природа щедро раздаёт данные, но не ко всем прилагается характер. А без него и без нужной энергетики в балете делать нечего! Но ты Женя будешь примой и будешь звездой, поверь мне. Вчера ты показала нежность и артистизм, сегодня я увидела темперамент Плисецкой.

— Но рост…

— Плевать на рост! — посмотрела мне в глаза Римма Евгеньевна.

А я в её. Серые, с карими лучиками вокруг зрачков. Она была так близко, что я смогла рассмотреть острый, птичий носик и все морщинки сухого, прозрачного лица, которое издалека казалось жёстким, но сейчас таким не было.

— У тебя есть талант. Ты трудоголик, ты потрясающе музыкальна и артистична, в танце ты пропускаешь энергию… — она красиво провела рукой сверху вниз, — то, что древние греки называли деймоном, то есть гением творчества, вдохновением. А это то, за чем приходит зритель, так что тебя будут смотреть и на тебя будут ходить. Если не сломишься!

— Но как же… А моя репутация? Ведь я теперь для всех буду просто мошенницей со слов Дорохова — той, кто обманным путём организовала шумиху и опозорила театр!

— Глупость какая, Женя! — покачала головой Римма Евгеньевна и добавила щелчком пальцев. — Люди любят наблюдать за инфант террибль. Посмотри сама: кто у всех на устах? Полунин, с его татуировками, выходками и талантом! Барышников, Нуреев… Главное, талант! И не опускаться до пошлости.

— Я не люблю пошлость.

— Прекрасно! Уезжай домой, соберись с мыслями, дай шумихе улечься, а там… Я пока не буду льстить тебя надеждами, но кое с кем поговорю. У тебя что с английским?

— Нормально, как у всех, — пожала я плечами.

— Как у всех — это ненормально. Занимайся! И форму держи, ходи на класс в Питере!

— Но куда?! — расширила я глаза.

— Как маленькая, честное слово! Будешь ходить в хореографический зал на Фонтанке, там моя подруга служит. Она даст тебе ключи, будешь приходить к пяти, до начала занятий. Об остальном договоритесь.

Ого, насколько удивителен мир! Римма Евгеньевна может быть доброй и щедрой?

— Спасибо, — выдохнула я. — Не знаю, как благодарить вас…

— Потом отблагодаришь, — фыркнула Римма Евгеньевна и тут же нахмурилась: — А теперь неприятный вопрос, но необходимый. Напиши заявление об увольнении прямо сейчас, я отдам утром в Кадры.

Холод осознания резанул больно, я отшатнулась от неё.

— Так вот всё из-за чего! А я-то подумала… — внутри всё вскипело. — Зря! Я не стану облегчать жизнь Дорохову! Подаст в суд, значит, в суд! Я тоже подам со своей стороны! Я буду бороться!

Римма Евгеньевна сделала такое лицо, какое у неё бывало, когда она говорила на репетициях, что мы «кони в пачках», «тупицы» и всё у нас «через одно место и в андедан».

— Берсенева, я похожа на курьера?! — с гневным раздражением спросила Римма Евгеньевна.

Я посмотрела исподлобья, не удостоив её ответом.

— Вот так?! Я, видимо, поторопилась называть тебя умной девочкой. Тупица как есть! — Она гордо вскинула голову, словно красотка Китри в Дон-Кихоте в ответ на наглые приставания Гамаша, готовая пуститься в гранд па де ша по сцене.

Угу, здесь прыжок выйдет только пяткой в шкаф… Я разозлилась ещё больше и уже открыла было рот, но Римма Евгеньевна не дала мне шанса.

— Ты не слышала, о чём тебе же проболтался Дорохов перед тем, как получить по фейсу?! А я слышала! Дверь была открыта! — продолжила греметь она. — Слить тебя ему велели сверху! И подлость сделать! А куда он звонил, ты тоже пропустила? Ну и где твой хвалёный музыкальный слух?! Он в ФСБ звонил, как обычно. Ах, вот какие у тебя теперь глаза большие! Начало доходить? И уши, уши раскрой пошире! К твоему сведению, Дорохов этим славился всегда. И знаешь, почему его вышвырнули из Питера, как пробку из бутылки? Потому что он так высоко взлетел, что решил, уже можно хамить тем, кому не хамят. Теперь пытается получить билет обратно! Ты ввязалась не в те игры, не с теми именами! И я уверена, что в Ростове тебе даже находиться опасно, а лучше и не в России быть сейчас! Думаешь, зря я написала приятельнице в Лондон, чтобы пригласила тебя на кастинг? Видео с твоего показа отправляла, рассыпалась комплиментами в твой адрес? «Ах, какая умная девочка, ах какая грация, какой артистизм! Ах, самородок, ах, мурашки!» «А вы как раз «Снегурочку» ставить собирались к русским неделям»… — И она смачно выматерилась. — Мне делать нечего, по-твоему?! Тупица!!

У меня во рту пересохло.

— В Лондон?

— Нет, в деревню Васюки! — снова брызнула щедрым матом Римма Евгеньевна.

— Простите… я не знала…

— Именно! Ты не знала! — И вдруг педагог проговорила совершенно спокойным тоном, будто гнев выключили кнопкой: — Теперь знаешь. И если тебя пригласят в Королевский театр Великобритании, — а это вероятно на восемьдесят процентов, — и если тебя возьмут, у тебя не должно быть никаких судов, разбирательств с провинциальным театром. Это понятно? Никаких хвостов! Вот почему разумнее написать заявление сейчас и улететь спокойно. А Дорохов подпишет его моментально и отчитается, что молодец. Наплюй.

Она помолчала немного, проводя пальцами по краю алого цветка китайской розы, и ответила на мой немой вопрос:

— К твоему счастью, визу в Великобританию для гастролей на всю труппу как раз оформили сразу после Китая. — Она достала из сумочки мой загранпаспорт и бросила небрежно на тумбочку рядом. — И тут даже не о чем думать, Женя. Лондон — лучшее, что может быть для тебя сейчас, потому что я никому не рекомендую бороться с государственной машиной, перемелет, закатает в асфальт. Так что надеюсь, ты уедешь и там задержишься.

Я сглотнула и сжала руки, боясь поверить услышанному.

— Но разве… — у меня от волнения срывался голос, — разве так бывает? Папа говорит, что чудес нет в реальности.

Римма Евгеньевна усмехнулась.

— Папе привет! А ты можешь считать меня своей личной феей-крёстной, но, — она выставила палец перед моим носом. — Кастинг — это ещё не работа. Молись всем богам, Терпсихоре и девяти музам, паши, как проклятая, чтобы тебя взяли. Ни дня без класса!

— Хорошо, — закивала я с готовностью.

— Гонения иногда тоже могут быть на пользу, — поджала губы Римма Евгеньевна. — Станешь модной русской в Лондоне, если сможешь. Только не обольщайся. Там не сахар, там свои сложности, конкуренция, ротация — всё, как здесь, плюс языковой барьер! Но я тебя вижу! Ты сможешь!

Свет надежды пробежал вместе с музыкой Чайковского по фибрам моей души, вспыхнула радость. И вдруг я вспомнила о Серёже, сердце вздрогнуло и сжалось.

— Но…

— Есть ещё какие-то «но»? — повела недовольно бровью Римма Евгеньевна. — Ты не беременна, надеюсь?

— Нет. — Я облизнула отчаянно пересохшие губы. — Просто есть Он. Тот, кто меня спас… Я… Он…

Римма Евгеньевна склонила голову и вздохнула.

— Дела сердечные? И что же? У вас всё серьёзно?

— Нет… Между нами ничего не было, только поцелуй. Один, но… — У меня руки покрылись мурашками, слёзы вновь прокрались к глазам. — А потом он исчез… Привёз меня к театру, сказал «Танцуй» и исчез. Я даже не знаю, кто он!

Педагог покачала головой, словно вспомнила о чём-то своём, и посмотрела на меня ласково. Подошла, положила руки на мои трепещущие плечи.

— Настолько романтичный гангстер?

— Не знаю… Я в самом деле не знаю, кто он! Только, кажется, люблю…

Римма Евгеньевна опять вздохнула, коснулась пряди волос у моего виска, заправила её мне за ухо и произнесла:

— Он сказал «Танцуй». Ты знаешь, что делать.

— Но если я уеду, он же не найдёт меня! — в отчаянье воскликнула я.

— А будет искать?

Я закусила губу и проглотила солёную влагу.

— У него нет ни моего телефона, ни адреса… У меня его тоже. Только театр, он знает только мой театр!

— Больше не твой, — поправила меня Римма Евгеньевна. — Опиши его так тщательно, как только можешь. Если мужчина твой, найдёт и под землёй. А не твой, что проку. Итак, какой он?

Я взглянула на потолок, представила моего Илью Муромца и сказала с восторженным придыханием и новой волной мурашек по рукам:

— Большой…

Глава 32

Терминатор

Весь день я проспал под уколами, но на следующий Зорин озадачил меня отчётом, будто аудиозаписи ему было мало. Ненавижу бумажную возню! В работе под прикрытием имелись свои плюсы — этой ерундой не приходилось заниматься. Но коли я раскрылся, мне и потеть. На вопрос Зорину, задержан ли я, с кивком в сторону широкоплечих братцев у дверей, полковник сослался на мою безопасность, чем насмешил и заставил ещё больше напрячься. Когда всё настолько «затирают», хорошего не жди.

Между процедурами и отчётами я выяснил у хирурга, что теперь на самом деле частично превратился в Терминатора, поскольку мои рёбра скреплены титаном — мол, передовая технология остеосинтеза, которая позволяет быстро восстанавливаться. Я пошутил, что предпочёл бы стать жидкокристаллическим киборгом, тот практичнее — из лужицы сразу в бой.

Меня изоляция не устраивала, поэтому я обаял юную медсестру Лидочку. Она была не такая хорошенькая, как её напарница, и судя по царапинами на руке и паре шерстинок на колготках, жила с пушистым другом. Я тут же вплёл пару баек о котах, выслушал с живым интересом, как её любимец уминает свежие огурцы, ловит лапками шарик и мило обнимает её, когда она спит. На что в ответ поулыбался, а потом вздохнул: мол, на свете моделек много, а умных и добросердечных девушек единицы. И получил честно заработанный смартфон с интернетом в пользование плюс обожание в глазах в качестве бонуса. Простое правило: любому человеку что-нибудь нужно, большинству — внимание.

Лидочку вызвали в ординаторскую, я уткнулся в телефон. Обнаружил Женю в новостях и успокоился. А вот известий о Кролике Роджере не было. Это меня напрягло, ведь я блогеру намеренно дал инфу, где и примерно когда тот увидит торжественное возвращение пропавшего политика. Неужели блогер пропустил эксклюзив?

Вечером меня ждали сюрпризы похлеще. СМИ гремели «разоблачением» моей Снежинки. Я смотрел в поцарапанный экран смартфона и скрежетал зубами, мечтая свернуть шею манерному уроду из её театра. Специально сняли интервью в том месте, где вчера давала его Женя. И лицо её засветили.

У меня волосы на загривке шевелились. Вот так они решили всё обставить, да? Зря. Я этого на тормоза не спущу!

Зорин должен был прийти с минуты на минуту за отчётом, и у меня были к нему вопросы. За эти минуты мой мозг работал на всю катушку. Худрук театра заявил во всеуслышание, что похищения не было. Ясно, зачем: замять шумиху вокруг Кролика Роджера. Очевидно, что этому уроду Дорохову заплатили или надавили — вон как распинается, утырок.

Нос сломаю, постесняется потом на экран лезть.

Кто мог повлиять на худрука? Наши. Сам Кролик Роджер, его помощники. Всё.

Выстрел в новостях был прицельный и точный. Ещё пара статей, опускающих Женю до уровня плинтуса, и ни одна бабка не будет думать, что с политиком вообще хоть что-то случалось.

Что это значит для Жени? Конец карьеры, вечная репутация со знаком минус, хоть шпагат на Карибах показывай, как некоторые. Но Женя не некоторые!

Я выругался в голос.

Что это значит для меня? Я освободил Кролика Роджера — это мне в плюс, СОБРовцы получат обещанные медали, но тихо, без пафоса. А я? Я взглянул на братцев у дверей. Не сняли охранничков. Интересно, а как я прохожу нынче по документам? Уж не под подозрением ли я в соучастии «неслучившегося» похищения? Я бы не исключал.

Дальше.

Что это значит для Зорина? Если выступление черноволосого урода из театра организовано спецслужбами, значит, Зорин мне врал и теперь у него горит зад. Он сказал мне, что Кролика Роджера решено сливать, а на самом деле тот по-прежнему был важен. И прав был я, и правду говорил Петюня Горячев.

С точки зрения логики интервью утырка в прямом эфире на это непосредственно указывает. Ведь если не было похищения политика, нет скандала, имидж страны в порядке, мы молодцы: взялись охранять беглого господина N., и он как у Христа за пазухой.

Любопытно, что Зорин мне ответит на всё это? Отмажется, что разведка с контрразведкой не договорились?

Пять минут, десять, пятнадцать. Полковник не явился. А он никогда не опаздывает!

Поводов расслабляться больше не было. Пора уходить. Я вытащил вещи из тумбочки, оделся, кряхтя и славя фармацевтов, придумавших анальгетики. Хлопнул пару таблеток вдогонку.

Заглянула Лидочка, я вернул ей телефон и попросил ещё обезболивающих. Едва она вышла, притворив за собой двери, я неслышно открыл окно в темноту — второй этаж. Если бы не рёбра, было бы проще, а так пришлось изгаляться. Я «надел» на подушку с соседней койки собственную куртку и сбросил на снег. Днём бы не прокатило, но в темноте двора без фонарей — живописно.

Оставил один казённый тапочек на полпути к окну, второй на подоконнике. При включённом свете встал к стене у выхода из палаты и начал считать выдохи: раз, два, три… Лидочка распахнула двери, влетела радостная и, опешив, бросилась к раскрытому окну. Завизжала. Первый братец кинулся сразу к ней, второй чуть тормознул. Перед моим носом вылезла пиджачная рука с пистолетом. Захват. Створкой двери в лоб. Разворот. И пока Лидочка с первым пялились на улицу, второй охранник рухнул на пол.

Я выскользнул наружу, перевернув на горемычного стул, и побежал с перекошенной физиономией по коридору. Подхватил белый халат с вешалки открытой ординаторской. Зашёл в процедурную, рявкнул командирским тоном медсестре:

— Долго вас пациент из пятой ждать будет?! Идите!

Та подпрыгнула и выскочила наружу. Ножка стула в дверь. Распахнул окно. Халат к чёрту. И с лицом гоблина перебрался на пожарную лестницу. Пока спускался до крыши полуподвального входа, думал, кончусь. Но ничего. Ещё несколько неприятных минут и я ёжился у дороги, тормозя такси.

Скривился, садясь, и попросил водилу подбросить на улицу Красных Зорь. Я мог поклясться, в том закутке по-прежнему стоит мой Шевроле, а в тайнике есть деньги и документы. План А: выяснить, где Женя, и кто дирижировал утырком Дороховым. Я бы мог посудачить с худруком театра, как Сергей Брынько, — битой и в багажник, но рёбра, проклятые рёбра! Придётся для начала совать ему в нос корочку, чтоб разговорился. Его признание даст мне сразу несколько ответов, от которых и будет зависеть план Б.

⁂

В театр с небритыми мордами не ходят. Мне даже стыдно стало, но я вошёл. Сверху надрывно разорялся Чайковский, в холле сонно царили колонны и гардеробщицы. Охранник дремал на пуфике, но я всё равно оставил пистолет в машине: рамки-рамки, везде рамки.

— Вы опоздали, спектакль скоро закончится! — пошла в атаку на меня грудастая служительница Мельпомены с буклетами в руках и седыми буклями на голове.

— В следующий раз непременно приду заблаговременно, — кивнул я и показал корочку. — Мне нужен Дорохов, ваш худрук, и артистка Берсенева.

— Ах, вы по поводу Жени… — поджала губы работница в красном и осуждающе покачала головой. — Такая милая на вид девочка и такие поступки!

— Какие именно? — уточнил я.

— Ну как же! — подплывая, всплеснула руками ещё одна мадам, весьма похожая на первую. — Устроила ложное похищение! Прогуляла спектакли! Мы ей так сочувствовали, так переживали за неё, а она…

— Что переживали — это хорошо, — проговорил я. — А насчёт того, что похищение было ложным, у вас доказательства есть?

— Нет, но…

Я посмотрел строго, как вышестоящий начальник, — с такими можно только так, и сказал безапелляционно:

— А если нет, то обвинять её не в чем. Есть такое понятие, как презумпция невиновности. Слышали?

— Да, но…

— Человек невиновен, пока вина не доказана. Уголовный Кодекс Российской Федерации. Советую почитать.

Женщины раскрыли рты, охранник глаза. Моргнули хором, а я повторил вопрос:

— Итак, где мне найти Берсеневу и Дорохова?

— Берсеневу уволили, говорят. Но вы можете уточнить в отделе кадров, правда, завтра. Там все уже ушли. А Игорь Дмитриевич на спектакле. Ещё полчаса до финала в ложе с гостями. Сегодня нас посетил мэр с супругой…

— Хорошо, я подожду. Проводите меня к его кабинету, — распорядился я.

Меня проводили. Показали, где буфет. Я заказал кофе и начал выжидать. Густой запах арабики, изящная чашечка, бутерброды и адажио Чайковского, рвущееся через дверь. Непривычно после долгой игры в обиженного жизнью десантника. Ждать мне надоело. Тем более сейчас не стоило долго находиться на открытых пространствах. Я вернулся к служебному входу и пошёл по коридору. Впереди брезжили балетные пачки. Угу, кто-то из них точно знает, где живёт Женя. Я направился к ним, хотя рёбра молили улечься прямо тут на коврике. Дорогу мне перегородила худая высокая дама с короткой седой стрижкой и балетной поступью.

— Вам сюда нельзя! — заявила она тоном королевы. — Немедленно очистите служебное помещение!

Судя по её возмущённому, пренебрежительному взгляду на мои мятые брюки и фейс со скобами на лбу, мне вообще нельзя было появляться в приличных местах.

— Мне сюда можно, — отрезал я, предъявляя корочку. — Как и везде. Отдел спецопераций, контрразведка, ФСБ.

— Что вам нужно? — всё ещё подозрительно и не меняя королевского фи на милость, спросила дама, вырастая в росте и пытаясь смотреть на меня сверху вниз.

Не выйдет.

— Мне нужна Евгения Берсенева, её адрес и контакты.

Балерины в пачках пропорхнули мимо, воздушные и прекрасные, хоть и буйно накрашенные. Но моя Женя лучше. Дама не торопилась отвечать. Она изучала моё удостоверение, как школьная медсестра голову в поиске вшей. Наконец, она поджала губы и ответила нехотя и достаточно громко:

— Евгения уволилась сегодня. Был скандал, её забрал отец. И сказал, что увозит её из города. — Она посмотрела на часы на руке и небрежно пожала плечом. — Судя по тому, что я слышала из их разговора, они должны были уже улететь.

— Куда? — напрягся я.

Дама улыбнулась ехидно.

— Не знаю. Может, в Москву, может в Сочи, проветриться после всего, может ещё куда-нибудь. Проверьте в аэропорту по рейсам, вам же везде можно.

— Ладно, — ответил я и двинул в сторону комнаты, откуда выпархивали и запархивали балерины, как мотыльки из банки, — спрошу у других.

Она встала передо мной столбом и раскрыла руки, закрывая проход:

— Нельзя!

— Мне можно.

Я пошёл на неё, она чуть оттолкнула меня, сверкнув глазами. А в моих потемнело от боли. Чёрт! Я скривился и не сдержавшись, втянул сквозь зубы воздух. Дама отдёрнула руку.

— Прошу прощения! Что у вас?

— Бандитская пуля, — с сиплым выдохом усмехнулся я.

— Простите… — повторила дама, приобретая чуть более человечный вид. — Но вам на самом деле нельзя. Это творческий процесс, «Лебединое озеро»! Девочки в образе, разве можно представить маленьких лебедей на допросе? Помилуйте, уважаемый, и поймите. Приходите завтра, отдел кадров вам выдаст все контакты, всё что потребуется, а я лично направлю к вам на беседу каждую артистку и артиста, сняв с класса.

В голове у меня ещё вспыхивали тёмные пятна. Толку настаивать, если Женя улетела. И мне нужен был Дорохов, потому что от его ответов и её судьба зависела. Так что я отступил.

— Хорошо. Извините, работа.

— Я понимаю, у меня тоже работа — сохранять творческий процесс. И вы извините. Вам туда! — указала дама на выход.

Я вернулся в буфет. Вздохнул, наконец, нормально и заглотнул новую порцию таблеток. Терпеть не могу некондиционное состояние, не умею болеть.

Как назло, чернокудрый урод Дорохов вышел вместе с важными персонами с супругами, среди которых я узнал начальника городской полиции. Изучил его лицо специально, ещё до приезда в Ростов. Я повернулся к нему полубоком, скрывшись за пышный куст в кадке — кто знает, не изучил ли он моё в связи со сводками «Их ищет полиция» и моим неясным пока статусом. Элегантный, как павлин, Дорохов был гостеприимно мил, с лёгким флёром заезжей звезды, которая чрезвычайно рада пусть и провинциальным, но важным господам.

Через сорок минут флёра не было, и он был не рад. Он истошно орал в моём багажнике, куда я его случайно уронил кулаком в нос на подземной парковке. Быстро и без камер. И закрыл. Покатался немного по тёмным улицам без асфальта — в Ростове этого добра! Потом остановился на спуске к Дону, опять открыл.

— А в чём дело, милейший? Чего кричать? Похищения не было! — с невинным удивлением сказал я.

Уродец с окровавленной физиономией попытался выскочить, но опять упал обратно. И я снова закрыл багажник и сообщил в гнетущей темноте ростовской подворотни:

— Когда захотите рассказать, кто надоумил вас, господин Дорохов, на то, что похищения не было, простучите полонез Огинского.

Дорохов затих.

— Не знаешь как? — наклонился к багажнику я. — А ещё худрук! Вот так надо: та-а-тарара-тта-тарара, тадамта-пам, парарам… ну и так далее.

Стучал я громко. Надеюсь, он чувствует себя, как крыса в мусорном баке. Почему-то не захотелось корочку показывать. Я имел глупость представиться ему полным именем, когда звонил по поводу Жени, чтобы в целях безопасности три часа не пускали к ней никого, в том числе журналистов. Если он увидит моё имя в удостоверении, уже так не повеселишься, а очень хотелось. Говорят, с кем поведёшься, от того и поведёшься, вот и у меня профессиональная деформация — научился у Зубра: чуть что и в багажник. Я прислушался.

— Не стучишь? Ну ладно, поехали! За Аксайским мостом на Левом берегу есть место одно хорошее — самое то, чтобы ноги ломать без свидетелей… Сейчас покажу!

Пауза была недолгой. Изнутри багажника заколотили отчаянно и невпопад. Я усмехнулся.

— Не правильно. В ритм не попадаете. Я же Полонез Огинского просил, а не Польку Бабочку. А сейчас вообще рэп какой-то пошёл… Ну что вы, право! Поехали ноги ломать.

Утырок прервался, но секунду спустя начал настукивать нервно, но правильно. Я взял в руки пистолет и открыл багажник. Худрук пырхнулся и застыл, увидев дуло пистолета, закрылся руками и взвизгнул:

— Я не сам! Меня заставили! Заставили! Это был Линской, генерал Линской Иван Андреевич!

И тут даже я удивился: это же наш! Начальник Зорина!

Глава 33

Терминатор

Я ехал по ночному проспекту и снова думал до скрипа в мозгу. Признание Дорохова было у меня записано в только что купленном телефоне. Что мы имеем?

Генерал Линской потребовал, чтобы Дорохов дал срочное интервью с опровержением похищения Кролика Роджера, наговором на Женю и блогера. Генерал практически выдал текст, контакт, кому звонить на телевидении, в обмен на хлопоты о должности для Дорохова в Большом театре или Михайловском и обещании забыть какую-то «провинность».

Обычная сделка, которая показывает, что генералу было важно замять скандал с похищением политика любыми средствами. А Зорин говорил о распоряжении «слить» Кролика Роджера сверху. Генерал Линской, его прямой непосредственный начальник. Куда уж выше…

Круг замкнулся? То есть всё-таки Зорин? Мой куратор, наставник… Тот, кому я так доверял и пытался соответствовать. От кого я получил своё первое настоящее задание — вот это! И он предатель?

На душе стало отвратительно, во рту сушь и привкус лекарств. Я до последнего отказывался верить. Сомневался? Да. Злился? Очень. Но всё сходится: Зорин ограничил меня в госпитале, решая, что со мной делать. По сути дела, под арест отправлять свидетеля ему было не нужно, а организовать так, чтобы меня никто не услышал, было просто. Ведь я — единственное связующее звено. Что потом?

Я не хотел об этом думать, о том, что самым простым для Зорина было бы теперь меня убить. Только я не понимаю! Зачем ему было засылать меня к Зубру, внедрять в группу, искать источник информации, который сливает за рубеж данные наших операций?

И вдруг я похолодел от догадки: а что если Зорин сам был источником? И Зубр зашёл слишком далеко в шантаже или требованиях? Или Зубра надо было устранить…

Нет, нет! — я ударил руками по рулю и скривился от боли. — Не складывалось! Какое-то звено выпадало из моей логической цепи.

На всякий случай я позвонил Хлояну, тот ответил, несмотря на то, что было за полночь, и не поленился подтвердить, что все члены преступной группы: Зубр, Золтан, Чёрный и раненый Эдик находятся в Ростове, в СИЗО. От гортанного, уверенного и весёлого голоса капитана Хлояна стало немного легче. Я позвонил Петьке Горячеву. Тот, сонный, послал меня к чертям, затем перезвонил, чтобы спросить, что мне нужно. С его помощью я выяснил, что пока не нахожусь в розыске.

Я встряхнул головой: тогда совсем ничего не понимаю. Какое-то время спустя, пока я кружил по городу и пытался думать, Петюня снова набрал меня и с конским смехом уточнил: какого чёрта я сбежал из госпиталя и вырубил собственного телохранителя.

— В смысле телохранителя?

— Полковник Зорин распорядился обеспечить тебе круглосуточную охрану. Аж двоих потребовал!

Я похолодел.

— Охрану от кого?

— От членов преступной группировки, против которой ты работал. Так написано в заявке.

Я сглотнул, от загривка пробежали по спине вниз нехорошие мурашки. Я вспомнил про Дрона.

— Петюнь, не службу, а в дружбу. Ты можешь посмотреть в системе, погиб ли в перестрелке в Ростове Андрей Степанович Голтач, семьдесят девятого года рождения?

Петя отключился и снова перезвонил:

— Да, числится убитым.

— А кто именно мне угрожает? — не понял я. — Что написал Зорин конкретно?

— Почему бы тебе не спросить это у самого Зорина? — ехидно ответил Горячев. — Я не Доби на побегушках. Всё что было в официальных документах, я тебе прочитал.

— Чёрт! — выдохнул я. — Спасибо. Спи.

— Я не чёрт, я вполне милый, — заржал Петюня.

А мне было хоть плачь. Да, я набрал Зорина. Тот не ответил. Многократно.

И я подумал, что даже у старых разведчиков есть вещи, которые не меняются. К примеру, гостиница, где мы останавливались вместе перед тем, как мне отправиться на задание. Мне нужно было точно выучить местность, привычки «Сергея Брынько», подутюжить воспоминания, довести их до идеала.

— Когда надеваешь на себя «легенду» — это почти как вживаться в роль, — объяснял мне Зорин. — И с этого дня запомни: ты не Костя, ты Сергей. И у тебя не было красного диплома, и двух иностранных языков, теперь ты туповатый, простой парень, весьма обиженный на жизнь. Настолько обиженный, что тебе не досадно шестерить и выполнять чёрную работу за большие деньги. Ты вернулся со службы и понял, что никому не нужен, ты ничего не умеешь, кроме того, чему тебя научили в армии. Никто не ждёт тебя с распростёртыми объятиями, отец бухал и умер, мать из деревни, от неё ты научился гэкать и говорить «шо там», хотя тебя больше воспитывала бабушка. И ты часто бывал в Ростове. Вот здесь… Смотри, запоминай. И давай, рассказывай мне, что ты видишь и как чувствуешь.

И я рассказывал. Это было круче постановки пьесы и написания сценария. Жизнь как театр, где ошибки не прощаются. Да, не самая привлекательная роль. Но как начинающему актёру не влом играть дворецкого, лишь бы на сцене, так и мне было удивительно и интересно примерять на себя образ «Серёжи Спецназа». Говорить по-другому в кафе, в магазине, обиженно торговаться на базаре и при надобности ввязаться в драку. Это была репетиция. Ради большой цели — служить Родине.

Это было серьёзнее театра. Конечно, на месте многое оказалось иначе и потребовало доработки, но моя «Легенда» рождалась здесь. Под этими каштанами, у этого кафе, в этой гостинице.

Я припарковался и вышел.

Без куртки было холодно, на душе ещё холоднее. Для меня Зорин, несмотря на всю его сухость в процессе работы, был больше, чем наставник. Почти отец. И он меня предал? Или всё-таки нет? Как тягостно думать об этом!

Я перешёл через дорогу и позвонил в дверь под резным крыльцом. Через минуту сонный администратор на ресепшн, чуть скашивая глаза на мою корочку, смотрел в компьютер:

— Как вы говорите? Егор Максимович Зорин? Да, сто пятнадцатый номер. Я вас провожу.

— Не надо, я сам. Я знаю, где. Благодарю.

Звук шагов гас в зелёном ковролине. Ряд тёмных дверей с тусклыми бра. Едва уловимый запах подвальной сырости и старых перекрытий. В углу над головой треснула штукатурка. Я сбавил шаг, нащупывая в кармане пистолет и злясь на себя за это.

«112», «113», «114» сверкали номерки также тускло. И вдруг я забыл, как дышать, — дверь в номер сто пятнадцать была приоткрыта.

Я всё-таки достал пистолет. Толкнул локтем дверь и замер: Зорин сидел на полу прямо напротив входа, прислонившись спиной к тумбочке с телевизором, с огромным пятном крови, расползшимся по светлой рубашке — там, где сердце. И удивлёнными, широко раскрытыми стеклянными глазами.

Он был мёртв.

Глава 34

Терминатор

Ком в горле. Боль, смешанная с пустотой. В стеклянных глазах давно ничего не было, но я должен был убедиться. Коснулся шеи. Липкий холод вместо живого тепла и биения пульса.

— Прости, Максимыч, — одними губами проговорил я.

Дышать стало трудно. Прежде чем сожаления и угрызения совести разыграли свою громкую партию, мой мозг выдал сигнал тревоги. Я обернулся. Никого.

Первый урок Зорина: надо осмотреть место преступления раньше других. Думай и действуй. Расслабляться нельзя. Осознанно поступив на воинскую службу, ты должен быть воином до конца. И везде.

Я сглотнул, перебарывая эмоции, и констатировал: Зорин умер не сейчас. Болью резануло душу. Я сказал себе: позже, мне нужен холодный ум. Встал с колен и окинул взглядом помещение. Всё как обычно: примятое покрывало кровати, столик с зеркалом, стул, пиджак на спинке. Из кармана торчит портмоне, засунутое поспешно. Светлые шторы, сплит, шкаф. Если кто-то и искал что-то, делал это профессионально и аккуратно. Очень аккуратно.

Стреляли с расстояния около полутора метров, видимо из двери ванной. Зорин не ожидал, удивился. Наверняка есть следы пороха, но это оставим криминалистам.

В глаза бросился болтик на ковролине — откатился от тумбочки к окну, видимо, от удара при падении Зорина. Моё внимание коснулось телевизора. Некоторые привычки у старых разведчиков не меняются. Я знаю, почему Зорин неизменно останавливался здесь, в этой вполне замшелой гостинице, в номере с «гробиной» Панасоником вместо новой цифровой панели!

Наполненный острой, стылой виной и уважением к покойнику, я обошёл его, стараясь ничего не касаться. Обогнул тумбочку, заглянул на тыльную сторону телевизора — да, пара болтиков отсутствует, пара развинчена и просто вставлена для виду. Я сделал так, как учил Зорин, говоря о «закладке» разведчика. О том, что даже в самом невинном месте наиболее важные вещи стоит хранить, перестраховываясь, и о том, что в любом устройстве помимо всякой электроники обязательно найдутся полые пространства. Под его чутким руководством я научился разбирать и собирать быстрее автомата Калашникова бытовые приборы, типа кондиционера, компьютера, телевизора и даже пылесоса.

Я быстро снял заднюю панель Панасоника. Есть! Пакет с застёжкой на двустороннем скотче. В нём две флэшки, карта памяти и телефон Зубра. Я узнаю его из сотен других — столько времени пытался заполучить! Холодок по шее, капля пота по спине. Я открепил пакет и сунул его к себе в карман. Глянул на часы. Прошло две минуты с того момента, как я вошёл. Много!

Но ни один криминалист не припаяет мне это убийство: известно, что мёртвое тело отдаёт тепло неохотно. Чтобы стать таким холодным, взрослый мужчина веса Зорина в небольшом помещении и при таком отчаянно жарящем отоплении должен был пролежать часа два, скорее всего, больше. Это, конечно, навскидку. То есть всё произошло, когда я был в театре, или даже раньше. Сердце замерло в догадке, подсказав мне ответ раньше всех экспертов с их номограммами и математической точностью: Зорин не пришёл ко мне в госпиталь вовремя потому, что уже был убит в тот момент. Он никогда не опаздывает!

Ещё раз взглянув на бывшего наставника и проглотив боль, я зажмурился на мгновение. Попрощался тихо. Встряхнул головой и направился к ресепшну.

— Вызывайте полицию. Ваш постоялец убит. Застрелен, — заявил я апатичному администратору.

Тот сразу проснулся.

— Как убит? А вы куда? Вы не останетесь? Ведь положено же.

— Нет, у меня другие инструкции. С полицией свяжусь сам.

Он уже жал на кнопку быстрого вызова. Правильно, хотя Зорину теперь всё равно. А мне медлить нельзя. Я наверняка следующий. Зорин подозревал это, и пока я был в отключке после операции, выдал мне охрану.

Мда, он мог бы сказать мне большее. С другой стороны, если бы я расслабился, возможно уже сам был бы мёртв.

В сердце зазвенела протяжная струна: как хорошо, что Снежинка улетела! Я б и сам услал её на край Земли сейчас. Дай Бог здоровья её отцу!

Карман оттягивал пакет Зорина. В нём точно было самое важное. Ерунду в закладку не кладут. Уверен, убил Зорина или стукач, или его сообщники. Я должен срочно просмотреть всё, что в пакете. И телефон Зубра изучить от корки до корки раньше, чем он попадёт в нечистые руки. Где это сделать спокойно и так, чтобы меня никто не нашёл?

⁂

Двадцать минут спустя я сидел в красной комнате с розовыми подушками. Пушистые наручники и заячий хвост, прицепленные к завитку у изголовья кровати создавали определенный настрой.

— Пожалуйста, кофе и не беспокоить, — сказал я, садясь на стул перед дамским туалетным столиком.

— Как скажете, босс! Вы заплатили за всю ночь, — сладко пропела модельная красотка в полупрозрачном халатике — таком же, как на сайте по предоставлению эротических услуг, и промурлыкала: — Может, всё-таки составить компанию? Или что-то ещё нужно?

— Желательно планшет или ноутбук, — кивнул я. — Если не затруднит и есть рядом круглосуточная аптека, не откажусь от болеутоляющего. Я добавлю сколько надо.

— Ой, да ладно! У меня пенталгин есть, а ещё лучше Мовалис! И мазь Диклофенак, если наружно. Маме покупала, когда она ногу ломала.

Я улыбнулся:

— Элитные люди элитны во всём. Несите, Жанна, буду очень благодарен. Ваша мама нас не побеспокоит?

— О нет, они с дочкой в другой части дома живут. Всё чётко, босс, это же работа! Ноут сейчас будет.

Через пять минут передо мной дымилась пол-литровая чашка кофе, невесть откуда взявшиеся бутерброды и тоненький ноутбук, сверкающий чистотой, как и всё вокруг.

«Проститутки рулят», — подумал я с благодарностью и погрузился в работу.

Зубр оказался дотошным — возможно, хранил компромат на всякий случай. Вряд ли все эти переговоры были ему дороги, как память. Здесь нашлось и сообщение об операции контр-террор, и об особом положении на границе, и предложение от кого-то по имени Стас пересидеть, а потом отправиться через кордон с «обозом» гуманитарной помощи. Подробности содержания Кролика Роджера сообщались этому же Стасу, а тот в обмен давал распоряжения, консультации и советы.

Среди файлов Зубра я обнаружил и маршруты проезда по городу без попадания на камеры. В том числе за город. Понятно, как Дрон смог доехать до дома на берегу так, что его нигде не засекли. У нашего главаря была карта, которая могла быть доступна только военным и силовикам — весь город, как на ладони, со спецобъектами, особые контакты. Пахло госизменой.

Кто такой Стас? Голос мне не знаком. Впрочем, я не знал всех, кто работает в центральном управлении, как они не знали меня. В этом была вся суть. Логика Зорина оказалась верной, и я убедился в этом, услышав следующий разговор:

«— Мы подозреваем одного из наших бойцов, что он засланный казачок. Фото высылаю. Сергей Брынько.

И я в нескольких ракурсах.

— У нас такой не значится. Я проверил по базам.

— Проверь ещё раз.

— Нет, это не наш».

Мда…

Но последняя запись поставила всё на свои места.

«— Не будет N. у Барнакова, не будет активов у нас, а у тебя пожизненной пенсии.

— Слишком рискованно сейчас.

— Вам за риск и платят. От лишних и подозрительных избавься сразу. Пусти свою шестёрку на пушечное мясо.

— Это и так ясно. У нас есть рычаги давления на парня.

— Вот и хорошо. Действуйте. Мне результат нужен».

Ясно, что речь здесь шла обо мне и о Снежинке. У меня желваки заиграли на скулах.

Я вырезал самый безобидный кусок разговора Стаса с Зубром и выслал Петьке Горячеву:

«Проверь по системе распознавания голосов, кто это может быть из управления. И нужен список всех, кто работает в отделе спецопераций с именем Стас».

Я протёр глаза и отпил кофе. Петюня наверняка ещё дрыхнет. На минифлэшке обнаружилась копия бесед со мной. Фото подписанных протоколов. Практически вся моя подноготная.

Уже начинало светать. На второй флэшке — и я узнал её — была запись балета «Снегурочка» и выступлений знаменитых балерин. Это же флэш-карта Жени! Видимо, Зорин обнаружил её в моей машине после того, как меня увезла скорая.

Я чувствовал, что засыпаю. Умылся в ванной с новомодным чёрным кафелем, подумал, как качественно ныне обустраиваются элитные проститутки и попросил ещё кофе у Жанны, почитывающей на кресле в мини-кухоньке глянцевый журнал.

— Не передумал, босс? — подмигнула она.

— Нет. Кофе, только кофе.

Снова закрылся в красной спальне. Вставил карту памяти и опешил: это были записи из дома на берегу. Сначала бесконечные тренировки моей Снежинки. Боже, какая она работяга! Трудоголик! Спецназовец в юбочке просто. Волшебная, упорная. Светится.

Но откуда? Я же купленный ей ноутбук увёз и спрятал. Снёс оперативку к чертям, когда мы уезжали. С другой стороны, как говорил наш компьютерный гений, далеко не всё, что удалено с компьютера, по-настоящему удалено.

Меня прошибло воспоминанием: я ведь не выключал систему записи! Я оставил её на всякий случай включённой с копированием на бэкап — мало ли, вдруг компьютерный гений Золтан умудрится высвободиться или добраться до аппаратуры, я бы по крайней мере знал, чем он будет там заниматься. С гениями иначе нельзя… Естественно, я всё делал впопыхах, возможно, на бэкапе остался и временный файл с видео Снежинки, если там была изначально установлена синхронизация.

Я посмотрел на дату обновления карты памяти — сегодня. То есть Зорин был в доме на берегу сегодня в два часа дня, как минимум. Я продолжил изучать материал, нехотя перематывая репетиции Жени, потому что можно было с умилением часами залипать на том, как она кружится, взлетает над полом тренировочного зала, возит по покрытию ножкой с вытянутым носком и изящно проводит рукой. Но времени не было, прости, Кроха… Пришлось переключиться.

Я увидел скованного наручниками Золтана. Явившихся за нам СОБРовцев, и почти сразу началась перестрелка. Откуда и кто вломился с оружием в дом, сначала было не понятно. Лишь потом я сквозь ругань, стоны и суматоху разглядел лицо убитого. И опешил. Это был не Дрон.

Я видел, как приехала скорая, как увезли раненых и убитого, как забирали Золтана и закрылась дверь. Чувство немого беспокойства нарастало. Запертый дом. Камера на дверь. В спортзал. В коридор. Всё замерло, и будто можно было выключать, но холодок по загривку предупреждал: погоди. И я ждал. Забыл про кофе и время. Сидел и ждал, будто в засаде под осыпающимися в небытие минутами, словно боялся что-то пропустить.

И вдруг дверь открылась. Вошёл Дрон, тот самый, настоящий, похожий на вепря с упрямым затылком и хищным взглядом. Осмотрелся, как зверь, пришедший на чужую территорию. И позвонил кому-то по имени Стас, выйдя из зоны обозрения камер. Но голос записывался. Дрон узнал, что всю группу схватили и получил совет переждать.

«Я одного дурачка послал на проверку. Я идиот, что ли, первым соваться? Видишь, я был прав! Сюда теперь точно никто не явится? — беспокоился Дрон. — Ну опечатали, сорвал пломбу, да. Гарантируешь, что тут тихо будет? Ладно, жду распоряжений. Да, самому не терпится этой падали горло перерезать. Из-за него все наши пошли в расход… Дело в жопу. Зубр меня не сдаст. Остальные тоже. Они знают, что до тех пор, пока кто-то из группы на свободе, вы жопу жарить будете, чтобы и их вытащить. Ведь если я расскажу и пацаны, мало вам не покажется. Да или нет?».

И он остался. Ирония судьбы, наглый хохот Вселенной! Он прячется там, где я прятал Женю от них. Дрон рыскал по дому, лез в холодильник, забитый мной продуктами для Снежинки, ставил чайник. Периодически названивал и ругался.

«Жаль, если наш Серёжа Спецназ сдохнет без меня. Распотрошил бы с удовольствием. И девку его. Почему не трогать? Нужна? Ну пока нужна, ладно. Потом повеселюсь. Она всё равно уже должна была кормить червей… А Спецназа-то почему нельзя? А-а, собак повесить… Угу, — заржал Дрон мерзко, — пусть сидит за всех. Должен же кто-то ответить за похищение, которого не было»

«Ты обещал вытащить Зубра. Что значит «не сейчас»? Уговор есть уговор!»

«Новое дело? Наконец-то! Я уже мхом покрылся и овощи жрать не могу больше. Подобрею, а это ещё опаснее. Так, Стас, адрес скидывай в Телеграм, и передай вашему генералу: деньги вперёд. Я не Зубр, половина не прокатит».

Меня перекорёжило от увиденного и услышанного. Новое дело… Вспомнились мёртвые глаза Зорина. Я ударил с силой кулаком по столешнице, чуть не взвыл от злости. Только она не поможет.

Теперь понятно, почему Зорин поставил охрану. Он знал, что в морге лежит фальшивый Андрей Голтач. Почему не сказал мне? Не посоветовался? Неужели перестал доверять? Или не хотел беспокоить. Я этого никогда не узнаю.

Я на автомате выпил залпом кофе и стал смотреть дальше. Дрон ушёл сегодня утром. У меня даже не было вопросов, куда. Но прежде чем останавливать видео и вырезать физиономию Дрона для отправки оперативникам, я подождал ещё немного.

Я увидел, как входит Зорин, осматривается, подмечает зорко детали, рукой в перчатке складывает не вымытую кружку в пакет, как улику. Ещё живой. Чёрт! В глазах зачесалось, горло сдавило. Стоп!

Дальше записи не было. Я легко вырезал кадры, где было хорошо видно Дрона, отправил Петюне Горячеву, с пометкой, кто это. «Вооружён и особо опасен, подозревается в убийстве полковника ФСБ при выполнении задания». Теперь наверняка Дрон гоняется за мной, а за ним пусть гоняется вся полиция. Кто первый?

Друг позвонил сразу:

— Мы реально не того подстрелили? — ошарашенно уточнил он.

— Да. Зорин убит.

Я рассказал ему вкратце, как это произошло. И попросил встречи с его отцом. Меня хотят подставить, и идти за помощью в отдел, из которого все уши торчат, будет глупо.

— Вот чёрт, Костя. С отцом поговорю, не вопрос. И, кстати, ни одного Стаса нет в отделе спецопераций.

— Значит, ищи ещё. Проверь позывные, производные от фамилий и прочее. И среди окружения Зорина и генерала Линского погляди. Работай, Петюня, — проворчал я. — Кажется, такое крупное дело не каждому выпадает в жизни.

Петя присвистнул, а я снова подумал о Снежинке. А точно ли она уехала? А если Дрон, не обнаружив меня в госпитале, начнёт её искать? Меня окатило, как холодным душем. Я обязан убедиться! Я встал. Голова гудела, как чан с паром под крышкой.

— Уже уезжаешь? — засуетилась жрица любви Жанночка. — Ещё ночь не прошла.

— Моя уже, — ответил я. — А ты чего не спишь?

Та пожала плечами, поправляя съехавший с плеча откровенный халатик.

— У меня ночная смена. Днём отсыпаюсь. Дочка знает, что мама дежурит.

— Ну будь осторожна. Благодарю за приют, — кивнул я.

Обулся кое-как, а она вдруг коснулась моей щеки и провела пальчиком по колючей щетине.

— А ты чего не спишь? Ведь устал.

— На том свете отосплюсь, — хмыкнул я.

— Не шути так! Тебе рано ещё! — возмутилась проститутка Жанна и с жалостью улыбнулась. — Ты хороший, таких мало.

И перекрестила…

Глава 35

Терминатор

Бабушки рано встают. Бабушки выходят за молоком, которое по старинке от эксклюзивной коровы привозит седой мужик на старой Ладе. Это бывает не в каждом дворе и не каждый день, но сегодня мне повезло. Во дворе девятиэтажного дома у пруда стояла очередь с трёхлитровыми банками перед открытым багажником. Там на подносе были расставлены пластиковые стаканы со сметаной, вздыхал под марлей домашний творог, а из канистры текло рекой по банкам молоко, пахнущее сеном.

Я восхитился вслух запахом, признался в любви к молоку и тут же узнал, отчего вырос такой большой. Три минуты небритых улыбок и вопросов невзначай. Слово за слово, и я узнал, что во втором подъезде на седьмом этаже у лифта живёт некая Валентина Павловна, и она сдаёт комнату настоящей балерине. Что Валентина Павловна ленится и спит долго, потому и в очереди за молоком её не встретишь. Просто, как пять рублей. Самый щедрый источник информации — бабушки у подъездов. Главное, знать, что сказать.

Вместе с одной из них, любезно подтаскивая сумку с банкой, я вошёл в подъезд с домофоном. Рассказал про магнитные бури и предстал перед дверьми Жениной квартиры. Что она живёт именно тут, я не сомневался. Проституток много, а балерин единицы — не спутать. Я позвонил и выставил корочку к глазку.

— Уехала. Ночью уехала! — заявила мне взбудораженная хозяйка квартиры в цветастом халате на ночнушку и тапочках на босу ногу. — В Санкт-Петербург. Не вернётся она! И меня не надо беспокоить, я старый человек, я тут не при чём!

— Её больше никто не искал? — спросил я, не позволяя выпихнуть меня на площадку и придерживая закрытой входную дверь.

— Искал! Конечно искал! Из театра.

— С разбитым носом?

— Нет, нос у неё был нормальный. Но характер так себе, совершенно не милая женщина. Римма Евгеньевна. Заявилась в полночь!

Угу, значит, мне наврала. А я, баран, поверил.

— Наставница, — кивнул я понимающе. — Вчера говорил с ней. О чём они беседовали?

— Да я не знаю, — развела руками пожилая женщина. — У меня вообще со слухом плохо! Но что-то о Лондоне, вроде роль. На русские недели.

Я на всякий случай прошёл в комнату, которую снимала Женя, увидел следы поспешных сборов. При виде кружевного носочка моё сердце дрогнуло. Я наклонился, поднял его и запихнул в карман. Верну.

— Она в два часа ночи уехала в аэропорт, там рейс на Петербург. Алексей Степанович, отец Жени, билеты сразу купил как-то по-своему, через телефон, — добавила Валентина Павловна.

Я взглянул в полицейские сводки. Происшествий в аэропорту не было. Значит, Женя сейчас летит домой. На сердце отлегло. Питер — это хорошо, Лондон — ещё лучше, далеко от Дрона и прочей нечисти. С другой стороны… — в груди сжался комок. — Стоп, другая сторона не важна.

Я вышел из квартиры и замер у лифта. Оперся о стену ладонью. Мысли цеплялись одна за другую, как головки колючего репейника, и не отпускали. Теперь я знаю, что Кролика Роджера заказал похитить Барнаков, на секундочку лидер оппозиции соседней страны. С нашей стороны с ним предположительно сотрудничает генерал Линской или кто-то из его окружения. Для чего это нужно Барнакову?

Я набрал в строке поиска обычного браузера его фамилию и уткнулся в новости. Выборы в Парламент. Популистское поведение президента. Резкое снижение рейтинга Барнакова. Конфликты в преграничных районах. Видимо, их хотят вернуть, а там и не только там активы Кролика Роджера. Угу.

Тот сбежал, и немалая часть электората, несмотря на все его художества, ещё помнит о нём. Работает на его заводах. Нет, там, конечно, управляют ставленники, но достаточно влезть чуть глубже в публичные документы, чтобы понять: Кролик Роджер — тот самый пасхальный сюрприз! Практически корзинка с золотыми яйцами. Зубр — исполнитель, нам он специально рассказал про то, что Кролик Роджер разорился, но это не так. Заполучив его к себе и придав официальному суду, Барнаков завоюет себе баллы, много баллов! Обвинив Кролика Роджера в экономических преступлениях официально, можно будет отжать у него все производства. Но для этого нужно не транспарантами махать, а самим кроликом, достав его из шляпы перед народом.

Почему нельзя просто забрать заводы и разделить, как рабочие и крестьяне в семнадцатом году делали? Потому что рейтинг! Рейтинг, господа! Барнаков метит не в Парламент, он хочет стать Президентом. А для этого ему требуется ни много, ни мало, а стать героем в народных глазах, разоблачителем и карателем государственного воришки. Отвлечь всенародным гневом от текущих проблем. Плюс это нужно ему для увеличения рейтинга на Западе. Ну, и деньги, куда без них. Какая интересная картинка! Просто калейдоскоп!

Дверь на площадке открылась. Мимо меня из квартиры напротив вышла женщина с подозрительным лицом и полиэтиленовым мешком, полным мусора. Зыркнула на меня и пошла к лестнице. Угу, мне значит, по приметам повезёт. А ей, наверное, не очень: Терминаторы по утру не к добру…

Её шаги затихли, я вернулся к мыслям. Кто основной конкурент Барнакова? Либерал-западник Гайворонский и Ведич. А этот у нас ведёт пророссийскую политику, играет на постсоветской ностальгии и вере в светлое будущее, на секундочку дружен с некоторыми представителями власти у нас. Их вычёркиваем и смотрим, кто основной конкурент в наших выборах в Государственную думу. Интернет в помощь. Я пробегал глазами по именам и вдруг запнулся на имени Станислав Штангель. Не первое лицо оппозиционной партии, но и не последнее. На вид матёрый волк с глазами оперативника. Чёрт, я таких ни с кем не спутаю! А что если… — тренькнуло у меня в мозгу, и я позвонил Горячеву.

— Станислав Штангель работал в органах? — выпалил я.

— А где «доброе утро»? Где «пожалуйста» или хотя бы «я продам свою почку, чтобы расплатиться с тобой за всю твою бескорыстную помощь»? И вообще всего полседьмого утра…

— Петюня, на то она и бескорыстная. Проверь.

— Да и проверять не надо. Штангель работал в отделе контрразведки вместе с батей.

— И с генералом Линским?

— Кажется, тогда он был не генерал. Но под его руководством, да. Лет пять назад Штангель ушёл в отставку, подался в бизнес и политику.

У меня зашевелился ежик на затылке, внутри стало горячо.

— Проверь на совпадение голос с записи и Штангеля! У тебя же есть какое-то супер приложение, Петюнь!

— Есть, есть, всё у меня есть, — проворчал друг. — Только можно я хотя бы трусы надену?

Я хмыкнул.

— Ну если без этого никак…

— С тебя почка, — заявил Петя и отключился.

Но я набрал его снова.

— Линскому пригрозили увольнением из-за дела о Кролике Роджере?

— О ком?! — опешил Петюня.

— Тьфу! О господине N.

— Слушай, ну думаю да. Батя с собрания пришёл вздрюченный. А головы летят всегда, если что. Надо же найти и покарать виноватого.

— Расспроси об этом отца подробнее.

— Так он мне и рассказал. Всё, я пошёл к шефу, зовёт.

— Ты же без трусов…

— Да в управлении я, — вздохнул Петюня. — С четырёх утра. У нас тут свои приключения. По твоему Дрону — всё сделал. Всероссийский розыск объявлен.

— Я твой должник.

Засунув телефон в карман, я всё-таки нажал на кнопку вызова лифта, возле которой так долго держал руку. И тут же понял, что баран: наверняка номер телефона Жени есть у квартирной хозяйки. Я позвонил в её дверь и постучал в нетерпении. Ужасно хотелось спать. Ужасно хотелось услышать Женин голос! Просто сказать «привет» и «улетай».

Двери раскрылись одновременно. В квартире и в лифте. Шаг сзади. Расширяющиеся глаза Валентины Павловны при взгляде мне за плечо. Холодное дуло меж моих лопаток. Дрон!

— Ну здравствуй, Серёжа…

«Он за Женей! Узнает её адрес? Убьёт», — мелькнуло в мозгу быстрее, чем мысль сложилась в слова.

Палец в кармане на курок. Я развернулся и выстрелил в Дрона. Раскалённым шомполом полоснуло вдоль спины. Я начал падать. Дрон отлетел наискось. С грохотом завалился в лифт. Двери в него закрылись. Меня приложило металлическим полотном сзади по затылку. Закрывшись, добрая Валентина Павловна завопила в истерике. Загребая ногами под себя, я как-то поднялся. Пятна перед глазами. Встряхнул головой. Стукнул по кнопке лифта одной рукой. Выставил пистолет. Лифт уехал! Нет!

Собрав себя в кучу, я оттолкнулся от стены и рванул к лестнице. Вниз по пролётам. Через ступени. Теряя воздух в лёгких. Не уйдёт!

Перепрыгнул через перила по привычке. Чуть не сдох. Лёгкие сложились. Чёртовы анальгетики варили на Малой Арнаутской. Две секунды на вдох. И снова бегом. На втором этаже я услышал, как двери лифта открываются на первом. Неровные шаги, стон. Дрон тоже ранен! Я чуть притормозил, чтоб не стать открытой мишенью. Дрон попытался бежать. Я догнал его на ступеньках с площадки в предбанник. Набросился сзади. И мы полетели вниз. Я на нём сверху. Он мордой в пол. Пистолет лязгнул о бетон. Я заломил Дрону руку и навалился всем весом, обездвижил его захватом ног и рук.

Дверь открылась. Перед нами в прямоугольнике света застыла тётка уже без мусора и две бабушки с молоком.

— Вызывайте полицию! — заорал я, понимая, что вот-вот отключусь.

Глава 36

Терминатор

Мне повезло: пуля задела по касательной. Правда, снова пришлось попасть в лапы того же хирурга, потому что «свежесклеенное» ребро на такие перегрузки рассчитано не было даже с титановым остеосинтезом. Дрону повезло меньше, но и он жить будет. Моя пуля попала ему в селезёнку, зашили. Как мне рассказали, я потерял сознание в ту секунду, когда прибыл наряд. Благо, что в моём кармане завалялось удостоверение сотрудника ФСБ. Будто бы и врач на скорой был тот же. Может, врут, но я вообще-то везучий. Хорошо, что не задело почку, потому что Петюне я её действительно задолжал: он оперативно сообщил бате о том, что тут происходит, и генерал Горячев инициировал собственное расследование и сам прилетел в Ростов, к тому же не один, а со следственной группой. Возможно поэтому припаять мне ничего не успели…

Дрон в отличие от Зубра молчать не стал, тем более, что именно из пистолета с его отпечатками был застрелен полковник Зорин, нашлись и подтверждения с камер видеонаблюдения неподалёку от гостиницы, что он там был. Спасаясь от одиночки строгого режима пожизненно, Дрон сдал всех, в том числе и Стаса Штангеля, который являлся посредником между наёмниками, генералом Линским и стороной из соседней страны на этот раз, и западными заказчиками в другие. Хвост потянулся длинный и некрасивый. Мои догадки оказались верными, улики в виде записей Зубра и видео из дома на берегу были приняты. Против Линского и Штангеля возбудили уголовное дело по статье «Измена Родине». Зубра с соучастниками закрыли там, откуда не выходят.

Естественно, следствие затянулось и заняло не один месяц. Сначала и мне нервы потрепали. В сложившихся обстоятельствах личным файлам полковника Зорина генерал Горячев тоже поверил не сразу и предпочёл проверить меня от и до.

Подозревая всех и вся, Зорин так хорошо меня «прикрыл», что я вроде как и не числился в рядах службы безопасности. Как старый разведчик, Зорин не доверял компьютерам. Петюне потребовалось произвести настоящие раскопки в не цифровых архивах, чтобы не просто восстановить меня в должности, но вообще доказать, кто я такой. К счастью, всё же выяснилось, что я не почтальон Печкин и не самозванец с претензией на царствие, а оперативник отдела контрразведки с особым назначением и заданием за пределами России. Вот такой театр.

Из-за повторной операции и кое-каких осложнений я пролежал две недели в госпитале, потом перевели в Москву. Генерал Горячев слушал внимательно мои версии и никому не перепоручил это дело. Пришлось повторно рассказывать о сути моего задания, процессе выполнения и результатах. Допросы, беседы, протоколы, бумажная волокита, всё это обрушилось на мою голову, как снежный ком. Главное, не зря.

По ходу следствия обнаружилось, что генерал Линской вместе со Штангелем планировали разделить часть активов Кролика Роджера, которую им щедро обещал Барнаков. А именно сорок процентов акций металлургического завода при доставке беглеца или пятнадцать при убийстве. Миха Чёрный не зря так бредил акциями, ведь и ему, и Зубру, и Дрону была обещана небольшая доля.

Когда дело сорвалось, спасая «хлебный» пост и задницу на всякий случай, Линской решил «затереть последствия», сделать вид, что похищения не было. Он убедил в целесообразности и самого Кролика Роджера, пообещав тому поддержку при желании вернуться в политику тоже за процент акций, но уже другого предприятия. Об этом Кролик Роджер рассказал сам. Наивный, неужто верит, что его вообще кто-то захочет видеть на политической арене, и эго чуть не сыграло с ним злую шутку. Он не знал, что убить его Линской планировал после передачи такой взятки, подставив «лишнего фигуранта» и связующее звено. То есть меня. Со всеми уликами и естественно не живым. Но и тут всё сорвалось из-за Зорина. Как именно полковник раскрылся перед начальником, я не знаю. Однако Дрона пустили по следу с распоряжением уничтожить всех свидетелей, в том числе и Снежинку.

Я был счастлив узнать, что Женя в Лондоне и далеко от всего этого шума и грязи. Я оградил её, как мог, с пеной у рта доказывая, что она никого не видела и ничего не знает. Только меня в лицо. Пострадавшая сторона.

Лишь когда все вопросы по мне были закрыты, а Линской с сообщниками взяли под стражу, я обратился к генералу Горячеву с просьбой:

— Артём Петрович, я считаю, что наша служба из-за действий генерала Линского скомпрометировала себя в средствах массовой информации и выступила не лучшим образом.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил старший Горячев, несмотря на фамилию холодный и непробиваемый, как танк.

В своём кабинете в столичном управлении он смотрелся неотделимо и гармонично, словно другого руководителя тут и быть не могло. Крупный, крепкий, несмотря на возраст, литой, как дуб, с седыми усами и таким же ёжиком, он совсем не выглядел штабной крысой. Я слышал, что ему предлагают повышение за раскрытие большого дела, которое, кстати, не вышло за рамки службы. Новости об этом не гремели.

— По сговору и настоянию Линского, — начал я, — художественный руководитель ростовского театра Дорохов сообщил публично, что балерина его театра Евгения Берсенева сфабриковала историю о похищении. Имя честного и хорошего человека запятнано. Это необходимо исправить. Думаю, к нему должна быть применена уголовная ответственность за клевету.

Генерал откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня, прощупывая взглядом до самых почек. Пауза — любимый его инструмент, будто учился у Моэма. Наконец, он ответил:

— Исправим, Константин. Тем более, что у нас есть доказательства тому, что ты говоришь. Господин Дорохов также находится в разработке.

— Какие доказательства?! — опешил я.

— Есть запись разговора Берсеневой и Дорохова, в котором тот признается в распоряжении Линского.

— Откуда?!

— Сделал отец Евгении, нам прислали из петербургского отделения службы безопасности, ещё когда ты лежал в госпитале. Мы придержали эту информацию до ареста Линского.

— Вот как! Но почему вы ничего не предприняли?!

Генерал Горячев позволил себе улыбнуться:

— Я смотрю, темперамента у тебя не меньше, чем у той маленькой балерины. Она, кстати, угрожала Дорохову неким другом, который умеет убивать. Не слышал о таком?

Я с трудом скрыл улыбку и прикинулся чайником.

Моя девочка. Она запомнила, что надо делать с садистами! И ведь не солгала!

— Не знаю, о чём вы, товарищ генерал! — отчеканил я.

— А кто катал Дорохова в багажнике и образ подпортил, тоже не знаешь? — усмехнулся генерал Горячев.

— Помилуйте, что у меня может быть общего с бывшим танцовщиком? — невинность в моих глазах, надеюсь, плескалась искренне.

— Вот и я подумал, что… Может, полонез Огинского? — глумился генерал.

— Увы, — пожал я плечами, — у меня нет музыкального образования.

— Ну да, из музыкальной школы ты вылетел так же, как и из Щепкинского училища, шутник. — Генерал Горячев принял строгий вид. — Но чтоб у меня больше таких шуточек не было. Тоже вылетишь! Но уже со статьёй!

— Есть, товарищ, генерал! Я сама серьёзность! — вытянулся в струнку я и всё-таки добавил: — Но о Берсеневой. Признаюсь, я чувствую себя виноватым в том, что случилось с ней и в том, как всё завертелось. Это ведь была моя идея — обратиться к блогеру и подтолкнуть его к обращению в СМИ с фотографиями и видео. Мне нужно было, чтобы Зубр сделал ошибку, засуетился, чтобы из тихого дела всё прогремело, перестало быть томным… Если вы считаете, что я должен понести наказание и мои действия были ошибочными, готов отвечать. Но не нельзя девушке губить карьеру. Для России балет — это такая же ценность, как природные богатства! Это народное достояние! Её взял приглашённой солисткой Королевский театр Великобритании, они признали её талант. Неужели мы будем разбрасываться такими кадрами из-за ублюдков?! Я считаю, это будет большой ошибкой, в том числе и для имиджа страны за рубежом. Просто чудо, что на Западе не орут по её поводу про гонения талантов, как они любят делать!

— Ну, насчёт достояния мы ещё посмотрим. Ты не перегибай. Но ты был прав, Константин: Зубр сделал ошибку и не одну. И давай будем честными, — пристально смотрел на меня генерал Горячев. — По сути дела, именно ты раскрутил всё дело. Можно сказать, что устранив гада в наших рядах, из-за предательства которого погибли наши парни в Сирии и не только, ты предотвратил много других смертей и неприятностей. — Генерал встал и грузно прошёл к шкафу с вымпелами, грамотами и папками, затем приблизился ко мне и взглянул в глаза: — Поэтому глупо говорить о наказаниях. Я представил тебя к награде. Готовься перешивать звёздочки на погонах.

— Служу Отечеству! — выпрямился я.

— Благодарю за службу! Не рад?

— Буду рад, если удастся обелить имя Берсеневой, — упрямо ответил я.

— Ясно. Настойчивый и упрямый. Кстати, Константин, как ты видишь своё будущее в управлении? Есть пожелания?

— Товарищ генерал, Артём Петрович, — сказал я, стараясь не выдать ничем волнение. — Я бы не хотел в ближайшее время снова уходить под «глубокое прикрытие». На самом деле, я собирался просить вашей помощи при переводе в службу внешней разведки.

— Интересует Лондон? — усмехнулся генерал Горячев по-доброму.

— Да, — кивнул я максимально сдержанно.

— Ну зачем же переводиться в таком случае? Что за мода пошла? Пётр рвётся из штаба, ты из страны!

Я не ответил, стоял и ждал, как солдат, решения командования или приговора, а сердце заходилось. Без разрешения мне не выехать за пределы страны. Уж точно в Великобританию! Даже если уволюсь, пять лет, как минимум. А я три месяца её не видел! Если Ютуба не считать. Возможно, она не помнит обо мне, и вся эта история для неё прошла, как страшный сон. Возможно, наш поцелуй для неё не значил ничего или столько, сколько для меня! Возможно, она лишь благодарна за спасение жизни, как говорила, и ограничится посвящённым мне танцем! Но я должен увидеть её!

Сердце сжималось всё сильнее.

Да, я не звонил Жене. После слов Зубра и того, что Дрон первым делом пошёл искать её, я решил, что не имею морального права коснуться её судьбы, пока не буду уверен, что не наврежу.

Генерал Горячев смотрел на меня испытующе и иронично и, наконец, сказал твёрдо:

— Такого сотрудника, как ты, я никуда не отпущу и не надейся. Самому нужен. Но в командировку по участию в совместном проекте обмена опыта по обеспечению безопасности наших дипломатов могу тебя отправить.

У меня даже дыхание спёрло: неужели получилось?! Я кашлянул.

— Рёбра не болят? — спросил генерал.

— Никак нет! Заросли.

— Ну и хорошо. Поезжай, забери свою балерину.

— Но она не может не танцевать! — проговорил пылко я. — А здесь, в России можно сказать, что я и Дорохов испортили ей карьеру… Она не вернётся! К тому же Королевский театр Великобритании…

— Здесь её тоже ждёт интересное предложение. Пусть танцует. Читай! — и Горячев сунул мне под нос документ на гербовой бумаге с печатями и подписями. Я даже глазам не поверил: неужели он предвидел и этот разговор? Ещё один старый, опытный и проницательный разведчик.

Моё сердце счастливо забилось. Я поднял глаза. Генерал Горячев улыбался довольно, как Дед Мороз в седые усы, очень по-доброму.

— Спасибо, товарищ генерал! — воскликнул я и, кажется, у меня ёжик на голове наэлектризовался от радости. Эмоции били через край, зазвенела мысль: только б она согласилась!!

— Эх, мальчишка ты ещё совсем, Константин. Как и Петька. Куда тебе с такими эмоциями во внешнюю разведку? Дома работать будешь. А теперь иди оформляйся и лети. Верни стране своё народное достояние.

Глава 37

Женя

Я прошла мимо знаменитого маркета на Ковент-Гарден, украшенного корзинами, фонтанирующими буйством ампельных цветов — красочных мазков на фоне галереи разных оттенков шоколадного. Белое, воздушное и одновременно основательное здание высилось над площадью, как много сотен лет назад, и не возникало сомнений — это театр! Сколько раз я проходила этой дорогой и по-прежнему замирало сердце, а в голове мелькали сравнения с Большим и Михайловским. Прекрасному никогда не перестаешь удивляться! В красоте вокруг, в её деталях, рукотворных или природных, грандиозных и мельчайших, поражающих взгляд и еле зримых таится волшебство радости. И вкус к жизни!

Британская Королевская опера была создана, чтобы вызывать восхищение. А чувство причастия к тому, творится в её стенах неизменно будило во мне священный трепет. Его подхватывал ветер, наполненный солнцем и запахом моря, принесённым с дальних берегов, развевал мне волосы и пытался украсть длинный шарф, распахнуть полы лёгкого пальто. Весна в Лондоне не слишком отличалась от зимы, разве что была на грамм теплее и светлее. Ах да, и ещё зелень! Ни с чем несравнимого цвета трава чопорных газонов и парков, укоризненно свежая и наполненная влагой утренних туманов, она хранила под зелёными заплатками историю нее хуже, чем каменные стены Букингемского Дворца.

Сегодня я не шарахнулась от избыточно активных уличных артистов, разбегающихся по площади от чёрного сундука, из которого грохотала музыка, и пристающих к прохожим. С ума сойти, привыкла! Но до сих пор не пойму, чего они хотят…

Три месяца потребовалось, чтобы у меня перестала болеть голова от бесконечной английской речи, от раздражения и дискомфорта из-за того, что из услышанного я улавливаю лишь треть. Счастье, что балетные термины и здесь были на привычном с детства французском. Их я узнала бы даже во сне, при потере сознания и с жутчайшим акцентом. Простая дань вежливости — small-talk[20] о погоде — в кафе, магазинчиках, с квартирной хозяйкой и коллегами по театру изначально вызывал у меня ступор и панику: «Что он сказал? А что ответить? О, Боже, ну почему нельзя ограничиться обычным «хэллоу» и «сколько стоит»?!»

И это прошло. Теперь я улыбаюсь и даже отвечаю. Я больше не чувствую себя инопланетянином, потому что знаю наизусть дорогу от особняка, где театр мне снял комнатку втридорога, зато в центре.

Я была благодарна за эту возможность пройтись пешком и не думать о метро, навигаторах, поездах, кэбах и прочей суматохе, от которой у приезжих пухнет голова. Теперь я могу воткнуть в уши наушники и отключиться от всестороннего лондонского шума под любимого Чайковского или Limp Bizkit, привычно мерить шагами отшлифованную мостовую возле дома, где жил Чарльз Диккенс, и срезать дорогу узкими улочками, на которых веками назад промышляли уличные воришки. Возможно в этой многонациональной, многорасовой, многоцветной кутерьме под названием Лондон, они имелись и сейчас, но мне не встречались. А чинные лондонские полицейские, казалось, существовали только для вида.

В моей душе, справившейся со всеми стрессами и волнениями, освободилось место. И оно наполнилось страданием, его было так много!

Три месяца! Три!!! Он не звонил и не искал меня. Ни разу!

Забыл… А жив ли? — снова ныло сердце. Неизвестно. Я даже читала рубрику происшествий в новостях и однажды с тщетной надеждой позвонила в управление ФСБ, спросив Константина Тихомирова. Но, конечно, такого не было. Да и кто бы мне сказал!

Наверное, ещё оно выдуманное имя.

Уже в Лондоне я узнала подробности, что по мою душу приходили несколько раз какие-то сотрудники спецслужб. Сразу после моего отъезда даже стреляли у дверей Валентины Павловны! Она потом слегла с гипертонией, но ответственно папе позвонила. Папа тоже пил валидол и, заняв денег, буквально выпинал меня в Лондон. Кстати, Римма Евгеньевна мне позже призналась, что возможно, если бы не пронырливый, неопрятный и странный следователь из ФСБ, который явился в театр, она бы возможно не стала суетиться так с письмами мисс Лоре в Лондон, в смысле Ларисе Михайловне Копытиной, давно здесь обосновавшейся после выхода на пенсию со сцены Мариинки.

Для того, чтобы я уехала быстро, всё сложилось, будто пасьянс. Лариса написала о планах на постановку Снегурочки старой подруге, которая иногда давала ценные советы. Римма Евгеньевна отправила ей видео с моего просмотра и расхвалила меня неимоверно, испугавшись, что за приходом следователей последуют гонения или что похуже.

А я убедилась, что миром правит парадокс. Со всеми этими ужасными событиями мир будто раскрутился в фуэте и остановился ко мне совсем другой стороной. Люди проявляли свои лучшие черты. Из вечно «не такой», рядовой артистки кордебалета я превратилась в приглашённую солистку. Нет, я не стала примой, так не бывает! И никто не знал, предложат ли мне контракт на сезон, когда «русские недели» завершатся и «Снегурочку» снимут с афиш.

Но у меня рушились шаблоны: я гуляла по Лондону и задирала голову на Биг Бен, танцевала перед членами королевской семьи и обнаружила, что балет может быть разным. К примеру, приглашенный педагог из США оказалась полной и вульгарной женщиной, фуэте упрощённым, а ногу в арабеске достаточно было вытягивать параллельно полу а не тянуть как можно выше. И то, что виделось мне не идеальным, требующим доработки, отточенности, здесь воспринималось на ура. Лондонцы уважали «русскую манеру», называя её подчёркнуто экстремальной и даже акробатической. Мне же балет в Лондоне, несмотря на все свои прелести, казался каким-то лоскутным, недотянутым, пэчворком, далёким от той классической хореографии, которую нам преподавали в Академии.

Англичане в отсутствии единообразия танцовщиков находили свою прелесть, мой рост тут и не стал бы проблемой. В вальсе Снежинок кружились и мулатки, и девушки азиатского типа, и мускулистые немки. А то что в Берендеевке могли проживать чернокожие хлопцы, никого не повергало в шок. Кроме меня…

Я и в самом деле была, как Снегурочка из сказки: непонятная, «загадочная», неразговорчивая, скованная плохим знанием языка и избыточным воспитанием. Мне не удавалось проникнуться той лёгкостью общения, которая вызывала любопытство и отталкивала одновременно. Однажды мне сказали, что вне сцены я была «холодная», чужая. Но я не могла представить, как влиться в бытовую раскованность между танцовщиками. Она представлялась мне несусветной.

Так что мне ничего не оставалось, кроме работы. Признаться, раньше я была уверена, что мне большего и не надо, но теперь даже танец был окрашен новым колером: ностальгии по русскому, по дому, по… нему.

Серёжа сказал мне танцевать, и я танцевала. До крови на пуантах. Каждый день. Иначе было не спастись от мыслей. Он женат? У него есть девушка? Он никогда не появится? Он попал в тюрьму? С ним случилось что-то плохое?

Я даже пыталась забыть его. Сходила на свидание с Томасом из кордебалета, как-то ответила на флирт Антуану из Канады и Виталику из Украины. Но, наверное, я всё же была ледяной. После этих неловких чашек кофе, променадов и не к чему не ведущих бесед с другими мужчинами наступала такая пустота в сердце, что боли ничего не мешало перебирать струны: ревность, обида, тревога, беспокойство. Какая из них заденет меня сильнее? И я не плакала. Просто было нечем дышать.

Но сегодня я сказала себе утром в зеркало: Хватит! Он не любит меня! Он ничего не обещал! Нужно просто жить дальше! Больше никаких мыслей о нём! Никогда!

И почувствовала себя сильнее, энергичнее, горячее. Я разозлилась. Видимо, это отразилось на моём лице, потому что рыжий ирландец Джейсон, игравший Леля расхохотался:

— Вау, Джейн, какой у тебя взгляд! Снежная дева нынче будет рвать и метать?

— Весна. Молись, чтобы я начала с тебя, — уверенно усмехнулась я, поправила корону и пошла к сцене длинными коридорами, лабиринтами, в которых в начале так легко было заблудиться.

⁂

Королевская Опера до сих поражала меня своими размерами: мастерские, гримёрки, репетиционные классы, длина коридоров… Рампы, стройные ряды прожекторов на металлических конструкциях по бокам и сверху. И внезапно сцена! Будто колдовство из Гарри Поттера — за лаконичной простотой она, как мост между работой в семь потов и роскошью бархатных кресел, позолоты, люстр. Великолепие, от которого захватывает дух!

Свет медленно погас. Занавес опустился. Оркестр заиграл. Я почувствовала трепет — сейчас я вступлю в волшебство. Только сейчас будет настоящая жизнь!

Я распрямила плечи и выбежала на сцену. Всё уже выучено: Снегурочка со Снежинками, Дед Мороз… игра, капризы снежной принцессы. Я оторвалась по полной. Между актами мисс Лора поймала меня за сценой и шикнула:

— Переигрываешь!

Но публика аплодировала. Из переполненного зала неслись овации и сейчас, и после соло во втором такте, и после душераздирающей сцены, когда Мизгирь отказался от Купавы и ушёл со Снегурочкой в лес. Довольная собой и реакцией из зала, я кивнула Брендону-Мизгирю и приложилась к бутылочке с водой, присматриваясь, куда бы сесть. Небольшие передышки надо использовать с умом! И вдруг в темноте закулисья я подслушала разговор двух танцовщиков, готовившихся к выходу на праздник в Берендеевке.

— Посмотри-ка во втором ряду. Это что, цветы?!

— О, блади хэлл, как он держит такой букет? Сочувствую зрителям сзади, им же ничего не видно, даром, что партер!

Темнокожий Марк в шутовском колпаке с бубенчиками, в подпоясанной тесёмкой рубахе хмыкнул и обернулся ко мне со словами:

— Да это наверняка русский! Наши цветы не дарят. Прости, Джейн, но вы, русские, сумасшедшие!

— В этом наша изюминка, — парировала я. — Вам никогда не понять тайну русской души, даже не пытайтесь!

— Джейн, — обратился ко мне второй — Грэм в костюме царя Берендея с окладистой бородой и богатой одежде, отороченной мехами. — А у тебя есть знакомый олигарх? Как в клипе Робби Уильямса, вот такой же?

— Нет.

— Оу, значит, будет! Думаю, вон тот, с неприличной охапкой роз положил на тебя глаз. Будешь купаться в шампанском и крутить ему фуэте на мыльных вечеринках.

— Это нонсенс! — шепнула я возмущённо. — Нельзя воспринимать всё такими штампами!

Когда оба невежи отправились на сцену после народного гулянья: один важный, другой шут со стулом в руках, я всё же не сдержалась и выглянула из-за кулис. Нет, ничего было не видно — лишь смутные образы за ярким светом рамп, направленных на сцену. Но я разволновалась и сердце забилось, как сумасшедшее.

Почему они сказали, что третьему ряду не видно? Потому что зритель высокий? А вдруг…

И я тут же разозлилась на себя: Нет, ну что же я! Я ведь решила! Я рассталась с иллюзиями, незачем плодить их снова?! Это не может быть он! В Лондоне! В Партере! В Королевской Опере! С цветами!

— Джейн, готовься на выход, — шепнула мисс Лора.

И я выбежала, лёгкая, кристальная, снежная, как облачко, но при этом привязанная вниманием ко второму ряду партера. Суд Берендеев под торжественные звуки труб над Мизгирём со Снегурочкой закончился благом. Но стоя на коленях перед правителем, я почувствовала такое грандиозное волнение, что горячие волны пронзили меня с ног до головы, перекатываясь поочередно с холодными, что, казалось, я упаду сейчас к ногам английского царя Берендея под вновь заискрившиеся кружева скрипок и виолончелей при объявлении свадьбы…

Не вижу! Не вижу! Не вижу! — трепетала я каждой клеткой.

Лишь, когда мы взошли втроём с Мизгирём и Берендеем созерцать, как ликует и веселится народ, несмотря на горе Купавы, я попала взглядом на тёмно-красное пятно огромного букета, а над ним увидела широкие плечи, уверенную посадку головы, как у воина. Но было темно. И пусть я не разглядела лица, сердце моё дрогнуло: он здесь?!

Берендей передал мою руку в ладонь Мизгирю и буркнул в фальшивые усы:

— Ты чего?! Даже если увидела привидение, танцуй!

Да… Танцуй! Так сказал и Серёжа… Несколько шагов к центру сцены под руку с партнёром, и всплески воспоминаний: Дон, обрамлённый камышами, облака, серый двор и мои слова: «Я станцую для тебя!»

Я сглотнула и заставила себя вернуться в образ. Если это он, я буду танцевать для него это адажио. А не он… Значит, это будет моё прощание с прошлым. Сейчас.

⁂

Терминатор

Я сжимал в руках толстый сноп стеблей, касался подбородком розовых лепестков и не дышал от волнения. Моё волшебство летало по сцене! Без крыльев, но она взлетала! Отталкивалась тонкими носочками пуант и зависала в воздухе, попирая закон гравитации. Она кружилась, искрилась, обволакивала нежностью и музыкой. И ничего для меня больше не существовало, кроме этой белой фигурки в сверкающем веночке на голове. Ни итальянцев, шепчущихся за ухом, ни англичан самого чопорного вида и гóтов рядом с ними, ни дирижёра, ни одного другого танцора на сцене. Только она! Такая, такая…

И вдруг мощным светом под весеннюю и особо щемящую музыку над сценой поднялось солнце. Все возликовали, а моя девочка испугалась и начала закрываться от света. Идиот купец наоборот потащил её навстречу солнцу, а ей стало хуже. Мои руки покрылись мурашками, от загривка заструились по спине холодные волны.

Она умирала. Моя Снегурочка, Снежинка, моя крошечная Женька умирала на сцене совсем по-настоящему. Я еле сдержался, чтобы не подскочить и не броситься к ней. Хорошо, что увесистая связка роз в руках сидела плотно, как кляп.

Это театр, баран, — гудело за ушами. — Стоп!

А сердце заходилось, глядя, как она обвисла в объятиях этого британского богатыря. На заднике сцены покатились льдины по реке. Женька вздохнула печально, свернулась комочком на сцене и… через несколько мгновений исчезла.

А…

Горло моё сдавило, дышать стало нечем. В глазах стало до жути странно. И внезапно я понял, что плачу. Не навзрыд, просто две капли стекли по щекам, но в груди что-то прорвалось.

Я больше не могу ждать! Я встал. Итальянцы шикнули. Шею бы им свернуть. Могу одним щелчком, но я сел. Нежность, дрожь, нетерпение! И страх. А она меня ещё помнит?..

Грянули последние аккорды. Занавес. Овации. А я сидел и не мог пошевелиться. Бледная Женька выходила на поклоны под крики «Браво», улыбаясь и глядя куда угодно, только не на меня. Я наконец, подорвался с цветами, но охрана сказала:

— Только к stage door.

И я пошёл, бросился буквально наперерез. Через толпу и улицу, в приятную прохладу лондонского вечера, к стеклянным дверям в обрамлении белого камня. Единственный с цветами. Вообще один здесь. Плевать… Только бы вышла!

⁂

Женя

Пальто и шарф. Удобные туфли, ноги в чулках. Волосы всё ещё в блёстках. Грим, а я весь грим стёрла? Руки дрожали. Я не была уверена, что это он, но внутри меня творилось нечто невообразимое. Я оделась. Расчесалась и побежала, не чувствуя под собой ни ног, ни привычной боли в них после спектакля.

— Эй, Джейн, ты куда? — крикнул стройный, скульптурно-идеальный Томас в коридоре.

Я не оглянулась. Я неслась, я рвалась, стремилась убедиться или позволить этой любви раз и навсегда погибнуть. У служебного выхода для актёров я остановилась. Сердце ещё бежало вперёд, а я замерла. Будто моя жизнь решалась сейчас. Будто это ступени не на Ковент-Гарден, а в пропасть.

Слёзы, ещё не пролитые, но уже подкравшиеся к каждой поре кожи изнутри, заставили меня осторожно, медленно, по капле, стечь. Спуститься по ступеням. Тихонько подкрасться. Неслышно толкнуть дверь и…

Мужчина стоял спиной ко мне. Он был высокий, как он. Широкоплечий, как он. Тёмно-русый, как он. Но на голове был не ёжик. Дорогой костюм по фигуре, как влитой. Дорогие туфли. Он что-то кивнул понимающе на длинную тираду англичанина с тростью.

И моё сердце оборвалось: не он, да и откуда… Слёзы подкатились к глазам, но хватит. Хватит! Я вскинула голову, ступила на тротуарную плитку, дверь с тихим звоном закрылась за моей спиной. Мужчина развернулся и воскликнул тем чудесным, чуть хрипловатым тембром, мягким, как джазовая ночь в лунной долине:

— Женя!

Во мне всё завибрировало в ответ, вспыхнуло, засияло. Но как же? Это был он и не он одновременно. В костюме с бабочкой, в белой рубашке, с невероятным букетом роз в руках, с элегантной причёской, не бандит… скорее, дипломат. Охранник за моей спиной сказал что-то, Серёжа ему ответил на безупречном английском, а я даже не поняла смысл. Он шагнул ко мне, я к нему…

— Серёжа? Ты?!.. — дрогнул мой голос.

Мы оказались совсем близко, только розы разделяли нас. Глаза такие светлые, такие серые, такие добрые! Самое красивое на свете лицо… Нежность из моего сердца и из его глаз струилась между нами, окутывала нас и чувствовалась кожей ещё до касания. Как мелодия Шопена…

Он склонился ко мне и, явно волнуясь, произнёс:

— Прости, маленькая, только я не Серёжа… Моё имя Константин Михайлович Тихомиров.

— Его не существует, я проверяла… — выдохнула я, боясь спугнуть призрак.

Он протянул ко мне большую руку:

— А так проверь.

Я осторожно коснулась пальцами его кожи, и по телу пробежало узнавание, как электричество.

— Живой… Но я же спрашивала, я искала!

— Пришлось немного задержаться, прости. Но я сам тебя нашёл. Для этого даже пришлось устроиться в посольство, — улыбнулся он с сияющими глазами и вдруг вспомнил про розы, протянул их неловко: — Это тебе.

Я широко раскрыла глаза, не веря им, протянула руки, но цветы оказались такими тяжёлыми, что я покачнулась, и он тут же поймал меня в охапку, как одну из этой сотни роз на глазах изумлённых прохожих и осторожно поставил обратно. Розы мешали… И я позволила им упасть пружинистым снопом:

— Пусть. — Я остановила его порыв поднять, потянулась к нему — так хотелось видеть, видеть, видеть его лицо! Он потянулся ко мне. — Я думала, ты меня забыл…

— Как я мог? Я же люблю тебя! — выдохнул он, положив мне руки на талию.

— Что?!

— Люблю!

— Любишь? — моё сердце гулко ухнуло и включилось заново.

— Да…

И я не сдерживалась больше, встала на носочки в плотном кольце его рук и запаха, обвила его мощную шею руками и была встречена упругими горячими губами. Такими настоящими, но волшебными! Голова закружилась от сладости и нежности поцелуя. Я всё-таки жива! Он здесь!

— Серёжа, Серёженька… — растворяясь в нём, как в музыке, воскликнула я.

— Костя.

И снова поцелуй. Долгий, нежный, настоящий. До мурашек и просветления в душе.

— Серёжа, хороший мой, хороший, — пело всё во мне и кружился в танце Ковент-Гарден. — Я тоже тебя люблю!

— Тогда ладно, пусть будет Серёжа, — рассмеялся он счастливо и подхватил меня на руки и поднял высоко-высоко, словно в поддержке.

— Что ты делаешь?! — ахнула я, не позволяя себе повиснуть раскорякой.

Люди столпились вокруг, наши балетные, полицейский… ветер, весь Лондон и ночные огни.

А он опустил меня ниже, перехватив, как маленькую, и ласково, игриво взглянул мне в глаза:

— Всё в порядке, мисс. Это похищение.

КОНЕЦ

Сноски

1

Первый постановщик балета «Снегурочка»

2

Барышни (франц.)

3

Балетные термины.

4

Кусты, заросли (казачье)

5

Очень тихо (музыкальный термин)

6

Конь Александра Македонского.

7

Имеется в виду фильм «Чародеи», советская комедия.

8

Сленговое выражение.

9

Самый громкий звук.

10

Возлюбленная Спартака в одноименном балете Арама Хачатуряна.

11

Посттравматическое стрессовое расстройство.

12

Всесильный темный маг из книг о Гарри Поттере.

13

Приёмные родители Снегурочки в балете.

14

Американский актер, сыгравший роль Морфеуса в фильме «Матрица»

15

Так называют балетные труппы.

16

Какая неловкость (франц.)

17

Большой Драматический театр в Санкт-Петербурге.

18

Картина Карла Брюллова.

19

Превосходно (франц.)

20

Небольшая беседа (из вежливости)

Content

Маргарита Ардо
Его Снежинка, пятая справа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Сноски